Грег Лумис

Секрет брата Бога

Памяти Линоры Холломэн.

Я лишился самого преданного своего читателя

Пролог

I

Ватикан

Август 1510 г.

Отец Симон наконец-то нашел ключ.

Собственно, не то чтобы именно нашел — скорее позаимствовал, взял без ведома хозяина и держал столько времени, сколько потребовалось для изготовления копии. Между прочим, это обошлось ох как недешево.

Лишний повод подозревать этого самого Буонарроти.

С какой стати простому ремесленнику, какому-то там живописцу пожаловали комнату с таким затейливым замком в двери? Пресвятой отец чрезмерно мирволит и другим ремесленникам, работающим на строительстве новой ватиканской базилики Святого Петра. Но таких сложных ключей нет ни у кого. Впрочем, мало у кого из них вообще есть ключи.

Действительно, зачем плотникам, каменщикам и прочему сброду запирать свои комнаты? У простолюдина может быть разве что запасная рубаха да овчина для защиты от непогоды, но мало кому из них придет в голову запирать свои «богатства» на ключ.

А вот Буонарроти не такой. Пять лет назад взял да и сбежал из своей жалкой мастерской на пьяцца Рустикуччи — место отнюдь не из тех, где селятся уважающие себя люди, — во Флоренцию. И вернулся, чтобы вновь заняться брошенным делом, лишь после оживленной переписки и личного требования самого папы Юлия II. И папа, вместо того чтобы примерно покарать наглеца, облагодетельствовал его особыми привилегиями.

А ведь Буонарроти, во-первых, известен вовсе не как живописец, а как скульптор.

Во-вторых, этот тип самого дурного нрава. Не он ли когда-то, еще будучи простым учеником, рассорился со своим учителем, знаменитым Гирландайо? Да и теперь не желает ни единого доброго слова сказать о прославленном Рафаэле, главном зодчем всего строительства. И что вовсе неслыханно — вместо того чтобы благоговейно принимать наставления от Его святейшества, он даже не просто возражает, а дерзает кричать и скандалить.

А ведь вспыльчивость Юлия известна всему свету. Наверное, добрая половина обитателей Ватикана сможет в любой момент похвастаться синяками, а то и шрамами от палок, которыми Его святейшество щедро награждает тех, кто ему не угодит. Так почему же он все спускает с рук этому маляру — взять хотя бы тот случай, когда он в буквальном смысле швырял с крыши брёвна в помазанного наместника Бога на земле?

И конечно же нельзя закрывать глаза на то, как верует, а вернее, не верует Буонарроти. Этот человек утверждает, что талантом своим обязан не Всеблагому Господу, а расположению планет на небе в день его рождения, тридцать восемь лет назад. Такие разговоры не подобают доброму христианину, а вот для язычника — в самый раз. К тому же у отца Симона всегда оставалось ощущение, что этот человек знает больше, чем говорит; что он обладает какими-то особыми знаниями, почерпнутыми не из церковного толкования Священного Писания, а из других источников — запретных, приобщение к которым и отвращало его от церкви. Если бы не Юлий, который отводил ему такую важную роль в своих планах, он давно уже познакомился бы с инквизицией.

Все это, взятое вместе и порознь, укрепляло подозрения отца Симона, и в конце концов он решил сделать дубликат ключа.

Он принадлежал к Конгрегации Преподобного собора Святого Петра[1], обеспечивающей практически все бытовые потребности Ватикана, так что никто не заподозрил бы неладного, увидев отца Симона в коридорах верхнего этажа восточного крыла базилики, где были поселены многие из мастеров, занятых на строительстве. Он имел доступ к любым помещениям.

Тем не менее отец Симон приостановился, немного не дойдя до нужной комнаты, и пристально всмотрелся в полумрак длинного коридора, куда почти не проникало яростное солнце римского лета. И лишь удостоверившись, что в этой части коридора никого нет, он вставил ключ в замочную скважину, немного повозился и распахнул дверь.

В первый миг он не увидел ничего необычного. У одной стены небольшой очаг, у другой — кровать. У изножья кровати стоял дубовый сундучок, обитый толстыми полосами меди; туда художник, несомненно, ежемесячно складывал по десять дукатов — грабительскую плату, которую он вытребовал у Его святейшества. Грубо сработанный стул, стол, заваленный кистями, горшками с краской и ступками для растирания пигментов.

А потом он замер, не веря своим глазам. Фигуры, изображавшие…

По спине отца Симона пробежали мурашки. Нет, это попросту не могло быть тем, о чем он подумал.

Не могло.

А если все же могло, то этот человек был в лучшем случае еретиком, в худшем же — демоном. Этот человек, который всегда называл себя лишь по имени — Микеланджело.

II

Джебель аль-Тариф

Неподалеку от Наг-Хаммади,

Верхний Египет

Декабрь 1945 г.

Мухаммед Альф аль-Салман и его брат Хассам Мустафа жаждали мести. И не только потому, что этого требовала фамильная честь: искренняя скорбь по убитому отцу превратилась у них в ненависть, тлеющую, словно уголья костра.

Но прежде всего — сабах, мягкая плодородная земля, которую необходимо добавить в сухой и безжизненный песок, чтобы на нем смогли взойти и вырасти посевы. Ради него они приехали сюда на двух старых верблюдах и принялись измельчать почву вокруг большого валуна.

Вдруг острое, как кинжал, лезвие мотыги Хассама наткнулось на что-то куда менее податливое, чем земля, но не столь твердое, как камень. Братья опустились на колени и принялись разгребать землю руками. Вскоре в яме показалось широкое горло глиняного горшка.

Хассам разогнулся и тщетно попытался стряхнуть с бороды пыль еще более пыльной рукой.

— Брат, неужели Аллах решил явить нам свою милость? Вдруг там сокровище? Сам подумай — что еще стали бы закапывать под скалой?

Мухаммед тоже выпрямился и сел на пятки. Как старший, именно он должен был принимать важные решения.

— А если там джинн?

С младенческих лет они вдоволь наслушались сказок о том, как в незапамятные времена герои заключали в кувшины побежденных злых духов. А тем глупцам, кому довелось потом освободить духа из заточения, оставалось потом горько сожалеть о своей опрометчивости.

Хассам перепачканным в земле узловатым пальцем указал на пятно совсем рядом с запечатанной горловиной:

— Посмотри, старший брат, там трещина. Если даже там и сидел джинн, то он давным-давно сбежал.

Мухаммед некоторое время обдумывал его слова. Да, пожалуй, джинна можно не бояться. Кто знает — вдруг и впрямь там сокровища? Поднявшись на ноги, он точным ударом мотыги снес верх горшка.

Обоим сразу стало ясно, что там нет ни джинна, ни сокровищ. В горшке оказались какие-то кожаные свертки. Тринадцать штук. Надежда на богатства исчезла так же быстро, как и вспыхнула. Братья принялись разворачивать свертки и в каждом обнаруживали хрустящие свитки папируса.

— Ничего не могу прочитать, — пожаловался Хассам, разглядывая лист, испещренный потускневшими, еле различимыми письменами.

— Еще бы, — фыркнул Мухаммед. — Ты же не умеешь читать.

— Но эти буквы совсем не похожи на те, которые я видел на рынке. Наверное, язык какой-то другой.

Мухаммед внимательно огляделся, но не увидел ничего, кроме однообразных сгорбленных барханов и растрескавшихся скал.

— Старые, очень старые бумаги.

— А ведь за старые вещи, бывает, дают много денег.

— Такие старые вещи запрещено оставлять у себя.

Оба не раз слышали о том, как такие же простые бедуины, как они сами, находили что-нибудь очень старое, но прежде чем они успевали отыскать подходы к каирским торговцам антиквариатом, находки попросту отбирали.

Хассам усмехнулся во весь рот, где почти не осталось зубов:

— Может, и запрещено, но ведь никто же не узнает.

Не говоря больше ни слова, они принялись совать свитки за пазухи своих необъятных халатов.

Глава 1

I

Британский музей

Блумсбери, Грейт-Расселл-стрит

Лондон

18:42

Наши дни

Лэнгфорд Рейлли был благодарен своему другу Джейкобу за то, что тот уговорил его купить смокинг для этого случая. Еще из окна такси он оценил обстановку и понял, что даже лучшая пиджачная пара была бы тут неуместна. Все мужчины были в вечерних костюмах, женщины — в платьях от самых знаменитых модельеров. «Диор», «Шанель», «Валентино» и другие, не столь прославленные дома моды были представлены здесь сшитыми специально для этого случая туалетами, каждый из которых, вкупе с сопутствующими драгоценностями, стоил не меньше хорошего коттеджа.

Все присутствовавшие были приглашены на самое важное из событий, какими мог похвастаться почтенный музей в не так давно начавшемся столетии. Лэнгу даже показалось, что он узнал парочку звезд телевидения или кино; имена их он, правда, не мог припомнить (да что там — и не знал никогда).

Ничего не поделаешь, такова жизнь бомонда — его представители приходят и уходят так быстро, что просто нет смысла захламлять память их именами. Стремительный взлет в зенит, неприятности с законом или недостаток политкорректности, реабилитация, портрет на обложке журнала «Пипл», потом отступление на первые полосы бульварных газетенок и в конце концов исчезновение с небосклона, который таким образом освобождался для будущих, никому пока еще не известных знаменитостей. Непродолжительный и полностью предсказуемый путь.

Выбравшись из такси, Лэнг посмотрел по сторонам. Классический фасад старейшего в мире публичного музея лишь смутно намекал понимающим на то, какие бесценные сокровища хранятся внутри. Уже много лет Рейлли обещал себе посвятить их осмотру целый день, а не два-три часа, которые ему порой удавалось выкроить из напряженного графика деловых поездок в Лондон.

Тут его деликатно хлопнули по спине:

— Хватит любоваться, а то как бы нам с тобой не пропустить эту чертову презентацию.

Лэнг обернулся и весело ухмыльнулся:

— Не волнуйся, шампанского и икры тут хватит на весь вечер.

За спиной у него стоял лондонский барристер[2] Джейкоб Аннулевиц — старинный друг и, как раньше говорили, наперсник. И, между прочим, бывший оперативник «Моссада».

Случайно уцелевший во время холокоста, унесшего его родителей, Джейкоб эмигрировал в Израиль, прямо со срочной службы попал в разведывательное управление и тогда же случайно познакомился с Лэнгом — здесь, в Лондоне. О причастности Джейкоба к разведке знали многие его коллеги из других стран, но мало кто был осведомлен о его основной специальности — взрывотехнике. Этот человек, знавший все тонкости своего дела и обладавший непоколебимым хладнокровием, мог и обезвредить тикающую часовую бомбу, и соорудить устройство, которое разнесло бы голову намеченной жертве, не повредив галстук.

Джейкоб улыбнулся в ответ, но скорчил недоверчивую мину:

— Ты это точно знаешь?

Лэнг взял Джейкоба под руку, и они влились в поток гостей музея.

— Во всяком случае, так мне сказал Ион.

Ион.

Сэр Ион Уизерсон-Уилби, предприниматель, инвестор и мультимиллиардер, избегавший Англии и ее грабительских налогов, предпочитал делать состояние в более подходящем для этого климате. Он возглавлял несколько благотворительных фондов. Лэнг был практикующим юристом и помимо этого тоже руководил благотворительным фондом, который спонсировала одна из самых богатых в мире и при этом практически никому не известная корпорация. Благотворительных организаций, способных успешно поддерживать свое существование, было совсем немного, и их главы непременно должны были познакомиться. Так и случилось, и они быстро стали если не друзьями, то по крайней мере хорошими приятелями.

Джейкоб высвободил локоть и оправил свой пояс-камербанд[3].

— Ну, этот парень должен знать. Как-никак, нынче вечером его бенефис. И все-таки что он нам собирается показать?

Лэнг обошел коротышку в смокинге и шотландском килте, который держал под руку женщину, закутанную в пышные и, по-видимому, очень дорогие меха. Из-под мехов сверкало бриллиантовое колье в несколько нитей. Стоило взглянуть на даму, как на память сразу приходила наряженная рождественская елка.

— Что-то из пропавшей библиотеки Наг-Хаммади.

Нетрудно было заметить, что у Джейкоба сразу пропал интерес к происходящему:

— Черт побери! Ты хочешь сказать, что я вырядился как клоун, чтобы посмотреть на то, чего не смогу даже прочитать? И ради этого мне придется целый вечер толкаться с такими же несчастными? Кроме того, я уверен, что они будут как две капли воды похожи на те фотографии, которые я уже видел много раз.

Лэнг остановился у входа и протянул охраннику в форме напечатанное на мелованном картоне приглашение.

— Ты о Свитках Мертвого моря?

— Думаешь, они будут чем-то различаться?

Они вошли под купол Большого двора — самое большое помещение Лондона.

— Свитки Мертвого моря — это клочки пергамента, которые находили в пещерах близ Хирбет-Кумрана с 1947 по 1955 год. Насколько мне известно, часть из них сейчас в Еврейском университете, а часть — в Иорданском музее истории Палестины. И пока политики и ученые разных стран несколько десятков лет выясняли отношения, доступ к рукописям был закрыт для всех.

Джейкоб громко фыркнул:

— Ох уж эти мне ученые! Неужели ты надеешься, что они согласятся поделиться друг с другом своими знаниями? Нет, они будут грызться, как поганые псы за обглоданную кость.

Жизненный опыт Лэнга полностью подтверждал это замечание.

— В общем, библиотека Наг-Хаммади состояла из полутора десятков свитков, завернутых в кожу, и хранилась в глиняном кувшине, который откопали в Египте два араба. Записи были сделаны по-коптски — на египетском языке, но греческими буквами. Неизвестно каким образом, но свитки, датируемые эпохой Коптского Египта — четвертым веком, — отлично сохранились. Арабы принес ли находку домой, и там их мать извела часть рукописей на растопку очага. У этих парней вроде бы были нелады с полицией — что-то связанное с местью за убийство отца; они боялись, что власти отберут эту находку, и сбыли то, что осталось, за бесценок торговцу антиквариатом из Каира.

Джейкоб то потирал руки, то засовывал их в карманы, то складывал за спиной, как это частенько бывает с курильщиками, когда обстоятельства вынуждают их временно отказаться от своего пристрастия. Ну а Лэнг втихомолку радовался тому, что повсюду висели таблички, извещавшие о запрете на курение, и его другу волей-неволей приходилось держать свою вонючую трубку в кармане. В конце концов Джейкоб взял с подноса у проходившего мимо официанта бокал с шампанским:

— И много осталось?

— Ты сейчас увидишь все. А сколько этих бесценных рукописей было в горшке, так никто и не знает.

Джейкоб, удовлетворенный качеством шампанского, облизал губы:

— Но хотя бы выяснили, что в них написано?

— Да. Это списки с оригиналов Евангелий, в том числе и не вошедших в Священное Писание. Например, Евангелие от Иуды. И то, что назвали Тайным евангелием от Иакова — потому что в нем содержатся откровения, которые Иисус втайне от всех сообщал Иакову. Ну и сама книга Иакова, или протоевангелие, в котором имеется много параллелей с Евангелиями от Луки и Матфея.

Джейкоб покрутил головой, высматривая следующий поднос с шампанским, но тут к ним протолкался сквозь толпу рослый мужчина с зачесанными назад серебряными волосами, опускавшимися до воротника сорочки.

— Лэнгфорд Рейлли! — воскликнул он, протягивая руку. — Я искренне рад, что вы нашли возможность выбраться на мою маленькую вечеринку!

— Ион! — Лэнг широко улыбнулся и с удовольствием пожал руку виновника торжества. — Ну как же я мог ее пропустить?

Тем более что у него все равно были дела в Лондоне.

Он повернулся к Джейкобу:

— Это мой друг Джейкоб Аннулевиц. Я решил, что присутствие еще одного гостя не создаст вам трудностей.

— Ни в коей мере, — отозвался Ион, встряхнув руку Джейкоба. — Немного больше разбавят шампанское водой, только и всего. Рассказывайте: как дела?

— Все по-старому, — сказал Лэнг. — Управляю фондом и стараюсь не утратить адвокатской квалификации.

— Все занимаетесь… как вы это назвали? Ах да, защитой преступников в белых воротничках. Заботитесь о том, чтобы богатые жулики вечно обеспечивали вас работой.

Джейкоб ловким движением поставил пустой бокал на поднос проходившего мимо официанта и подхватил полный. Ион и Лэнг последовали его примеру.

— Лучше представлять в суде богатых и влиятельных людей, — усмехнувшись, сказал Лэнг, — чем бедных и угнетенных. Они больше платят. Не знал, что вы связаны с антикварным бизнесом.

— Чистая случайность. Наткнулся на рукописи, которые, по-видимому, относятся к той части библиотеки Наг-Хаммади, что не попала в каирский Коптский музей. — Он пожал плечами и добавил с деланой скромностью: — Я решил, что в Британском музее для них будет самое подходящее место.

Более чем подходящее. За два века колониального владения Египтом британцы имели неограниченные возможности прибирать к рукам все лучшее, что находили там во время археологических раскопок. А в последние годы египетские власти все настойчивее требовали вернуть им хотя бы часть древностей — в первую очередь Розеттский камень и гигантское изваяние Рамзеса II.

Послышался звон колокольчика. Ион подвернулся на звук:

— Увы, скомандовали мой выход. Пора начинать презентацию.

— Надеюсь, вы не станете слишком сильно ее затягивать? — шутливо осведомился Лэнг.

— Насчет меня можете не волноваться; боюсь только, что не смогу поручиться на этот счет за своего музейного куратора. — Он круто повернулся, так что подошвы туфель, на которые пошла лучшая кожа, конечно же, не одного крокодила, скрипнули по полу. — Церемонии вроде этой устраивают в специальном выставочном зале, комната номер семьдесят — это не доходя до читального зала.

Лэнг и Джейкоб влились в толпу, которая медленно заполняла длинное и сравнительно узкое помещение. Стоявшие полукругом стойки с толстым красным бархатным шнуром отгораживали от публики большой стол, накрытый белой шелковой скатертью. За столом стояли, повернувшись к публике, Ион и величественный мужчина в очках. Лэнг решил, что это не кто иной, как велеречивый куратор.

Ион, улыбаясь, кивал знакомым, попадавшимся среди присутствующих. Потом поднял руку:

— Друзья мои, прошу уделить мне немного внимания!

Голоса сразу стали стихать, и не прошло и минуты, как в зале воцарилась тишина.

— Прежде всего, я хочу поблагодарить…

Вдруг где-то за его спиной раздался короткий резкий звук выстрела, который невозможно было спутать ни с чем другим.

Лэнг и Джейкоб переглянулись и принялись молча пробираться к противоположным стенам помещения.

Один из охранников показался в дверях, споткнулся и упал ничком, перевалившись через бархатное ограждение. Вокруг его головы сразу растеклась лужа крови.

Громко закричала какая-то женщина.

Ион попятился:

— Что за черт?!

В дверях возникли и сразу же рассыпались в обе стороны четверо мужчин. Лица были скрыты черными шапками-масками, в руках у всех пистолеты, направленные на публику.

Не издав ни звука, одними жестами они приказали людям (в том числе и двоим безоружным охранникам, таким же беспомощным, как и все остальные) отойти подальше. Ион и куратор тоже поспешно отступили от стола, насколько было возможно.

Вооруженные налетчики двигались ловко и четко, как танцовщики в балете. Двое держали гостей Иона под прицелом, а еще двое сняли со стола стеклянный ящик, засунули лежавшие под ним свитки в мешок для мусора и, пятясь задом, отступили за дверь. Вторая пара подхватила Иона под руки и, волоча его за собой, быстро последовала за ними.

Секунду-другую все ошарашенно молчали, а потом начался форменный бедлам. Все пытались отдавать какие-то команды, многие кинулись к неподвижно лежавшему охраннику. Из карманов лихорадочно извлекались мобильные. Впрочем, Лэнг сомневался, что в таком гвалте можно было что-то внятно сообщить или услышать.

Они с Джейкобом кивнули друг другу и поспешили вдоль стены к ближайшему выходу, ведущему в ту сторону, куда исчезли налетчики.

Лэнг свернул за угол и оказался в читальном зале, сохранившем облик Викторианской эпохи, когда за его столами работали такие люди, как Маркс, Ганди и Джордж Бернард Шоу. Стулья возвышались, словно часовые, возле дубовых столов, отбрасывая нечеткие тени в слабом свете бесчисленных окон, проделанных в основании купола.

На противоположной стороне зала Лэнг заметил какое-то движение. Не укрылось оно и от взгляда Джейкоба, который уже двигался в том направлении.

Не слишком хорошо понимая, что же следует делать, Рейлли пересек огромный круглый зал, стараясь по возможности укрываться за высокими спинками стульев, «зиг-зауэр Р226» калибра 9 мм, оставленный им на память о службе в Управлении, праздно лежал в ящике тумбочки, стоявшей возле кровати в квартире, находившейся далеко за океаном. Но даже догадайся он прихватить его с собой, что он мог бы поделать с одним пистолетом против четырех, да еще и с риском самому подстрелить Иона? И все же он не мог просто опустить руки в такой ситуации.

Навыки, усвоенные много лет назад, вернулись легко и незаметно — так человек не замечает на плечах старую, заношенную почти до дыр, но все же любимую куртку. Есть вещи, которые просто невозможно забыть. Двигаться спиной к стене, избегать пятен света, падавшего сверху, и стараться не оказываться на светлом фоне, где твое тело вырисовывается отчетливой силуэтной мишенью. Убитый охранник служил веским доказательством того, что похитители Иона взяли пистолеты не для того, чтобы пугать народ. Охранник был безоружен, и скорее всего, его пристрелили, только чтобы напугать присутствующих. Так что вряд ли они станут раздумывать, стоит ли убивать преследователей.

Прижимаясь спиной к стене, Лэнг наклонился и, осторожно приоткрыв дверь, заглянул в следующее помещение.

Египетская комната. Золотые безделушки, коптское искусство и посередине — тускло поблескивавшая металлическими частями в слабом свете дежурных лампочек реконструированная колесница, с полной упряжью и большим колчаном, откуда торчало несколько дротиков. Не хватало лишь лошадей да воина с возницей.

Лэнг проскользнул в зал.

Тут же прогремел выстрел, гулко раскатившийся в замкнутом пространстве. Штукатурка совсем рядом с его головой брызнула в разные стороны, и осколки, зажужжав, будто рассерженные пчелы, впились в его лицо.

Лэнг «рыбкой» кинулся под колесницу, на долю секунды опередив второй выстрел. Сверкнувшая в дальнем конце зала вспышка выдала местонахождение стрелка.

В эти секунды Лэнгу больше всего хотелось, чтобы египтяне не были столь искусны в деле строительства своих боевых орудий. На площадке колесницы могли поместиться стоя лишь два человека — возница и лучник или копейщик. Передок представлял собой хрупкую решетку. Античная боевая повозка строилась для быстрых атак и потому была очень легка. А следовательно, не предоставляла практически никакого укрытия от современного огнестрельного оружия. И человек с пистолетом это знал.

В зале было слишком темно для того, чтобы разглядеть противника, но шаги по мраморному полу Лэнг слышал вполне отчетливо, и эти шаги раздавались по другую сторону его эфемерного укрытия.

Он огляделся в поисках какого-нибудь еще места, где можно было бы спрятаться, чтобы не оказаться беспомощной жертвой. Ничего подходящего не было.

Нужно было что-то делать, причем немедленно.

Шаги остановились, и Лэнг сорвался с места. Выкатившись из-под колесницы, он стал на колени и толкнул почти невесомую повозку. Она послушно повалилась. Лэнг разглядел в полумраке, как мужчина инстинктивно вскинул руку, закрывая лицо.

Ту самую руку, в которой был зажат пистолет.

Прежде чем хрупкое сооружение успело грохнуться на пол, Лэнг протянул левую руку и выхватил из колчана один из остроконечных метательных дротиков. Молниеносно перекинув оружие в правую, он отвел руку за спину и метнул древнее оружие, хищно сверкнувшее в слабом ночном освещении.

Бронзовое острие вонзилось налетчику в живот. Он упал на колени и опустил руку с пистолетом. Лэнг услышал два совершенно несхожих звука — тот странный хруст, с каким мясник обрубает тяжелым секачом мясо с костей, и полный изумления не то возглас, не то выдох.

Налетчик выронил пистолет и с трудом поднялся на ноги, ухватившись обеими руками за торчавшее из живота длинное древко. Сквозь прорези маски было видно, как в его глазах промелькнуло выражение полного неверия в происходящее, он снова опустился на колени, будто решил помолиться, а потом рухнул ничком. Деревяшка, пережившая не одну тысячу лет, с громким хрустом сломалась.

Лэнг метнулся вперед, подхватил с пола пистолет и откатился в сторону, туда, где тени показались ему погуще, на случай, если поблизости окажется кто-нибудь из компаньонов противника.

С секунду не было слышно ни звука.

Затем появился Джейкоб, вооруженный кривой саблей с волнистым лезвием, какие любили древние египтяне. Он посмотрел на лежавшее на полу тело и перевернул его ногой.

— Сдается мне, что за последние тысячу-полторы лет это первый человек, убитый дротиком фараона.

Лэнг поднялся на ноги:

— Может, и так. Но нужно искать остальных. — Он взглянул на пистолет и лишь сейчас заметил, что в руке у него «вальтер РРК» — любимое оружие Джеймса Бонда. Устаревшее, небольшого калибра, зато удобное для того, чтобы скрытно носить его. — По крайней мере, мы теперь не с пустыми руками. Идем!

Джейкоб предостерегающе прикоснулся к локтю Лэнга.

— Только не пори горячку. Расклад пока что не в нашу пользу.

Быстро, но осторожно они пересекли экспозицию Древнего Египта и оказались в совершенно пустом, просторном помещении. Судя по широким воротам высотой до самого потолка, здесь был грузовой въезд. Лэнг толкнул маленькую дверь, прорезанную в большой створке, и с изумлением обнаружил, что она не заперта. Вероятно, этим самым путем налетчики и проникли в здание.

Чуть приоткрыв дверь, Рейлли выглянул на Монтегю-плейс — улицу, на которую музей выходил задним фасадом, — и сразу услышал звук мотора автомобиля, быстро отъезжавшего от тротуара в сторону окаймленной деревьями Рассел-сквер.

Темнота не позволила рассмотреть не только номер, но даже марку автомобиля, двигавшегося с выключенными фарами. Лэнг тяжело вздохнул, как спортсмен, отходящий от всплеска адреналина после проигранного забега.

— Они сперли этот поганый папирус, — проворчал Джейкоб, стискивая в зубах вожделенную трубку. — Только непонятно, какого рожна им надо от твоего друга Иона.

Лэнг повернулся и пошел обратно. Убитого следовало обыскать, даже несмотря на то, что Рейлли был уверен: они ничего не найдут.

— Боюсь, мы скоро это узнаем, — вздохнул он.

Как и следовало ожидать, на трупе ничего не нашлось. Почти ничего.

В одном из карманов обнаружился маленький измятый клочок бумаги. Погибший, вероятно, понятия не имел о его существовании. Лэнг аккуратно расправил его на гладком мраморном полу возле трупа и прищурился, всматриваясь в него при тусклом свете.

— Я-то думал, ты нашел его водительские права, — хмыкнул Джейкоб, глядя ему через плечо. — Или хотя бы карту медицинского страхования.

Лэнг протянул ему находку:

— Слишком темно, не прочесть. Может быть, какая-то квитанция?

Джейкоб снова фыркнул:

— На счет из забегаловки в Дорчестере вовсе не похоже. — Он наклонился и взял у Лэнга бумажку. — Похоже… похоже на клочок посадочного талона.

— Посадочного талона?

— Ну да. — Он покрутил бумажку, пытаясь получше разглядеть ее. — Слушай, тут можно разобрать и дату, и место в салоне.

— Отлично. Остается только подобрать нужный рейс. Вряд ли их будет больше пары тысяч.

Джейкоб вернул бумажку Лэнгу:

— Ты чертовски неблагодарен. Сам подумай, насколько это лучше, чем ничего, а?

Действительно лучше. Но ненамного.

II

17, Пол-стрит,

Вапинг, Лондон

19:06

Инспектор Дилэн Фитцвильям ожидал этого звонка со вчерашнего дня, когда получил извещение от службы иммиграционного контроля.

Этот американец, Лэнгфорд Рейлли, снова заявился в Лондон. Каждый визит мистера Рейлли сопровождался какими-нибудь страшными безобразиями, словно он тащил их за собой с той же неизбежностью, с какой высотный самолет оставляет за собой инверсионный след. Именно поэтому инспектор оставил постоянно действующий запрос — чтобы его ставили в известность всякий раз, когда паспорт мистера Рейлли окажется под сканером контроля в Хитроу или Гатуике, а также если мистера Рейлли вдруг опознает система идентификации лиц, под каким бы именем он ни явился. Как ни странно, мистер Рейлли всегда оказывался совершенно не причастным к преступлениям, случавшимся во время его визитов, и все же инспектор сохранял прежний порядок неизменным.

Вот и сейчас он вернулся, как, если верить поговорке, возвращается к своему хозяину фальшивая монета. И не исключено, что кому-то снова придется умереть.

Закончив обед и устраиваясь перед телевизором, Фитцвильям осмелился понадеяться, что, может быть, мистер Рейлли хоть на этот раз покинет Соединенное Королевство, не привлекая к своей персоне внимания полиции. В конце концов, Рейлли приехал, чтобы ознакомиться с деятельностью каких-то медицинских учреждений, финансируемых его фондом, а на этот вечер у него запланировано какое-то безобидное мероприятие в Британском музее. Так что шансы на то, что чертов янки уберется туда, откуда явился, прежде чем в Лондоне появится несколько новых трупов, определенно имелись.

Но эта надежда рассеялась как дым, едва зазвонил телефон.

Ограбление и похищение? Двое погибших — охранник музея и один из похитителей? И он совершенно не удивился, узнав, что со вторым из них разделался этот самый Рейлли. А сэра Иона Уизерсона-Уилби, судя по всему, похитили. Одного из самых известных филантропов страны… Пресса ухватится за это, словно за очередной скандал в Букингемском дворце. Разница лишь в том, что когда кто-нибудь из королевской семьи попадается на поведении, достойном самых низкопробных «евроотбросов», на полицию и то давят не так сильно, как это будет в данном случае. Инспектор почувствовал, что у него начинается мигрень, причиной которой мог быть только Лэнгфорд Рейлли.

Сокрушенно вздохнув, он поднялся и направился в гардеробную, пристроенную к прихожей. Там было хорошо слышно, как за гипсокартонной стеной опять ругаются Уилсоны, хозяева второй половины дома.

— Уходишь, дорогой? — спросила из кухни Шэндон Фитцвильям, его жена. — Когда тебя ждать?

— За час вряд ли управлюсь, — мрачно ответил он старинной семейной шуткой.

От того, что ему пришлось больше четверти часа ждать, пока подъедет машина, за рулем которой сидел Пател, его непосредственный подчиненный и личный водитель, настроение инспектора, понятно, не улучшилось. Как всегда, от Патела исходил сильнейший запах карри, из-за которого в крохотном «BMW» было просто нечем дышать. И еще хуже у него на душе сделалось, когда темное лицо молодого человека расплылось в широкой улыбке, как будто он был донельзя доволен тем, что прервал вечерний отдых своего начальника:

— В Британский музей, сэ-ар?

Фитцвильям проглотил просившийся на язык резкий ответ, так как хорошо знал: Патела никакой колкостью не прошибешь.

— Да, да. В музей.

Два квартала по Грейт-Рассел-сквер и Монтегю-плейс и вся Рассел-сквер были огорожены широкой желтой лентой. Сквер перед музеем был залит слепящим светом фар и прожекторов, а по бокам яростно переливались красным и синим мигалки полицейских машин. Так что о свершившемся преступлении из жителей Блумсберри могли не знать только слепые и глухие.

Внутри поставили кордон из полицейских, не позволявший никому из присутствовавших покинуть здание, — классический пример того, как в конюшне устанавливают усиленный караул после того, как лошадей свели. Двое полицейских, расположившихся за маленьким столиком под стеной огромного крытого двора, записывали фамилии и адреса возможных свидетелей, допрос которых должен был растянуться на несколько дней.

— Где мистер Рейлли? — спросил Фитцвильям у одного из констеблей, охранявших двери.

Тот указал пальцем:

— Вот он, сэр, совсем рядом.

Инспектор никогда еще не видел этого человека воочию, но хорошо помнил его лицо и по съемкам телекамер в Хитроу, и по запросу на розыск, поступившему к нему когда-то из-за границы. И сразу узнал его — он сидел возле коренастой рыжеволосой женщины в полицейской форме, записывавшей его слова.

Американец был не настолько высок ростом, как представлял его себе инспектор, — до двух метров ему порядком не хватало. Темные волосы с заметной проседью на висках. Его смокинг был, по всей видимости, сшит на заказ — очень уж хорошо сидел. Он спокойно, не спеша, отвечал на вопросы, похоже нисколько не переживая из-за того, что только что убил человека. Копьем, если те, кто докладывал Фитцвильяму, ничего не перепутали.

Стоявший рядом с ним адвокат-еврей Аннулевиц, невзирая на надписи, запрещающие курить, сжимал в зубах трубку. Невысокий, лысый и полноватый. Фитцвильям подумал, что отношения этих людей вряд ли ограничиваются общностью адвокатской профессии. Именно рядом с домом Аннулевица Рейлли однажды убил двух так и оставшихся неопознанными преступников. Инспектор не сомневался, что это было делом его рук, хотя доказать ничего не удалось. Через пару лет Рейлли умудрился удрать из служебного кабинета Аннулевица в Темпл-баре, оставив людей Фитцвильяма с длиннющим носом…

Лэнг как раз заканчивал в третий раз рассказывать о недавних событиях, когда к нему подошел человек в заметно поношенном твидовом пиджаке — единственный из присутствовавших мужчин, одетый не в смокинг и не в полицейскую форму.

— Инспектор Дилэн Фитцвильям, — представился незнакомец.

— Лэнг Рейлли, — ответил Лэнг, протягивая руку.

Инспектор взглянул так, будто боялся, что протянутая рука вот-вот взорвется, и засунул свои руки в карманы пиджака.

— Мне хотелось бы услышать от вас о событиях минувшего вечера.

Тон сказанного ясно давал понять, что это отнюдь не просьба, а приказ.

— С удовольствием, — сказал Лэнг. — Стол, за которым сидят ваши служащие, записывающие данные свидетелей, находился в помещении, расположенном возле читального зала. Ион стоял…

— Вы имеете в виду сэра Иона Уизерсона-Уилби?

И откуда у британцев такое почтение к титулам? Ведь, кроме пустых слов, от былой знати давно ничего не осталось, а ее представители — всего лишь лакомый кусочек для стервятников из желтой прессы.

Лэнг завершил свое повествование.

— Вас не затруднит пройти со мною в зал номер четыре, в экспозицию Древнего Египта?

И снова это была не просьба, а приказ.

Фотограф делал последние снимки мелового контура на полу. Уборщик с ведром и шваброй томился неподалеку, ожидая, когда можно будет ликвидировать темное пятно запекающейся крови. Обломки колесницы уже убрали — по всей вероятности, в реставрационные мастерские музея.

Фитцвильям задумчиво потирал подбородок:

— Значит, вы напали с копьем на человека, вооруженного пистолетом…

— У меня не было другого выхода.

— Но почему же вы не стали ждать полицию, как все остальные?

Опытное ухо Лэнга без труда уловило в этом вопросе оттенок обвинения.

— Потому что я не хотел, чтобы они похитили Иона. Сэра Иона.

— Но почему вы решили, что они уведут его куда-то за пределы здания?

Взгляд Лэнга остановился на фотографе, убиравшем в кофр свое хозяйство:

— Тогда зачем же им было уводить его отсюда?

— Но ведь они были вооружены. Что, по вашему мнению, вы могли против них предпринять?

Лэнга этот бесцельный допрос стал не на шутку раздражать.

— Спросите своих подчиненных, которые убрали то, что находилось в этом зале.

Ощутив вызов в ответе, Фитцвильям решил сменить тему:

— Давайте-ка взглянем на грузовые ворота. Вы не против?

Двери были широко распахнуты; снаружи несколько полицейских внимательно изучали проезжую часть и тротуары.

— Эти двери не из тех, которые можно запросто открыть изнутри, если они заперты, — заметил Фитцвильям.

Лэнг, установивший это гораздо раньше, ничего не сказал.

— Отсюда можно предположить, что они были не заперты, и, возможно, намеренно.

Лэнг снова промолчал. Фитцвильям опять потер подбородок:

— Что вы думаете на этот счет, мистер Рейлли?

— Жаль, что вы не можете расспросить охранника, которого они застрелили.

Инспектор расслабленно уронил руки:

— То есть?

— То есть — кто-то должен был их впустить. В этом случае убийство — единственный надежный способ застраховаться от опасности, что сообщник проболтается, кто они такие.

Фитцвильям медленно кивнул. Да, этот американец причинил ему немало хлопот, но глаз у него наметанный, ничего не скажешь.

— Полагаю, вы осмотрели убитого. Не попалось чего-нибудь такого, что помогло бы его опознать?

Лэнг непроизвольно сунул руку в карман и прикоснулся к скомканному кусочку плотной бумаги, половинке посадочного талона из самолета, если только это действительно был посадочный талон. И внезапно решил не говорить о нем. В те годы, когда он работал в Управлении, информация была основой основ — поделись ею с кем-нибудь, и можешь считать, что ты никогда ничего не знал.

— Ровным счетом ничего.

III

Гостиница «Нью-Мермейд инн»,

Хай-стрит,

Рай, Восточный Сассекс

На следующее утро

Дженни Фастинг никогда не могла понять, почему такой богатый человек, как Лэнгфорд Рейлли, останавливается в этой старинной гостинице. Низкие потолки, неровные полы, щелястые двери и помутневшие от старости стекла в похожих на решетки оконных переплетах. Как-то раз она даже набралась смелости и спросила его об этом, и он ответил, что если это обиталище устраивало Елизавету Тюдор, то и для него сойдет. С ним можно было бы согласиться, если бы не тот неоспоримый факт, что с тех пор, как добрая королева Бесс посещала Рай, чтобы выяснить причины перебоев в поставках рыбы, дом изрядно состарился. Тогда Рай был крупным портом и содержал большой рыболовный флот, но за прошедшие века устье реки занесло илом и все в корне изменилось. Когда сюда приезжала королева, гостиница была новехонькой, поскольку ее выстроили вместо прежней «Мермейд инн», сгоревшей вместе с доброй половиной города во время неожиданного налета французов. Впрочем, Дженни была готова поручиться, что на самом деле Елизавета I здесь вовсе не бывала.

Это было общей чертой, присущей всем янки, — они буквально обожествляли старину, даже разрушающиеся от ветхости старые дома. Янки. Она знала, что ее босс Лэнг Рейлли ни в коем случае не применял к себе это слово, а причиной тому были раздоры, происходившие в Америке более ста лет тому назад. Какое-то вторжение Северных штатов, а что американцы подразумевали под этим, известно только им самим[4].

Еще одной особенностью янки — э-э… американцев — было то, что они всегда спешили. Потому-то ее разбудил за полночь звонок из Лондона. Мистеру Рейлли потребовалось встретиться с нею в маленькой лаборатории, которую его фонд организовал в Рае для обслуживания других учреждений фонда, расположенных на Британских островах. Здесь содержание лаборатории обходится куда дешевле, чем в Лондоне, и автомобильное движение гораздо спокойнее. Что там говорить — главная улица в Рае до сих пор была вымощена булыжником, и вдоль нее тянулись дома, у которых лишь первые этажи были кирпичными, а вторые выставляли напоказ беленые стены с толстыми балками каркаса. Город словно мечтал о возвращении славной королевы.

Попроси Лэнг ее о встрече не в лаборатории, а где-то в другом месте, Дженни могла бы нафантазировать что-нибудь вроде романтического свидания. Конечно, во время двух прошлых встреч в поведении мистера Рейлли не было ничего сверх обычной вежливости, но ведь он был холостяком и весьма хорош собою. И очень богат. И не выказывал даже намека на интерес к скромной лаборантке, каковой была Дженни.

Она нервно запустила пальцы в мягкие волосы цвета лежалой соломы. Когда-нибудь она сделает операцию и наконец избавится от осточертевших очков с толстыми стеклами. Ну а пока придется выглядеть самой собою — лабораторной затворницей. Одинокой лабораторной затворницей.

К тому же не было ничего романтичного в том, что тебя заставляют вылезти из постели и вместо сна рассматривать под электронным микроскопом какой-то обрывок бумаги, чтобы к завтраку сделать его читаемую копию. Вообще-то это не ее работа. Ее работа — разгадывать биохимические загадки. Но мистер Рейлли — ее босс, и если он считает, что оборудование ценой в несколько сотен тысяч фунтов стерлингов нужно использовать для изучения клочка бумаги, значит, нужно поступить так, как он хочет. Обычный посадочный талон аэропорта. Зачем он может понадобиться? И даже если он зачем-то нужен, а его случайно порвали, разве не проще было бы позвонить в авиакомпанию и попросить восстановить его?

Но слово Рейлли — закон.

И поэтому она сидела в обеденном зале «Нью-Мермейд», потягивала чай, заваренный, если судить по вкусу, еще вчера, и ждала Лэнга Рейлли.

Он появился ровно в восемь часов, свежий и, по-видимому, отлично выспавшийся, сел за стол напротив нее, пожелал ей доброго утра и заказал у подошедшего хозяина копченую рыбу с яичницей.

Дженни всегда удивлялась, как некоторые, и Лэнг Рейлли в том числе, могли справиться в такую рань с прокопченной, сочащейся янтарным жиром рыбиной. Это блюдо было чисто английским, таким же, как пятичасовой чай, и все же вид и запах убитой рыбы за завтраком вызывали у нее самое настоящее отвращение. Ну почему бы ему не взять на завтрак, например, сосиски с картофельным пюре, как это водится у работяг? Но, несмотря на это ощущение, она будто зачарованная следила, как Рейлли умело извлек из рыбины хребет со всеми костями.

— Так что же вы выяснили? — спросил он.

Хотя она знала это совершенно точно и все помнила, но все же полезла в сумочку и вынула оттуда увеличенную копию:

— «Эгейские авиалинии», рейс 162, место 24-В. Либо двадцать третье, либо двадцать пятое число минувшего месяца. Слишком уж сильно затертая бумага, чтобы сказать наверняка.

Он протянул руку, чтобы взять бумагу:

— А что это за рейс, не удалось узнать?

Она покачала головой:

— С информационными службами «Эгейских авиалиний» в такую рань связаться не удалось, работают только автоответчики, но я с удовольствием…

Если бы Дженни была в силах распоряжаться подобными вещами, самое горячее место в аду досталось бы тем, кто изобрел автоинформатор, который своим безжизненным механическим голосом вещал что-то никому не нужное и отсылал в конце концов к другому, точно такому же издевательскому голосу.

Лэнг улыбнулся, продолжая уверенными движениями разделывать рыбу:

— В этом нет никакой необходимости. Вы сделали свою работу, и я вам очень признателен. Со следующим чеком вы получите небольшой сюрприз.

— О, мистер Рейлли, — воскликнула она, — мне совсем не нужно…

И осеклась на полуслове. Мужчина за соседним столом определенно прислушивался, пытаясь скрыть свое любопытство за раскрытым номером свежей «Таймс». А последние слова Дженни прозвучали совсем не так, как… как полагается сотруднице разговаривать со своим начальником. Она подумала о том, что мог представить себе любопытствующий сосед, и густо покраснела.

Лэнг вскинул руку, прерывая возражения:

— Не лишайте старичка удовольствия.

Удовольствия? Старичка? Да она бы все на свете отдала за… Дженни поймала себя на этой мысли, сделалась совсем пунцовой и после непростой борьбы с собой пробормотала:

— Большое спасибо.

Через пятнадцать минут Лэнг сидел у себя в номере и недоуменно рассматривал полученную от Дженни копию. После неоднократного переадресовывания с одного номера на другой он все же добрался до живого человека, который сообщил, что интересующий его рейс выполнялся самолетом «Аэробус 320–200» из Родоса в Афины. Нет, в «Эгейских авиалиниях» строго придерживаются политики конфиденциальности, которая категорически запрещает раскрывать имена пассажиров, занимавших то или иное место.

Лэнг тут же набрал номер в Соединенных Штатах и услышал сонное:

— Да…

— Джимми?

— Ну надо же — звонит в два часа ночи и не знает, туда ли попал!

Если бы личные качества были единственным достоянием Джимми Эджа, оставаться бы ему безработным. К счастью, он был помешан на компьютерах, да так, что не желал знать ничего остального. Но, теперь уже к несчастью, его способности имели наибольшее приложение в той сфере, которая категорически не одобряется законом. Проникновение в банковские сети и исправление записей в базах данных приносили ему куда больший доход, чем он мог бы получить от добропорядочного программирования по заказам корпораций. Во время расследования его дела Лэнгу удалось сговориться на сделку о признании вины — Джимми представил полный список своих жертв в обмен на условный срок. Прокурор, возмущенный снисходительностью суда, выл, словно раненый зверь, но деваться было некуда: как сказал представитель одной из крупнейших финансовых организаций, без помощи Джимми им пришлось бы наводить порядок в своих электронных архивах не один год, да и то без полной гарантии успеха.

— И вас тоже с добрым утром, — невозмутимо отозвался Лэнг. — У меня есть для вас работенка.

— Ну-ну, — проворчал Джимми, узнав наконец голос Лэнга. — Клиенты обычно обращаются ко мне в светлое время суток.

— Большинство ваших клиентов избегает света, хоть днем, хоть ночью, — парировал Лэнг. — У вас есть карандаш под рукой?

Не прошло и десяти минут, как Джимми перезвонил Лэнгу.

— Он пересел на самолет из Афин до Рима. И на этом все, — сообщил Джимми без какого-либо вступления. — Билет на фамилию Франджелли, адрес и телефон — римские. Контактный номер — предоплаченный сотовый телефон, адрес на Корсо, но в природе такого нет. Фамилия Франджелли в архивах «Эгейских авиалиний» или какой-нибудь еще крупной авиакомпании из тех, до которых я успел добраться, не встречается. Нет его ни в Гугле, ни в какой-либо из американских или европейских кредитных баз. По-моему, вы имеете дело с вымышленными именем и прочим.

— Контактный телефон относится к Родосу или Афинам?

— Одна и та же зона.

Лэнг на секунду задумался:

— Спасибо, Джимми. Я свяжусь с вами, если потребуется еще какая-то информация.

— Жду не дождусь.

Лэнг нажал на кнопку прекращения разговора и убрал смартфон в карман. Пассажир с выдуманным именем, перелет между двумя городами, не имевшими никакого отношения к местам, где у Лэнга были какие-либо интересы… Впрочем, информация сродни хорошему вину — с возрастом набирает качество и цену.

IV

Пьяцца деи Кавалъери ди Мальта,

Авентинский холм,

Рим

Через два часа

Двое мужчин бок о бок шли по дорожке, гравий поскрипывал у них под ногами. По обе стороны дорожки выстроились кипарисы, словно стрелка, указывая на расположенный примерно в миле отсюда Ватикан и создавая одну из знаменитейших оптических иллюзий Рима — деревья не полностью закрывали боковой обзор, и поэтому когда наблюдатель шел вперед по дорожке, казалось, будто базилика удаляется от него.

Уже много лет пьяцца была недоступна для широкой публики.

Ни один из собеседников не обращал внимания на изумительный вид.

— Что это за человек, из-за которого мы лишились одного из наших братьев? — спросил по-итальянски старший из двоих.

Спутник отвечал ему на том же языке, но акцент явственно давал понять, что итальянский для него не родной:

— По списку приглашенных мы установили, что это, скорее всего, некий Рейлли, американский адвокат и руководитель благотворительного фонда, названного, насколько известно, в память его погибшей сестры и племянника. Сразу после колледжа он поступил на военную службу. О дальнейшей жизни нет никаких сведений, кроме записей о выплате жалованья, и так вплоть до поступления на юридический факультет шесть лет назад.

Старший собеседник недоверчиво хмыкнул:

— Сомневаюсь, что так ловко обращаться с копьем его научили на юридическом факультете. И вряд ли в армии.

Младший кивнул:

— Братья из совета, видевшие его, говорят, что он движется, как профессионал, хорошо владеющий боевыми искусствами. К счастью, брат-распорядитель приставил кого-то лично следить за этим Рейлли. Он отправился на юг, в Рай, где, как мы установили, имеется маленькое предприятие его фонда. Как удалось узнать, он получил некоторые сведения о недавней поездке брата Луччи на Родос — из клочка посадочного талона. Он говорил об этом в столовом зале гостиницы.

Старший резко вскинул голову:

— Что еще он мог узнать из талона?

— Билет был куплен на вымышленное имя, никаких контактов проследить нельзя.

— Но Рейлли сумел выяснить, что этот полет имел место. Такой человек может оказаться опасным. Если он узнает о наших давних связях с островом, то нельзя исключить и выход на нас.

— Мы будем очень внимательно следить за ним, великий магистр.

Старший ненадолго задумался:

— А какая у него связь с Уизерсоном-Уилби?

— Насколько нам известно на сегодня, они знали друг друга только по своей благотворительной работе. К сожалению, более точного ответа я дать не могу.

— Учитывая то, насколько мало у вас было времени на сбор информации, вы справились вполне прилично, — с холодной улыбкой сказал старший.

— Наши братья есть везде и готовы помогать друг другу. Каковы будут ваши пожелания?

Тот, кого собеседник назвал великим магистром, задумался секунд на пятнадцать.

— Этот человек, Рейлли, может быть опасен. Позаботьтесь о нем.

Глава 2

I

Выдержка из сообщения «Лондон таймс»:

Жертва похищения забита насмерть камнями

Лондон — Скотленд-Ярд сегодня сообщил о страшной находке: возле собора Святого Павла обнаружено тело сэра Иона Уизерсона-Уилби, который был похищен накануне в ходе ограбления, когда он представлял публике свой дар Британскому музею, — нескольких древних рукописей, обнаруженных в Египте.

Источники в полиции, предпочитающие не называть своих имен, рассказали, что страшно избитый человек был, по всей видимости, выброшен из окна верхнего этажа и вскоре после этого скончался от ударов тупыми предметами, предположительно камнями, которыми был наполовину завален труп. Полиция расследует возможное значение створки раковины морского гребешка, найденной на теле жертвы и, возможно, оставленной убийцами.

В настоящее время проходит вскрытие. Если подтвердится, что жертва пережила падение с высоты и была убита камнями на мостовой, то можно будет с уверенностью сказать, что похищение и убийство известного филантропа были преднамеренными.

Инспектор Дилэн Фитцвильям заявил: «Я сомневаюсь, что ограбление было единственным мотивом. Поскольку рукописи связаны с убийством, их будет практически невозможно продать легальным образом».

Инспектор не исключил возможности того, что ограбление было заказным, — возможно, грабителей нанял какой-то коллекционер, пожелавший заполучить рукописи в свое безраздельное владение.

Британский музей отказался назвать хотя бы примерную стоимость похищенного.

Уизерсон-Уилби был похищен…

II

Авиакомпания «Дельта»,

рейс 1701

Гатуик — Атланта

Лэнг Рейлли перечитал заметку в третий раз. Она попалась ему на глаза лишь потому, что стюардессы не сразу принесли сегодняшний выпуск «Ю Эс Эй тудей» в салон первого класса «Боинга-777», совершающего первый рейс по своему кругу Атланта — Лондон — Атланта. Кстати, это было одной из причин, по которым Лэнг обычно летал в Великобританию на принадлежавшем фонду «Гольфстриме IV», — в знак протеста против недавних распоряжений лейбористского правительства, которое, вероятно из зависти к обеспеченным людям, велело повысить цену за место в первом классе до 250 долларов. Наверное, правительству не давали покоя успехи лиги борцов против конной охоты на лис. Но в этот раз демонстрация протеста не удалась. Подошло время ежегодного технического осмотра, и «Гольфстрим» был прикован к земле самое меньшее на неделю.

Стюардесса с заученной, словно нарисованной на лице, неподвижной улыбкой помахала перед его носом исходящим паром влажным полотенцем. Лэнг, не задумываясь, пробормотал: «Благодарю».

Взяв полотенце, Рейлли развернул его и накрыл им лицо — он еще застал те времена, когда парикмахеры так распаривали лица клиентов, перед тем как начать брить опасной бритвой, — и, немного посидев так, бросил полотенце на широкий подлокотник.

Он настолько углубился в раздумья, что даже не заметил, как другая стюардесса с точно такой же улыбкой забрала полотенце у него из-под руки.

Зачем понадобилось убивать Иона?

Если ограбление было затеяно для того, чтобы заполучить свитки, в убийстве не было никакого смысла. Если кому-то зачем-то понадобилось разделаться с Ионом, то зачем было забирать рукописи? Если Ион был соучастником ограбления, преступники могли захотеть устранить его ради своей безопасности, но зачем ему похищать то, что он дарит? Убийство Иона имело смысл только в том случае, если преступники боялись, что он их опознает. Лэнг напрягал память, как студент на выпускном экзамене. Может быть, Ион как-то показал, что узнает этих людей? Если такое и было, то Лэнг ничего не заметил.

Нет, все пришедшие ему в голову версии были ошибочными.

Единственной зацепкой был тот факт, что жертву сбросили с высоченного собора Святого Павла, а потом разбили ему голову камнем, как будто он мог выжить после падения. А единственной целью этого поступка могла быть только передача таким образом какого-то послания.

Но что значило это послание? И кому оно предназначалось?

Лэнг опустил шторку на иллюминаторе и откинул спинку кресла до упора. Вдруг да удастся вздремнуть до того, как обслуживающий персонал примется навязывать пассажирам издевательство над гастрономией, которое во всех авиакомпаниях эвфемистически называют легким завтраком (обедом, ужином — в зависимости от времени суток). В этой, с позволения сказать, еде не могло быть никакого смысла, кроме как доказать, что бывают повара и похуже английских.

Он закрыл глаза, но видение, в котором преступники под руки уволакивали Иона из зала, не желало исчезать. Ион не вырывался, не пытался драться, но было видно, что он шел не по своей воле. Лэнг попытался выкинуть мысль из головы, но она оказалась привязчивой, как попрошайки из делового центра Атланты.

Признав в конце концов поражение, Рейлли снова поднял спинку кресла и принялся листать книжку, купленную в аэропорту. Было очевидно, что, как обычно, он не сможет заснуть. Лэнг отлично отдавал себе отчет в том, что привычка бодрствовать во время полета совершенно бессмысленна. Если на высоте 37 000 футов случится что-нибудь серьезное, он не сможет поделать ровным счетом ничего, и неважно, будет он спать или сидеть с открытыми глазами.

Рейлли углубился в чтение, надеясь, что оно на некоторое время отгонит мысли об Ионе Уизерсоне-Уилби.

III

Парк-Плейс, Пичтри-роуд, 2660,

Атланта, Джорджия

Вечером того же дня

Поставив на пол единственный чемодан, Лэнг полез в карман за ключом от своей квартиры. Он хотел принять душ, переодеться и отправиться в приют для животных, где его нетерпеливо ждал Грампс, по всей вероятности, самый уродливый пес в мире.

Лэнг никак не мог понять, почему собака всегда так стремится покинуть это немыслимо роскошное, по собачьим меркам, жилье. Тем более что за каждое свое недолгое пребывание там он всегда поправлялся на фунт-другой.

Лэнг нащупал связку ключей. Привычным движением вставил ключ в замок, повернул его и толкнул дверь.

И тут же ощутил резкий запах газа и отчетливо услышал щелчок, больше всего похожий на звук, который издает зажигалка в руках курильщика, намеревающегося зажечь сигарету. Может быть, он увидел вспышку кремня, или ему показалось, но, так или иначе, она была.

Инстинктивно он подался назад и дернул дверь, закрывая ее. Но недостаточно быстро.

Взрыв полыхнул жаром, как раскаленное огненное чудовище, и попытался поглотить его, но лишь швырнул через холл и вмазал в противоположную стену с той же легкостью, с какой ребенок отбрасывает надоевшую тряпичную куклу.

Он уже не услышал хруста, с которым ломались его собственные кости.

IV

Больница имени Генри Грейди, травматическое и ожоговое отделение

Батлер-стрит,

Атланта, Джорджия

Через три недели

Лэнг умер.

В этом просто не могло быть сомнений.

Ведь иначе его не могли бы навещать люди, которых давно уже не было на свете.

С другой стороны, у мертвых ведь ничего не должно болеть, верно? А его боль и не думала прекращаться. Порой у него болело и горело огнем все тело, порой ему удавалось определить, что болит нога, или рука, или спина. Боль всегда была красной, она затуманивала его и без того тусклое зрение, словно завеса страдания, отделявшая его от остального мира, в котором он пребывал, — то ли реального, то ли эфемерного.

Единственной реальностью была боль. Она накатывалась и отступала, словно медленно сменяющиеся приливы и отливы. Иногда Лэнгу удавалось приподнять голову над ее поверхностью, и тогда он видел слепящий вселенский свет и чувствовал, как нестерпимые муки вновь смыкаются над ним. Она представляла собой безликую, беззвучную алость. А потом его вновь утаскивало в теплую, сырую потустороннюю черноту, о которой он с каких-то пор стал думать как об утробе — место, где не было никаких дурных ощущений, только благодатное тепло и такое чувство, будто он парит в космосе.

Там Лэнг и встречался с умершими.

Как в лихорадочном бреду, он видел свой отсек в здании франкфуртской станции Управления — мрачном прокопченном доме напротив железнодорожного вокзала, где прошла основная часть его служебной карьеры. Он окончил колледж и получил звание бакалавра гуманитарных наук, которое могло бы пригодиться лишь в том случае, если бы он решил всерьез учиться дальше и потом заниматься наукой и преподаванием. Когда он принялся искать работу, предложение Управления показалось ему очень заманчивым — рыскать по темным закоулкам восточноевропейских городов и раскрывать козни очаровательных шпионок…

Но вышел из него не Джеймс Бонд, а скорее Дилберт[5].

После нескольких месяцев подготовки Лэнга распределили не в оперативники, а в стратегическую разведку. И обязанности его заключались не в блестящих волнующих похождениях, а в ежедневном внимательном просмотре восточноевропейских газет и телепрограмм. Ему не приходилось бывать на вражеской территории — если не считать одного случая.

А потом он познакомился с Дон, женщиной, которая стала его любовью, его истинной подругой и единственной женой. После падения Империи зла[6] бюджет Управления сразу же сильно урезали, что повлекло за собой сокращение штатов. Впрочем, Дон очень радовалась тому, что он вышел в отставку и поступил на юридический факультет. С его стороны тут не было никакой жертвы. Он с готовностью пошел бы даже в ад, попроси она его об этом.

Вскоре его практика начала набирать обороты, а Дон, напротив, стала чахнуть. Она потеряла аппетит, стала быстро худеть и в конце концов отправилась к врачу — за смертным приговором. Лэнг день за днем наблюдал, как умирала женщина тридцати с небольшим лет; прошло немного времени, и стремительно разраставшиеся метастазы превратили ее в сморщенную старуху с хрупким скелетом, обтянутым сухой кожей, и крючковатыми, похожими на птичьи, лапами вместо рук. Он проводил рядом с нею все время, какое только мог урвать у прочих дел, давал ей обещания и строил планы, которым, как они оба отлично знали, не суждено было сбыться.

В момент смерти Лэнг сидел рядом с ее кроватью, и ее похолодевшее лицо дрожало и изламывалось в потоке слез, которые он не пытался сдерживать.

Дыра, в которую он рухнул тогда, была столь же черной, как и та, в которой он тонул сейчас.

Но Дон была рядом с ним. Не тот жалкий скелет, каким она была в последние дни, а красавица с идеальной фигурой, на которой он когда-то женился. Она что-то шептала, склонившись к его уху, сочувствовала его боли и не хотела расставаться с ним.

И ему тоже хотелось остаться вместе с нею.

Еще его навещали Джанет, его сестра, и Джефф, ее приемный сын. Они оба тоже были мертвы — их убили в Париже. Через пустоту до него доносился ее хохот и насмешки над непоследовательностью жизни. Джефф, как обычно, носил на голове бейсболку козырьком назад и был одет в мешковатые шорты, достававшие почти до щиколоток. Лучший друг Лэнга десяти лет от роду, постоянный соучастник в мятежах против установленного порядка.

Они оба совершенно явно были рады его видеть. Неужели мертвые способны радоваться?

И еще ему являлись живые люди. По крайней мере, он думал, что они живы.

Они приходили только в те моменты, когда Лэнг приподнимал голову над темной бездной, когда ему было так больно, что он еле различал их сквозь почти сомкнутые веки, которые не в силах был разомкнуть, и вовсе не слышал, хотя ему казалось, что губы у них шевелились, а значит, они что-то говорили.

Он был почти уверен, что некоторых из них вовсе не было здесь.

Фрэнсис, чернокожий священник, к приходу которого некогда принадлежала Джанет, и лучший друг Лэнга вероятнее был здесь, нежели не был. Увы, его молитвы принесли Лэнгу не больше пользы, чем Джанет и Джеффу. Но Лэнг ценил заботу Фрэнсиса, хотя посещение больных, скорее всего, входило в число многочисленных обязанностей священника.

Сара, секретарь Лэнга, приходила не так часто, за что Лэнг был ей признателен. И в первый, и во второй визиты она разрыдалась, да так, что женщине в белом пришлось увести ее. Во время следующих посещений она пыталась что-то говорить, но Лэнг ничего не слышал. Он смутно сознавал, что у него есть офис и адвокатская практика, которая требует определенного внимания, и что Сара, вероятно, приходит оттуда и туда же возвращается, но все это было, как ему казалось, очень-очень далеко от черных приливов, в которых он тонул.

Тем более что он, похоже, все-таки умер.

И еще к нему приходила Герт, которая — он был больше чем уверен — никак не могла быть здесь.

Через пару лет после смерти Дон, попав в Рим, Лэнг возобновил прерванные когда-то отношения с Герт Фукс, немкой, бывшей коллегой по Управлению.

Когда эта высокая блондинка, словно сошедшая с рекламного плаката, зазывающего туристов в ее родную Германию, проходила через толпу, мужчины застывали на месте и не могли оторвать от нее глаз, а у женщин разливалась желчь от ревности. Она взяла в Управлении длительный отпуск и приехала с Лэнгом в Атланту, где они прожили вместе немногим больше года. Лэнг мечтал о женитьбе и о семье, которую им с Дон так и не удалось создать. Но Герт эта перспектива совершенно не привлекала. Однажды она, ничего не объясняя, заявила, что возвращается на работу и уезжает в Европу. С тех пор они не виделись.

До сих пор. Если она на самом деле была здесь. В чем он сильно сомневался.

Другое дело, что в прошлом они больше подтрунивали друг над другом, чем выражали свои чувства. Если бы он мог, то рассказал бы ей, как сильно любил ее, несмотря даже на то, что пристрастие к романтическим излияниям не было присуще ни ему, ни ей.

Ну а теперь, наверное, уже поздно.

Во всяком случае, Герт — либо в виде призрака, либо в истинной плоти — появлялась в искаженном, словно сквозь линзу, поле его зрения, стояла в изножье кровати и что-то говорила, но его окружало полное безмолвие. Она ничуть не постарела с их последней встречи — Лэнг попросту не мог сосчитать, сколько прошло времени, — так что, но всей вероятности, она все же не была настоящей. Эту уверенность подкреплял ребенок, крепко державшийся за ее руку, маленький белобрысый мальчик с глазами цвета васильков.

В его лице Лэнгу мерещилось что-то знакомое, но истерзанный болью мозг наотрез отказался определить, что именно. Ребенок глядел на Лэнга с тем же любопытством, с каким мог бы рассматривать какое-нибудь насекомое, наколотое на булавку и спрятанное под стеклом.

Потом появлялся Белый ангел, и Герт с ребенком исчезали.

Белый ангел был женщиной с множеством лиц, но ее появление всегда предшествовало возвращению Лэнга в утробу.

Рейлли не имел никакого представления о том, как долго продолжались его сны-странствия между двумя призрачными мирами. Он знал только то, что однажды утром проснулся, по-настоящему проснулся. Лэнг слышал голоса и шаги за дверью; все эти звуки сливались в непонятную мешанину, но это были самые настоящие звуки. То, что он видел, не расплывалось и не изгибалось возле подернутых радужными переливами краев поля зрения. Он узнал запахи больницы — антисептики, крахмал и, конечно же, боль.

Отец Фрэнсис Нарумба при всех своих пастырских регалиях сидел на стуле возле кровати и читал, как разглядел Лэнг, спортивный раздел какой-то атлантской газеты.

— Как дела у «Брейвз»?[7] — спросил Лэнг. Это, насколько он помнил, были первые слова, которые он произнес с тех пор… м-м-м… с тех пор, как попал сюда.

Куда именно, он пока что не знал.

Фрэнсис вскинул голову. Судя по его виду, он так же удивился бы, если бы внезапно заговорила одна из икон в алтаре его церкви. А может быть, даже не так сильно.

— Слава тебе господи! Я уже боялся… — Он улыбнулся. — Debitum naturae.

Отдать долг природе — латинский эвфемизм, подразумевающий смерть.

Фрэнсис тоже являлся, по выражению Лэнга, жертвой гуманитарного образования. Одним из любимых развлечений Лэнга и священника было перебрасываться латинскими афоризмами.

— Debemur morti nos nostraque[8], — ответил Лэнг, изумившись тому, насколько легко пришли на язык эти слова.

Фрэнсис отложил газету, поднялся и встал возле кровати:

— Гораций был прав: мы и наши труды можем быть обречены смерти, но, судя по вашему виду, вы еще не готовы для этого.

Лэнг попытался сесть в постели, но сразу понял, что еще слишком слаб. К тому же он обнаружил, что в его левую ладонь воткнуты иголки сразу двух капельниц.

Фрэнсис осторожно уложил его обратно на подушки.

— Не торопитесь! Те hominem esse memento!

Эти слова Юлий Цезарь приказал рабу шептать ему на ухо, когда он после победоносных кампаний проезжал в триумфальной колеснице по улицам Рима: помни, Цезарь, что и ты смертен.

— Да, я всего лишь человек, но… сколько времени я здесь?

— Почти месяц.

— Мне нужно срочно ехать…

— Куда ехать? Пока что у вас не хватит сил даже на то, чтобы встать с постели.

— Что случилось? Я вернулся из Англии…

— Судя по всему, вы не закрыли газ на кухне. И, когда входили в квартиру, проскочила какая-то искра.

Лэнг без всякого труда вспомнил, как провел последний вечер перед отъездом в Лондон. Он отвез Грампса в собачий приют — вернее, в роскошную гостиницу для собак — и пообедал в тайском ресторане в обществе Алисии Уорнер, помощника прокурора штата и его постоянной подруги на протяжении почти всего последнего года. Их роман определенно шел на убыль. У Лэнга было такое ощущение, что они оба просто выполняют положенные формальности, прежде чем расстаться окончательно. То, что год назад ее похитили и использовали как приманку для того, чтобы завлечь Лэнга в смертельную ловушку, никак не способствовало развитию их отношений.

Лэнг без труда выбросил ее из головы.

— Грампс? — коротко спросил он.

Фрэнсис медленно покачал головой, даже не пытаясь скрыть улыбку:

— Я совершил подвиг христианского милосердия и взял его к себе. Он отплатил мне тем, что выл без передышки во время репетиции хора, кидался на председательницу комитета помощи женщинам и разбрасывал мусор в кухне, где готовят благотворительные обеды для нищих.

— Века гонений превратили нас в озлобленных еретиков. Vivit post funera virtus[9].

— Мои деяния переживут мою смерть, но епископа — вряд ли.

Лэнг хохотнул. Смех отозвался болью в ребрах, но больше ничего плохого не было. Фрэнсис не позволил выкинуть на улицу уродливого пса со скверным характером, а приютил его у себя, но все же не переставал жаловаться на его привычку кусать исподтишка.

И тут же он снова посерьезнел.

Плита… Вечером накануне отъезда Лэнг не пользовался ею, и, конечно же, он почуял бы запах газа, когда пришел домой, чтобы переодеться в дорогу. В таком случае…

— Вам повезло, — продолжал Фрэнсис. — Трудно понять почему, но ангелы заботятся о вас. Вы каким-то образом смогли прикрыть дверь квартиры, и она защитила вас от основного взрыва и спасла от ожогов, которые наверняка оказались бы смертельными. Так что вас почти не обожгло, зато у вас было много переломов и внутренних повреждений. К счастью, ваш череп оказался крепким и не раскололся, поэтому можно надеяться, что мозг не пострадал.

Лэнг слабо улыбнулся:

— Не знаю даже, как воспринимать ваши слова — как медицинский диагноз или оскорбление.

Священник взглянул на часы:

— Мне нужно бежать на дневную службу, но я еще вернусь вечером.

— Это обещание или угроза?

На этот раз засмеялся Фрэнсис:

— Вы поаккуратнее, а не то я закажу для вас еду у «Мануэля».

«Таверна Мануэля». Возможно, наихудший бар во всем городе, но друзья любили это место, невзирая на редкостно малосъедобную пищу. Хотя попади туда представители «Загат»[10], они, вероятно, вызвали бы самого шустрого водителя, лучше всего Михаэля Шумахера, чтобы поскорее уехать оттуда и никогда не возвращаться.

— Думаю, после здешней еды блюда от «Мануэля» покажутся замечательными.

Фрэнсис открыл дверь:

— Истинное чудо.

— Да, Фрэнсис!

Священник замер, держась за дверную ручку.

— Герт. Мне мерещились Дон, и Джанет, и Джефф, и много других людей, которые… которых больше нет. Но Герт… Она казалась мне реальной. Неужели она?..

Фрэнсис взглянул на него с каменным выражением лица, какое часто бывает у людей, не желающих выдавать какую-то тайну:

— Она вполне реальна.

— Но…

— Я уже опаздываю.

И Фрэнсис исчез.

Его стремительный уход почему-то больше всего походил на бегство.

V

Через два дня

Белый ангел принесла какую-то страшно неаппетитную на вид и совершенно не опознаваемую ни по вкусу, ни по запаху еду, подняла изголовье кровати и пристроила поднос на колени Лэнгу. Взглянув на пищу, он сразу затосковал по внутривенному питанию, трубку которого отсоединили от его руки лишь сегодня утром. И, конечно, он никак не мог понять энтузиазма, с которым она подала ему еду: какое-то непонятное мясо, о происхождении которого Лэнг боялся даже гадать, зеленая кашица, сделанная, вероятно, из варварски раздавленных бобов, и тошнотворная красная масса, которую, видимо, пытались выдать за желе.

Ему все же удалось обнаружить место, где кормили еще хуже, чем в самолетах.

Но тем не менее это была пища, которую он мог нормально есть, а не получать через пластиковую трубочку прямо в кровь.

— Доктор на обходе так порадовался за вас, — проворковала Белый ангел. — Вы поразительно быстро поправляетесь.

Слово «доктор» она произнесла с почтением, какое не всякий верующий вкладывает в слово «Бог».

Лэнг отодвинул поднос, изумившись тому, как много он съел:

— Это значит, что я могу ехать домой?

Она взглянула так, будто он ударил ее:

— Домой?

— Ну, знаете, такое место, где люди спят по ночам и хранят свои вещи. Обычно это бывает квартира или коттедж.

Медсестра взяла поднос:

— Я думаю, после нашего ожогово-травматического отделения вам еще придется полежать в частной клинике.

Больница Грейди финансировалась из муниципального бюджета. В отличие от большинства учреждений, находившихся в подчинении властей Атланты или округа Фултон, она как-то умудрялась выполнять свои функции — невзирая на постоянные перерасходы бюджета, обвинения в расизме со стороны представителей всех рас, полной никчемности администрации, на фоне которой даже знаменитые Ларри, Керли и Мо[11] показались бы светилами мудрости, и засилье бюрократии, способной выдержать любой, самый мощный ураган.

В общем, так или иначе, но отделение первичной травматологии и ожогов больницы Грейди было лучшим во всем штате. Здесь практиковались студенты медицинских факультетов колледжей Эмори и Морхауза.

Но каким бы высококвалифицированным ни был персонал больницы, Лэнг не намеревался оставаться здесь ни днем дольше необходимого. И конечно, не собирался прохлаждаться в частной клинике.

— Но мне…

Белый ангел вышла, держа поднос в одной руке, и Лэнгу осталось лишь рассматривать открытую дверь.

По-видимому, все было спланировано заранее. Через считаные секунды после ухода медсестры в дверях показался худощавый чернокожий мужчина, одетый в строгий костюм:

— Ну, мистер Рейлли, вы, кажись, оклемались.

Франклин Морз. Детектив Франклин Морз из атлантского управления полиции. Они с Лэнгом были давно знакомы.

— Кто наябедничал? Сиделка?

Морз устроился на стуле, с которого недавно поднялся Фрэнсис:

— Не слишком любезное начало разговора, мистер Рейлли.

— Я что-то не припомню между нами особенно дружеских бесед, детектив.

Морз вскочил со стула и принялся разглядывать листок назначений, висевший на двери. Он никогда не мог подолгу находиться в покое, вспомнил Лэнг. О его возрасте можно было только догадываться, а телосложением он походил на знаменитых бегунов-стайеров из Африки. Лэнг был готов поспорить на что угодно, что ему не единожды приходилось догонять преступников бегом.

Морз вновь повернулся к кровати.

— Вы, кажись, подзабыли, что мы с вами всякий раз встречаемся, когда творится какая-нибудь жесть. То парень с вашего балкона сиганет и разобьется в лепешку, то вам машину подзорвут, ну и типа того. От вас одного, мистер Рейлли, хлопот — как от всего остального округа. А теперь вам квартиру подзорвали…

Лэнг знал, что его собеседник отлично владел самым правильным английским языком, но почему-то обычно предпочитал уличный, почти подростковый жаргон.

— Газ. Мне сказали, что я оставил газ включенным.

Детектив снова упал на стул:

— Так вам сказали. Допустим. А теперь вы скажите — зачем, если уж такое дело, вам нужно было еще и цеплять к замку каминную зажигалку?

У Лэнга широко раскрылись глаза от удивления:

— Каминную зажигалку?

— Да, вы знаете — такая хрень… нажмешь на кнопку, и она поджигает дрова или что вам надо. В любом хозяйственном магазине навалом.

Лэнгу не пришлось долго гадать о причинах покушения:

— Вы нашли зажигалку?

— Пожарный дознаватель нашел. То, что от нее осталось. Какая-то б…дь пристроила ее так, чтобы она сработала, когда ключом откроют замок и толкнут дверь. А там… ба-бах! — объемный взрыв. Боюсь, у вас в квартире все погорело нафиг.

— Вы считаете, что кто-то пытался убить меня?

— Ну конечно, я не думаю, что это был первоапрельский розыгрыш. Хорошо еще, никого из ваших соседей не задело.

— Никто не пострадал?

— Кроме вас. Да, еще разлетелась в пыль коллекция хрусталя у одной леди этажом выше. Думаю, вы, как обычно, даже предположить не можете, кто на вас покушался.

Лэнг кивнул:

— Вы правы.

Морз снова пружинисто вскочил на ноги:

— Мистер Рейлли, мы же не в игрушки играем. Пока неизвестно, кто покушался на вас, но вряд ли они успокоятся на этом. И в следующий раз может пострадать кто-нибудь еще, кроме вас.

Лэнг повел рукой по сторонам:

— Если бы меня хотели убить наверняка, то более подходящего места и времени попросту быть не могло. Я был совершенно беспомощен.

Детектив повернулся к нему спиной и уставился в окно. Где-то внизу приглушенно завывала сирена «Скорой помощи», перебиваемая металлическим чавканьем ненасытного чрева мусоровоза.

— Потому-то я поставил на стрёме возле вашей палаты пару ребятишек.

— Детектив, я вам глубоко признателен.

Морз резко обернулся к нему:

— Мистер Рейлли, я ж вовсе не лично о вас забочусь. Я просто стараюсь сделать так, чтобы тут никого больше не убили.

Лэнг откинулся в объятия подушки:

— Как глубокомысленно!

Морз покачал головой:

— У вас, мистер Рейлли, прям-таки талант ставить подножки кому не надо. Я всего лишь хочу выяснить, кого вы разозлили на этот раз, пока на меня не свалился следующий жмурик.

— Я глубоко тронут.

Лэнг не сумел разгадать выражения взгляда, который бросил на него Морз.

— Запомните одно, мистер Рейлли, — тут вам не Додж-сити. Попробуйте только хотя бы на улице плюнуть — и я вас замету, так вы меня достали!

— Постараюсь учесть это.

— Я в этом и не сомневался, мистер Рейлли. — С этими словами Морз, не оглядываясь, стремительно вышел из палаты.

На тумбочке рядом с кроватью лежал пульт дистанционного управления телевизором. Чтобы взять его, Лэнгу пришлось напрячь все свои силы. По одному каналу — очередная из бесчисленных серий «Все любят Реймонда», по другому — «Семейка Адамс». Махровая глупость, разбавленная взрывами заранее записанного идиотского хохота. Игровое шоу, урок кулинарии. На двух круглосуточных каналах новостей — последние события из жизни кинозвезды, о которой Лэнг никогда не слышал.

Он выключил телевизор.

Получается, что он был прав, — газ открыл кто-то другой. Кто-то пытался убить его. Вероятнее всего — те самые люди, которые похитили и убили Иона. Они способны действовать быстро — разработали и осуществили план менее чем за сутки. На другом материке. Бесполезно сейчас даже гадать, кто они такие, но связи у них широкие. От этих мыслей Лэнгу совсем не полегчало.

Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Саре, попросить ее съездить к нему домой и привезти «зиг-зауэр». Но тут же убрал руку. Если Морз не соврал (а зачем ему было врать?), ныне пистолет представляет собой кусок оплавленного металла.

Нужно добыть новое оружие, и сделать это как можно быстрее. Не имея «пушки», он должен полагаться исключительно на полицейское управление Атланты, на этих «кистоунских копов», которые по ошибке застрелили девяностодвухлетнюю старуху, когда группа спецназа во время облавы на наркоторговцев вломилась не в тот дом, которые арестовали и жестоко избили профессора, приехавшего из другого города, чтобы прочесть курс лекций в колледже, за переход улицы в неположенном месте, и которые не берут трубку, когда им звонят на 911.

Нет уж, благодарю покорно.

Есть у него силы или нет, но он должен выбраться отсюда. Беда в том, что он почти буквально прикован к постели. Две иглы капельниц, воткнутые в вены тыльной стороны ладони, да еще и мочевой катетер. Отсоединить капельницы не составило бы для него труда, но как быть с трубкой?

Он потянулся было к кнопке звонка, чтобы вызвать медсестру, но его рука повисла в воздухе.

Наверное, у него снова начались галлюцинации.

Перед ним стояла Герт. Почти шести футов росту, со светлыми волосами, ниспадающими на плечи. С высокой крепкой грудью, осиной талией и точеными ногами — такой фигуре позавидовала бы почти любая двадцатилетняя девушка.

А рядом с нею, уставившись голубыми глазами на Лэнга, стоял тот самый маленький мальчик, который, как думал Лэнг, являлся ему во сне.

— Мне сообщили, что ты можешь умереть, — заявила Герт, остановившись в двери.

— Прости, что разочаровал тебя.

Ирония, адресованная Герт, всегда пропадала впустую. Это было особенностью ее немецкого характера.

— Почему разочаровал? Я очень рада.

— А я рад, что ты вернулась.

— Я вернулась, чтобы Манфред хотя бы увидел своего отца.

Она осторожно подтолкнула мальчика вперед.

— Своего отца?

— Лэнг, закрой рот. С отвисшей челюстью ты выглядишь очень непривлекательно.

Теперь Лэнгу стало ясно, почему лицо мальчика казалось ему знакомым. Он был просто маленькой, детской копией его самого.

Лэнг не мог отвести глаз от лица мальчика, который стоял возле кровати и в свою очередь рассматривал его так, будто пытался запомнить на всю жизнь.

— Но я… я не… ты никогда…

Герт опустилась на стул, порылась в сумке, которая могла бы заменить небольшой чемодан, и достала пачку «Мальборо».

— Я ушла, потому что забеременела. И мне вовсе не улыбалась свадьба на дуле пистолета.

Все время их знакомства Герт, будто нарочно, перевирала английские идиомы.

— Под дулом пистолета, — поправил ее Лэнг.

— Вот-вот, я и думала — как можно что-то устроить на дуле пистолета?

Лэнг нетерпеливо мотнул головой:

— Ты же знала, как я хотел, чтобы мы поженились. Поэтому мне было очень больно, когда ты меня покинула. Сама представь: я оглянулся, а тебя нет.

Он осекся, вспомнив свои тогдашние потрясение и тоску. Черт возьми, он же должен пылать яростью на эту женщину, так мало думающую о его чувствах. Он должен…

Пропади оно пропадом!

Лэнг был так счастлив оттого, что снова увидел ее, и так сильно изумлен тем, что его мечты о семье могут сделаться реальностью, притом что он давно уже отказался от них, что его радость просто не оставляла места для гнева. Он медленно покрутил головой, желая удостовериться, что все происходящее — не галлюцинации, вызванные очередной дозой обезболивающего.

Сын! Рейлли утратил надежду когда-либо вновь увидеть Герт или завести ребенка с какой-нибудь другой женщиной. И черт с ней, с болью, — ради того восторга, который охватил его, было бы не жаль сломать еще дюжину костей. Как ни странно, он, хотя и страстно желал обзавестись семьей, никогда не мог поверить в радости отцовства. Кормление по нескольку раз за ночь, рвота, грязные пеленки… А тут Лэнг в считаные секунды изменил образ мыслей, и этот поворот был куда удивительнее, чем у любого политика, вдруг начинающего вещать нечто диаметрально противоречащее тому, что он вчера называл своим кредо.

Нет, вы только посмотрите на этого пацана! Такой маленький, а уже видный собой, голубые глаза так и светятся умом. Лэнг тут же простил Герт боль, которую она причинила ему своим исчезновением, ее нежелание выйти за него замуж, да и вообще все, что она когда-либо выкинула или выкинет в будущем. Он знал, что это неразумно, но ему не было дела. Он сознавал: то, что возникло в нем внезапно, будто извлеченное из шляпы фокусника, было любовью к семье. И разве время сейчас для разумных рассуждений?

Не отдавая себе отчета, он потянулся к мальчику, чтобы прикоснуться к нему, удостовериться, что это не очередной мираж, внушенный ему болеутоляющими наркотиками. Трубки не дали закончить движение. И тогда мальчик, Манфред, сам подошел и прижался к нему. Лэнг ощутил прикосновение нежной детской кожи, почувствовал хрупкость тонких косточек, осознал, что это его плоть и кровь, и его переполнило счастье.

Как обычно, не обращая ни малейшего внимания на табличку, извещающую о том, что в больнице Грейди не курят, Герт зажгла сигарету и выдохнула большой клуб синего дыма. Лэнг, в его счастливом состоянии, и подумать не мог о том, чтобы отучать Герт от ее давней привычки или указывать на неуместность курения у него в палате.

Герт откинулась на спинку стула:

— Я ушла от тебя, потому что не хотела, чтобы ты узнал о моей беременности. Я хотела вернуться на работу…

— Тебе вовсе не нужно было этого делать, — перебил ее Лэнг.

Она кивнула и вновь глубоко затянулась:

— Я знаю. Но как подумаешь о женщинах из твоего дома… От безделья люди страшно глупеют. — Она затянулась. — А может быть, они с самого начала были дурами. В общем, когда я поняла, что у меня будет ребенок, я решила, что не стану просить тебя о помощи, не позволю считать, будто я не могу с чем-то справиться своими силами. Да и не хотела я делиться единственным, что осталось бы у меня от тебя.

— По твоему собственному желанию. — В тоне, которым он произнес эту фразу, не было ехидства, одно только радостное признание факта.

— Если бы ты не лежал при смерти, вряд ли мы с тобой когда-нибудь увиделись, — сказала она с совершенно несвойственной ей дрожью в голосе. — Я сделала большую глупость. Если ты захочешь, чтобы я ушла, я уйду.

Вместо ответа Лэнг выпустил сына и открыл ей объятья. Все так же, с сигаретой в руке, Герт подошла к кровати и обняла его. Лэнг ощутил смесь запахов табачного дыма, мыла и чуть заметного оттенка цветочных духов — те самые запахи, которые всегда ассоциировалась у него с нею. Мозг захлестнули воспоминания — Рим, Лондон, Севилья, Лангедок в глубине Франции. Бесчисленные опасности, с которыми им довелось сталкиваться. И бурный, необузданный, шумный секс. И того и другого ему не хватало почти в равной степени.

— Уйдешь? Посмей только подумать об этом, и я привяжу тебя к кровати, — широко улыбнувшись, ответил он.

Его ладони, словно по собственной воле, поползли по ее спине вниз, к бедрам.

Она осторожно высвободилась:

— Потом. Когда рядом не будет Манфреда.

Острая вспышка желания — первая за довольно-таки долгое время — все же не смогла заставить Лэнга полностью забыть о мальчике:

— От того, что он увидит, как родители радуются встрече, ничего плохого не будет.

Герт вскинула брови:

— Радуются? Да еще минута, и ты взял бы меня во всей одежде прямо на больничной койке.

Катетер все настойчивее напоминал о своем существовании, и Лэнгу осталось только признать, что Герт совершенно права.

Он откинулся на подушки:

— Скажи все-таки, что теперь у тебя на уме? Знаешь, мне очень хотелось бы рассчитывать на то, что на этот раз ты останешься со мною.

Он боялся заводить разговор о дальних перспективах. Как-никак, она уже дважды появлялась в его жизни и уходила из нее.

— Мы с Манфредом останемся здесь — по крайней мере до тех пор, пока тебя не выпишут из больницы. И, если ты захочешь, и после этого.

Лэнг не мог отвести взгляда от мальчика, его сына, который казался ему таким же чудесным, как те младенцы, которых держат на руках рубенсовские мадонны.

— Я не могу позволить себе такого долгого ожидания. Те, кто взорвал мой дом, обязательно попробуют что-нибудь еще. А я тут как утка в гнезде.

— Ты вовсе не похож на утку. — Герт посмотрела по сторонам — где бы погасить окурок, — сунула его в стоявший на тумбочке стакан и снова села на стул. — А в коридоре торчат какие-то парни, похожие на полицейских.

— Это и есть полицейские. Ты прожила в Атланте почти год. Решилась бы ты доверить свою жизнь местной полиции?

Герт покачала головой:

— Ты никогда им не доверял. Это была еще одна из причин, заставивших меня приехать.

Ее слова не были бравадой. Она не единожды спасала жизнь Лэнгу. Когда-то, выиграв женские соревнования Управления по стрельбе, Герт потребовала встречи с чемпионом-мужчиной. И посрамила его.

— У тебя есть оружие?

— Ты ведь не думаешь, что я собираюсь защищать тебя пилочкой для ногтей?

— А как же Манфред?

— Он некоторое время побудет у Фрэнсиса.

Фрэнсис опекал собаку Лэнга, а теперь еще и станет хранителем его сына. Священник сделал еще одно святое дело. А может быть — помог охранять заключенного.

Фрэнсис… Лэнг вдруг вспомнил, как странно его друг отреагировал, когда он рассказал, что ему в бреду являлась Герт.

— Фрэнсис, он…

— Он позвонил мне через несколько часов после того, как тебя забрали в больницу. Врачи были… э-э… не уверены в исходе.

Значит, Фрэнсис все это время поддерживал связь с Герт, понял Лэнг; вероятно, он даже знал о существовании Манфреда. Следовало взревновать, разозлиться на друга, который скрывал от него такие важные вещи. Но Лэнг не мог — он был слишком счастлив.

И слишком устал. Первые несколько дней после возвращения в реальный мир измотали его куда сильнее, чем он мог ожидать. Он, сколько мог, сопротивлялся земному тяготению, упорно пытавшемуся сомкнуть его веки.

А потом незаметно для себя провалился в сон.

VI

Парк-Плейс, Пичтри-роуд, 2660,

Атланта, Джорджия

Через месяц

Лэнг еще не был в своем прежнем жилище с тех пор, как произошел взрыв. Он решил восстанавливать его постепенно, начиная с крохотной кухни. Новую плиту, подвешивающуюся к стене, должны были доставить сегодня из магазина «Хоум депот», но пока не привезли.

Обслуживающая компания заменила стеклянную стену, сквозь которую открывался замечательный вид на главный проспект города — длинную асфальтовую ленту, окаймленную цветущими деревьями, которая, словно стрелка, указывала на деловые небоскребы центра города. Только этот вид и остался неизменным.

Сегодня Лэнг и Манфред впервые остались вдвоем. Конечно, и прежде бывало, что Герт отлучалась по каким-то делам, но она всегда находилась где-то поблизости, и если уходила, то ненадолго. И волнение от предстоящего общения с сыном обуревало Лэнга куда сильнее, нежели предчувствие того запустения, которое ему предстояло увидеть в обгоревшей квартире. Лэнг и его сын практически не были знакомы. Что, если малыш внезапно решит, что ему срочно нужно к маме? Что, если ему станет плохо, если на него вдруг навалится одна из тех детских хворей, что начинаются и заканчиваются с непредсказуемостью летней грозы? Среди его книг не было пособия «Отцовство для „чайников“».

Лэнг успел придумать множество причин (в том числе и очень убедительных), почему их с Манфредом не следовало оставлять вдвоем. Впрочем, у него сразу стало легче на душе, когда Герт отвергла их все и, удивленно вскинув брови, заметила, что дети не стеклянные и что Лэнгу предстоит еще долго наверстывать упущенное.

Впрочем, вся неуверенность Лэнга рассеялась, как только Манфред вложил ладошку в его руку и, глядя снизу вверх своими голубыми глазами, в которых отражалось только ожидание чего-нибудь хорошего, спросил:

— Куда мы пойдем? Можно Грампс пойдет с нами?

Да разве могло быть в отцовстве что-то трудное?

Неужели он не окажется привязан к родному сыну даже сильнее, чем к племяннику Джеффу? А ведь Джефф, когда Джанет усыновила его, был всего на год с небольшим старше, чем Манфред сейчас. И они накрепко подружились. С Манфредом все будет прекрасно. И с Лэнгом тоже.

Пахнущая горелым деревом и плесенью квартира сейчас больше всего походила на пещерное жилище первобытных людей. Стены закоптились так, будто здесь несколько поколений готовили пищу на кострах. Под ногами хрустело битое стекло, хотя крупные куски Лэнг отбрасывал в сторону костылем, зажатым под мышкой. Другой рукой он ухитрялся удерживать одновременно и второй костыль, и руку Манфреда.

Мальчик выразительно, словно актер на сцене, сморщил нос:

— Фати, здесь воняет.

— Папа, — ласково поправил его Лэнг. — В Америке говорят «папа».

Ведь у него оставалось всего три года для того, чтобы научить мальчика правильно говорить по-английски, прежде чем тот пойдет в школу.

Это будет лучшая из частных школ города. Его сын — умница, а Лэнг пользуется определенным влиянием. А потом он поступит в самый лучший колледж, хотя бы Гарвардский… Нет, пусть лучше это будет какой-нибудь из тех университетов, где изучают науку, а не готовят в политики. Пожалуй, что-нибудь здесь, на Юге. Например, университет Вандербилта или Дьюка. А потом — юридическая специализация, и он станет партнером Лэнга. Или, может быть, поработает годик-другой в одной из «юридических фабрик», где его научат скромности, а также тому, как втискивать в сутки двадцать пять оплачиваемых часов. Потом…

Если Герт останется с ним на все это время.

Ему на память сразу же пришел старинный фильм, где Бобби Бернс рассуждал о различиях в планах мышей и людей.

Между тем лицо мальчика немного помрачнело после этого замечания.

— Конечно, ты прав, — добавил, улыбнувшись, Лэнг. — Здесь и в самом деле плохо пахнет.

Потом он подумал о том, что могло статься с секретером, одним из немногих уцелевших шедевров мастерской Томаса Элфа, знаменитого мебельщика, жившего еще в то время, когда Америка была колонией. Секретер входил в пару-тройку вещей, которые Лэнг оставил себе, когда распродавал имущество после смерти Дон. В нем хранилась его небольшая коллекция старинных книг и кое-какой антиквариат. Они с Дон обнаружили этот секретер в одном из магазинов на Куинн-стрит, купили, заплатив втридорога, и поставили на почетное место в небольшом домике, который Лэнг тоже продал. Теперь от него, вероятно, осталась груда обгоревших досок.

Он вздохнул.

Барахло, как сказал как-то Фрэнсис, всего лишь барахло, предметы, которые мы, в конце концов, лишь берем взаймы на срок жизни, пытался успокоить себя Лэнг. Но это ему никак не удавалось. И, несмотря на печаль, он с радостью готов был пожертвовать хоть десятком квартир в Парк-плейс за то, что ему удалось узнать, что у него есть сын, наследник. А те, кто пытались убить его, еще пожалеют о том, что им это не удалось.

— Фат… Папа, а зачем нехорошие люди сожгли твой дом?

Хороший вопрос. Лэнг осторожно повернул своего маленького спутника лицом к двери спальни:

— Я и сам не знаю. Наверное, просто потому, что они нехорошие.

— Вот дерьмо! — важно проговорил Манфред, увидев, что творилось в комнате.

У Лэнга глаза на лоб полезли. Впрочем, он уже знал, что маленькие дети с трудом усваивают всякие «спасибо» и «пожалуйста», зато слова, которые не принято говорить в так называемом приличном обществе, запоминают с первого раза и на всю жизнь.

Но одернуть мальчика он был просто не в состоянии. Больше того, он обязательно улыбнулся бы, если бы не смотрел в этот момент на бесформенную кучу перекрученной проволоки, которую представляла собою его кровать с пружинным матрасом. Превозмогая боль, прострелившую его ногу от лодыжки до бедра, Лэнг присел и порылся в куче головешек рядом с кроватью. Как он и ожидал, «зиг-зауэр» оказался на месте. Пластмассовые накладки на его рукояти расплавились, превратив оружие в произведение современного искусства. Патроны в обойме взорвались, уничтожив патронник.

Разглядев другой кусок металла, Лэнг бросил погибшее оружие. Маленькая фотография Дон в серебряной рамке. Она чудесным образом уцелела, даже стекло не разбилось. Лэнг сдул с фотографии пыль и сунул ее в карман.

— Кто это? — спросил Манфред.

Лэнг снова вздохнул:

— Одна тетя, которую я знал очень-очень давно.

— Давнее, чем познакомился с мамой?

Лэнг собрался было соврать, но остановился. Вовсе ни к чему было начинать знакомство с сыном с неправды.

— Нет, с твоей мамой я познакомился еще раньше. Но было время…

Как рассказать трехлетнему о сложностях взаимоотношений между мужчиной и женщиной?

Никак.

— Правильно будет сказать: до того, как я полюбил твою маму.

Похоже, Манфреду это объяснение понравилось. Он обнял сидевшего на корточках Лэнга за плечи:

— Я люблю тебя, папа.

— А я — тебя, — ответил Лэнг и поднялся. Ему пришлось при этом крепко стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. — А все остальное неважно.

В дверь постучали.

Лэнг потрепал Манфреда по голове:

— Открой, пожалуйста. Наверное, это привезли плиту. Папа не может пока что быстро ходить.

Стараясь не обращать внимания на боль, Лэнг отправился следом за сыном. Еще с порога спальни он увидел двух коренастых мужчин с тележкой. Но предмет в фабричной упаковке, находившийся на тележке, был значительно больше размером, нежели заказанная настенная плита.

Лэнг, стоя перед дверью, смотрел, как доставщики снимали упаковку. Под ней оказалась здоровенная стационарная плита. Шесть газовых горелок, гриль, две духовки. Она попросту была размером со всю его кухню, если не больше.

— Куда занести? — осведомился один из грузчиков.

— Пожалуй, в столовую для рядового состава в Форт-Беннинге, — ответил Лэнг. — Это совсем не то, что я заказывал.

Второй из мужчин заглянул в бумаги и протянул лист Лэнгу:

— В заказе на доставку записано именно это.

Лэнг мысленно застонал.

Фирма «Хоум депот» родилась именно здесь, в Атланте, и выросла в крупнейшего в мире розничного поставщика бытовой техники и товаров для дома. Двое ее основателей давно уже отошли от дел. Одному из них принадлежал крупнейший аквариум города. Второй приобрел самый отвратительный нарыв на теле спорта — футбольную команду Атланты. Только необузданная фантазия и столь же неумеренная гордыня могли внушить ему мысль о том, что ему удастся вытащить команду хотя бы на самый средненький уровень, к которому она тщетно стремилась добрых сорок лет.

В городе ходили упорные слухи, что после отставки основателей качество обслуживания опустилось до того самого уровня, на котором пребывала футбольная команда.

— Мне все равно, что там написано, — возразил Лэнг. — Вы же сами видите, что она не войдет в мою кухню.

Человек с бумагой пожал плечами:

— Это вы выясняйте с магазином. А наше дело — притащить.

— Но ведь вы не можете оставить ее здесь?!

— Еще как можем. Вот чего мы не можем, так это тащить ее обратно без приказа оттуда, из магазина.

Лэнг закрыл дверь, оставив маленькую щелочку:

— Я не позволю внести ее сюда.

Не придавая ровно никакого значения тому, что клиент думает о почтовой службе США, доставщики молча сняли упаковку, забрали тележку и удалились, оставив здоровенную плиту в коридоре.

Лэнг открыл было рот, чтобы выругаться, но вовремя вспомнил, что рядом с ним маленький мальчик. Поэтому он вынул из кармана смартфон и набрал номер.

— Сара? У меня к вам просьба. Позвоните, пожалуйста, в «Хоум депот» и добейтесь разговора с кем-нибудь, у кого индекс умственного развития был бы пусть не 100, но хотя бы как комнатная температура — 20–30. Только не отрицательный…

На улице ожидало такси, которое должно было доставить его к Герт и внедорожнику, который он взял напрокат до тех пор, пока к нему не вернется прежняя подвижность. Лэнг терпеть не мог этих огромных пожирателей бензина, но более скромные по размеру машины не позволяли ему влезать туда с костылями. К тому же Лэнг пока что не мог управлять своим «Порше» с механической коробкой передач, и машине приходилось стоять без дела в гараже на Парк-Плейс. Он был настолько удручен тем, что не может сам заботиться о себе и вынужден полагаться на помощь других, что почти постоянно пребывал в дурном настроении, которое, впрочем, не распространялось на Манфреда. Лэнг с нетерпением ждал, когда же он снова сможет нормально передвигаться, чтобы начать играть с сыном, водить его на матчи «Брейвз» и заниматься всякими другими делами, какими занимаются молодые отцы.

Ну а пока что он оставался начеку. Кто пытался убить его, было пока неизвестно, однако вряд ли этот кто-то удовлетворится неудачным покушением. И тому, что его оставили в покое, могло быть только два объяснения: или они выжидали, пока он снизит бдительность, или по каким-то причинам потеряли его из вида.

Выйдя из больницы, он отправился для поправки здоровья в монастырь траппистов близ Конайерса, небольшого городка, расположенного восточнее Атланты. Помещение, выделенное ему, было поистине спартанским, пища — далеко не изысканной. Братия блюла молчание, и потому разговоры здесь были крайне редки и тоже не отличались занимательностью. Лэнг проводил там время в ожидании ежедневных визитов Герт и Манфреда. И все же он был благодарен Фрэнсису, которому пришлось потянуть за изрядное количество ниточек, чтобы устроить Лэнга туда, где тем, кто хоть сколько-нибудь знал его, не пришло бы в голову его искать.

Впрочем, любая организация, способная проследить его от Лондона до Атланты, должна иметь в своем распоряжении немало глаз и ушей. И о том, что он стал выходить на улицу, должно было стать известно. Эта мысль, мягко говоря, не успокаивала. После того как Лэнг покинул монастырь, они втроем — он, Герт и Манфред — жили в месте, которое Рейлли называл просто «ферма». Называть это довольно скромное по площади владение плантацией было бы не только неверно (возможно, даже с политической точки зрения), но и слишком претенциозно. Этот участок, находившийся в часе езды от южной границы Атланты, Лэнг купил несколько лет назад от имени фиктивной компании. Единственным строением на участке была каркасная бытовка площадью примерно в полторы сотни квадратных футов[12], не подключенная ни к стационарной телефонной линии, ни к кабельному телевидению. Даже мобильный работал там со сбоями, и к тому же далеко не всегда. Прекрасное убежище. А в соседях здесь были добрые старомодные сельские жители, те самые, которых издавна обзывают «красными шеями», очень серьезно относящиеся к чужому имуществу и праву собственности. У каждого из них под задним стеклом пикапа имелась стойка, где обязательно покоилась хотя бы одна винтовка или дробовик.

Грабители и домушники мудро старались не заниматься своими делами в округе Ламар.

Еще большим достоинством являлся десятиакровый[13] пруд. Манфред, похоже, никогда прежде не видел живой рыбы. Он визжал от восторга всякий раз, когда ему приходилось, при небольшом содействии Лэнга, вытаскивать на глинистый берег сверкающего на солнце, трепещущего окуня или леща. Правда, мальчик чистил свою добычу (к чему отец с самого начала пытался приучать его) с гораздо меньшим энтузиазмом. Ну а Герт стала радоваться еще больше, чем сын, когда у мужчин вошло в обычай выпускать пойманную рыбу обратно в воду. За это время все трое наелись рыбы вдосталь.

Грампс же напрочь забыл о привычке спать по двадцать три с половиной часа в сутки и радовался жизни на природе. Он даже демонстративно гонялся за кроликами, хотя сразу же усвоил, что они удирают от него без всякого труда. Пес повсюду следовал за Манфредом, Лэнгу же приходилось постоянно одергивать себя, чтобы не ревновать. Ведь как-никак именно Лэнг содержал псину все эти годы. Но, с другой стороны, какое же живое существо способно не влюбиться в сына Лэнга?

В общем и целом это было целительное пасторальное время, которое пошло на лечение, возобновление отношений с Герт и знакомство с сыном; ну а кости тем временем понемногу срастались и смещенные внутренние органы возвращались на место.

Это время закончилось минувшей ночью.

В который уже раз за свою жизнь Лэнг приятно изумился умению Герт приспосабливаться к обстоятельствам. Она приготовила классический местный обед — жареную курицу с вареным сладким картофелем и листовой капустой. Словно коренная уроженка Юга. Лэнг не мог понять, какое чувство в нем сильнее — восторг или изумление. Капусту обычно собирают уже после осенних заморозков, а ее приготовление сопровождается неприятным запахом, который частенько просто пропитывает весь дом. И прежде чем Лэнг успел восхититься тем, как они по-семейному сидят за столом, Герт поставила перед ним чугунную сковородку с кукурузным хлебцем из теста, замешенного на пахте. Возможно, он был не таким вкусным, как те, которые пекла мать Лэнга, но, безусловно, гораздо лучше, чем то, что он привык покупать в коробках.

Он собрался было спросить, где она овладела такими тонкостями южной кухни, но передумал и взял еще один ломоть хлеба.

Манфред, сидя на высоком стульчике, скептически разглядывал овощи:

— Это трава?

— Ты попробуй. Вкусно, — ответил Лэнг, накладывая в тарелку любимый соус из зеленого перца.

Окинув отца скептическим взглядом, мальчик сунул в рот лист, пожевал и взял второй.

— Что это? — спросил он, указывая на перечный соус.

— Это очень остро. Тебе не понравится.

Мальчик протянул руку:

— Дай.

Герт отложила вилку:

— Что нужно сказать по-английски, когда что-то просишь?

Манфред задумался на несколько секунд.

— Пожалуйста!

Герт посмотрела на Лэнга:

— Он не сможет съесть такого.

Рейлли, успевший в полной мере оценить целеустремленность сына, думал иначе. Он протянул мальчику бутылочку и с любопытством смотрел, как тот вытряхнул в тарелку несколько капель. А потом, не сводя с отца наполненных слезами глаз, принялся заталкивать капусту в рот.

— Точная копия отца, — сухо заметила Герт, — слишком упрям для того, чтобы признать ошибку.

Обычно эту черту характера приписывали ее соотечественникам. В самом деле — кто еще мог потерпеть разгромное поражение в одной войне и почти сразу же начать вторую такую же?

Лэнг обдумывал достойный ответ на это замечание, когда Грампс покинул свое любимое место возле стула Манфреда и с лаем устремился к двери.

— Снова учуял большую крысу? — спросила Герт.

Лэнг со всей доступной ему скоростью поднимался на ноги.

— Опоссума? Нет, не похоже.

Он шагнул вслед за Грампсом. В окне узкий полумесяц, словно диадема, лежал на темном бархате пруда. Лэнгу показалось, что отражение затмила тень, потом еще одна, потом еще одна тень, и все три сразу же снова слились с мраком.

Что за черт? Соседи здесь определенно не из тех, кто ходит в гости без приглашения. Но… Вот ведь незадача!

Такси, проклятое такси!

Кто-то упорно ждал, зная, что Лэнг рано или поздно вернется в свою квартиру. А после этого нужно было всего лишь проследить за такси до того места, где они встретились с Герт, и далее. В конце концов они сами привели врагов сюда. А Лэнгу в голову не пришло хотя бы раз оглянуться и попробовать узнать, нет ли за ними «хвоста».

Он опять пренебрег тем, чему его учили в Управлении. А ведь знал о многих случаях, когда после такого недосмотра возможности исправить ошибку попросту не оказывалось.

Лэнг, хромая, устремился через комнату, по дороге перевернув стол набок. Тарелки, стаканы и столовые приборы попадали на пол.

Герт была слишком опытна для того, чтобы в такой ситуации задавать какие-либо вопросы. Она молниеносно выхватила оцепеневшего от изумления Манфреда из его стульчика и метнулась с ним под эфемерную защиту опрокинутого стола. Через секунду к ним присоединился Лэнг.

И в то же мгновение на хрупкую постройку обрушился свинцовый град.

Щепки, осколки стекла, какие-то ошметки мебели взлетели в воздух, будто в хижине метался разгневанный полтергейст. Острые черенки фаянсовых тарелок подпрыгивали и приплясывали на полу под аккомпанемент очередей.

Лэнг выхватил Манфреда у Герт и, как мог, пытался закрыть мальчика своим телом.

Ругая себя за невнимательность, он не мог не вспомнить с благодарностью о прежнем владельце этого участка, который оставил в доме уродливый, но тяжелый и крепкий дубовый стол.

И, конечно, его бесила собственная беспомощность. До шкафа, где Лэнг держал двуствольное охотничье ружье, с которым он не столько охотился, сколько пугал оленей, совершавших набеги на зреющие в огороде овощи, было слишком далеко. Под таким ураганным огнем он просто не сможет целым пробраться к нему. А оружие Герт, вне всякого сомнения, находилось в ее сумке, которая сейчас валялась в спальне.

Наступила тишина, но Лэнг не сомневался, что она была всего лишь обманчивым штилем в сердце урагана. Нарушало ее лишь всхлипывание насмерть перепуганного мальчика, который вцепился в Лэнга так, будто мог упасть в бездонную пропасть.

Тишина была страшнее, чем предшествовавший ей обстрел.

Лэнг со всей возможной осторожностью разжал маленькие пальчики и передал дрожавшего всем телом мальчика Герт:

— Постарайся сделать так, чтобы он вел себя потише. А я попытаюсь добраться до дробовика, прежде чем они ворвутся в дом.

Она взяла сына и принялась нежно качать его.

— Вряд ли тебе это удастся.

Таков уж был оптимизм Герт.

Впрочем, Лэнг, не дожидаясь ее ответа, уже полз по-пластунски через комнату по усеянному острыми щепками и осколками полу.

— А чем еще прикажешь защищаться? Ложкой?

Последние пару футов Лэнг преодолел, уже стоя на ногах. Рывком распахнув дверь шкафа, он выхватил оттуда дробовик и едва успел вставить в стволы по патрону, как изрешеченная автоматными пулями дверь распахнулась.

Одним движением он извернулся и припал на колено, застонав от боли, которая от резкого движения пронзила все его тело.

В дверном проеме он видел лишь смутно вырисовывавшийся на черном фоне силуэт в камуфляжном костюме, с белым лицом и с оружием в руках.

Лэнг нажал на спусковой крючок. Силуэт покачнулся, а Лэнг тут же выстрелил из второго ствола. Два почти слившихся выстрела прогремели в тесном помещении так, что у Лэнга зазвенело в ушах. Глаза тут же защипало от дыма кордита.

Дверной проем опустел. Перекошенная дверь с громким скрипом качалась на единственной уцелевшей петле.

Лэнг вытащил стреляные гильзы, загнал в стволы новые патроны и, хрустя мусором, захромал к Герт и Манфреду.

И тут за дверью и окнами внезапно заиграло оранжевыми языками пляшущее пламя.

Можно было без лишних раздумий предсказать, что сейчас произойдет. «Коктейль Молотова» — бутылка с бензином, горлышко которой заткнуто тряпкой-фитилем, пропитанной тем же бензином. Когда бутылка с горящим фитилем разбивается, все, что находится поблизости, сразу же охватывает яростный огонь. Шестьдесят лет назад русские партизаны вполне успешно применяли это оружие против немецких танков.

А хижина горит много лучше любого танка.

Лэнг оглянулся по сторонам. Он не знал, что делать.

VII

Округ Ламар, Джорджия

Пятнадцатью минутами ранее

Ларри Хендерсон считал себя фермером, каким был и его отец, и отец его отца.

В дедулины дни здесь выращивали хлопок. Но, вернувшись с Первой мировой войны, дедуля узнал, что из-за нашествия хлопкового долгоносика и того, что в Техасе научились выращивать длинноволокнистый индийский хлопок, остался не у дел. Он пытался заняться выращиванием арахиса, сои и даже персиков, но ему удавалось лишь кое-как сводить концы с концами, и то в первую очередь благодаря правительственным субсидиям.

Потом БОЛЬШИЕ КОРПОРАЦИИ (Ларри всегда, хоть вслух, хоть мысленно, произносил эти слова так, будто они состояли из одних только заглавных букв) принялись тысячами акров скупать земли, на которых ничего не выращивали, и вскоре к ним перешла основная часть земель округа. Тогда и старая песня о том, что «кто-то не пашет, не сеет, а тех, кто их кормит, мир вовсе не ценит», обрела новый смысл.

К тому времени, когда папаша вошел в возраст, дедуля успел приспособиться к новой жизни. Они выращивали кукурузу. Добрую, сладкую кукурузу, которую питал ручей, протекавший неподалеку от дома. А потом, выгнав галлон-другой, папаша всегда говорил, что лучшего «чистого» не найти во всей центральной Джорджии, а если покупатели припозднятся, то можно будет назвать его и выдержанным.

Папаша продавал столько самогона, что мог без труда позволить себе каждые два года менять подержанный «Форд», на котором еженедельно ездил в Барнсвилль, Хокинсвилль и всякие другие «вилли», где у народа никогда не иссякала тяга к старой доброй «белой молнии», как называли напиток папашиного производства.

Ну а когда папашины дни подошли к концу, власть содружества баптистских проповедников и бутлегеров тоже заметно пошла на убыль, и в округе появилось спиртное. Люди перестали брать самогонку и стали покупать бурбон, водку и скотч. Виски, разрешенное правительством, с запечатанной пробкой. Кукурузный бизнес умер, как когда-то хлопковый, и нужно было выкручиваться по-новому.

Тогда-то Ларри и узнал о марихуане, дьявольской траве с пятипалыми листьями, за которую некоторые знающие люди из Атланты платили хорошие деньги.

Ручей поил это растение так же старательно, как и кукурузу. Зато оно требовало вполовину меньше забот. Росло себе и росло, как сорняк, которым и являлось.

Впрочем, забот с коноплей тоже было много, только совсем иного рода. Во времена дедули и папаши местный шериф постоянно ошивался вокруг, особенно когда подходило время выборов. Конечно, он не забывал за день, за два пустить слушок о том, куда собирается, так что люди успевали спрятать все, что нужно, в лесу и никто не страдал от этих рейдов. Впрочем, он пару раз арестовывал папашу, но сразу же отпускал. Ну и что из того? Попасть в тюрьму за изготовление хорошего виски вовсе не зазорно, а никаких законов, достойных назваться этим словом, папаша не нарушал.

Но с марихуаной было другое дело. Из-за нее случались серьезные неприятности.

Ларри продавал свои урожаи оптовым торговцам из Атланты. Их большим сверкающим автомобилям не хватало разве что табличек, которые сообщали бы, чем их хозяева зарабатывают на жизнь. Ему никогда не удавалось посмотреть им в глаза, потому что они ни днем ни ночью не снимали больших черных очков. А как можно вести дела, если не видишь глаз партнера?

До Ларри доходили слухи, что эти люди кого-то убивали из-за нескольких унций зелья. Он надеялся, что это всего лишь слухи, но что-то внутри подсказывало, что это не так.

А могли нагрянуть и чертовы ищейки из Управления по борьбе с наркотиками. Нагрянуть и устроить черт знает что. Ведь подстрелили же эти малахольные молодые Маккракены из-под Мейкона федерального агента. И сами себе, как говорится, накидали дерьма на вентилятор. Федералы застрелили одного из Маккракенов и конфисковали их ферму. И как, спрашивается, люди смогут жить честно, если власти у них землю отбирают? Никак не смогут, факт. Вот и Маккракены повадились с тех пор ездить по соседним фермам и воровать там марихуану. Случалось, что и весь урожай снимали. А кто из-за этого может пострадать, их нисколько не заботило.

Ларри не считал Маккракенов виноватыми, а вот федералам не следовало соваться в дела, которые должны решать местные власти, как это было в папашино время.

Но, как бы там ни было, Ларри именно из-за Маккракенов всегда держал под рукой заряженный старый папашин помповый «ремингтон» двенадцатого калибра. Со ствола давно уже стерлось воронение, а цевье столько раз передергивали, что оно болталось и, казалось, вот-вот отвалится. Но канал ствола не имел ни единой раковины и сверкал так же, как в тот день, когда ружье привезли из магазина «Сирс» в Барнсвилль, а затвор благодаря постоянной чистке действовал как новый.

Нынче ночью у Ларри появился повод порадоваться тому, что он хорошо заботится об оружии.

Мать смотрела свои реалити-шоу через спутниковую «тарелку» (народу в этих местах обитало немного, так что кабель прокладывать не стали). Он в кухне возился с неисправным карбюратором одного из своих маленьких тракторов и дегустировал по капельке «чистое», которое продолжал понемногу гнать для себя, когда откуда-то из-за лесной полосы, тянувшейся вдоль ручья, раздалась адская пальба. Выстрел-другой по ночам можно было услышать не так уж редко — обычно это значило, что кто-то вышел с фонарем и ружьем убить оленя, чтобы пополнить запасы мяса. Но то, что происходило сейчас, больше напоминало войну.

Ларри мог бы сказать себе, что это его не касается, вот только стреляли в той стороне, где у него росла добрая сотня кустов, которые должны были принести ему деньги для очередного взноса по закладной. Или купить матери что-нибудь хорошенькое.

Он сунул пинтовую бутылку в задний карман, взял «ремингтон», в другой карман всыпал пригоршню патронов с картечью.

— Пойдешь туда? — спросила жена, стоя в двери.

Дарлин, его жена — «мать», как он всегда называл ее, — вышла за него, бросив десятый класс, когда выяснилось, что она беременна. И родила Ларри-младшего. Это случилось более двадцати пяти лет назад. Ларри-младший уже два года как сложил голову в какой-то никому не ведомой дыре в Ираке. Дарлин-младшая уехала в колледж Южного университета Джорджии, чтобы стать первой в роду Хендерсонов обладательницей высшего образования. И это стало возможным лишь благодаря марихуане, которую Ларри не собирался уступать ни Маккракенам, ни любой другой сволочи.

Ларри кивнул:

— Схожу. Небось кто-то с перепою дурью мается.

Ни он, ни она не поверили в это ни на мгновение. Дарлин отступила в сторону и прикоснулась губами к щеке Ларри:

— Ты сам-то не лезь туда, ладно?

Он не мог не заметить страха в ее глазах:

— Обещаю.

Этому обещанию тоже никто из них не поверил.

Защищать свою землю — самое главное, что мужчина способен сделать для своей семьи. Потому-то прапрапрадед Хендерсон в далекой Пенсильвании написал карандашом свое имя на клочке бумаги, который приколол булавкой к воротнику домотканой рубахи, перед тем как броситься в атаку на холм, где стояли пушки янки, зная, что ему вряд ли доведется увидеть вновь красную глинистую землю Джорджии. Ради того же самого дедуля отморозил два пальца на ногах в снегу близ маленького бельгийского городка Бастонь, а папаша совершил два боевых выхода в смрадные джунгли Юго-Восточной Азии.

На долю Ларри — пока он был достаточно молод — войны не досталось, но если бы что-нибудь случилось, он обязательно пошел бы. Мужчина должен защищать свою землю, если враг вторгнется на нее или хотя бы погрозит вторжением.

Снаружи безмятежно стрекотали цикады да пара рогатых жаб звучными баритонами выводила в пруду песни, заманивая самок. Ларри взглянул на стоявший во дворе «Форд Гэлэкси», но, решив, что быстрее и, главное, незаметнее доберется до места на своих двоих, побежал рысцой на звуки стрельбы.

Через пару секунд он услышал за спиной шаги.

— Джарранто, — прошептал он, не оборачиваясь, — тебе вовсе незачем встревать в эту заваруху.

Джарранто забрел к нему с год назад в поисках работы, а Ларри тогда действительно выбивался из сил. Не мог же он написать в газете, что ему нужен помощник для ухода за «дурью», что растет около ручья. Ну а у Джарранто не было ни разрешения на работу, ни каких-нибудь других бумаг, так что можно было не бояться, что он продаст его властям.

У Джарранто была такая же темнокожая жена с большими наивными глазами. Беременная. Ларри не знал, да и не интересовался, откуда они пришли, хотя сильный мексиканский акцент нельзя было не распознать. Он отдал им старый домишко издольщика по другую сторону пруда, и пришелец стал вкалывать так же, как и Ларри, а может быть, еще усерднее. Он не задавал никаких вопросов, делал все, что нужно, и искренне обрадовался, когда хозяин дал ему часть денег, полученных от оптовиков из Атланты.

Ларри оглянулся на бегу и разглядел в лунном свете белую футболку и отблеск на старой курковой двустволке, которую выдал парню, чтобы тот стрелял белок, а при случае и оленя, если очень захочется мясного.

— Нечего тебе там делать, — повторил Ларри. — Смотри, сцапают федералы и вышлют. А Мария снова с пузом.

Света как раз хватило для того, чтобы Ларри смог разглядеть улыбку. Ответа он не услышал. Джарранто прилично говорил по-английски и все понимал, но когда с чем-то не соглашался, то прикидывался непонимающим и лишь вот так улыбался в ответ.

Впереди темнела стена из деревьев, но каждый из них знал лесок не хуже своей комнаты. Стараясь плескать потише, они вброд перешли через ручей и вышли к краю лесополосы как раз в тот момент, когда стрельба прекратилась.

— Черт! — прошипел сквозь зубы Ларри.

Джарранто призвал кого-то из святых, которых всегда поминал, когда оказывался в затруднении.

VIII

Округ Ламар, Джорджия

Лэнг крался вдоль стены, опираясь на дробовик, словно на костыль. Он знал, что оружие не поможет против зажигательных бомб, но не мог праздно стоять и ждать своей участи, когда его сын заходился в рыданиях от страха.

Однако вместо звона стекла, вслед за которым пол и стены сразу же должно было бы охватить пламя, он услышал неподалеку гулкий выстрел охотничьего ружья.

Его нельзя было ни с чем спутать. Выглянув в щель косо висевшей двери, он увидел человека, лежавшего посреди огненного пятна.

Затем сверкнула длинная вспышка очереди, но дуло автомата было нацелено не в сторону дома, а почему-то к лесной полосе, тянувшейся справа. В ответ почти одновременно, словно эхо откликнулось, справа и слева прогремели два выстрела.

Раздался крик и звук заработавшего автомобильного двигателя. Не включая света, мимо домика проехал темный внедорожник и, виляя задом и выкидывая из-под колес сыпучую землю, направился к колеям, которые служили здесь дорогой. От темной массы деревьев слева от Лэнга отделился человек с ружьем, уверенно прицелился вслед автомобилю и выстрелил. Внедорожник свернул и врезался в толстую сосну.

И наступила тишина, еще более поразительная после давешнего страшного грохота. Лэнг слышал только шипение разбитого радиатора машины и всхлипывания Манфреда, у которого больше не было сил рыдать.

Лэнг рискнул оглянуться посмотреть, что творится в глубине комнаты, которую они с Герт в шутку называли то гостиной, то столовой.

— Манфред цел?

— В полном порядке, — отозвалась Герт. — А что со мною, тебя совсем не интересует, да?

В пляшущем свете горящего на земле бензина, предназначавшегося для хижины, Лэнг увидел фигуру мужчины, который не спеша подошел к разбитому автомобилю и открыл дверь, откуда безжизненно рухнуло на землю тело водителя. Одновременно справа показался еще один мужчина, меньше ростом и не такой плечистый, как первый.

Лэнг поднял ружье:

— На вашем месте я не стал бы подходить ближе.

Более крупный из незнакомцев громко фыркнул — вероятно, это должно было означать смех, — демонстративно замедленным движением прислонил ружье к дереву и поднял руки:

— А я на вашем месте не забыл бы поблагодарить.

Его товарищ, тот, что находился справа; тоже положил ружье на землю и поднял руки. Оба направились к хижине.

Первый, не замедлив шага, переступил через лежавший возле двери труп. Он словно сошел с экрана кинотеатра, где показывали «Избавление»[14]. Ростом более шести футов и весом, вероятно, хорошо за двести фунтов, с выдубленным ветром и солнцем лицом. Даже из-под широкого козырька бейсболки с надписью «Джон Дир»[15] был виден блеск голубых глаз. Рыжеватая, с проседью, борода не закрывала растянутых в улыбке губ. Одет он был в изрядно потертый джинсовый комбинезон. Шел спокойно и уверенно, как будто пристрелить глубокой ночью двоих человек было для него обычным делом.

Стереотипы существуют. И много. Не зря же в жизни приходится то и дело встречаться с их воплощением.

Второй незнакомец, действительно оказавшийся заметно меньше, походил на латиноамериканца. Этот все время крутил головой, словно ожидал нападения в любое мгновение.

Высокий повернулся и склонился к лежавшему у него за спиной убитому. Потом выпрямился и носком ботинка перевернул тело:

— Нет, этого парня я не знаю.

Лэнг опустил ружье:

— Очень рад за вас.

За спиной он услышал шаги Герт, которая поспешила в спальню, где лежал в сумке ее пистолет.

Незнакомцы остановились возле двери:

— Не возражаете, если мы зайдем?

Лэнг отодвинулся в сторону, и они вошли. Высокий оглядел комнату. Хрупкий каркас и стены из чего-то вроде гипсокартона практически не задерживали пули.

— Похоже, кому-то очень не понравилось, что вы здесь живете.

Лэнг пожал плечами:

— Людям свойственно иметь врагов.

Мужчина в комбинезоне, продолжавший неспешно озираться по сторонам, кивнул с таким видом, будто услышал глубокое откровение:

— Это точно.

Тут в комнату вошла Герт, и его внимание полностью переключилось на нее. Он даже не пытался скрыть своего восхищения.

— Добр’в’чер, мэм.

Герт держала в руке «зиг-зауэр», Манфреда же, несмотря на бурный протест, оставила в другой комнате. Лэнг с великим облегчением увидел, как Грампс, совершенно невредимый, вынырнул из-за шкафчика с кухонными принадлежностями и поспешил на звук уже не испуганного, а просто недовольного рева Манфреда. Им удалось выбраться из передряги без потерь.

Герт рассматривала незнакомца так же пристально, как и он ее:

— Это вас мы должны благодарить за спасение?

Он поклонился всем туловищем от пояса и сделался похож на дрессированного медведя.

— Рад был помочь, мэм. — И добавил, протянув лапищу размером с хоккейную крагу: — Ларри Хендерсон. Сосед ваш.

— Добрый сосед, — уточнила с улыбкой Герт и, переложив пистолет в левую руку, вложила правую в лапищу Ларри.

Если Ларри и заметил оружие (а он не мог его не заметить), то не подал и виду. Может быть, в здешних местах принято, чтобы матери семейств выходили к гостям с пистолетами?

Низенький что-то сказал; Лэнг не понял его английского языка. Ларри кивнул:

— Он прав. Нужно затемно убрать все это безобразие.

Герт удивленно посмотрела на обоих по очереди.

— Убрать? А разве не нужно вызвать полицию?

Ларри снял бейсболку и смял ее в ладони — Лэнг предположил, что этот жест означал смущение, — попереминался с ноги на ногу, словно школьник, пойманный с поличным за передачей шпаргалки, и лишь после этого произнес:

— Знаете, мэм, не уверен, что это хорошая идея. Во-первых, у нас тут, знаете ли, телефона нет… — Он шаркнул по полу ботинком, подошва которого сошла бы за лопасть весла, перевел взгляд на Лэнга, словно искал ответа на незаданный вопрос, и продолжил: — Ну, в общем, я не стал бы лишний раз беспокоить власти, если вы понимаете, что я имею в виду. А ежели убирать, то убирать надо быстро. Добро б удар, и делу бы конец, и с плеч долой[16].

Как похоже на строчку из Шекспира! Но вряд ли. Впрочем, намек Лэнг отлично понял. Ларри занимался чем-то таким, чему любопытство стражей порядка, которые, конечно же, не ограничились бы осмотром только места происшествия, не пошло бы на пользу. Этот человек только что спас ему жизнь, застрелив двоих совершенно неизвестных ему людей, исключив их с острова, как сказали бы в популярном телесериале про людей, которые чем могут гадят друг другу в каких-то тропических краях. А теперь он просит, чуть ли не умоляет не втягивать в это дело копов.

— А если за ними кто-нибудь приедет? — осведомилась Герт.

Ларри покачал головой:

— Сомневаюсь я. Они все одеты вроде как по-армейски, и с русскими автоматами…

— «АК-47»?

— Они самые. И они не из наших краев, это уж точно. Какие-то пришлые издалека. Я сейчас трактор возьму и отволоку их машину подальше в лес, так, чтобы ее только с собаками можно было найти. А парней этих захороним еще лучше, чтобы их вообще не сыскать было, если кто и вздумает. Только сдается мне, что не вздумает никто.

В словах нового знакомого Лэнга имелась определенная логика. Если погибшие принадлежали к той же группе, которая расправилась с Ионом, в чем сомнений просто не было, вряд ли следовало ожидать, что кто-нибудь станет наводить справки насчет исчезнувших убийц. Эти, что уж там, недотепы с попыткой поджога и автоматическим оружием, которое легальными путями просто не попадает в страну, привлекли бы к себе внимание не только местной полиции, но и БАТО[17], и ФБР, и других государственных контор, названия которых редко можно встретить в прессе. А с тем, о чем думал Лэнг, не справилась бы даже куча учреждений, в аббревиатуры названий которых входили чуть ли не все буквы латинского алфавита.

Ларри в очередной раз обвел взглядом хижину:

— Я бы не советовал вам ночевать тут.

— А какой-нибудь отель найдется поблизости? — спросила Герт.

Ларри опять неуклюже поклонился.

— Мэм, ну зачем вам гостиница? Я буду счастлив, если вы переночуете у меня. Да и мать…

В комнату медленно вошел Манфред, державшийся за ошейник Грампса.

Ларри заулыбался во весь рот.

— Все, больше никаких разговоров. Мать будет просто счастлива, если к нам снова заглянет малыш.

Через несколько часов Герт, Лэнг и Манфред были обласканы, обихожены и каждую минуту слышали предложение чувствовать себя как дома в маленьком, но уютном жилище. Ларри и Джарранто отправились претворять в жизнь свои планы; Лэнг не рискнул спрашивать, что именно они намеревались сделать. В гостиной, которая здесь, как, вероятно, во всех подобных домах, выполняла роль столовой, одну стену почти целиком занимали полки с книгами, чего Лэнг никак не ожидал увидеть у своего нового друга и благодетеля. Присмотревшись к корешкам, он обнаружил недорогие и изрядно потрепанные тома Шекспира и Мильтона, нескольких поэтов-метафизиков, а также Шелли, Байрона и Китса. Выходит, кто-то в этой семье питал любовь не только к огнестрельному оружию, но и к серьезной литературе.

Он не услышал, как сзади тихо подошла Дарлин:

— Это книги дедули Ларри. Пока телевизоров не было, он каждый вечер читал. И папаша Ларри — тоже. А мой Ларри тоже все эти книжки прочитал, какие по два, а какие и по три раза.

В памяти Лэнга сразу всплыла фраза, которую произнес Ларри у него в разгромленной бытовке. Значит, он действительно процитировал Шекспира… Кажется, Макбет? Удивление, но-видимому, отразилось на лице Лэнга, потому что хозяйка кивнула:

— Ну да. Ларри не довелось учиться в колледже, но неграмотным его не назовешь.

Лэнг подумал о том, сколько выпускников колледжей вовсе не знали о существовании метафизической поэзии.

— Я много думала о том, что такое Тара и южное гостеприимство, — вступила в разговор Герт, любимой книгой которой была «Унесенные ветром». — Это просто…

Но ее прервал вернувшийся Ларри. Он, стоя на деревянном крылечке, счистил лопатой глину с ботинок и лишь после этого распахнул рамку с сеткой, защищавшей от москитов, которая летом заменяла дверь. Улыбнувшись, он достал из заднего кармана испачканного землей комбинезона полупустую бутылку с мутноватой жидкостью и протянул Лэнгу:

— Глотните. Для успокоения нервов.

Лэнг нерешительно взял бутылку, отвинтил крышку и понюхал. Содержимое бутылки по запаху больше всего походило на бензин.

— Что это?

— Наше «чистое», — сказал Ларри с такой гордостью, будто предлагал гостю пятидесятилетнее бордо. — У нас в семье его делают всю жизнь. — Он кивнул в сторону книжных полок: — И без всякого мяса болотных змей.

Лэнгу было страшновато пить, но он решил, что это будет невежливо по отношению к человеку, который не только спас их от верной смерти, но и приютил на ночь. Он приложил горлышко бутылки к губам и набрал в рот чуть-чуть — совсем чуть-чуть — напитка.

Так он и поверил, что без мяса болотных змей! Даже варево макбетовских ведьм не могло быть настолько ядовитым.

В первый миг ему захотелось сплюнуть, но он испугался, что жидкость вспыхнет и подожжет дом. Почувствовав, как на глаза навернулись слезы, он сглотнул обжигающий напиток. Ощущение было таким, будто по его пищеводу потек жидкий огонь.

Ларри наблюдал за ним с выражением артиста, показавшего свой лучший фокус и ожидающего аплодисментов.

— Ну как?

Лэнг вытер губы тыльной стороной ладони, глотнул воздуха, чтобы хоть немного пригасить пожар в желудке, и лишь после этого смог ответить:

— Нормально.

— Нормально?

— Ну да. Будь оно совсем хорошим, вы меня не угостили бы, а окажись оно хоть чуть похуже, мне настал бы конец.

IX

Пичтри-центр,

227, Пичтри-стрит,

Атланта, Джорджия

На следующее утро

Когда Лэнг открыл дверь и захромал в свой кабинет, Сара удивленно вскинула голову.

— Вы же должны отдыхать еще две недели, — строго заметила она. — Вы…

— Я иду навстречу своим клиентам.

После взрыва Лэнг пропустил множество судебных заседаний. Ненасильственный характер действий тех жуликов, махинаторов с ценными бумагами и прочих преступников в белых воротничках, которых представлял Рейлли, означал, что большинство из них могло получить освобождение под залог. А зачем думать о судах тому, кто вышел на свободу?

Когда же следом вошла Герт, Лэнг готов был услышать, как у Сары с громким стуком отвиснет челюсть. Но, к чести Сары, она отлично сумела скрыть свое изумление и сухо произнесла: «Здравствуйте».

Она никогда не испытывала к Герт большой симпатии. Хотя Герт всегда держалась с нею доброжелательно и вежливо, постоянная секретарша Лэнга почти не пыталась замаскировать свое неодобрение их союза. Рейлли подозревал, что тут не обходится и без ревности. После смерти Дон и до первого приезда Герт в Атланту седовласая матрона в значительной степени управляла личной жизнью Лэнга. Появление Герт оказалось ощутимым ударом по ее нерастраченному материнскому инстинкту.

Впрочем, как только Сара увидела Манфреда, все признаки недовольства как рукой сняло.

— И кто же это у нас такой? — заворковала она.

Манфред важно наклонил голову и протянул руку:

— Меня зовут Манфред Фукс.

— Манфред Рейлли, — поправил его Лэнг.

Глаза Сары широко раскрылись. Она взглянула на отца, на сына, снова на отца. Только слепой мог бы не заметить потрясающего сходства.

— Когда?.. Кто?.. Как?.. — задыхаясь, бормотала она.

— Некоторое время назад, Лэнг, обычным способом, — отрапортовала Герт.

— Но вы же не…

— Не была замужем? — улыбнулась Герт. — Для биологии это безразлично.

Но не для Сары. Лэнгу довольно часто казалось, что за долгие годы пребывания в лоне Южной баптистской церкви Сара приобрела привычку недовольно хмуриться, если кто слишком открыто радовался. Он так и не понял, правда это или нет, но сейчас, скрывая иронию, наблюдал, как ее религиозная суровость боролась с любовью к детям.

Любовь победила.

Сара выудила в сумке жевательную резинку в яркой целлофановой обертке и протянула ее Манфреду, который сначала поглядел на угощение, а потом на мать.

Герт явно была настроена принять это предложение мира:

— Что надо сказать?

— Данке… э-э… спасибо.

Но тут Сара отдернула руку с лакомством:

— Это нужно заработать. Ну-ка, подойди и обними бабушку Сару!

На какое-то время в противостоянии Герт и Сары наступило перемирие. Но тут же Лэнг подумал, что уделил этой маленькой драме более чем достаточно времени. Он пришел сюда с определенной целью, которая состояла отнюдь не в том, чтобы представить свою новую семью секретарше. Лэнг хромая добрался до своего кабинета и закрыл за собою дверь. Не обращая внимания на две стопки карточек-напоминаний о телефонных звонках, сел за стол, выдвинул средний ящик, запустил руку вглубь, пошарил там, и фальшивая задняя стенка открылась. Из потайного отделения Рейлли извлек потрепанную записную книжку. Пролистав страницы, он нашел то, что было нужно, взял телефонную трубку и набрал номер, начинавшийся с территориального кода округа Колумбия — 202.

Он знал, что на самом деле абонент, которому он звонил, может находиться в любой точке мира и связь с ним происходит через множество меняющихся каждый раз промежуточных соединений, благодаря чему звонок от человека, который был ему нужен, было совершенно невозможно отследить. В трубке прогудело раз, другой, третий, потом коротко пискнуло. Ни человеческого голоса, ни автоответчика. Лэнг набрал на клавиатуре свой номер и положил трубку.

Прошло не более двух минут, и Лэнга вызвала Сара. Судя по шуму в трубке, они с Герт и Манфредом отлично проводили время.

— Лэнг, на первой линии некий Беркли. Не говорит, кто и зачем, но очень хочет поговорить с вами. Соединить вас или сказать, что вы вышли?

Лэнг уже потянулся к телефонному аппарату, чтобы нажать кнопку соединения:

— Спасибо, я отвечу.

Он нажал кнопку первой линии:

— Майлс! Моя привратница пожаловалась, что ты отказался сказать, откуда ты и что тебе нужно.

Последовала коротенькая пауза, подтвердившая догадку Лэнга о том, что разговор проходит по длинной окольной цепочке.

— Лэнг, я, конечно, мог сказать. Но ведь, ты понимаешь, потом ее пришлось бы сразу же убить. Ну, как делишки, старина?

— Мне нужна кое-какая помощь.

Снова ответ Майлса прозвучал с короткой задержкой:

— Во хватил! А я-то надеялся, что ты позвонил, чтобы услышать мое мудрое мнение и получить дельный совет.

Лэнг улыбнулся. Майлс Беркли, как и в молодости, виртуозно валял дурака.

— Майлс, около двух месяцев назад во время приема в Британском музее похитили, а потом убили богатого английского филантропа Иона Уизерсона-Уилби.

— Вроде помню что-то. Слушай, кстати, а почему у этих британских богачей всегда двойные фамилии?

— Да по той же причине, по какой у южан вроде нас с тобой вместо имени и фамилии просто две фамилии. Лэнгфорд и Майлс, а не Джо и Фрэнк.

— Черт возьми! — воскликнул Майлс. — А я-то всю жизнь думал, что это отмазка, когда мать не может сообразить, кто из двоих отец ребенка.

Лэнг хохотнул:

— Итак, Майлс, мне нужна твоя помощь.

На этот раз пауза оказалась немного дольше.

— Лэнг, ты же знаешь, я сделаю для тебя все, что в моих силах, но начальство сильно не одобряет снабжение информацией людей без допуска. Пусть и бывших наших.

А также и весь остальной мир, в том числе и правительство США, кстати.

— Послушай-ка сначала, что мне нужно. Я уверен, что Иона убили из-за тех самых древних документов, которые он купил и преподнес в дар музею. Возможно, из-за того, что он знал содержание этих документов. Я хотел бы узнать, где он их раздобыл.

Еще одна продолжительная пауза.

— Лэнг, это же немного не из моей оперы.

— О, Майлс, давай не будем. Твои парни следят за крупными денежными переводами, как курица за единственным цыпленком. Так что если кто-то и сообщит в полицию о получении жирного куска от «Аль-Каиды», то это будешь только ты.

— Брось, все не так.

— Майлс, ложная скромность тебе не к лицу. Если бы те, кто должен этим заниматься, прислушивались к тебе…

— Ладно, ладно, я уже покраснел от твоих похвал.

Открылась дверь, в комнату вошел Манфред — и замер, ошеломленный видом сквозь стеклянную стену. Лэнг указал ему на вертолет, поднявшийся с крыши соседнего здания.

— Ну что, Майлс, поможешь мне?

— Официальным путем — нет. Зато хочу возобновить отношения со старым другом. Сто лет тебя не видел. Ты все еще с Герт?

Красотой Герт восхищалось едва ли не все Управление, а Лэнг оказался единственным представителем этого закрытого сообщества, которому удалось зайти в отношениях с Герт дальше приглашения на обед. И он нисколько не сомневался, что возобновление их связи после его выхода в отставку сделалось поводом для самых массовых сплетен.

— У нас все прекрасно. — Лэнг не мог отвести глаз от Манфреда, разглядывавшего город через окно. — Даже лучше, чем ты мог бы ожидать. Спасибо, что поинтересовался. Так, возвращаясь к Иону Уизерсону-Уилби…

— Я же сказал, что хочу возобновить отношения со старым другом. У тебя все тот же номер сотового?

Не прошло и получаса, как они втроем ехали во внедорожнике — за рулем сидела Герт — в отель, который должен был стать их домом на ближайшие несколько дней. Лэнг намеревался периодически менять место жительства, до тех пор пока опасность не исчезнет.

Герт была согласна с ним:

— И сколько же времени нам придется жить в гостиницах?

Перспектива подобных скитаний была, самое меньшее, непривлекательной. Особенно неприятно, думал Лэнг, будет смотреть, как его только что обретенный сын ломает голову, пытаясь понять, почему его вдруг заставили вести такую цыганскую жизнь. А тут еще и взятки, которые придется давать каждому дежурному портье и коридорному, чтобы позволили взять в номер Грампса.

— Пока не поймем, что делать, и не узнаем все, что требуется, чтобы разобраться с теми, кто пытался нас убить.

— Тебя, — поправила Герт. — Когда разнесли твою квартиру, нас с Манфредом даже в стране не было.

— Тем, кто разнес бытовку, не было дела до того, что я там не один.

Герт кивнула:

— Ну да. Как это говорится… Попали под горячую руку.

Лэнг указал на торговый центр, вытянувшийся вдоль правой стороны улицы:

— Сверни-ка сюда.

Герт послушно сманеврировала, припарковала автомобиль перпендикулярно к тротуару на расчерченной площадке и посмотрела на плакат, обещающий лучшие обжаренные ребрышки во всем городе.

— Проголодался?

Лэнг указал на другую неоновую вывеску, которая извещала: «Ломбард! Телевизоры! Электроника! Оружие!»

— Нет. Мне необходимо вооружиться.

Небольшая табличка на двери извещала, что а) помещение находится под видеонаблюдением; б) все оружие должно быть в чехлах или кобурах и в) принимаются карточки «Visa» и «Mastercard».

Лэнг открыл дверь. Негромко звякнул колокольчик. В стеклянном шкафу блестели дешевые украшения и часы. Одна стена была сплошь увешана разнообразными гитарами, трубами, тромбонами и еще какими-то музыкальными инструментами, названий которых Лэнг не знал. А напротив красовалась витрина с винтовками и охотничьими ружьями.

Из полутемной глубины помещения выступил человек:

— Доброе утро. Чем могу?.. — Он запнулся и всмотрелся в посетителя. — Лэнгфорд Рейлли! Как поживаете, советник?

Лэнг пожал чрезвычайно волосатую руку:

— В общем, ничего себе, Капуцин. А у вас, насколько я понимаю, тоже все в порядке?

— Можете не беспокоиться. С тех пор как вы меня вытащили, не было даже штрафов за неправильную стоянку. — Тут он заметил, что Лэнг передвигается с трудом: — А что у вас с ногой?

— Потому-то я и пришел к вам, чтобы напомнить, как вы обещали отплатить услугой за услугу.

Уильям Вестер по кличке Капуцин был когда-то клиентом Лэнга, поскольку являлся одним из крупнейших по масштабам деятельности скупщиков краденого.

Обвинения против Капуцина выдвинули очень основательные, связанные с деятельностью банды грабителей. В деле попросту не было слабых мест, поскольку пойманные взломщики наперебой выкладывали все про всех, надеясь, что за это им смягчат приговоры. Лэнгу оставалось только уповать на некомпетентность окружной прокуратуры Фултона. И его надежда сбылась: вещественные доказательства каким-то образом так перепутали, что оказалось невозможно установить, какой из жертв принадлежала та или иная вещь, и даже больше того, относительно части предметов обвинение просто не смогло доказать, что они вообще были украдены.

Принцип, гласящий, что лучше отпустить сотню преступников, чем посадить одного невиновного, в Атланте, округ Фултон, не только провозглашался, но, кажется, выполнялся на деле. Районный прокурор, наверное, сумел бы провалить дело по обвинению в убийстве даже против кровожадного Аттилы, предводителя гуннов.

— Да, я перед вами в долгу, это верно, — Капуцин кивал так энергично, будто голова у него была закреплена на пружине.

Лэнг подозревал, что его бывший клиент получил свое прозвище из-за сходства с обезьяной. Ведь известно же, что так называется одна из их пород. Из-за сильной сутулости его руки казались чрезмерно длинными, можно было подумать, что еще немного, и их хозяин сможет, не наклоняясь, коснуться пола. Волосы росли прямо от бровей, а глаза ни на секунду не оставались в покое и шарили по пространству, как будто постоянно что-то искали. Все видимые части тела поросли густыми черными волосами — тыльные стороны ладоней, предплечья, почти все лицо.

— Так что я пришел, чтобы попросить вернуть долг, — сказал Лэнг.

Снова голова дернулась, как у куклы:

— Да, конечно. Когда пожелаете.

— Мне нужна пушка, причем немедленно.

Улыбка тут же погасла в густой черной бороде. Собеседник Лэнга явно разрывался между чувством долга и боязнью возможных неприятностей:

— Даже и не знаю. Нет, конечно, я не стану тянуть, но ведь как по закону-то положено? Я ж могу лицензии лишиться.

Лэнг подошел к стеклянной витрине куда меньшего размера, чем та, где хранились безделушки.

— Посмотрим, что у вас есть. — Он ткнул пальцем: — Покажите мне вот этот девятимиллиметровый «браунинг HP 35».

— Хорошая вещь, — пропел Капуцин, заходя с другой стороны шкафчика и поворачивая ключ. — Тринадцать патронов…

— Я знаю, — нетерпеливо перебил его Лэнг, протягивая руку.

Прикосновение к оружию пробудило в нем воспоминания. Именно такой пистолет он получил, когда поступил на службу в Управление, и лишь со временем заменил его на «зиг-зауэр», который был легче и вмещал больше патронов. Лэнг оттянул затвор, поднял пистолет и посмотрел в дуло под светом ламп. Нарезка канала оказалась почти не стертой, механизм был чистым; очевидно, прежний владелец пистолета был убежден, что оружие может быть надежным только при хорошем уходе.

Отпущенный затвор встал на место с характерным четким звуком.

— Сколько?

Капуцин поджал губы и, подняв руку, почесал спину; Лэнг подумал, что это тоже типично обезьяний жест.

— Триста пятьдесят. Вам отдам за триста.

Лэнг готов был поклясться, что за это оружие ломбардщик заплатил не более ста пятидесяти, но у него не было ни времени, ни настроения торговаться.

— Идет. Только он нужен мне немедленно.

Капуцин достал бланк:

— БАТО должно дать подтверждение. Может, я получу его, пока вы будете в магазине, а может, и три дня пройдет.

Лэнг покачал головой:

— Возможно, через три дня меня уже не будет в стране.

— Никаких проблем. Вы только заполните форму и дайте мне чек с непроставленной датой. Даже если вам не дадут подтверждения, я не получу на ж… больших неприятностей.

Не показывая вида, насколько он рад согласию, Лэнг принялся заполнять форму.

— Не беспокойтесь. Будь я замешан в преступлениях, меня лишили бы права на адвокатскую практику.

— Но ведь даже адвокат может состоять на учете у психиатров, — невозмутимо ответил Капуцин.

Лэнг положил на прилавок три стодолларовые купюры и добавил еще пятьдесят:

— А это — компенсация за лишнее волнение.

Он направился к двери, но тут же остановился и взял в руку трость с бронзовым набалдашником — отличную старомодную трость для почтенного джентльмена.

— А это сколько?

— Еще двадцать пять, и она ваша.

Лэнг внимательно осмотрел трость и обнаружил, что набалдашник можно отделить от палки.

— Договорились!

Капуцин, не пересчитывая, сунул деньги в карман:

— А вы знаете, как можно быстрее всего спустить адвоката с дерева?

Нашел чем удивить.

— Обрезать веревку.

Что может быть лучше тупой бородатой шутки?

Положив «браунинг» в один карман, а коробку с патронами — в другой, Лэнг, опираясь на трость и тяжело хромая, вышел на улицу и с трудом, цепляясь обеими руками за ручки, влез на переднее сиденье машины.

— Ну вот, дело сделано. Поехали.

Герт не повернула головы:

— Как только я остановилась, под плакатом с жареными ребрышками припарковался белый «Шевроле».

— Ну и что? — спросил Лэнг, ухватившись за ремень безопасности. — Сюда много народу приезжает на ленч.

— Из машины никто не вышел.

Не поворачивая головы, Лэнг разглядел в зеркальце двоих мужчин на переднем сиденье. Они просто, ничего не делая, сидели в машине.

Лэнг отпустил незастегнутый ремень и снова неуклюже выбрался из машины:

— Подожди еще минутку.

— Уже недовольны? — осведомился из полутьмы Капуцин, когда Лэнг вернулся в ломбард.

Лэнг покачал головой:

— Еще одна просьба.

Хозяин ломбарда понял его с полуслова.

Когда Лэнг с теми же усилиями вернулся во внедорожник, Герт продолжала рассматривать «Шевроле».

— И что теперь?

— Подождем.

Ждать пришлось недолго. Из-за угла вывернул «Кадиллак» нездорового желтушно-зеленого цвета. По очертаниям и высоченным «плавникам» было видно, что это настоящий раритет образца пятидесятых годов. Капуцин ездил на ней все время, сколько Лэнг был с ним знаком.

Большой автомобиль остановился как раз позади «шеви», преградив ему выезд с парковочного места. Капуцин вышел и зашагал в забегаловку, где торговали жареным мясом.

— Поехали, — сказал Лэнг.

Не обращая внимания на крики из запертого на стоянке «Шевроле», Капуцин вошел в дверь, за которой торговали пресловутыми ребрышками, — обычный занятой человек, торопящийся купить себе завтрак навынос. Лэнг запомнил номерной знак на «Шевроле», хотя и был уверен, что это ничего ему не даст.

Только-только Герт собралась что-то сказать, как в кармане у Лэнга зазвонил сотовый телефон. Это был Майлс.

— Что-то ты долго возился, — укоризненно заметил Лэнг.

Майлс громко фыркнул:

— Знаешь, мое хозяйство занимается еще кое-чем, кроме твоих дел.

— Но ты сделал все, что мог.

— Как всегда. Куда прикажешь прислать письмишко?

Лэнг на мгновение задумался. Нежелание Майлса сообщать что-то важное по телефону было вполне объяснимо. Осуществляемая через спутники по всему миру, связь находилась под постоянным контролем. Поскольку таким образом осуществлялось уже свыше 90 процентов всей связи, то «Эшелон» — так называлась организация, которая этим занималась, используя одноименную программу, — в самом буквальном смысле подслушивал все переговоры в той части мира, которая отказалась от кабельной дальней телефонной связи. «Эшелон» располагался на севере Англии и обслуживал только англоговорящие страны. Ахиллесовой пятой всего проекта являлся огромный объем коммуникаций. Тысячи компьютеров были запрограммированы на запись всех сообщений, который другие машины вылавливали из общей массы по ключевым словам и фразам на сотне с лишним языков. И все же процесс дальнейшего анализа занимал чуть не целый день, а сами сообщения с ключевыми словами, случалось, искажались во время обработки так, что доходили до абонента в виде не поддающихся какой-либо расшифровке электронных завываний.

Так что Майлс был прав, решив не испытывать судьбу. Тем более что ключевые слова были никому не известны. А сообщение каких-либо сведений постороннему человеку могло повлечь за собой весьма строгий выговор. А в худшем случае и судебное дело.

— Ночной доставкой в мой офис. — Лэнг продиктовал адрес.

X

Мотель «Магнолия», Шоссе 41

Мариетта, Джорджия

Тем же вечером

Это был отнюдь не «Диснейленд-отель», и смотреть тут было не на что — комната с несильным, но стойким запахом дешевых духов наводила на мысль о том, что здесь останавливались по большей части не семьи, а недавно познакомившиеся парочки, не намеренные продолжать эти знакомства. Впечатление еще больше усиливала висевшая над столом единственного служащего засиженная мухами табличка с надписью: «Мы верим Богу, всем остальным — платить наличными». А истоптанный плохонький ковер на полу номера, обтрепанные покрывала на двух продавленных двуспальных кроватях подсказывали, что «Магнолия», расположенная на шоссе, по которому некогда проходило основное сообщение между Мариеттой и Атлантой, знала гораздо лучшие дни.

Но все эти приметы явной низкопробности перевешивались достоинствами иного плана: владелец гостиницы определенно предпочитал наличные, что при специализации его заведения в качестве дома свиданий было важно, и поэтому преследователи Лэнга не смогли бы проследить его по использованию кредитной карты. Такую возможность нельзя было исключить. Автомобильную стоянку устроили подальше от соглядатаев, внутри квартала из шлакоблочных домиков, что, несомненно, должно было повышать акции заведения в глазах неверных или опрометчивых супругов. И если судить по стонам, доносившимся сквозь хлипкие стены, дела здесь шли довольно бойко.

Лэнг достал бумажник и выложил на стойку несколько банкнот. Распорядитель же уставился на Герт с таким откровенным вожделением, что далеко не сразу заметил маленького мальчика, цепляющегося за ее руку.

Решив, по-видимому, что новые гости затевают какое-нибудь извращение, он вновь повернулся к Лэнгу:

— Шуметь не положено. «Дурь» запрещена. Ясно?

Лэнг покорно кивнул.

Войдя в номер, Герт первым делом поставила чемодан и принялась сдирать белье с одной из кроватей.

— Что ты делаешь? — спросил Лэнг.

Манфред, широко раскрыв глаза, смотрел, как его мать вытряхивала простыни.

— Стараюсь сделать так, чтобы в постелях не было никого живого, кроме тех, с кем можно разговаривать.

Лэнг решил, что ее опасения небеспочвенны.

Грампс, по-видимому, решил, что это новая игра, и залаял. Страстные вскрики за соседней дверью продолжались.

Лэнг опустился на колени и обнял пса, чтобы успокоить его. Конечно, маловероятно, чтобы из «Магнолии» могли выкинуть платежеспособных постояльцев, но лишний раз испытывать судьбу не следовало.

Убедившись, что в простынях не имеется нежелательной фауны, Герт уперла руки в боки и обвела комнату скептическим взглядом:

— Говоришь, всегда путешествуешь первым классом?

Лэнг в это время находился в крошечной ванной и пытался понять, можно ли без риска для здоровья искупать мальчика под этим душем. На пластиковой занавеске безмятежно разрослось пятно плесени, вокруг сливного отверстия бурело ржавое пятно.

— Когда ты в бегах, не всегда удается выбирать по вкусу.

— И сколько же времени мы будем бегать? — осведомилась Герт, просунув голову в ванную.

Лэнг промолчал. Ему самому очень хотелось бы знать ответ на этот вопрос.

Глава 3

I

Ческе-Будеёвице,

Чешская Республика

Через два дня

Увидев в дверях купе человека в форме, Лэнг понял, что поезд пересекает чешскую границу. За время поездки он выяснил, что спать в поезде так же трудно, как и в самолете. Сквозь закрывающиеся глаза он смотрел на тянувшуюся за окнами плоскую местность, Восточно-Европейскую равнину, раскинувшуюся к северу от Альп и Кавказа, которые, словно обоюдоострые стрелки, указывали одним концом на цивилизации Северной Европы, а другим — на утопавшую в роскоши Византию. В одну сторону шли готы, вестготы и вандалы, в другую скакали монголы на своих низкорослых лошадках и войска оттоманских султанов. Здесь проходили завоеватели от Цезаря до Гитлера, оставляя за собой лишь голые пустоши да извилистые реки.

Лэнг знал по-чешски всего несколько слов, но все же понял, что нужно было представителю власти, и, протянув ему паспорт с билетом, вернулся к своим мыслям. Они норовили разбежаться, и чтобы вернуть их в упорядоченное русло, Лэнгу пришлось с силой потереть ладонью лицо.

Утром, после ночевки в неописуемом мотеле, он съездил сдать тот внедорожник, которым они пользовались последние дни, и взял напрокат другой — в другой фирме. Искусство заметать следы было одним из краеугольных камней полученной в Управлении подготовки, которую он усвоил на всю жизнь. Потом Герт высадила его неподалеку от офиса и отправилась с Манфредом в один из магазинов-моллов, где, как большинство женщин, могла найти себе много увлекательных занятий.

Майлс был верен своему слову — дохромав до стола, Лэнг увидел там конверт, пришедший с ночной авиадоставкой. Прежде чем оторвать ленточку и вскрыть конверт, Лэнг прикрыл дверь. Внутри оказалась тонкая пачка бумаг — обычных банковских документов. Со счета «Интернейшнэл чаритиз, Лтд.» — одного из благотворительных фондов Иона — в «Банке Гернси» на номерной счет пражского «Чешского народного банка», принадлежащий некоему «Старожитництви Страхов», было переведено полтора миллиона фунтов стерлингов. Сравнительно скромная сумма — Майлс обычно отлавливал сотни миллионов, которые через подставные счета переправлялись террористам и поставщикам наркотиков.

К бланкам была приложена записка, написанная от руки каллиграфическим почерком Майлса:

«Прокрутил в компьютере все счета, контролируемые Уизерсоном-Уилби и его компаниями. Из платежей последнего года в обычные схемы не вписывается только этот. Желаю успехов. Майлс».

Лэнг отлично знал, что у каждого фонда или корпорации, как и у отдельных людей, имеются устойчивые привычки — в частности, в ведении банковских операций. Люди, к примеру, с относительной регулярностью вносят по кредитным картам платежи за коммунальные услуги и по ипотекам и так далее. Примерно так же поступают и корпорации. Даже благотворительные организации, такие как фонды, принадлежавшие Иону, расходовали на свои добрые дела более или менее одинаковые суммы денег. Компьютеры, не наделенные человеческими мозгами, не могли понять ничего такого, что не укладывалось бы в рамки, установленные для них программами, и попросту отвергали какие-то факты, или даты, или не совсем обычное представление информации, в чем, к своему сожалению, не единожды убеждались многие крупные американские корпорации. Лэнг даже не попытался понять, почему железяка могла выделить именно эту операцию. Возможно, перевод денег был связан со свитками из Наг-Хаммади, а возможно, и нет. Так или иначе, но никакой другой информацией, которая могла бы навести на след тех, кто убил его приятеля и уже дважды пытался убить его самого, Лэнг не располагал.

Когда он решил поехать в Прагу, Герт захотела отправиться вместе с ним. Они крепко поспорили. Герт вполне справедливо, пусть и безжалостно, напомнила, что дважды (если не больше) спасала ему жизнь. В профессиональной подготовке она не только не уступала ему, но и превосходила, поскольку прошла ее на несколько лет позже. Кроме того, Герт владела несколькими европейскими языками, в том числе парочкой славянских.

— Ну а что, — спросил Лэнг, — ты собираешься делать с Манфредом?

В этой поездке мальчик мог бы не только лишиться обоих родителей, но и сам оказаться жертвой убийц.

Лэнг тут же вспомнил, что в прошлом, если ему случалось подумать, будто он переубедил Герт, через некоторое время оказывалось, что она попросту перенесла завершение спора на потом. Но на сей раз она в буквальном смысле открыла рот и не нашлась, что ответить.

— Брать его с собой ни в коем случае нельзя, — продолжал Лэнг. — И, думаю, он не заслужил того, чтобы остаться сиротой.

— Но ведь у нас нет места…

— Никаких проблем, — заявил Лэнг тем самым тоном, каким обращался к суду с просьбой отклонить свидетельские показания, которые могли повредить его клиенту. — Можно найти такое место здесь, в Атланте, или же вы сможете вернуться в Германию, до тех пор пока не кончится вся эта заваруха.

В этот день у него не осталось никаких сомнений в том, что он взял верх в споре.

Что касается самого путешествия, то здесь имелись две проблемы (помимо обычных неудобств, сопровождающих полеты регулярными рейсами авиакомпаний). Во-первых, вывезти «браунинг» и боеприпасы к нему за границу — хоть на себе, хоть в багаже — будет очень непросто. Во-вторых, при взрыве и пожаре в его квартире погибли фальшивый паспорт и кредитная карточка, которыми он пользовался для таких случаев. Настоящие документы, к счастью, были заперты в банковском сейфе. Теперь он оказался вдвойне уязвим. Стоило внести свое имя в пассажирскую декларацию любой авиакомпании, и он мог бы с полной уверенностью считать, что отправил своим преследователям письмо за личной подписью, где указаны время и место вылета и назначения, — если, конечно, они обладали техникой и квалификацией, которые позволяли бы им проникать в почти незащищенные компьютерные сети авиакомпаний. Но в последнем у Лэнга сомнений не было.

Так что выбора не оставалось — нужно было брать «Гольфстрим IV», зарегистрированный за Фондом Джеффа и Джанет Холт, благотворительной организацией, которую Лэнг учредил на деньги, с великим риском для собственной жизни вытребованные им у убийц его сестры и ее приемного сына[18]. Основной объявленной целью фонда было оказание педиатрической медицинской помощи в слаборазвитых странах. Лэнг не получал жалованья, но без особого стеснения пользовался самым роскошным частным реактивным самолетом, какой только имелся в то время на рынке.

И, но стечению обстоятельств, этот самый самолет должен был завтра доставить в Нигерию группу медиков. Причем за одним из них следовало залететь в Мюнхен. Оттуда Лэнг мог без труда добраться поездом до Вены и дальше до Праги. Времени на это уйдет больше, зато билет на поезд можно купить без проверок по полицейским базам данных и вообще без предъявления документа. К тому же, пока он расплачивается наличными, его нельзя проследить и по кредитной карточке.

До отъезда оставалось сделать лишь одну вещь. Как всегда перед тем, как уехать на неопределенный срок по делу, исход которого трудно предсказать заранее, Лэнг отправился на кладбище. Такси остановилось у подножия пологого холма, откуда открывался вид на город. Водитель не выключил ни счетчик, ни мотор. Опираясь на трость, с завернутым в бумагу букетом цветов, Лэнг медленно поднялся по склону. Дон, Джанет и Джефф, самые родные люди, какие только были у него за время его взрослой жизни до недавних пор. Он никогда не мог до конца понять, зачем приходит сюда, оказываясь в подобных ситуациях, и на сей раз понимал еще меньше, чем обычно. Ему вдруг показалось, что, навещая свою прежнюю семью, он каким-то образом предает ту семью, которая появилась у него недавно. Неужели он ведет себя неправильно и потому-то не сказал Герт, куда отправился? Может быть, боялся оскорбить ее? Или считал, что поступил неправильно, отказавшись взять с собою Манфреда? Дон всю жизнь заботилась о нем и сейчас очень обрадовалась бы, будь у нее возможность узнать, что у него есть ребенок, которого не смогла дать ему она. Джанет постоянно твердила, что ему нужно снова жениться. Ну а Герт вовсе не из тех, кто склонен оглядываться на прошлое. Так откуда же угрызения совести?

Опустившись на колени, он снял с двух дюжин роз зеленую обертку и поставил цветы в вазы на надгробных плитах. Потом выпрямился, постоял несколько секунд, глядя на полированный гранит, и захромал вниз по склону.

В конце концов поезд остановился под сводами в громадном бетонном кубе — пражском железнодорожном вокзале. Это безликое массивное сооружение служило напоминанием о том времени, когда страна входила в коммунистический пояс, — ее столицу тогда застраивали зданиями, архитектуру которых Лэнг определял про себя как сталинский ампир. Выйдя из полутемного помещения, он увидел неплохо, если судить по виду, сохранившуюся «Шкоду» — чешскую подделку под «Ауди». На крыше у нее светились шашечки такси. Открыв багажник, Лэнг поставил свой единственный чемодан между валявшимся на дне домкратом и запасным колесом, которое если и знало лучшие времена, то когда-то очень давно.

Водитель, остававшийся в это время на своем месте, отложил газету и в последний раз затянулся сигаретой, набитой, судя по запаху, силосом. Еще ее запах напомнил Лэнгу те картонные трубки, что курили многие из перебежчиков из советского блока, которых ему доводилось допрашивать; они называли их папиросами. Дешевый зловонный табак не исчез вместе с советской империей. Зло, как правило, надолго переживает тех, кто его содеял.

— Отель «Континенталь», — сказал Лэнг, надеясь, что водитель поймет его.

Проехав мимо дряхлых на вид складов со ржавыми железными дверями, машина въехала на бульвар с четырехрядным движением, тянущийся вдоль плавно изгибавшейся Влтавы. Впереди Лэнг видел замок Пражский Град — единственную возвышенную точку на плоском ландшафте города. Над крепостными стенами, словно корона, виднелись устремленные в небо готические башни собора Святого Витта.

В памяти всплыло странное слово «дефенестрация». Лэнг ухмыльнулся.

В мае 1618 года более сотни дворян-протестантов явились во дворец, чтобы протестовать против восшествия на престол эрцгерцога Фердинанда Габсбурга, ревностного католика, который постоянно преследовал протестантов. Спор перешел в драку, во время которой двоих советников Фердинанда самым буквальным образом выбросили в окно — «fenestra» по-латыни — пятого этажа, но оба остались невредимыми.

«Заступничество ангелов!» — заголосили католики. «Нет, скотины из хлевов при замке», — возражали протестанты. Оба советника счастливо рухнули на большой воз со свежим, еще дымящимся навозом. Так началась Тридцатилетняя война, единственный серьезный конфликт из всех, какие мог вспомнить Лэнг, начавшийся в самом прямом смысле из-за кучи дерьма.

Миновав мост, такси остановилось перед зданием из стекла и железобетона, не уступавшим уродством железнодорожному вокзалу.

Лэнг протянул водителю несколько крон, снова сам открыл багажник, достал чемодан и захромал в отделанный панелями светлого дерева вестибюль. Слева располагался магазин, торгующий изделиями из стекла, справа — табачная лавка с кубинским табаком.

Лэнг встал в очередь за обвешанными фотоаппаратами японцами, желавшими поселиться в гостинице. Обернувшись, он увидел сквозь застекленную стену, как в такси, на котором он прибыл, сел другой пассажир, и машина отъехала от тротуара. Подождав еще несколько минут, он повернулся, покинул очередь и снова вышел на улицу. Волоча за собой чемодан, а другой опираясь на трость, он направился по Парижской улице на юг. Вокруг тянулись дома эпохи барокко — все первые этажи в них были заняты магазинами и ресторанчиками. Шум уличного движения постепенно стихал за спиной. Справа вырастала, приближаясь, остроугольная крыша Староновой синагоги, отмечавшей собой местонахождение гетто, где погромы начались за много столетий до рождения Адольфа Гитлера и наступления двадцатого века.

Миновав очередной квартал, он очутился на Староместской площади, окруженной трех- и четырехэтажными домами с пышно украшенными барочными фасадами, выкрашенными в спокойные пастельные тона. Лэнг пересек ее с севера на юг. Справа осталась древняя ратуша с «новой» башней, которую пристроили аж в середине четырнадцатого века. Перед ней уже собралась небольшая толпа, ожидавшая парада механических фигурок в астрономических часах.

Лэнг остановился, как и подобало бы туристу, оказавшемуся перед такой достопримечательностью, огляделся по сторонам и вошел в одно из многолюдных кафе. Там он уселся на стул, еще не остывший после предыдущего посетителя, и заказал «Пльзеньское». Чехия вообще славится пивом различных сортов, а ведь тот самый Пльзень, где впервые было сварено это популярное во всем мире пиво, находится всего в пятидесяти милях отсюда, вспомнил Лэнг.

Воспользовавшись выпавшими минутами, он огляделся по сторонам. Вероятно, внутренний облик заведения не изменился с тех пор, как Франц Кафка в похожем кафе писал свои романы про человека, превращающегося в таракана, и судебные процессы, в которых не предъявляют никаких обвинений.

Никто, похоже, не обращал на него особого внимания. Медленно потягивая пиво, Лэнг пробежал взглядом меню на английском языке и заказал хлебички с салями — сэндвич с особым, местным видом хлеба. Он ел не спеша, разглядывая толпу. Нет, ничей взгляд не задерживался на нем дольше, чем на любом другом посетителе. К тому времени, когда он покончил с едой и стряхнул крошки, посетители за каждым столом успели смениться самое меньшее по разу.

Ну вот, для того чтобы выяснить, нет ли за ним слежки, он сделал, пожалуй, все, что мог.

Но от предосторожностей отказываться нельзя. Лэнг вышел из кафе и свернул за угол. Там снова задержался, делая вид, будто рассматривает игрушки в витрине магазина, где четко отражались прохожие. Ни одно из лиц, мелькнувших в отражениях, не попадалось ему на глаза прежде. Лэнг вернулся на площадь и вошел в большой арочный подъезд выкрашенного в небесно-голубой цвет дома, расположенного на южной стороне.

Стоя под высокой сводчатой крышей портала, Рейлли думал, что уже пора бы отыскать пристанище. Вывеска на двери сообщала, что в подвале находится ресторан в стиле южных штатов — жареное мясо, по вечерам американский джаз-оркестр и блюз. Каменное крылечко справа вело к двери гостиницы, маленькую вывеску которой он заприметил, пока ел. Лэнг нажал кнопку лифта со старомодной кабиной, заслуживающей называться антиквариатом. Его свежепочиненные ноги нуждались в бережном обращении.

Ему сразу стало ясно, что некогда этот дом служил частным жильем. На каждом этаже комнаты расходились в стороны от центрального холла, так что не было нужды строить коридоры. Да, у них есть номера, сообщила на приличном английском языке дама, дежурившая за маленькой стойкой. Окна выходят на площадь. Господин желает посмотреть?

Через несколько минут Лэнг оказался в скромно обставленной комнате с высоким потолком и принялся рассматривать лежавшую там, как это водится во многих европейских городах, карту Праги, где были предусмотрительно отмечены места, представляющие интерес для туристов. Заведения под названием «Старожитництви Страхов» среди них не оказалось. Лэнг решил вернуться в вестибюль и поискать обладателя этого названия по компьютеру, который стоял у администратора.

Дама набрала слова и ткнула пальцем в экран:

— Это букинистический магазин на Малой Стране. — Она махнула рукой, будто Лэнг мог видеть сквозь стену. — Район на другом берегу реки, возле Карлова моста.

II

Пьяцца деи Кавальеры ди Мальта,

Авентинский холм, Рим

В это же время

Пожилой, прищурившись, посмотрел на экран компьютера через плечо младшего:

— Итак, Антонио, вы ничего не нашли?

Тот покачал головой:

— Ничего, великий магистр. Американский адвокат, женщина, ребенок, даже собака скрылись из виду сразу после посещения ломбарда. — Он отвернулся от экрана и взглянул в лицо своему собеседнику: — Если позволите, я выскажу свои предположения.

— Прошу.

— Нам известно, что в распоряжении этого Рейлли имеется частный самолет. — Он сделал паузу и пробежался пальцами по клавиатуре; на экране появилась фотография Лэнга, сделанная в Британском музее. — Еще нам известно, что этот самолет позавчера вылетел в Африку.

— В Африку? Я не…

Антонио полуумоляющим жестом вскинул руку:

— Если позволите, великий магистр…

Пожилой кивнул:

— Извини, что перебил.

— Самолет сделал одну посадку. В Мюнхене.

— И ты считаешь, что Рейлли был в этом самолете?

Теперь уже кивнул Антонио:

— Конечно, я не могу сейчас ничего сказать наверняка, но наши братья в Германии должны были снять копии со всех документов, касающихся этого самолета, которые были предъявлены властям. Мы должны получить сообщение не позже нынешней ночи.

— Может быть поздно. Если содержание этих книг станет известно, произойдет беда.

— Но мы ведь не знаем, существуют ли какие-нибудь их копии, — сказал Антонио, помолчав с минуту.

— Мы не имеем права исключить такую вероятность. Лучше устранить этого американца, чем узнать, что мы совершили ошибку, не сделав этого. Ради безопасности мы должны заткнуть рты всем, кто, помимо нас, может знать о содержании рукописей. Поэтому пришлось расправиться с англичанином. Необходимо продолжать наблюдение за магазином, где они были приобретены. Если он что-нибудь узнал, то непременно явится туда.

— Будет исполнено, великий магистр.

III

Прага

Через двадцать минут

Предвечернее солнце склонилось к горизонту, погрузив улицы в тень, так что Лэнгу было трудно читать напечатанные мелким шрифтом подписи на карте. Поэтому он обрадовался, убедившись, что не заблудился, когда, подняв глаза, увидел восточную входную башню, средневековое укрепление, защищавшее вход на Карлов мост со стороны центра города — Старого Мяста. Ему очень хотелось постоять несколько минут и полюбоваться скульптурными барельефами в готическом стиле, среди которых имелось изображение зимородка, личного герба жившего в четырнадцатом веке короля Вацлава, который остался в памяти народа как персонаж исполняемых до сих пор рождественских песнопений.

Но тут же перед его мысленным взором предстал как наяву Манфред, бьющийся в рыданиях от ужаса под градом пуль, дырявящих хрупкие стенки сельского домика. Нет, сейчас не время предаваться историческим изысканиям.

По мосту фланировали толпы туристов, почти поголовно фотографировавших статуи святых, выстроившиеся вдоль парапетов по обе стороны моста. Старинный мост, очень схожий с римским мостом Святого Ангела (вероятно, вдохновившим чешского архитектора), также был излюбленным местом фотографов, желавших запечатлеть оба берега Влтавы.

Но и рассматривать подражания Бернини Лэнгу тоже было некогда.

Сойдя с моста, он остановился и, опираясь на палку, принялся вновь изучать карту. До магазина, который был ему нужен, следовало пройти два квартала по Нерудовой улице и свернуть направо по Йозефской.

Улицы здесь были гораздо шире, чем в Старом Мясте, и по ним ездили автомобили, правда с трудом, поскольку вдоль тротуаров выстроились припаркованные машины. Дорога начала плавно подниматься к замку, который отсюда нельзя было разглядеть — его закрывали стены и крыши домов. Лэнг свернул направо и застыл на месте. Прямо напротив букинистического магазина стояли, прислонясь спинами к черному «Опелю Астра», двое мужчин. Один курил сигарету, второй читал газету. На короткой улочке имелась еще пара магазинов и несколько ресторанов, закрытых до начала вечернего нашествия посетителей. Вполне возможно, что эти люди кого-то ждали, но точно так же, как люди, сидевшие в машине перед ломбардом, привлекли к себе внимание Герт, так и сейчас в голове Лэнга словно включился громовой сигнал тревоги. Любое несоответствие — грязная, помятая машина в фешенебельном районе, нищий попрошайка в начищенных ботинках, — все не вписывающееся в окружающую обстановку сразу включало доведенные до рефлекторного состояния навыки, полученные во время учебы в Управлении.

Сразу сообразив, что, стоя неподвижно, он тоже будет привлекать к себе совершенно ненужное внимание, Лэнг сделал вид, будто читает меню, вывешенное в окне ресторана, а затем перешел улицу и не спеша пошел дальше. Если эти парни действительно наблюдают за магазином «Старожитництви Страхов», то войти туда незамеченным он никак не сможет. Проходя мимо, Рейлли обратил внимание на аккуратную табличку на чешском, немецком и английском языках. Если Лэнг на ходу правильно прочел ее сквозь стекло, которое, по всей видимости, в текущем тысячелетии еще ни разу не мыли, она сообщала, что в магазин впускают только по договоренности.

Лэнг совсем было собрался свернуть за первый попавшийся угол, но тут его взгляд упал на зеркальце стоявшего у тротуара «Рено Меган». Там он увидел не только себя, но и то, что один из стоявших отошел от «Опеля» и двигался следом за ним, не слишком быстро, но таким шагом, что должен был вскоре нагнать Лэнга.

Рейлли посмотрел по сторонам. На улице не было никого — только он и эти двое. Тяжесть «браунинга», лежавшего в кобуре, закрепленной на спине ниже пояса, немного успокаивала, однако на стрельбу в этой тихой части города, несомненно, сразу же примчится полиция. Связываться с местными копами было для него делом бесперспективным, поэтому нужно было попытаться преодолеть затруднения самостоятельно и без лишнего шума.

Между тем преследователь приближался. Лэнг уже видел краем глаза блики солнца, отражавшегося от выбритой до зеркального блеска головы и серьги в одном ухе, по чешской моде. Парень был крупный, за двести фунтов, причем, судя по бицепсам, распиравшим короткие рукава черной футболки, в основном этот вес приходился на мускулатуру.

Чуть-чуть прибавив шагу, Лэнг свернул за угол, тяжело опершись при этом на трость, и там остановился, обернулся и расслабил, по возможности, натруженные ноги.

Ждать пришлось недолго. Бритый тоже свернул за угол, высматривая спину Лэнга в нескольких шагах впереди себя. Чтобы обнаружить преследуемого, ему потребовались доли секунды.

Но и этого оказалось слишком много.

Со стремительностью высвобожденной часовой пружины Лэнг ринулся вперед и, вложив весь свой вес, нанес мощный удар тростью. Набалдашник попал точно туда, куда был нацелен, — под нос, туда, где лопнувшие с громким хрустом носовые хрящи срастаются с костью верхней челюсти.

Удар не был смертельным, он даже не мог изуродовать человека (если тот вовремя обратится к врачу), зато причинял сильнейшую боль. Пострадавшему предстояло почти без чувств обливаться слезами самое меньшее несколько секунд.

Бритый ухватился обеими руками за разбитое лицо и опустился на колени, дав возможность Лэнгу нанести еще один прицельный удар в скулу противника.

Громила рухнул на бок и замер, обливаясь слезами и тихо постанывая.

Поглядывая в сторону угла, чтобы не пропустить вероятного появления напарника побежденного, Лэнг присел на корточки и быстренько проверил карманы своего противника. Нащупав нож с выкидным лезвием, быстро переложил его к себе в карман. Никаких удостоверений личности, как он и ожидал, не оказалось. Лэнг совсем было изготовился выпрямиться, но вдруг нащупал в очередном кармане плотную бумагу. Он вытащил находку и взглянул.

Это была фотография, на которой был запечатлен он сам в смокинге.

Британский музей!

Но каким?..

Времени на размышления у него не оказалось.

Приятель бритого показался из-за угла и выругался от неожиданности, увидев своего напарника распростертым на тротуаре. Он был, пожалуй, даже крупнее бритого, причем настолько, что Лэнгу мимоходом пришла в голову мысль о том, что стероиды в обязательном порядке входят в меню чешского завтрака для чемпионов.

Несомненным было лишь одно — они любили ножи. По крайней мере, эта пара.

Послышался негромкий щелчок, и в лучах заходящего солнца сверкнуло шестидюймовое лезвие. Лэнг поспешно поднялся, опираясь на трость, а новый враг шагнул к нему, поигрывая ножом.

Движения Лэнга он принял за попытку убежать и что-то произнес. Лэнг не понимал его слов, но по тону понял, что они должны были значить что-то вроде: «Плыви сюда, рыбка. Сейчас я тебя выпотрошу».

Теперь Лэнгу стало ясно, что потраченные им двадцать пять долларов окупаются с очень большими процентами. Перехватив трость левой рукой за середину и отступая со всей скоростью, какую позволяли его неокрепшие ноги, он нажал на кнопку возле набалдашника.

При этом он не отрывал взгляда от противника — этого нельзя было делать ни в коем случае. Поэтому Лэнг увидел, как широко раскрылись у того глаза, когда из трости вылетел клинок длиной в добрых три с половиной фута. Что эта трость предназначена для того, чтобы скрывать шпагу, он понял в ту самую секунду, когда взял ее в руки в ломбарде у Капуцина.

Клинок со зловещим шипением разрубил воздух.

— Не ожидал? Думал легко справиться с инвалидом?

По-видимому, так оно и было.

Несомненно, здоровяк не желал ощутить в себе даже небольшой части тонкого острия. Он сделал пару быстрых шагов назад, резко повернулся и убежал.

Насколько успел разглядеть Лэнг, подонок так поставил машину, чтобы ничто не помешало уехать как можно быстрее.

Лэнг повернулся, чтобы побыстрее вернуться в гостиницу, но тут у него в кармане зазвонил смартфон. На экране высветился номер его офиса.

— Сара?

— Да, Лэнг, это я.

— Что случилось?

— «Хоум депот»… Я позвонила им, как вы велели, попросила их забрать большую плиту и доставить настенную.

Иисусе! Она ведь вполне могла отправить ему текстовое сообщение; собственно, в этом и заключалось главное достоинство смартфона. Но ведь это была Сара, сопротивлявшаяся всяким нововведениям, как вакцина — атакам вируса гриппа. Когда подобные устройства сменили прежние громоздкие телефоны с длинными антеннами, ему пришлось долго уламывать ее, уговаривать и даже прибегнуть к прямым угрозам — или она осваивает азы работы с компьютером, или он отправляет ее на пенсию. И все равно к электронной почте она относилась с большими подозрениями, опасалась своенравности электронных устройств, в особенности компьютеров, не верила в сохранность компьютерных файлов где бы то ни было, в том числе и на компакт-дисках. Все это, была убеждена она, не в состоянии надежно сберегать информацию — в отличие от старых добрых картонных скоросшивателей.

Сара подождала его ответа. Или, может быть, дала ему возможность тяжело вздохнуть.

— Я не вовремя?

— Нет, нет, просто у меня тут была встреча с… э-э… кое с кем. Значит, из «Хоум депот» должны были доставить настенную плиту — и?..

— Звонил сотрудник из управляющей компании вашего дома и жаловался, что коридор возле вашей квартиры перегорожен.

— Попробуйте договориться с тем, кто будет устанавливать плиту, чтобы он занес ее внутрь.

— Если бы все было так просто. Они оставили большую плиту и привезли вытяжку, которая идет в комплекте с нею. Я звонила в магазин. Там уверяют, что вы заказали именно это.

Лэнг снова тяжело вздохнул:

— И с кем вы разговаривали? С Фраем или Лори?

IV

Через тридцать минут

Если бы бритый с напарником знали о том, как чувствовал себя Лэнг, вернувшись в гостиницу, они могли бы считать, что хотя бы частично достигли своей цели. В еще не восстановившихся травмированных частях — а таковые преобладали в его теле — ныло, зудело или попросту болело. Рейлли преодолел желание растянуться на кровати, чтобы дать отдохнуть мышцам и суставам, и прямиком направился к столу администратора.

— Не могли бы вы помочь мне? — осведомился он.

— Конечно, — кивнула женщина. — Может быть, порекомендовать вам место для обеда? Или заказать на завтра такси, чтобы вы могли осмотреть город? — Она заговорщицки улыбнулась: — Или подобрать вам компанию на вечер?

— Нет, благодарю вас. — Лэнг указал на толстый том, который мог быть только телефонным справочником: — У меня есть хобби — я коллекционирую старинные книги. Знакомый рекомендовал мне магазин здесь, в Праге…

Не надеясь правильно выговорить сложное название, он записал его.

— А там, на вывеске, было написано, что они не принимают без предварительной договоренности. Не могли бы вы?..

Женщина вновь кивнула и подняла трубку старомодного дискового телефона.

Говорила она на незнакомом Лэнгу языке; он решил, что по-чешски. Ему удалось уловить лишь слово «американец», что во многих европейских странах воспринималось как «лох, которого можно развести на бабки». Потом она протянула ему трубку.

— Здравствуйте, — выжидательно произнес он.

— Мистер Рейлли?

Он не мог понять, кому принадлежит этот голос, говоривший по-английски лишь с небольшим акцентом, — мужчине или женщине.

— Кто же из моих клиентов был настолько любезен, что адресовал вас ко мне?

Лэнг внезапно решил говорить правду. Или, по крайней мере, держаться настолько близко к правде, насколько это можно было позволить.

— Ион Уизерсон-Уилби.

— Такое несчастье! Вы слышали?

Лэнг кивнул, как будто собеседник мог его разглядеть:

— Увы. Он упомянул о вашем магазине незадолго до… э-э… своей смерти. А мне очень хотелось бы посмотреть, не найдется ли у вас чего-нибудь интересного для меня.

— Вас интересует что-то конкретное или какой-то исторический период?

— Что-нибудь вроде того, что вы продали сэру Иону.

Последовала явственно уловимая пауза:

— Думаю, мы могли бы встретиться где-нибудь вне моего магазина.

— Я впервые в Праге. Так что выбор за вами.

— Как вы относитесь к кухне Нового Орлеана?

Странный вопрос.

— Неплохо, но…

— В подвале вашей гостиницы примерно через час, вас устроит? Чтобы поговорить, нужно успеть до девяти вечера. А потом, когда заиграет музыка, мы не услышим друг друга.

В трубке послышались частые гудки.

Но как человек, с которым он только что разговаривал, собирается узнать его при встрече? Он ведь даже не спросил имени человека, с которым намерен встретиться.

И лишь потом Лэнг вспомнил вывеску у лестницы в подвал возле входа в гостиницу: «жареное мясо, по вечерам американский джаз-оркестр и блюз». Несомненно, подходит под определение «кухня Нового Орлеана».

И джаз — тоже. Лэнгу нравился диксиленд — музыкальный стиль, взросший в городе, который раскинулся в излучине Миссисипи, городе, «где все легко», на богатой почве духовных песнопений, африканских ритмов и вольной импровизации.

Впрочем, он приехал в Прагу вовсе не ради музыки. Тем более что она начнется лишь через час после назначенного времени встречи.

Лэнг спустился по металлической спиральной лестнице и оказался в помещении, похожем на большую пещеру. Слева от входа располагалась небольшая эстрада, на которую вскоре должны были выйти музыканты. Лишь дойдя до подножия лестницы, Лэнг понял, что пещера вырублена в монолитной скале. Пока не было холодильников, в таких погребах подолгу хранили овощи. Но подвала такой величины он не видел еще никогда.

Как только Лэнг оказался внизу, к нему подскочил официант в белой куртке:

— Мистер Рейлли?

Лэнг кивнул.

— Сюда, пожалуйста.

Его проводили к единственному столику, за которым сидел посетитель. Пожилой человек поднял на него выцветшие почти до белизны голубые глаза и протянул руку:

— Извините, что не встаю, мистер Рейлли, но…

Только сейчас Лэнг обратил внимание на то, что его собеседник сидит в инвалидном кресле, да еще каком — чрезвычайно старомодном, плетенном из лозы, но, впрочем, казавшемся свежеотполированным.

Лэнг пожал руку, походившую на ощупь на старый высохший пергамент.

Старик улыбнулся, продемонстрировав темно-желтые зубы.

— Вам нравится мой раритет? — Он похлопал ладонью по подлокотнику. — Оно не моложе меня, а может, и старше. Сделано вручную еще в то время, когда люди гордились своими изделиями. Мне приятно думать об этом кресле как о моем «чиппендейле»[19] или «Бугатти». — Он жестом предложил Лэнгу сесть. — У меня, похоже, есть преимущество перед вами. Я знаю ваше имя, а вы моего — не знаете. — Он выпустил ладонь Лэнга. — На английский манер оно произносится Гавел Клаус.

Акцент букиниста был определенно британским.

— Вы прекрасно говорите по-английски.

Клаус откинулся на спинку кресла:

— А иначе и быть не могло. Я ведь значительную часть войны прожил в Англии — до убийства Гейдриха. А после гибели героев, скрывавшихся в церкви Святых Кирилла и Мефодия, и уничтожения деревни Лидице решил, что должен что-то делать. Меня перебросили самолетом, и я на парашюте спустился к партизанам.

Лэнгу пришлось напрячь память. Рейнхард Гейдрих, олицетворение истинного арийца, приближенный Гиммлера, был назначен «протектором Богемии». Его политика отличалась крайней жестокостью, однако он почему-то был уверен, что народ оккупированной Чехословакии любит его, и потому повсюду разъезжал в открытой машине. Закончилось это тем, что в мае 1942 года чех, незадолго до того сброшенный на парашюте с английского самолета в окрестностях Праги, швырнул на пассажирское сиденье изготовленную в Англии бомбу. Предполагалось, что это убийство подкрепит моральный дух народов оккупированной немцами Восточной Европы.

Убийц, попытавшихся укрыться в православной церкви, быстро отыскали. Они предпочли покончить с собой, нежели сдаться и обречь себя на страшные пытки. Немцы же, в отместку за смерть своего высокопоставленного чиновника, стерли с лица земли две чешские деревни и уничтожили всех их жителей — мужчин, женщин и детей.

Клаус поднял руку, подзывая официанта.

— Но вы приехали в Прагу, конечно же, не для того, чтобы слушать стариковские разглагольствования. Я рекомендовал бы рагу из лангустов. Знакомые, побывавшие в Новом Орлеане, говорят, что здесь его недурно готовят.

Знакомые Клауса ничуть не ошибались.

К тому времени, когда Клаус отложил вилку, помещение начало заполняться людьми. Лэнг ожидал, что слушать вечернюю программу придет молодежь, однако большинство посетителей было средних лет и старше.

Клаус допил остатки пива:

— Лучше бы нам перейти к делу, пока не появился оркестр. Так что же именно вас интересует?

— У вас имеется что-нибудь вроде тех рукописей, которые вы продали сэру Иону?

Клаус хохотнул; трудно было ожидать от столь хрупкого человека, да к тому же калеки, столь звучного басовитого смеха:

— Нет, думаю, что-то подобное осталось только в музеях.

— А что вы могли бы сказать о тех рукописях, которые продали? — спросил Лэнг, наклонившись к собеседнику через стол и понизив голос.

— Сказать? — Брови Клауса удивленно взметнулись вверх седыми дугами. — Это, несомненно, часть находки из Наг-Хаммади, эллинистический греческий язык, вернее, его коптский диалект…

Лэнг терпеть не мог перебивать собеседников, но сейчас ему очень хотелось узнать то, что нужно, прежде чем заполнятся соседние столики, заиграет музыка и нужно будет кричать, чтобы собеседник тебя услышал.

— Все это я знаю. Я хотел бы узнать, что там было написано и где вы их взяли.

— Думаю, вы понимаете, что поставщики — это важнейшая профессиональная тайна…

— Но копты… Чехия находится так далеко от Египта!

— А я не говорю, что нашел их в Праге. Но все же стоит обратиться к истории. Четвертый век — период, когда были созданы интересующие вас рукописи, — был временем быстрого упадка и краха Западной Римской империи. Тогда столицу перенесли в Равенну, оборонять которую было легче, чем Рим. Захватившие власть франкские вожди стали называть себя цезарями, хотя не являлись ни римлянами, ни вообще италийцами. На востоке в это время процветал Бизантиум, город Константина. Мистер Рейлли, вам известно, сколько времени существовала Византийская империя? — Честно говоря, Лэнг после колледжа ни разу об этом не думал и сейчас почувствовал себя студентом на экзамене. — От времени правления Константина, это середина четвертого века, до взятия Константинополя турками в 1453 году. Именно из-за падения империи Западу понадобилось искать новые пути на Восток. Если бы Византия устояла, Колумб не открыл бы Америку, направляясь в Индию.

Лэнг нетерпеливо поглядывал на людей, собиравшихся в ресторане. Гул голосов вокруг сделался ощутимо громче.

Клаус заметил нетерпение Лэнга:

— Короче говоря, мистер Рейлли, Бизантиум, который назывался потом Константинополем, а сейчас — Стамбулом, очень долго оставался столицей империи. Западная часть Римской империи приходила в упадок, а восточная, по культуре более греческая, нежели римская, процветала. После завоеваний Александра Македонского власть в Египте триста лет принадлежала греческой династии — вплоть до включения его в состав Римской империи. Потом он некоторое время входил в состав Византийской империи. Так что между Византией и Египтом существовали прочные культурные, а временами и политические связи. А в империю, между прочим, входила значительная часть территории Восточной Европы, она чуть ли не доходила до границ нынешней Чешской Республики. Когда на антикварный черный рынок тех давних времен попадали какие-то книги, их, естественно, предлагали каким-то богатым коллекционерам, а никого богаче империи в то время просто не было. Тем более что этот коллекционер не участвовал ни в каких договорах, касающихся прав на владение древним имуществом других стран. — Он пожал плечами. — Это всего лишь теория, но она вполне убедительно отвечает на ваш вопрос о том, каким образом коллекция, купленная сэром Ионом, оказалась у меня в руках.

Он помолчал несколько секунд и продолжил:

— Тексты из Наг-Хаммади писались коптскими, египетскими и греческими христианами, вероятно принадлежавшими к секте, которую мы сейчас знаем под именем гностиков. Где-то в 400 году от Рождества Христова папа римский Анастасий распространил пастырское письмо, в котором объявлял евангелия, не получившие одобрения на Никейском соборе 325 года, еретическими. Как вам известно, церковный канон признает только четыре евангелия. Все остальные подлежали уничтожению. Вероятно, гностики или какая-то часть секты решили не предавать эти копии огню, как от них требовали, а спрятать.

Лэнг сам объяснял все это Джейкобу в тот злополучный вечер в Британском музее, так что новостью для него сейчас были только точные даты. Но предмет разговора от этого не казался менее интересным. Он даже не замечал нараставшего в пещере шума.

— Так какое же из евангелий вы ему продали?

— Евангелие от Иакова.

— Иакова?

— Да, Иакова Праведного, брата Иисуса. Он был первым епископом Иерусалима.

В голове Лэнга тут же сложились два вопроса:

— Брата? Я не знал, что у Иисуса был брат.

Клаус улыбнулся, отчего по его лицу разбежалась сеть глубоких морщин:

— Значит, вы плохо читали Библию. У Христа было много родственников. Марк перечислил их в третьем стихе шестой главы.

— И все же я никогда об этом не слышал. Впрочем, меня воспитывали в лоне англиканской церкви.

— В таком случае вы могли и не знать этого. Дело в том, что упоминание родственников до сих пор причиняет церкви немало неудобств. Во-первых, как быть с догмой о вечной девственности Марии? Наличие нескольких детей никак с нею не стыкуется. Во-вторых, наличие братьев и сестер у Сына Бога влечет за собой некоторые неудобства.

Лэнг перестал замечать шум вокруг:

— Но как же церковь объясняет то, что сказано в Библии?

— Христианская церковь, даже на раннем этапе существования, отличалась искусством… как вы, американцы, выражаетесь?.. морочить головы. Да, церковники — мастера этого дела. Я думаю, стандартная аргументация по этому поводу выглядела примерно так: Иосиф, муж Марии, не упоминается ни в одном из евангелий, кроме как в тех частях, которые касаются рождения и детства Иисуса, так что, по всей вероятности, он умер, прежде чем Иисус повзрослел. Отсюда следует, что он был заметно старше Марии, которая была его второй женой, и пережил свою первую жену, от которой у него и были все остальные дети — сводные братья и сестры Иисуса.

— Довольно-таки неуклюжая отговорка. А теперь позвольте следующий вопрос: что говорилось в Евангелии от Иакова?

Калека пожал плечами:

— Не знаю. Я ведь сказал — оно было написано на коптском греческом, а я не знаю ни древнегреческого, ни древнеегипетского.

— В таком случае откуда?..

Клаус сунул пустую кружку проходившему мимо официанту.

— Откуда я знаю, что продал Уизерсону-Уилби подлинные документы? Уверяю вас, он тщательным образом изучил их, прежде чем покупать. Их происхождение оказалось безупречным, хотя и… — он замялся, подбирая слово, — не совсем обычным.

Несколько секунд Лэнг молчал, задумчиво оттискивая на скатерти кружочки днищем кружки.

— Мне очень хотелось бы узнать, что именно там говорилось.

Старик вновь улыбнулся; на сей раз его лицо так сморщилось, что ему позавидовала бы даже собака знаменитой китайской породы шарпей.

— В таком случае можно считать, что мне повезло. Я-то думал, что копия, которую я сделал, не будет иметь никакой ценности, кроме возможного удовлетворения от мысли, что когда-нибудь я, возможно, смогу все же взяться за ее перевод и тоже узнаю, что там написано.

Лэнг уставился на него. К счастью, он вовремя вспомнил о вечных насмешках Герт над его привычкой открывать рот от удивления.

Клаус рассмеялся — теперь тихонько, словно кто-то ворошил ногами сухие листья:

— Вижу, вы удивлены?

— Вернее будет сказать — ошеломлен.

— И сколько ваше ошеломление может стоить? Я ведь, как-никак, зарабатываю на жизнь продажей старых книг и рукописей.

— Конечно же, не столько, сколько вам заплатил сэр Ион. И я хотел бы сначала зайти к вам в магазин и посмотреть, насколько эта копия пригодна для дальнейшей работы.

Старик медленно покачал головой:

— Нет, в магазин я пускаю только старых знакомых, которых хорошо знаю. — Он поднял руку, исчерченную бледно-синими полосками вен. — В моих коллекциях есть и вещи не самого идеального прохождения.

— Вы хотели сказать, происхождения?

Клаус кивнул.

Этого еще не хватало. Значит, теперь Лэнг ведет дела с продавцом ворованных редких книг.

— Но я благоразумный человек. Продать копию — это все равно что…

— Найти деньги на мостовой.

— Именно. Найти на мостовой… скажем, пять тысяч долларов.

Лэнг скрестил руки на груди:

— Ну, не настолько я любопытен.

Клаус кивнул, понимая: дело дошло наконец до торга:

— А насколько?

— Долларов на тысячу.

— Ужин был отличным, мистер Рейлли. — Клаус оттолкнулся от стола, развернул кресло и покатил к лифту, бросив через плечо: — Многие музеи будут счастливы купить эту копию за столь разумную цену.

Итак, копия вдруг превратилась из вещи, которая может оказаться полезной для самообразования, в экспонат, о котором мечтают многие музеи. Впрочем, желание заработать приводило и к еще более эффектным превращениям.

Впрочем, Лэнг подозревал, что старик и до его появления подумывал о том, как бы, фигурально выражаясь, изготовить деньги с помощью ксерокса.

Твердо игнорируя удалявшееся по залу плетеное инвалидное кресло, Лэнг помахал официанту, предлагая принести счет. Впрочем, он уже готов был подняться и пойти вслед за букинистом, но Клаус сдался первым.

Он развернулся и вновь подкатил к столику:

— У нас, чехов, есть поговорка: упрямство мешает торговле.

Лэнг ухмыльнулся:

— А мы, американцы, говорим: у дурака деньги не задерживаются.

— Три с половиной тысячи.

— Полторы.

Сошлись на двух.

— Давайте деньги, и я позабочусь, чтобы вам доставили копию.

А ведь Лэнг только что сказал ему о дураке и деньгах…

Рейлли покачал головой:

— Скажите, где мы встретимся в следующий раз. Я взгляну на копию, и вы получите деньги. Как только банкомат выдаст их мне.

Клаус задумался, но всего лишь на мгновение:

— Знаете что, приходите с утра ко мне в магазин. С двумя тысячами долларов в кармане вы сразу попадаете в разряд старых знакомых.

Поднимаясь в номер, Лэнг живо представил себе Клауса, согнувшегося в темноте над маленьким ксероксом.

Официант, проворно менявший скатерть на столе, где только что сидели Лэнг и Клаус, наклонился и поднял с пола маленький кружок, размером с монету в один цент. Зажав его в кулаке, он прошел в мужскую комнату и открыл дверь в одну из кабинок. Находившийся там мужчина забрал находку и вручил официанту пачку чешских купюр.

V

Через несколько минут

Оказавшись в номере, Лэнг позвонил Герт. Он пытался убедить себя, что она и мальчик продолжают переезжать с места на место. На самом же деле ему хотелось поговорить с сыном. Лэнг думал, что ему и прежде доводилось испытывать одиночество, но никогда в жизни он не скучал ни по одному человеку так, как по маленькому Манфреду. Да, говорил он себе, я должен закончить дела в Праге как можно скорее и завтра к вечеру вернуться домой. Он понимал, что разговор могут подслушать компьютеры «Эшелона», но у него и без того не было сомнений в том, что те, кому он интересен, уже знают о его присутствии в Чехии.

— Лэнг? — Голос Герт звучал так ясно, будто их разделяла стена, а не половина мира. — Мы уже устали от переездов. Я решила навестить дедушку Манфреда.

Дедушка, Герхард Фукс, в прошлом видный деятель правительства Восточной Германии, был тем самым человеком, ради спасения которого Лэнг, работая в Управлении, предпринял единственную в жизни вылазку на территорию советского блока. Лишь несколько человек сейчас знали о том, что Фукс живет в курортном городке Баден-Баден. Герт, также хорошо знавшая о существовании «Эшелона» и возможности подслушивания, естественно, не стала называть никаких имен и адресов.

— А нужно? Я только-только начал знакомиться со своим сыном.

Лэнг пожалел об этих словах, как только они сорвались с языка. Если уж кто и мог квалифицированно судить о том, грозила ли им опасность в Атланте, то в первую очередь она.

— Нашим сыном, — поправила его Герт. — Нам будет лучше уехать. Безопаснее.

На это он не мог ничего возразить:

— Дай мне поговорить с ним.

Манфред подробно рассказал отцу о своих развлечениях с Грампсом и о недавнем походе в блинный ресторан, который, похоже, показался ребенку настоящим раем. Лэнгу оставалось лишь восхищаться отвагой матери, решившейся взять трехлетнего малыша в заведение, где всякие разноцветные липкие сладкие подливки не только находятся в пределах досягаемости, но и стоят открытые. Когда мальчик прервал свой захватывающий монолог, чтобы набрать в грудь воздуху, Лэнг в очередной раз убедился в том, что его сын умен не по годам (подобные уверения других отцов всегда вызывали у него крайне скептическую реакцию). Впрочем, ему и в голову не могло прийти, что он может ошибаться.

Герт отобрала трубку у Манфреда, которому, похоже, хотелось поговорить еще:

— Мы как раз сидим за ленчем с дядей Фэнси.

Дядя Фэнси. Трехлетний малыш никак не мог справиться с сочетанием согласных в имени Фрэнсис, ну а священник со свойственным ему добродушием согласился с новым прозвищем.

— Дай его сюда.

— Но ведь он здесь, а ты далеко!

Тевтонский буквализм Герт и постоянные затруднения, которые она испытывала при пользовании английскими идиомами, составляли ее неотъемлемый недостаток, который иногда раздражал Лэнга, но чаще умилял.

— Дай мне поговорить с ним.

— О, мой любимый еретик! — громыхнул в трубке долетевший через эфир бас Фрэнсиса. — Как дела?

— Отлично, — ответил Лэнг. — Надеюсь скоро оказаться дома. Мне нужен ваш совет.

— Порадуйте меня, скажите, что, наподобие Павла, увидели свет по дороге в Дамаск. Veritas praevalebit[20].

— Скорее, как Демосфен, хожу днем с фонарем в поисках хотя бы одного честного человека. Так что не торопитесь курить ладаном. Истина, которую я ищу, больше касается истории церкви, нежели религии… как мне кажется.

— Вы же знаете, я к вашим услугам в любое время… особенно если дело касается хорошего виски. — Голос опять сделался серьезным. — Я научился не задавать лишних вопросов, но Герт определенно считает, что ей и ребенку угрожает какая-то опасность.

Это было предложением объяснить, в чем дело. Но, согласившись это сделать, Лэнг мог подставить священника под удар тех самых людей, которые нанимают бритого и ему подобных типов. Так что Лэнг промолчал.

Но тот не понял намека:

— Вам может быть интересно, что меня пригласили в Рим на собор африканского и афроамериканского духовенства. Конечно, это чисто церковное мероприятие, но я подумал, что вам с Герт и Манфреду, конечно, было бы интересно поехать со мною. Тем более что вы хорошо знаете город…

— Благодарю вас, но в этот раз не получится. Герт собирается на несколько дней съездить к отцу.

— Замечательно! В таком случае вам ничего не мешает отправиться со мною. Думаю, она согласится доверить вас мне.

Лэнгу совершенно не хотелось обижать друга, но и объяснить внятно, почему он отказывается от совершенно искреннего и действительно довольно заманчивого предложения, он не мог:

— Фрэнсис, сейчас у меня очень много дел. Мы поговорим об этом, когда я вернусь. Возможно, завтра.

Тот даже не пытался скрыть разочарования.

— Впрочем, это все равно дело не ближайших дней. Возможно, вскоре что-то прояснится.

Впрочем, ответ на свой главный вопрос Лэнг уже получил — священник подтвердил, что у них будет возможность поговорить о том, что интересовало Лэнга. А интересовала его персона Иакова Праведного, о котором говорили как о брате Иисуса.

— Будем надеяться. Ну а сейчас, будьте добры, передайте трубку Герт.

Продолжение разговора оказалось почти бессодержательным, но добавило Лэнгу уверенности в том, что расставание с Манфредом и Герт оказалось для него чем-то вроде бреши в жизни. Он заснул почти сразу же после того, как закончил разговор, но все же успел напомнить себе о магазине игрушек, мимо которого проходил сегодня. Там, в витрине, он увидел кое-что такое, что могло бы заинтересовать выдающегося человека трех лет от роду.

VI

Йозефска, Мала Страна, Прага

8:12 следующего утра

Старинная ратушная площадь была почти пуста. Туристы еще спали. Так что, будь за Лэнгом слежка, он наверняка заметил бы ее. Все уличное движение воплощала встретившаяся Лэнгу на Карловом мосту женщина с повязанной алым шарфом головой; на руле велосипеда была закреплена корзина, заполненная багетами, распространявшими далеко вокруг аромат свежего хлеба.

Превозмогая ноющую боль в уставших накануне мышцах ног, Лэнг направился к букинистическому магазину кружным путем. Район только-только просыпался. Первые торговцы крутили рукояти, поднимая железные шторы своих витрин, рестораторы подметали и без того почти стерильные тротуары. Из подъезда одного из домов с роскошным фасадом в стиле барокко появилась женщина с детской коляской. Бритоголового видно не было. Стараясь избежать ненужного риска, Лэнг еще раз обошел квартал, на этот раз стараясь незаметно присматриваться к дверям и окнам.

В конце концов он остановился перед входом в магазин Клауса и в очередной раз огляделся по сторонам. Нажав кнопку, услышал за дверью громкий переливчатый звон. Прошла минута, потом другая. Лэнг позвонил еще раз — снова безрезультатно. Он отступил на пару шагов и посмотрел на окна второго этажа. Европейские торговцы часто живут в тех же домах, где держат свои магазины, — над ними. Возможно, старик еще не спустился вниз и не слышит звонка.

Без надежды на успех, скорее от понятного расстройства, Лэнг толкнул дверь набалдашником трости. К его удивлению, она приоткрылась на пару дюймов.

Клаус отнюдь не производил впечатления безалаберного человека, способного бросить дверь открытой. Лэнг переложил трость в левую руку и осторожно отрыл ею дверь полностью. Правой рукой он в это время сжимал рукоятку пистолета, который лежал в висевшей за спиной кобуре.

В помещении не было света, кроме того, что с трудом пробивался сквозь пыль, покрывавшую не мытое много лет стекло витрины, и позволял разглядеть лишь силуэты предметов — стол, прилавок, тянувшийся вдоль одной из стен, и, пожалуй, больше ничего. Лэнг пошарил левой рукой по стене и нащупал выключатель. Единственная лампочка, висевшая под потолком, не прибавила света, лишь разогнала тени по углам, где они и затаились в зловещей неподвижности. Предчувствуя недоброе, Лэнг вынул «браунинг» из кобуры и растерянно ухмыльнулся своему отражению в стеклянных дверцах десятка, если не больше, старомодных книжных шкафов, забитых книгами в кожаных переплетах. В комнате ощущался устойчивый запах давно не проветривавшегося помещения. К нему примешивался какой-то другой запах; он казался знакомым, но пока что не ассоциировался в памяти Лэнга ни с чем определенным.

Рейлли подошел к лестнице и всмотрелся в темноту, начинавшуюся с пятой ступени. В доме должен был иметься лифт — ведь калека должен был как-то подниматься наверх. Однако ничего похожего на лифт не имелось. Зато, приглядевшись повнимательнее, Лэнг разглядел на покрывавшей ступени пыли чуть заметные следы подошв.

Но каким образом?..

Лэнг подошел к наружной двери и выглянул. Рядом оказалась массивная дубовая дверь, обрамленная табличками с фамилиями жильцов с кнопками возле каждой из них. Ну конечно! Магазин имел вход с улицы, а в квартиру можно было попасть из соседнего подъезда при помощи лифта, которым пользовались все обитатели дома. Если Клаус действительно жил над магазином, он вполне мог подниматься в свою квартиру и спускаться оттуда на лифте, а в магазин попадать с улицы.

Ладно, пусть так. Но каким образом инвалид, передвигающийся в кресле-каталке, мог оставить следы обуви на лестнице?

Лэнг вернулся к лестнице, посетовав мысленно, что не запасся фонарем. Он осторожно поставил ногу на первую ступеньку, оперся на трость и перенес вторую ногу на следующую.

Рейлли поднимался медленно, а когда освещенная часть лестницы кончилась, пришлось двигаться еще медленнее, ощупывая темноту впереди рукой с пистолетом и опираясь на трость, чтобы втолкнуть себя на очередную ступеньку. Каждый шаг отдавался болью от бедер до лодыжек.

Ему не единожды хотелось подать голос, предупредить антиквара о своем прибытии. Как-никак, Клаус со всей определенностью дал понять, что хочет заполучить эти деньги. Но что-то — возможно, въевшаяся во все его существо подготовка, полученная в Управлении, а возможно, шестое чувство — удерживало его. Не стоило оповещать никого из находившихся в доме о том, что он здесь. А также запираться в тесной кабинке лифта.

В конце концов он добрался до маленькой лестничной площадки. Сквозь узкие щели с трех сторон двери пробивался тусклый свет. Лэнг приложил ухо к двери и прислушался. Тишина, лишь приглушенный звук проехавшего по улице автомобиля.

Лэнг осторожно приоткрыл дверь. Запах, который он уловил внизу, сделался сильнее.

Через полуоткрытую дверь Лэнг разглядел короткую прихожую с каменным полом, частично покрытым ковровой дорожкой в восточном стиле, остановился, дослал патрон в патронник пистолета, снял его с предохранителя и так же осторожно шагнул туда.

— Мистер Клаус! — позвал он вполголоса. — Мистер Клаус, добри день!

И снова ответа не последовало; лишь тишина, казалось, сгущалась все сильнее.

Ближайшая дверь из прихожей находилась слева. Заглянув туда, Лэнг увидел ванную комнату, сохранившуюся, возможно, с позапрошлого века. У одной стены ванна на высоких разлапистых ножках с обычным в Европе душем на гибком шланге, а у другой — унитаз со смывным бачком под потолком. Лэнг закрыл дверь и открыл следующую. Крохотная кухонька с миниатюрным холодильником, газовой плитой на две конфорки и микроволновой печью. Кроме этих предметов там с трудом помещался коротенький столик и столь же маленький шкаф без дверей, где стояли разнокалиберные тарелки. Сквозь кухню была видна часть столовой, по всей вероятности совмещенной с гостиной. Туда сквозь высокое, почти от пола до потолка, окно, прикрытое лишь для вида тюлевыми занавесками, почти беспрепятственно вливался яркий солнечный свет. Возможно, Клаус и заработал на сделке с Ионом приличные деньги, но потратил их определенно не на улучшение условий жизни.

Вытянув вперед руку с «браунингом», Лэнг прошел по растрескавшемуся линолеуму кухни и оказался в комнате. Клаус сидел в углу. Теперь Лэнг наконец-то понял, что это был за запах, который он не смог распознать, — запах крови.

Рубашка и брюки старого антиквара были пропитаны кровью. Ею же был залит истоптанный ковер. Кровь, вытекшая из перерезанного от уха до уха горла, уже потемнела и начала подсыхать.

Лэнг медленно повернулся, держа оружие наготове. Все горизонтальные поверхности занимали книги, рукописи и стопки чистой бумаги. И пыль.

Перекошенное кресло было прижато к большому дивану; Клаус отъехал на нем от стола то ли в тщетной попытке защититься, то ли в предсмертных судорогах, истекая кровью. Одно колесо слетело с оси и валялось совсем рядом с трупом.

Лэнг осмотрел комнату. Копии, ради которых он пришел сюда, могли лежать прямо на виду и все равно оставаться невидимыми. Для того чтобы перерыть все, что находилось в этой комнате, потребовалось бы несколько часов, если не дней. А ведь оставалась еще одна комната, дверь которой выходила в ту же прихожую, — по всей вероятности, хозяйская спальня, и магазин внизу. В том же, что у него нет этих самых часов, Лэнг был твердо уверен. Несколько телефонных звонков без ответа, сорванная встреча — и рано или поздно кто-нибудь явится сюда с визитом и сделает страшное открытие.

Рейлли шагнул к загроможденному столу и посмотрел на книгу. Это был, по всей вероятности, географический атлас на неизвестном ему языке. А из-под атласа выглядывали два свитка пергамента, скрепленные вместе резинкой.

Он так сосредоточился на осмотре комнаты, что не сразу уловил тихое поскрипывание паркета. Вскинув пистолет, он обернулся.

Поздно.

Могучая рука ударом ребра ладони выбила пистолет, и тот с грохотом отлетел в сторону. Чужое предплечье сдавило Лэнгу горло, перекрыв доступ воздуха. В другой руке сверкнул нож с длинным выкидным лезвием — вроде того, что был у бритоголового. Возможно, именно тот, которым расправились с Клаусом. Нападавший крепко прижал Лэнга к себе, так что пустить в ход лезвие, спрятанное в трости, было невозможно.

Рейлли удалось просунуть ладонь левой руки под душившее его предплечье. Правой рукой он пытался оттолкнуть нож. Но в этой борьбе трудно было надеяться на успех — слишком силен был противник.

Делать нечего — Лэнгу пришлось выпустить стискивающую его горло ручищу. Согнув собственную руку в локте, он попытался ударить туда, где должно было находиться солнечное сплетение противника. Живот оказался твердым от мускулов, словно доска. Нападавший негромко, сдавленно охнул, но еще сильнее сдавил горло.

Края поля зрения Лэнга помутнели — явный признак нехватки кислорода. Собственно, неясным оставалось только одно — будет ли он еще в сознании, когда ему перережут горло, как Клаусу, или успеет к тому времени лишиться чувств.

Так и будет, если он ничего не предпримет, причем немедленно. Но что предпринять?

VII

Международный аэропорт Хартсфилд-Джексон,

Атланта, Джорджия

20:31 по стандартному восточному времени

Накануне вечером

Герт наблюдала за мужчиной, который наблюдал за ней.

Она давно привыкла к тому, что мужчины пялятся на нее так, что порой не замечают происходящего вокруг. Но этот, в отличие от большинства, притворялся, что читает газету. Там, видимо, было что-то настолько интересное, что он не переворачивал страницы уже минут двадцать.

Она впервые обратила на него внимание, когда они с Манфредом вошли в ворота на посадку. Не в те, через которые проходили пассажиры нужного им рейса, а другие, выбранные чисто случайно. Это была мера предосторожности. Как раз для того, чтобы кто-нибудь вроде типа с газетой выдал себя. Она почти не сомневалась в том, что кто-нибудь обязательно будет ошиваться в зоне вылета до тех пор, пока она не сядет в самолет, направляющийся… Она скосила глаза на электронное табло возле стойки регистрации. Направляющийся в Париж.

Естественно, это было одним из множества мест, куда они с сыном не собирались отправиться этой ночью.

Посадка на самолет в Город света должна была начаться через семнадцать минут. Герт намеренно выбрала рейс ведущей авиакомпании Атланты, так как знала о ее уже легендарной неспособности отправить международный рейс вовремя. Для компании Юга, славящегося ленью и расхлябанностью, было естественным воспринимать опубликованное расписание как всего лишь ориентир. А пассажирам достаточно было уверенности в том, что самолет не вылетит и не прибудет раньше назначенного времени. А вот предсказать время задержки было не легче, чем угадать изменение тенденции на фондовом рынке или назвать имя новой звезды профессионального спорта, которую поймают на применении стероидов. Впрочем, Герт знала по собственному опыту, что лететь самолетом этой компании в другую страну с расчетом сделать там пересадку означало ночевку в каком-нибудь совершенно незапланированном месте.

Но никакой пересадки она не планировала, а выдуманная ею затея могла пройти только с большой и не слишком аккуратной компанией.

В промежутках между хриплыми объявлениями о различных причинах возможной задержки рейса на Париж она старалась развлекать уставшего Манфреда. Или, по крайней мере, делать так, чтобы он не раздражал пассажиров, и без того разозленных постоянными сбоями в работе авиакомпании и извинениями за них. Пока что хватало прогулок по залу и наблюдения в окна за огнями взлетающих самолетов. Когда она переходила с места на место, читатель газеты тоже передвигался так, чтобы видеть ее. Несколько раз он разговаривал по мобильному.

Герт очень сомневалась в том, что преследователей интересовала именно ее персона. Им был нужен Лэнг. Она была всего лишь одной из тех людей, с кем он, вероятнее всего, встретится, и потому за ней стоило следить на тот случай, если Лэнг «сорвется с поводка». Не исключено, что они не знали, где он находится, но в такое мало верилось. Из ее собственных наблюдений следовало, что организация, на которую работал усердный читатель газеты, должна была успешно внедриться в компьютерную сеть авиакомпании. Если так, то нет ничего удивительного в том, что они прислали человека с газетой приглядеть за ее отлетом после спорадической и не слишком умелой слежки, от которой она неоднократно уходила. Герт купила билет на свое настоящее имя. Чиновники Управления испытывали параноидальный страх перед возможной оглаской чего бы то ни было, и потому пользоваться фальшивыми документами при путешествиях не по служебным делам категорически возбранялось.

В конце концов поток извинений иссяк и объявили посадку пассажиров первого класса рейса на Париж. Держа Манфреда за руку, Герт закатила чемодан на транспортер. Как и следовало ожидать, контролер лишь мельком глянул на два посадочных талона, и Герт с сыном благополучно устроились в больших удобных креслах, расстояния между которыми вполне хватало для крупных взрослых пассажиров. Впрочем, через несколько минут в проходе появился мужчина. Он остановился возле Герт и посмотрел на билет, который держал в руке, на Герт и снова на билет.

— Простите, вы сидите на своих местах? — спросил он, причем по тону было ясно, что спрашивает он лишь для проформы, так как ответ ему известен.

Герт тоже уставилась в корешок талона, который держала в руке:

— Рейс один-семнадцать, места 2-А и 2-Б.

Тем временем подошел стюарт:

— Вы сели не в тот самолет, милочка. Мы летим в Париж.

Герт поднялась, всем своим видом демонстрируя изумление и смущение.

— О, простите, простите… — Она наклонилась, чтобы расстегнуть ремень на Манфреде, потом взяла с полки свою сумку. — Надеюсь, я не…

Чуть не лишившийся места пассажир как завороженный уставился на ее блузку, где не были застегнуты две верхние пуговицы:

— О, не переживайте. Надеюсь, вы тоже улетите благополучно.

Герт еще некоторое время стояла перед входом, пропуская пассажиров, тянувшихся в самолет, словно овцы в загон. Когда прошел последний, она с Манфредом вернулась в зону посадки. Как она и ожидала, шпиона с газетой уже не было.

Мать и сын не спеша прошли по залу к выходу на тот рейс, который был им нужен. Как и было предусмотрено планом Герт, его вылет тоже задержался.

Вот и говори после этого, что предсказуемость равносильна пунктуальности!

VIII

Прага

Лэнг пытался глотнуть хоть немного воздуха, чувствуя, как у него слабеют колени. Лезвие ножа с пугающей неотвратимостью приближалось к его горлу. Противник был заметно крупнее, а не залеченные до конца раны и контузия после взрыва еще сильнее уменьшали шансы Лэнга в этом поединке.

Рейлли подался назад. Человек, напавший на него сзади, инстинктивно переступил и выставил ногу вперед, чтобы удержать равновесие. И в это мгновение Лэнг изо всей оставшейся силы ударил каблуком по ступне своего врага.

Хрупкие кости плюсны хрустнули, словно сухие ветки.

Раздался пронзительный болезненный вскрик, и захват на горле Лэнга разжался. Громила отпустил свою жертву. У Рейлли подогнулись колени, и он упал, как тяжелый мешок.

Преодолев первое желание полежать и отдышаться, Лэнг перекатился по ковру в ту сторону, куда, как ему показалось, отлетел выбитый из его руки «браунинг». Яростный вопль за спиной заставил его оглянуться. На него уставился налитыми кровью поросячьими глазками его старый бритоголовый знакомый. Нос его был облеплен грязным пластырем. Он не мог наступить на поврежденную ногу и шел к своему врагу на коленях, размахивая ножом.

Так, на коленях, он и метнулся на Лэнга; лезвие, словно комета, сверкнуло в солнечном свете, падавшем из окна. Но Рейлли снова перекатился и, прежде чем бритоголовый смог нанести удар, оказался на ногах и сам стукнул его по голове сбоку.

С тем же успехом он мог бить не кулаком, а подушкой. Бритоголовый тряхнул головой, словно боксер, пропустивший чувствительный удар с правой, и продолжал наступать. При этом он что-то бормотал сквозь зубы. Лэнг мельком порадовался тому, что не знает языка. Ну а намерения человека с ножом были совершенно понятны.

Лэнг продолжал отступать, разыскивая глазами упавшее оружие, пока наконец не почувствовал лопатками стену. Ладонь коснулась спинки старого, как и все в этой комнате, стула. Лэнг взметнул его над собой и обрушил на голову врага. Бритоголовый даже не сделал попытки увернуться.

В отличие от хрупких предметов, используемых для киносъемок, стул не развалился, дерево даже не треснуло. А вот бритоголовый на секунду-другую растянулся ничком на полу, но тут же поднялся, опираясь на стол, и вновь двинулся вперед, волоча больную ногу.

Вот и сомневайся после этого в существовании безмозглого упорства.

Лэнг отступал вдоль стены, а бритоголовый продолжал наступать, описывая острием лезвия круги в воздухе. В конце концов Лэнг остановился. Нужно было дать противнику возможность приблизиться на расстояние удара. И когда дистанция сократилась до опасной, Лэнг, откинувшись корпусом назад, нанес правой ногой круговой удар, одинаковый и в дзюдо, и в джиу-джитсу, и, пожалуй, во всех остальных боевых искусствах, и подбил здоровую ногу бритоголового.

Верзила упал, словно подрубленное дерево, ухватившись в поисках опоры левой рукой за кресло Клауса. И кресло окончательно развалилось, словно мебель в ходе какой-нибудь сцены драки в салуне из второсортного вестерна. Труп несчастного букиниста грохнулся на пол, как сломанная кукла.

Но Лэнгу было не до оценки эмоционального содержания происходящего. Его противник был, похоже, неуязвим и сейчас вновь пытался подняться на ноги. Лэнг подумал было выскочить в кухню и отыскать там нож для себя, но выход преграждал противник. Оттуда, где находился Лэнг, можно было попасть только в спальню Клауса. Туда тоже нельзя было отступать — бритоголовый попросту выбрался бы в коридор и преспокойно разделался с Лэнгом.

И тут Лэнг наконец обнаружил искомое — рукоять «браунинга» торчала из-под складки ковра, сдвинувшегося во время схватки.

Бритоголовый тоже увидел пистолет. Он был ближе. Но раненая нога не позволяла ему двигаться быстро.

Так ли это на самом деле, должны были решить ближайшие мгновения. Если Лэнг не доберется до пистолета первым, он погиб.

Не глядя, Рейлли протянул руку назад, схватил со стола первую попавшуюся книгу и швырнул ее так, чтобы она пролетела вплотную справа от головы бритоголового. Рефлексы убийцы оказались в полном порядке. Он уклонился влево, прочь от пистолета. И Лэнг, словно ныряющий пловец, бросился на пол.

Падение в самом буквальном смысле вышибло из него дух. Перед глазами поплыли разноцветные пятна — его недолеченный организм протестовал против такого ужасного обращения с собой.

Стиснув пистолет двумя руками, Лэнг перекатился на спину, и в тот же миг бритоголовый кинулся на него с ножом.

Отдача дважды подбросила дуло «браунинга». Лэнг увидел, как медные гильзы, сверкая на солнце, описали в воздухе крутые дуги, и почуял запах пороха. А вот выстрелов он так и не услышал — вероятно, сознание выставило у него в мозгу какой-то блок, усилив одни чувства за счет других.

И еще Лэнг увидел, что бритоголовый сидит на полу, раскинув ноги. Нож лежал рядом с ним, но верзила не отрываясь смотрел себе на грудь, где быстро расплывались два пятна Роршаха[21], отчетливо видные даже на черной футболке. Затем он все же поднялся на трясущихся ногах, уставился на Лэнга со жгучей ненавистью, произнес что-то (по-чешски, решил Лэнг), сделал короткий шаг и во весь рост рухнул ничком на пол.

Лэнг поспешно откатился в сторону. Он был почти уверен, что этот человек сейчас снова встанет и нападет на него.

Уткнув дуло пистолета в сияющий скальп, Лэнг некоторое время прислушивался, пытаясь уловить звук дыхания, и лишь потом решился пощупать сонную артерию. Пульса не было.

Лэнг почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Уже не в первый раз подумал он о горькой иронии судьбы — все годы, которые он проработал в Управлении, Рейлли постоянно учился убивать людей, но ни разу не применил это умение. А после выхода в отставку он прикончил не менее полудюжины разных типов, всякий раз спасая собственную жизнь. И пусть убийства всякий раз оказывались единственным выходом из положения, он так и не смог к ним привыкнуть.

Загнав обратно в желудок рвавшийся наружу горький комок, Лэнг быстро осмотрел комнату. Кто-нибудь вполне мог услышать шум драки, выстрелы и вызвать полицию. Нужно было сматываться, и поживее. Он направился к двери, но остановился, заметив сразу две вещи.

Среди обломков кресла Клауса валялся кошелек — старомодная, похожая на мешочек вещица из тех, какие женщины носят в сумках, чтобы держать в них мелочь монетами. Лэнг, похоже, не видел его, когда пришел, но ведь у него не было времени, чтобы смотреть по сторонам. К тому же кошелек оказался пустым.

Но было и еще кое-что, чего Лэнг не видел прежде, — из сломанного подлокотника кресла торчал клок бумаги. Подлокотник оказался полым. А листок покрывали буквы, которые при беглом взгляде показались похожими на греческие. Возможно, Книга Иакова была у старого хитреца с собой и накануне вечером, но он не пожелал тогда расстаться с ней, так как намеревался наделать еще копий.

Лэнг в последний раз окинул взглядом комнату. Издалека доносились приближающиеся полицейские сирены. Он переступил через труп бритоголового. Убийство отвратительно, и все же Лэнг был очень рад, что 9-миллиметровые пули смогли остановить этого громилу.

Как ни странно, щепки от сломанного кресла не пристали к его одежде.

Глава 4

I

Дом приходского священника, католическая церковь Непорочного Зачатия,

Мартин Лютер Кинг-драйв, 48,

Атланта, Джорджия

8:34 вечера, через два дня

Лэнг подождал, пока домоправительница Фрэнсиса уберет со стола тарелки, оставшиеся после обеда. Как и следовало ожидать, Грампс отправился в кухню следом за ней.

— Вы уверены, что у вас не будет неприятностей из-за того, что вы поселили у себя меня и собаку?

Фрэнсис приостановился на полпути к шкафу, где обитала бутылка отличного односолодового виски:

— Не сомневаюсь, что епископ согласится, когда я скажу, что отступников полезно держать под присмотром. Если бы церковь в свое время получше присматривала за Лютером, мир сейчас был бы значительно лучше.

— Только потому, что вам случилось стать папистом.

Фрэнсис громко фыркнул и, подняв бутылку, показал Лэнгу этикетку:

— Именно так.

Лэнг проследовал за священником и бутылкой в маленький кабинет. В трех стенах не было окон, и их полностью занимали полки с книгами.

— Должен признаться, что искать меня здесь станут в самую последнюю очередь.

Фрэнсис взял серебряное ведерко, и кубики льда посыпались в стаканы.

— С этим не поспоришь. — И добавил, протягивая стакан Лэнгу: — А вы уверены, что вас действительно кто-то преследует? Что у вас не параноидальные видения, внушенные растревоженной фантазией?

Лэнг опустился в глубокое кожаное кресло:

— Не желаете съездить в мой деревенский домик и посчитать пробоины от пуль? Ну а закопченное пятно на месте моей квартиры вы должны были видеть своими глазами.

Фрэнсис тоже сел, отхлебнул из стакана и покачал головой:

— Да простится мне грубое выражение, но вы то и дело умудряетесь вляпаться в какое-нибудь дерьмо. Насколько я понимаю, Герт уехала именно поэтому?

Лэнг кивнул:

— Совершенно верно. Кроме того, мы ни в коем случае не хотим рисковать жизнью Манфреда.

Фрэнсис ненадолго задумался. За годы знакомства с Лэнгом он усвоил: если друг захочет чем-то поделиться с ним, то скажет сам, когда посчитает нужным.

— Из того, что вы сказали перед ужином, я понял, что вас интересует что-то связанное с Писанием и апостолами.

— Вероятно, да. В частности, с Иаковом. Он действительно был братом Иисуса?

Священник несколько секунд задумчиво разглядывал содержимое стакана, а потом поднялся и взял с полки потрепанную Библию.

— Это довольно спорный вопрос. У Матфея в главе 13, стихи 54–56, сказано… — Он открыл книгу: — «Придя в отечество Свое, учил их в синагоге их, так что они изумлялись и говорили: откуда у Него такая премудрость и силы? Не плотников ли Он сын? Не Его ли Мать называется Мария, и братья Его Иаков, и Иосий, и Симон, и Иуда? И сестры Его не все ли между нами?» Марк пишет почти то же самое в главе 6, стих 6. — Священник перевернул несколько страниц. — А у Луки, 2:7, сказано, что Он был первенцем у Марии; это можно рассматривать как намек на то, что у нее потом были и другие дети. Павел в Послании к галатам, глава 1, стихи 18 и 19, сообщает, что, когда он ходил в Иерусалим, не видел никого из апостолов, кроме Иакова, брата Господня.

Лэнг тоже приложился к своему стакану:

— Насколько я понимаю, для любителей перебирать четки это представляет сразу две проблемы: во-первых, из-за наличия неизвестно где родственников Бога и, во-вторых, из-за того, что это не согласуется с концепцией о вечной девственности Марии. Судя по тому, что мне удалось узнать, церковь относит всех этих родственников к первому браку Иосифа.

Фрэнсис вздохнул, вернул Библию на полку и снова сел:

— Vexata quaestio, спорный вопрос. Вполне возможно, что между ними действительно было сводное родство. Святой Иероним в четвертом веке объяснял, что они были двоюродными.

— Veritatem dies aperit[22], — усмехнулся Лэнг, подняв стакан.

Фрэнсис потряс свой стакан; кубики льда звонко перекатывались в хрустале.

— Время действительно может помочь выявиться правде, но этот вопрос так и не прояснился за две тысячи лет. Возможно также, что составители Евангелий выражались фигурально и, говоря о братьях и сестрах, подразумевали, что все мы дети Бога.

Лэнг поднялся с кресла, чтобы добавить виски в стакан.

— Первоначальные тексты Евангелий были написаны по-гречески, верно?

— Насколько мне известно, да.

— Я не знаю языка, но, если память мне не изменяет, родной брат у древних греков назывался adelphos. Двоюродный — anepsios. Если древний имел в виду кузена или сводного брата, он так и написал бы — прямо.

Глубокая вера Фрэнсиса и атеизм Лэнга порождали бесконечные, хотя и сугубо дружеские, споры между ними. Пожалуй, обсуждение религиозных разногласий занимало в их общении второе место после высказываний древних римлян. Каждый из них уважал ум своего друга, кроме того, оба профессионально владели искусством аргументации. И все же Лэнг очень внимательно следил за тем, чтобы не сказать чего-нибудь такого, что всерьез задело бы убеждения друга, и старался обходить те трудноразличимые моменты, за которыми Фрэнсис мог бы почувствовать обиду или опасность. Ну а священник, в свою очередь, никогда не пытался склонить Лэнга к какой-либо форме организованного почитания высших сил и умудрялся не лезть с поучениями по поводу тех сторон личной жизни друга, которые не могли пользоваться одобрением церкви и его личным как ее представителя. Благодаря пониманию этих границ их дружба была интересной и приятной для обоих.

Вслед за Лэнгом и Фрэнсис подлил себе виски.

— Я, конечно, не понимаю, какое отношение эти вопросы могут иметь к вашим неприятностям. Это очень давний диспут, в ходе которого, я уверен, на костры отправились толпы еретиков. Но мы ведь давно так не поступаем. И я буду чрезвычайно удивлен, если окажется, что вас пытались убить из-за гипотезы о родственных связях Иисуса. На такое не пойдет даже самый набожный человек.

Лэнг откинулся в кресле и закинул ногу на ногу.

— Ну конечно, если так, то моего приятеля Иона убили совершенно случайно.

Фрэнсис кивнул; свет заиграл в бусинках четок, висевших у него на шее.

— Это верно, но ведь тут дело касалось древних документов огромной рыночной ценности. И, кстати, вам не приходило в голову, что и его, и этого человека из Праги…

— Клауса.

— Да, Клауса… Что их могли убить из-за чего-то такого, о чем говорилось в этих бумагах?

— Потому-то я и хотел получить копию. Я подумал, что, если кто-то так стремится убивать тех, кто имел к документам какое-то касательство, в них должно говориться что-то такое, чего убийцы не желают выпустить на свет. И если мне удастся узнать, что именно, можно будет рассчитывать на то, что выяснится, кто они такие.

Этим методом он уже однажды воспользовался — с полным успехом. Секрет загадочной картины Пуссена, французского живописца семнадцатого века, вывел его на прячущуюся от всего мира организацию под названием «Пегас».

— Если вам удастся дожить до этого.

— Мне бы ваш оптимизм…

Фрэнсис задумчиво разглядывал стакан, решая, стоит ли налить себе третью порцию или лучше будет воздержаться.

— И вы располагаете копией этой книги?

— Она в моем личном банковском сейфе и будет там, покуда я не найду кого-нибудь, кто перевел бы ее. Я все же сделал еще одну копию.

Фрэнсис решил наконец, что еще капелька спиртного не повредит ему.

— Думаю, кто-нибудь из Эмори…

— Конечно. Но университет сейчас на летних каникулах. А я не намерен выпускать текст из рук, когда он не лежит в сейфе.

— Вы могли бы сделать еще несколько копий и послать кому-нибудь.

— И подвергнуть их смертельной опасности? Не забывайте, книга была в руках у двоих человек, и они оба мертвы. Поэтому-то я так внимательно слежу за ней.

Фрэнсис указал на бутылку. Лэнг отрицательно покачал головой.

— Значит, в ближайшее время вы не намерены заниматься поисками этих людей?

Рейлли сам ломал голову над тем, как взяться за поиски, но не видел реальных путей.

— Если у вас есть какие-то предложения, умоляю, не позволяйте смирению помешать вам их высказать.

— Смирение — из доблестей доминиканцев. Знаете что — поезжайте со мной в Рим. Я ведь говорил вам — я уезжаю на следующей неделе. Точнее, в воскресенье.

Лэнг открыл было рот, но священник вскинул руку, пресекая возражения.

— Подождите. — Он разогнул палец. — Прежде всего, вы можете смело прозакладывать свою бессмертную душу, что в Ватикане найдется человек, способный прочитать вашу книгу на коптском греческом. Второе. Вы сможете жить в Ватикане в одной комнате со мной. Вряд ли вам что-то может там угрожать, даже если люди, которых вы боитесь, смогут узнать, где вы находитесь.

Лэнг был далеко не в восторге от этой затеи, но не мог предложить ничего лучшего.

Через полчаса он лежал, глядя в потолок маленькой комнатки для гостей в доме священника и чувствуя, что ему будет приятно вновь вырваться из Атланты. Герт не было, он был лишен возможности почувствовать рядом с собой тепло ее тела, и из-за этого родной город казался ему опустевшим и чужим. Еще хуже было знать, что с первыми лучами солнца в комнату не ворвется Манфред, готовый к приключениям нового дня. Даже Грампс, растянувшийся возле кровати, мрачно смотрел в пространство. Лэнг был уверен, что пес думает об отсутствующем товарище по играм.

Герт и Манфред только что вошли в его жизнь. Прошло всего-то несколько недель. Слишком мало для того, чтобы можно было начать скучать после нескольких дней разлуки, неубедительно уговаривал он себя. Почувствовав, как в нем поднимается жалость к себе, Лэнг поспешил заменить ее гневом. Кто они, эти мерзавцы, из-за которых он вынужден жить врозь со своим сыном и возлюбленной? И что это за античная писанина, ради которой стоит убивать всех, к кому она попадает?

Что ж, в одном Фрэнсис все-таки прав: если уж на планете есть места, где обязательно должны найтись знатоки древней греческо-египетской письменности, одним из них будет Ватикан. Лэнг надеялся, что ему удастся выведать секрет Книги Иакова, прежде чем преследователи узнают, куда он отправился.

Он надеялся…

II

Авиакомпания «Дельта», рейс 1023

Воскресная ночь

Извечная нелюбовь Лэнга к воздушным путешествиям на сей раз усугублялась неудобствами, присущими эконом-классу. Ему не приходилось сталкиваться с ними с тех пор, как он уволился из Управления — там требовали, чтобы перелеты и поездки всегда совершались самым экономичным способом. По-видимому, католическая церковь исповедовала те же принципы. Единственная разница между теми временами и современностью состояла в том, что авиакомпании теперь не предлагали пассажирам с ограниченными средствами бесплатную выпивку, а, напротив, брали по пять долларов за напитки, которые разрешается употреблять только взрослым. Лэнг предложил было доплатить и взять для Фрэнсиса билет в первый класс, а не страдать в экономе, но священник указал, что если коллеги увидят, что он нежится в роскошном салоне, где расположение кресел рассчитано на нормальных взрослых пассажиров, это может быть воспринято как серьезный проступок против корпоративной этики. По тем же причинам исключался и принадлежащий фонду «Гольфстрим».

Единственным, пусть и весьма хлипким утешением во всем этом могло служить лишь вынужденное признание Фрэнсиса в том, что внутренняя политика играла в церковном мире столь же важную роль, что и в светском.

Они поужинали блюдом, которое, но словам стюардессы, называлось курятиной в винном соусе; кроме этого блюда имелось еще какое-то неописуемое мясо, поданное другим, вероятно менее привередливым пассажирам. Лэнг и Фрэнсис отложили оказавшиеся крайне малопригодными в борьбе против резинового мяса пластиковые вилки и ножики, которые получили повсеместное распространение после событий 11 сентября, и откинули спинки кресел, насколько это было возможно в тесноте эконом-класса. Лэнг открыл роман, купленный в аэропорту, и на первой же странице вспомнил, что уже читал его несколько лет назад. А сейчас просто не узнал его в новой обложке. Теперь ему оставалось лишь выбирать между заранее обреченными на неудачу попытками вздремнуть и просмотром по висевшему в проходе телевизору мультфильмов для маленьких детей и слабоумных взрослых.

Да, оказывается, он совсем позабыл, насколько тяжким может оказаться «экономичное» путешествие.

Лэнг обернулся к Фрэнсису, который, судя по его виду, был всем доволен:

— Ну, так, может быть, расскажете мне об Иакове?

Фрэнсис встряхнул головой и заморгал. Лэнг как-то совсем забыл, что его друг может заснуть.

— Иакове? Каком Иакове?

— Брате Иисуса. Если не ошибаюсь, его называли Иаковом Праведным.

Фрэнсис безуспешно попытался сдержать зевок и в конце концов все же зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью:

— И что же именно вы хотите узнать? У католической церкви и у вас, еретиков, очень серьезные разногласия во взглядах.

— Попробуйте рассказать мне правду.

Священник улыбнулся:

— Вам не откажешь в умении припереть к стенке. Как вы знаете, доктрина католической церкви состоит в том, что Мария была и на всю жизнь осталась девственницей, что полностью исключает возможность появления у Христа единоутробных сестер и братьев.

— И кто же выдвинул такую идею? — осведомился Лэнг.

Фрэнсис то ли пожал плечами, то ли попытался поудобнее устроиться в кресле.

— Трудно сказать. Вероятно, она была впервые сформулирована в легендарном тексте, известном как протоевангелие от Иакова, написанном во втором веке. Первые христиане, как и иудеи, считали все имеющее отношение к сексу нечистым. Они никак не могли допустить, что мать Спасителя была так же причастна к скверне, как и другие женщины. А будучи девственной, она не могла стать матерью так называемых братьев и сестер Иисуса.

— Я бы сказал, довольно заковыристый ход.

Фрэнсис кивнул:

— Возможно. Однако житейской вероятности здесь ничуть не меньше, чем в воскресении из мертвых.

Точно так же думал и сам Лэнг. А каким образом первым проповедникам новой религии удавалось сливать воедино свои разумы, наподобие того, как это делают герои сериала «Звездный путь»?

— Допустим. Но что все-таки представлял собой Иаков — как человек?

Вопрос позволил Фрэнсису выбраться на более твердую почву:

— Среди первых апостолов было два Иакова. Но о них всегда говорят как об Иакове сыне Зеведеевом, брате евангелиста Иоанна, и Иакове сыне Алфееве, или Иакове Младшем.

— Значит, Иаков Праведный не был апостолом?

— Кто-то ведь должен, как говорится в анекдоте, оставаться в лавке. Иисус был занят своим земным служением, а Иосиф, муж Марии, к тому времени умер. Но ведь нужно было и поддерживать семью.

Лэнг с изумлением поймал себя на том, что никогда не глядел на этот вопрос с практической точки зрения.

— Говоря конкретно… — Фрэнсис извлек из кармана маленькую Библию и принялся листать ее. — Да, вот, Иоанн, 7:2–5. Здесь прямо говорится, что «братья Его не веровали в Него». — Он вновь зашуршал страницами. — Марк, 3:20, 31–35, сообщает, что когда родственники услышали о том, что Он исцеляет больных, то пошли, чтобы взять Его. В народе говорили, что Иисус лишился рассудка. Осмелюсь предположить, что родне вовсе не улыбалось иметь в семье странствующего проповедника. И конечно, вы должны помнить, что погребали Его не родственники, а ближние ученики, хотя, по словам Иоанна, там могла присутствовать Его мать. Также возможно, что иметь среди родственников преступника, распятого за измену Риму, было в какой-то степени унизительно.

— Значит, Иаков не входил в число учеников, но все же стал первым епископом Иерусалима?

Фрэнсис почтительно убрал книжечку на место.

— Верно. Вы хотите знать, каким образом Иаков из брата — или сводного брата, — старающегося держаться подальше от не слишком респектабельного сородича, превратился в истового апостола? Думаю, что у этого были какие-то весьма драматические причины. Например, такие, как явление Христа после распятия Иакову и другим, о чем Павел рассказывает в первом послании Коринфянам, глава 15, стихи 3–8.

— Но почему именно Иаков? А не кто-то из первых двенадцати апостолов?

Фрэнсис покачал головой:

— Наверняка это было частью какого-то божественного плана.

— Неубедительный ответ, зато наверняка без греха. Валяйте дальше, Фрэнсис, это ведь далеко не все, верно?

Фрэнсис поджал губы:

— Уверен, что у церкви есть ответ на этот вопрос, но я могу только строить предположения… Что ж… Евангелия сообщают, что Христос избрал Петра для продолжения Своего служения, назвал его опорой церкви…

— Камнем, на который будет опираться церковь, — перебил Лэнг.

Фрэнсис закатил глаза:

— Как говорится, даже дьявол может цитировать Писание. Как бы там ни было, я исхожу из того, что Петр, по крайней мере вначале, был более чем занят проповедью христианства. И ему требовался помощник, который вел бы дела дома, в Иудее. А кто лучше подошел бы на эту роль, чем… чем родственник самого Иисуса?

— Допустим. А что еще вы можете сказать?

— Не знаю, насколько это вам поможет, но окончания этой истории нет. Во всяком случае, в Священном Писании. Новозаветное описание событий завершается Деяниями апостолов. Впрочем, имеются еще исторические свидетельства Иосифа Флавия.

— Иудейского историка, который стал римским гражданином?

— Да, его самого. Он сообщает, что Иаков столь усердно молился, что на коленях у него образовались мозоли, как у верблюда. Он также говорит об Иакове как о брате того, кто был распят и кого некоторые называют мессией. Лично я считаю, что это самое убедительное близкое по времени свидетельство, которое однозначно сообщает о реальном существовании Христа.

Лэнг вытянул ноги, вернее, сделал движение, которое можно было бы так назвать, будь здесь хоть немного больше места. Нет, сидеть здесь было решительно невозможно!

— Вы сказали, что описание событий завершается. А что же сталось с Иаковом?

Фрэнсис даже не попытался сдержать зевок:

— Принял мученическую кончину. Толпа побила его камнями возле Иерусалимского храма, а потом его затащили на самый верх и сбросили оттуда. Или в обратном порядке.

Лэнг резко выпрямился, позабыв о затекших ногах:

— Побили камнями и сбросили с высоты? Именно так убили Иона!

— Это наверняка совпадение.

Лэнг покачал головой:

— Мне так не кажется. Застрелить куда быстрее и проще. Кроме того, скажите — когда вы в последний раз слышали об убийстве побиванием камнями?

Фрэнсис поджал губы.

— Вы хотите сказать, что вашего знакомого убили точно так же, как и Иакова? Но зачем потребовались такие сложности?

— Если бы я это знал, то, вероятно, имел бы представление о том, кто мог его убить. — Лэнг несколько секунд помолчал и добавил: — А были случаи, когда кому-нибудь из святых мучеников перерезали горло?

Фрэнсис тоже на некоторое время замолчал, перебирая в памяти все те приемы, с помощью которых изобретательные древние отправляли первых христиан на встречу с их Богом.

— В голову приходит разве что Матфей. Его зарубили алебардой. Но…

Лэнг вновь задумался, вспоминая в подробностях то, что увидел в квартире несчастного пражского букиниста.

— Скажите, а кошелек не наводит вас ни на какие аналогии?

Священник, похоже, растерялся. Впрочем, он уже давно привык к тому, что его друг задает вопросы, которые в первый момент могут показаться бессмысленными.

— Кошелек?

— Ну да, такой, в каких женщины носят мелочь.

Фрэнсис задумчиво потер подбородок ладонью:

— Пожалуй, он тоже может иметь отношение к Святому Матфею.

Теперь уже Лэнг растерялся:

— Кошелек может иметь отношение к знаменитому святому?

— У всех святых имеются символы. Как правило, по несколько. В Средние века читать умели только священнослужители. Естественно, никто не знал, какие именно святые изображались на иконах или в скульптурах. Поэтому их всегда изображали с определенными атрибутами. Матфей был мытарем, вот его и снабдили кошелем. Но у него есть и другие символы — крылатый человек или копье.

Ни копья, ни крылатого человека в квартире Клауса не было.

В голове Лэнга шевелилось еще какое-то воспоминание — он где-то что-то читал… По многолетнему опыту Рейлли знал, что в подобных случаях нельзя прикладывать усилия. Рано или поздно нужное всплывет само.

Газетная публикация, та самая заметка в «Таймс», где сообщали о смерти Иона. Там упоминалось что-то такое, чему он не придал значения, какая-то странная мелочь…

Ракушка? Нет, какая-то особая ракушка… Морской гребешок!

Если кошелек не принадлежал старику, если убийца подбросил его как символ святого, которого убили так же, как и букиниста…

— А какой символ был у Иакова?

— Морская ракушка, та, что изображена на эмблеме нефтяной компании. Послушайте, я, конечно, понимаю ваш интерес к Иакову — ведь считается, что похитили именно его евангелие, — но откуда такой всплеск любопытства к святым вообще? На то, чтобы поверить, будто сейчас происходит обращение язычника, моего оптимизма определенно не хватает. Даже сам Господь признавал, что многие из его чудес пропадают втуне.

— Нет, я просто размышляю.

Фрэнсис вынул из-под головы до смешного маленькую подушечку и несколько раз с силой стукнул по ней кулаком в тщетной надежде сделать хоть чуть-чуть помягче.

— Ну что ж, размышляйте. А я, с вашего позволения, вздремну.

Через несколько минут Лэнг остался наедине со своими мыслями рядом с негромко похрапывавшим другом.

III

Международный аэропорт Леонардо да Винчи,

Фьюмичино

На следующее утро

Турбины «Боинга-757» смолкли. Лэнг, ощущавший себя таким же помятым, как и его костюм, поднялся и достал из шкафчика над головой свою единственную дорожную сумку. Фрэнсис потянулся и зевнул. Он определенно выглядел хорошо отдохнувшим. Сладкий сон невинности, подумал Лэнг. Через несколько минут они уже шагали по извилистым коридорам в вечной суете римского международного аэропорта. Женщина в униформе с безразличным выражением лица пропустила паспорта через сканер и поставила на них еле-еле различимые печати. Как и во всех странах Европейского союза, вместо таможенного досмотра они спокойно прошли через ворота для тех, кому нечего указывать в декларации.

А потом начались трудности — нужно было перебраться из одного терминала в другой, возле которого находилась железнодорожная станция, этакий ангар из гофрированной жести, накрывавший четыре железнодорожных пути. Поезда ходили только по одному маршруту, забронировать места заранее было невозможно. Лэнг и Фрэнсис загрузились в вагон вместе с группой американских студентов, которые разговаривали и смеялись слишком бодро и оживленно для раннего утра.

Фрэнсис в четвертый раз подряд посмотрел на билет:

— Не забудьте, нам нужно выходить в Трастевере, а не в Термини.

Термини был главным римским вокзалом. Станция Трастевере была предпоследней и располагалась совсем рядом с Ватиканом.

Лэнг пристроил свою сумку на полку и сел в одно из парных кресел:

— Да разве можно это забыть? Вы же начали напоминать об этом, как только мы сошли с самолета.

Фрэнсис уселся рядом с ним:

— Но как же мы узнаем, где выходить? Ведь ни я, ни вы не говорим по-итальянски.

Лэнг потер зудящие от недосыпания глаза:

— Будем смотреть в окно. На каждой станции будет большая вывеска с ее названием.

Терпение, напомнил себе он, вслушиваясь в тарахтение колес тронувшегося с места поезда. Фрэнсис никогда еще не был в Риме, не видел Ватикана. Священник волновался, как ребенок накануне Рождества.

Перед взглядом Лэнга за вагонными окнами мелькали развилки железной дороги с растущими между рельсами сорняками, ржавые вагоны и черные от грязи фасады домов, населенных беднотой. А в памяти вставала, как живая, Дон, его жена, ее восторженные вскрики при виде каждого полуразрушенного пакгауза, который она, конечно же, принимала за руины античного храма, а не за склад, построенный полвека назад и успевший разрушиться из-за бесхозяйственности. Это было единственное путешествие, которое они успели совершить до того, как врачи обнаружили в ее теле неумолимого убийцу. Через два года после ее смерти здесь же, в Риме, Лэнг возобновил отношения с Герт. Для всех остальных этот поезд был чисто пассажирским, но для Рейлли он вез громадный груз воспоминаний.

Кроме них двоих, в Трастевере не вышел никто. Вот и замечательно. И машин возле станции не было никаких, кроме маленького и изрядно потрепанного «Фиата» с ватиканскими номерами. Лэнг за всю жизнь так и не перестал удивляться тому, как богатейшая в мире организация пытается делать вид, что соблюдает, согласно заветам своего основателя, обет бедности. Во всяком случае, вне Святого города.

Зато внутри государства Святого Петра любой, кто выложит деньги за билет, позволяющий осмотреть часть его территории, мог полюбоваться богатствами, соответствующими валовому национальному продукту изрядной части третьего мира. А уж представить, что скрыто от посторонних взглядов, было способно только необузданное воображение.

Впрочем, скромность, которую церковь изображала, выбирая средства передвижения, не нашла продолжения в поведении водителя. Он был, вероятно, претендентом на участие в гонках «Формула 1». Лэнг изумлялся тому, что Фрэнсис совершенно спокойно разговаривал с водителем, пока «Фиат» мчался по узким улочкам района, бывшего в эпоху Возрождения рабочим районом Рима. Развешанная для просушки вчерашняя стирка полоскалась над крышей машины на легком утреннем ветерке, который должен был вскоре смениться безжалостной жарой. Хотя Рим вообще отличался особо близкими, почти родственными отношениями между соседями, Трастевере выделялся и здесь — местные обитатели неприязненно поглядывали даже на тех, кто обитал в отдаленных местах, скажем, в следующем квартале. Именно на эту особенность и ориентировался Лэнг, решив остановиться именно здесь во время своих поисков зловещего «Пегаса».

Под хор протестующих гудков «Фиат» проскочил через перекресток, напомнив Лэнгу о том, что римские водители воспринимают дорожные знаки — в частности «стоп» — в лучшем случае как намек, а не обязательное требование. Фрэнсис же, судя по всему, нисколько не сознавал грозившей им опасности и преспокойно болтал с сидевшим за рулем камикадзе в итальянском исполнении.

Если у Лэнга когда-либо и имелись сомнения насчет глубины веры своего друга, то сейчас их можно было смело отвергнуть.

Между тем гонки, в которые превращалось обычное уличное движение под влиянием избыточного тестостерона у римских водителей, продолжались. Лэнг отыскал на двери машины ручку и вцепился в нее, надеясь уцелеть и пытаясь не обращать внимания на разноголосый хор гудков, которыми на этих улицах пользовались значительно чаще, нежели тормозами.

Некоторое облегчение он почувствовал лишь после того, как маленькая машинка проскочила в нескольких дюймах от здоровенного автобуса и свернула на широкую, с двухсторонним движением, виа дель Кончилиацоне, упирающуюся в кольцо площади Святого Петра прямо перед фасадом базилики. Лэнг попал в папское государство Рим впервые после истории с наследием императора Юлиана — похождения, которое лишь чудом удалось завершить успехом в малоизвестном уголке некрополя, над которым и расположен Ватикан[23].

Буквально расталкивая паломников и туристов, «Фиат» пересек площадь и остановился перед шлагбаумом, расположенным слева от собора. Швейцарский гвардеец в своем пестром, неизменном с шестнадцатого века наряде внимательно просмотрел паспорта и сверил фамилии Лэнга и Фрэнсиса с отпечатанным списком.

Убедившись в том, что имеет дело с законными посетителями, он на секунду скрылся в караульной будке и вернулся с парой запечатанных в пластик бейджей.

— Следите за тем, чтобы они всегда были у вас на груди, — предупредил он по-английски с сильным акцентом и дал знак проезжать.

Через несколько минут Лэнга и Фрэнсиса проводили в находившуюся на втором этаже комнату, похожую на спальню студенческого общежития. Она располагалась, если мерить в привычных городских масштабах, на расстоянии примерно трех кварталов к востоку от базилики. Окно смотрело на ворота Святой Екатерины. Внизу расхаживали швейцарские гвардейцы.

— Наверное, где-то рядом их казарма, — заметил Лэнг.

Фрэнсис подошел и тоже выглянул в окно:

— Если верить путеводителю, то и казарма, и столовая, и плац, и оружейная. Через шесть лет у них юбилей — пятьсот лет существования гвардии. Так что они уже давно защищают пап.

Лэнг отступил от окна:

— А что это такое на самом деле — швейцарская гвардия?

Фрэнсис хохотнул:

— Если вы ищете работу, то лучше и не мечтайте. Знаете, какие у них требования? От девятнадцати до двадцати пяти лет, одинокий, с высокими моральными качествами, гражданин Швейцарии, явно исповедующий католическую веру.

Лэнг прищелкнул языком и покачал головой:

— Жаль. Форма у них — прямо как наживка для форели. И что, они в самом деле охраняют папу или нужны только для церемоний?

— В самом деле охраняют. Как наша Секретная служба — президента. Очень много их погибло, когда Карл V Испанский в 1527 году захватил Рим. Климент II умудрился поссориться с ним не на шутку. Сам папа только чудом не попал в плен. Испанцы три дня грабили, насиловали и жгли город.

— Ах, это доброе старое время, когда победителям можно было не беспокоиться о политкорректности…

Разговор прервал деликатный стук в полуоткрытую дверь:

— Отец Нарумба?

В двери стоял молодой, тоже чернокожий, мужчина в сутане:

— Прошу прощения, отец, но собор скоро начнется.

Фрэнсис взглянул на Лэнга:

— Очень кстати. А то мы уже исчерпали темы для беседы. Лэнг, вы?..

— Обо мне не беспокойтесь, — ответил Рейлли. — Вы же знаете, у меня тут тоже есть кое-какие дела.

Он решил, что прежде всего нужно потратить немного времени на то, чтобы сполоснуть лицо самой холодной водой, какую только удастся добыть из крана в маленькой ванной комнате. Повернувшись, чтобы выйти из ванной, Лэнг поскользнулся и удержался на ногах лишь потому, что ему посчастливилось ухватиться за вешалку для полотенец. Он растерянно оглянулся, желая понять, откуда же взялась на кафельном полу вода, и в следующую секунду почувствовал, как ему на щеку упала капля. Задрав голову, он обнаружил на потолке большое бурое мокрое пятно. Возможно, трубы здесь не ремонтировали с тех самых нор, когда в этом, по всей вероятности, очень старом, а вернее, древнем здании провели водопровод.

Смотря себе под ноги, Лэнг вернулся в спальню. Там он сменил рубашку, решив, что в измятых брюках можно походить еще денек, и вышел в коридор. И только тут до него дошло, что у него нет ключа от комнаты. А в двери — нет замка.

Лэнг так и не понял, то ли он просто растерялся, то ли почувствовал себя дураком. Но ведь он же находился в Ватикане, где полагалось больше думать о спасении души, чем о сохранении своего земного имущества.

Тем не менее Рейлли вернулся в комнату, чтобы проверить, не осталось ли там чего-нибудь ценного. В конце концов, предусмотрительность, кажется, никогда не считалась грехом.

Рискуя заблудиться в многомильном лабиринте коридоров, Лэнг возобновил прогулку. Воспоминания о событиях, связанных с тайной Юлиана, оказались верными — scavo archaelogica[24] находилась почти напротив того места, где швейцарец несколько минут назад проверял документы у них с Фрэнсисом.

Оглянувшись по сторонам, чтобы не оказаться жертвой обстоятельств, если кто-то еще неразумно решился доверить утреннему водителю автомобиль или еще какой-то механизм со столь же смертоносным потенциалом, он пересек узкий проезд и открыл дверь. За ней оказалась небольшая комната, разгороженная поперек невысокой стойкой, на которой были разложены иллюстрированные туристские проспекты, рассказывающие о Ватикане в целом, ватиканских музеях и расположенном внизу некрополе.

Седовласый мужчина в рубашке с короткими рукавами — первый, кого Лэнг увидел в Ватикане без церковного облачения, — поднял глаза от спортивной страницы «Репубблики»:

— Экскурсия по некрополю на английском языке только что ушла.

— Я пришел не ради экскурсии, но все равно благодарю за информацию.

Хозяин помещения нахмурился, как будто, не проявив интереса к древнеримскому кладбищу, Лэнг намеревался нанести ему личное оскорбление. Потом его глаза остановились на нагрудной карточке, которую Рейлли не забыл нацепить.

— В таком случае чем могу служить?

Судя по тону, он вовсе не намеревался оказывать никаких услуг, но все же Лэнг любезно улыбнулся:

— Мне порекомендовали заглянуть сюда, чтобы найти кого-нибудь, кто мог бы перевести текст на коптском греческом.

Было совершенно очевидно, что старик прикидывает, стоит ли ему отрываться от изучения результатов футбольных матчей ради того, чтобы угодить неведомо кому из ватиканских иерархов (а кто еще мог дать американцу такой совет?).

Осторожность перевесила, хотя и не до конца.

— Загляните в архивы, через дорогу. — Он ткнул пальцем в ту сторону, откуда Лэнг только что пришел. — Там должен быть отец Стрентеноплис.

Лэнг поблагодарил его и удалился.

Следующий встречный проводил Рейлли по короткому коридору до открытой двери. В комнате располагался письменный стол, на котором стоял монитор компьютера, окруженный стопками бумаг, а за столом сидел мужчина с бородой, закрывающей половину груди. Одет он был в простую черную рясу, без каких-либо регалий, кроме золотой цепи на шее.

Бородатый поднял глаза и улыбнулся, показав пожелтевшие от табака зубы.

— Входите. Входите, присаживайтесь. — Он указал на единственный деревянный стул.

В который уже раз Лэнг удивился тому, как легко европейцы узнают американцев. А может быть, они автоматически обращаются на английском языке к любому, кто выглядит так, будто недавно сошел с самолета.

— Отец Стрентеноплис? — спросил Лэнг.

Мужчина поднялся. Оказалось, что в нем заметно больше шести футов росту. Борода, начинавшаяся от самых глаз, была густо пронизана серебряными нитями. А кончик длинного носа покрывали красные прожилки, которые так часто предательски выдают пьяниц.

— Это я. — Он вновь указал Лэнгу на стул.

— Н-но… — У Лэнга чуть не отнялся язык, когда он увидел на груди священника крест необычной формы — с двумя дополнительными перекладинами. — Вы…

— Я из греческой церкви; вы называете ее ортодоксальной, а мы — православной. А кто, по-вашему, может читать по-гречески лучше грека, верно? А вы, наверное, удивлены тому, что встретили меня в самом сердце западной церкви, верно?

Лэнг сел:

— Да, верно.

Отец Стрентеноплис тоже сел на свое место.

— Мы живем в эпоху экуменизма! Хватит споров о том, сколько ангелов умещается на острие иглы. Вашему папе понадобился специалист по древнегреческому и коптскому диалекту, моему патриарху — знаток средневекового немецкого, чтобы прочесть еретика Лютера. По-моему, равноценный обмен, верно?

Лэнг кивнул — энтузиазм священника оказался заразительным:

— По-моему, тоже.

Грек бросил хитроватый взгляд на дверь и, сунув руку в ящик стола, извлек маленький кисет и папиросную бумагу. В первую секунду Лэнг подумал, что священник хочет свернуть самокрутку с марихуаной, но тут же успокоился — это был всего лишь табак. Священник ловко, одной рукой, сделал самокрутку, а левой придвинул табак и бумагу к Лэнгу.

Тот покачал головой:

— Нет, благодарю вас.

Священник зажег сигарету, и уверенность Лэнга в том, что его друг Джейкоб курит самый отвратительный табак, какой только существует в мире, сразу поколебалась.

— Так, значит, вы пришли, чтобы прочитать что-то по-древнегречески, верно?

Лэнг извлек из кармана рубашки несколько сложенных листков. Он взял с собой одну из двух копий.

— Я рассчитывал, что вы сможете перевести это.

Священник зажал самокрутку губами и всматривался в лист сквозь густые клубы дыма. Лэнгу пришло в голову, что, наверное, он то и дело подпаливает себе бороду. Потом грек расправил бумагу на столе, извлек откуда-то пару узких — специально для чтения — очков и пробежал глазами по первым двум страницам.

— Я никогда не видел этого текста. Это ведь то самое евангелие, с которым связано убийство человека в Англии, верно? О нем писали в газетах.

— Именно. Убили сэра Иона. А это Евангелие от Иакова.

Священник уставился на Лэнга поверх очков.

— Мне удалось узнать, где сэр Ион приобрел его. Продавец сделал копии.

Отец Стрентеноплис медленно кивнул, как будто отвечал на вопрос, который слышал только он один, потом выдохнул себе в бороду, откуда, словно из горящего кустарника, еще долго поднимались струйки дыма.

— Святой Иаков, первый епископ Иерусалимский, первый восточный епископ… Его больше почитают в нашей церкви, чем у вас, на Западе.

Лэнг поймал себя на том, что ему очень хочется помахать рукой, отгоняя зловонный дым.

— И вы в состоянии перевести то, что египтяне записали греческими буквами?

Он почувствовал себя по-настоящему счастливым, когда священник раздавил окурок в маленькой керамической пепельнице.

— Но я же грек, верно? К завтрашнему утру будет готово.

Лэнг вышел. Ему казалось, что для того, чтобы запах табака, который курил добрый священник, выветрился из его одежды, потребуется не одна неделя. Если это вообще был табак.

Когда Рейлли направился в отведенную им с Фрэнсисом комнату, у него в кармане прозвучал знакомый сигнал «блэкберри». Это могла быть только Сара.

— Лэнг? Жильцы вашего дома серьезно недовольны.

А с чего им быть довольными? Мало того, что квартира выделяется на фасаде черным пятном, так теперь он еще и загромоздил общий холл плитой, которую доставили ему по ошибке.

— Вы сделали, что я просил?

— Конечно. Я опротестовала расходы в компании кредитных карт. Как вы и предполагали, «Хоум депот» обратила на это внимание. Вчера они позвонили и пообещали вывезти плиту и вытяжку. А взамен доставить то, что вы заказывали.

Почему-то Лэнгу сразу стало ясно, что дело на этом не заканчивается:

— И?..

— Теперь у вас перед дверью стоят плита, вытяжка и биде.

IV

Ватикан

Лэнг вернулся в комнату тем же путем, каким уходил. После бессонной ночи узкая кровать казалась такой заманчивой. Но сначала…

Он вынул «блэкберри» и набрал номер Герт. Конечно, он никогда не забывал о существовании «Эшелона», но ведь вероятность того, что именно этот разговор будет выхвачен из общего потока и подвергнется детальному изучению, так невелика… Даже маловероятнее, чем то, что убийцы Иона сумели внедриться в эту систему.

На самом-то деле он отдавал себе отчет, что просто ищет оправдания, чтобы поговорить с сыном.

Манфред провел утро с матерью и дедом на прогулке в находившемся неподалеку Шварцвальде — Черном лесу. Лэнг улыбнулся, вспомнив, насколько сильно немцы любят бродить по лесу — без всякой причины, просто ради того, чтобы побыть там. Он сам не раз шутил, что обе мировые войны вполне могли начаться из-за того, что толпа слишком увлеченных туристов попросту заблудилась в Арденнских лесах и забрела на территорию соседней страны.

Да, было очень весело, но когда папа отвезет его к Грампсу?

Скоро, успокоил мальчика Лэнг.

Угадав детским чутьем самое уязвимое место, Манфред стал допытываться, когда именно это случится. На этот вопрос Лэнг ответить не мог. Герт пришла ему на выручку и взяла трубку:

— Мне тоже хотелось бы знать, когда ты сможешь приехать.

Лэнг подробно рассказал о том, что случилось со времени их последнего разговора.

— У тебя нет ни одной зацепки, — сказала она.

— Когда я завтра получу перевод, многое прояснится, — ответил Лэнг с оптимизмом, которого на деле вовсе не чувствовал.

В завершение разговора трубку вновь получил Манфред, но на сей раз он говорил о том, что Лэнг мог ему пообещать с относительной уверенностью в успехе.

Потом, нажав на кнопку отключения разговора, Рейлли некоторое время мрачно сидел на кровати. Когда он сможет вновь увидеться с сыном? Согласится ли Герт выйти за него замуж и тем самым сделать его полноценным отцом? Где они будут жить — ведь его дом уничтожен? Все это казалось ему гораздо важнее, чем какое-то древнее евангелие, которое составители Священного Писания решили в него не включать. Лэнгу не было нужно ровным счетом ничего, кроме возможности спокойно жить со своей столь неожиданно обретенной семьей.

Но до тех пор, пока кто-то стремится разделаться с ним, на спокойствие рассчитывать не приходится. Гнев на безымянных негодяев, угрожающих смертью не только ему, но и его сыну, делался все сильнее — еще и потому, что его было не на кого обратить. Единственными реальными зацепками были убийства Иона и Клауса, в каждом из которых просматривались библейские параллели. Кому, кроме группы каких-то религиозных фанатиков, могли понадобиться такие сложности для того, чтобы намекнуть на связь этих хладнокровных убийств с христианским мартирологом?

Разве что…

Его взгляд остановился на одном из двух маленьких комодов, стоявших у противоположной стены, — и все мысли вдруг сразу вышибло из головы. Ручки ящиков представляли собой гладкие круглые диски из меди или бронзы. Но один из них был чуть-чуть больше, чем остальные.

Заинтересовавшись всерьез, Лэнг присел на пол и принялся разглядывать то, что несколько минут назад представлялось ему обычным, ничем не примечательным куском металла. Потом выдвинул ящик. Каждая ручка крепилась изнутри винтом с широкой шайбой. Порывшись в карманах, Лэнг нашел десятицентовую монету, которая как раз подошла для шлица винта.

Через несколько секунд Лэнг пристально разглядывал лежавшую на его ладони металлическую пластинку, которая оказалась не сплошной, как остальные, а покрытой сетчатым узором. Подцепив ногтем чуть заметный выступ, Лэнг снял ажурную крышку. И ничуть не удивился, увидев миниатюрное подслушивающее устройство.

Он инстинктивно обвел взглядом комнату. «Жучок» могли установить когда угодно, а вот батарейки в таком крохотном аппарате вряд ли могли бы проработать более суток. И самым разумным предположением было то, что поставили его сюда те самые неведомые враги, о которых он только что думал с такой ненавистью. Рейлли подавил первый порыв раздавить устройство каблуком. Так поступать не стоило — это значило бы сообщить тем, кто его установил, о том, что их тайник открыт, после чего они, скорее всего, установили бы новый «жучок», который он уже мог бы и не найти.

Поэтому Лэнг аккуратно установил устройство на место. А потом взялся за скрупулезный обыск комнаты. Разобрал и вновь собрал телефон. Снял и поставил на место крышки всех трех электрических розеток. Его внимания удостоилась даже небольшая осветительная люстра. Мест, куда можно незаметно установить «жучок», существует не так уж много.

Удовлетворившись результатами осмотра, он снова взглянул на кровать. Нет, время для сна сейчас было неподходящим. Без замка в двери, да еще зная о том, что неизвестные ему враги уже узнали о том, где он находится, ложиться спать означало почти верную смерть. Лэнг зевнул во весь рот. Можно поставить один из этих комодов перед дверью… но что толку? Оружия у него все равно нет, и то, услышит он потенциальных убийц или нет, практически ничего не изменит.

А потом он вспомнил фразу, которую произнес Фрэнсис перед тем, как уйти.

Лэнг вновь вышел из комнаты, но теперь направился на восток, к воротам Святой Екатерины. Он пересек площадку, где видел из окна гвардейцев, и вошел в здание, отличавшееся от соседних только тем, что у него была плоская крыша, а не заостренная и покрытая черепицей, как у большинства ватиканских строений. Под потолком здесь проходили мощные балки, а вдоль всего помещения были расставлены длинные деревянные столы, отчего оно наводило на мысль о средневековом пиршественном зале. Несомненно, это была столовая. А напротив входа находилось помещение поменьше — нечто вроде сувенирной лавки, какую можно увидеть в классической американской аптеке, торгующей всем на свете. Лэнг выбрал себе кепку-бейсболку, украшенную кокардой в виде шлема и значка, который, как он надеялся, представлял собой эмблему швейцарской гвардии. Бейсболка была самой маленькой из имевшихся, и Лэнг надеялся, что она окажется не слишком велика для трехлетнего мальчика.

— А где здесь оружейная? — спросил Лэнг, расплачиваясь за покупку, у коротко стриженного молодого человека, стоявшего за прилавком.

Парень даже не поднял взгляда от монет, которые отсчитывал на сдачу:

— Выйти, повернуть налево. Вторая дверь, первая комната справа.

Оружейная оказалась футов пятидесяти в длину. Все стены здесь были увешаны алебардами, мечами и щитами. В открытой винтовочной пирамиде, тянувшейся посередине, оружия хватило бы для небольшой войны.

И, по всей вероятности, им действительно сражались в тех войнах, которые сотрясали Европу в первой половине минувшего века. В пирамиде стояли в основном неавтоматические винтовки «маузер» — самое распространенное оружие немецких пехотинцев во время Второй мировой войны. Наверху пирамиды красовался одинокий пистолет-пулемет «МГ1–40», использовавшийся в ту же эпоху.

Лэнг изумленно уставился на дальнюю стену, где в такой же пирамиде стояли древние бландербасы с фитильными замками и кремневые мушкеты. Современные швейцарские гвардейцы должны иметь свое собственное оружие, а не бегать за ним в арсенал, когда возникнет необходимость. И это было вполне разумно — в наше время стража вряд ли может опасаться, что Ватикан возьмет в осаду какой-нибудь европейский монарх. Сейчас даже короли вынуждены считаться с бюджетными ограничениями. Прежде чем начать наступательную войну, им пришлось бы сражаться с собственным парламентом за сокращение расходов на здравоохранение, на пособия по безработице, и уж конечно, депутаты вряд ли согласились бы урезать ту цепочку социальных благ, которую они обещали своим избирателям. Для их насущной задачи — охраны лично римского папы, а не всего папского государства, которое все же рухнуло во время объединения Италии в девятнадцатом веке, — уже не требуются ружья и другое громоздкое ручное вооружение. Нынешней гвардии требуется оружие легкое и пригодное для того, чтобы носить его скрыто. Именно такое Лэнг и намеревался «позаимствовать».

Вот только отобрать его у кого-нибудь из людей в смешной средневековой форме, конечно же, не удастся.

Тяжело вздохнув, он вышел из оружейной на улицу, где уже явственно становилось жарче. А эта жара будто сознательно стремилась еще сильнее сковать подвижность его никак не желавших восстановиться после травм мускулов, которые и без того оставались одеревеневшими от долгой неподвижности во время перелета.

Покинув Ватикан, он остановился купить бутылку воды и почти опустошил ее, не пройдя и двух кварталов. Недопитую бутылку он сунул в задний карман — Рим издревле снабжался водой через несколько мощных акведуков, и на каждой улице имелись специальные фонтанчики, где можно было набрать отличной питьевой воды.

В толпе на площади Святого Петра было совершенно невозможно понять, шла за ним слежка или нет.

Переходя через грязно-зеленый Тибр через мосты, перекинутые по острову Тиберине, Лэнг хорошо видел руины огромного театра Марцелла, вокруг которого спустя века после постройки возникло еврейское гетто — район, где обязаны были жить евреи, попадавшие в средневековый Рим; там их запирали на ночь. Здесь пешеходов было уже значительно меньше, и Лэнг получил возможность высматривать «хвост», якобы разглядывая старинные постройки. Он даже пару раз вернулся обратно, но, похоже, никого не заинтересовал своими маневрами.

Он надеялся, что память сохранила все нужные приметы, поскольку знал, что место, куда он направлялся, было не так уж легко отыскать. Путь по виа дель Портико был длиннее, зато позволял дополнительно провериться на предмет слежки.

Ориентируясь в основном по синагоге, самому высокому зданию этого района, Лэнг свернул на юг и снова вышел к реке. Оказываясь в этой части Рима, он всегда изумлялся тому, насколько здесь с каждым разом становится меньше евреев. Узкие извилистые улочки этого района, относившегося к древнейшим заселенным местам Рима, привлекали сюда молодых богачей. Ему оставалось только надеяться на то, что нужный ему человек все еще проживает по прежнему адресу. И что он вообще жив — ему ведь должно было уже перевалить за девяносто.

Свернув налево по широкой Лунготевере деи Ченчи и пройдя два квартала вдоль реки, Лэнг остановился, чтобы полюбоваться старинным зданием, сохранившим свой древний фасад, но, по-видимому, полностью перестроенным внутри. И снова никто не обратил внимания на его поведение. Еще два быстрых шага, и Лэнг оказался в узком переулке; его замыкал трехэтажный дом, который Рейлли хорошо помнил по прошлым временам.

Бросив взгляд на список жильцов, где возле каждой строки была кнопка звонка, Лэнг с великим облегчением увидел знакомую фамилию: Бенскаре. Надпись выцвела от времени, но ее еще вполне можно было прочитать. Лэнг нажал кнопку и подождал. Ответа не последовало. Он нажал опять — и снова безрезультатно.

Лэнг уже собрался было позвонить в третий раз, когда из вмонтированного в дверь динамика все же послышался надтреснутый голос. Говорили по-итальянски, так что слов он не понял, но решил, судя по интонации, что хозяин задал вопрос: «Кто там?»

— Виктор, это Лэнг Рейлли, — сказал он, склонившись вплотную к микрофону, чтобы не кричать. — У нас с вами были общие дела несколько лет назад.

С глухим металлическим щелчком открылся замок, и Лэнг вошел в дом. Облицованный мрамором вестибюль оказался невелик — он вмещал лишь двери двух нижних квартир и лестничную площадку. Лифта не было — настолько далеко реконструкция не зашла.

Тяжело опираясь на перила лестницы, чтобы дать хоть немного облегчения протестующим мышцам и суставам ног, Лэнг вскарабкался на верхний, третий этаж и постучал в видавшую виды деревянную дверь.

Дверь распахнулась, и Рейлли увидел перед собой маленького старичка, который благодаря ниспадавшим на плечи седым волосам казался похожим на эльфа. А в квартире все горизонтальные поверхности были заняты прожекторами, рефлекторами, отражающими зонтиками, треногами и прочим оборудованием и принадлежностями для фотосъемки. Да, этот человек явно продолжал работать, невзирая на то, что его возраст уже приближался к вековому рубежу. Это было куда поразительнее, чем даже карманный прибор, по которому можно общаться с кем угодно из любого уголка мира.

Лэнг знал, что профессиональный фотограф Виктор Бенскаре жил и работал в одной и той же квартире с 1922 года, того самого года, когда к власти в Италии пришел фашист с довольно худым тогда еще лицом — Бенито Муссолини. Во время войны Виктор нашел для себя прибыльное побочное ремесло — подделку документов. Он делал паспорта и для партизан, и для евреев, пытавшихся ускользнуть от отправки в лагеря смерти (по этому поводу Ватикан, находившийся на другой стороне реки, ко всеобщему изумлению, не сказал ни слова). Благодаря отсутствию у итальянских фашистов той одержимости, с которой их немецкие сотоварищи проводили в жизнь свои законы о расовой чистоте, своей славе лучшего в Риме фотографа-портретиста, нееврейскому имени и, вне всякого сомнения, щедрым и своевременным взяткам, позволившим ему кое-что подчистить и в муниципальных архивах, Виктор благополучно пережил холокост. После разгрома держав Оси его хобби расцвело пышным цветом. Он снабжал удостоверениями личности беженцев, лишившихся своих бумаг, равно как и тех, кто не мог позволить себе пользоваться настоящими документами, чтобы не оказаться под судом трибунала Союзников, разбиравшего военные преступления. Когда же Европа вернулась к своему обычному, относительно мирному существованию, он стал работать на каморру — чрезвычайно закрытую от посторонних неаполитанскую преступную организацию, далеко превосходившую по величине, могуществу и богатству своих более известных сицилийских конкурентов.

Во время холодной войны Виктор твердо придерживался нейтралитета и с равной готовностью делал и советские водительские права, и британские карты медицинского страхования. Лэнг не раз обращался к нему за паспортами и прочими документами для беглецов из восточноевропейского рая для рабочих, которых по каким-то причинам не могло или не хотело обеспечивать документами Управление.

Лэнг закрыл за собой дверь:

— Виктор! Вы нисколько не постарели!

Итальянец улыбнулся, продемонстрировав полный рот зубов, слишком ровных и белых для того, чтобы быть натуральными.

— Да и вы спагетти на уши вешать, как раньше. — Он подошел к двум стоявшим бок о бок креслам и принялся убирать с одного из них фотообъективы. — И вы прийти не потому, что портрет хотеть. — По-английски он говорил очень уверенно, хотя допускал массу ошибок. — И все равно приятно увидеть живым еще один старый друг. — Он наконец освободил кресло и указал на него приглашающим жестом. — Садиться, выпить стаканчик бароло.

Лэнг донельзя устал, и ему совершенно не хотелось алкоголя, но все же он согласился, чтобы не обижать хозяина. Виктор вышел из комнаты и, вернувшись с бутылкой вина и двумя стаканами, расчистил для себя второе кресло, тоже заваленное каким-то хламом, уселся и зажег сигарету. Табачный дым на сей раз показался Лэнгу вполне приемлемым на фоне едкого запаха химикалий, которым была пропитана квартира. Он глядел на постепенно сокращавшуюся сигарету и обсуждал с хозяином достоинства тосканского вина по сравнению с пьемонтским. Вскоре хозяин докурил; это означало, что время для светской беседы, обязательно предшествующей в Италии делам, истекло.

Как Лэнг и ожидал, Виктор тщательно раздавил окурок в пепельнице, откашлялся и спросил напрямик:

— Итак, что вы хотеть?

— Паспорт.

Мастер подделок кивнул:

— Будет.

— Сколько?

Фотограф пожал плечами, дескать, этот вопрос обсуждению не подлежит:

— Тысяча евро.

За время, прошедшее с тех пор, когда Лэнг и Бенскаре более или менее регулярно общались, старый лис заметно поднял цены.

— Заплачу, когда получу паспорт.

— Нет, — покачал головой Виктор, — как всегда. Половина сейчас, половина потом.

Лэнг сделал вид, будто сдается:

— Ладно. Но вы сделаете для меня еще одну вещь.

Итальянец вопросительно взглянул на него.

— Пушка. И патроны.

Старик взглянул на него широко раскрытыми глазами и для пущей выразительности высоко вскинул тонкие седые брови:

— Пушка? Невозможно! Вы же знать…

— Я знаю, что у вас обширные связи. А я готов хорошо заплатить.

Разговор сразу же вернулся в деловое русло:

— Хорошо — это как?

— Будет зависеть от оружия. Пистолет, желательно автоматический, такой, чтобы его можно было носить за поясом.

— Приходить завтра и, может…

Лэнг ни в коем случае не намеревался возвращаться в Ватикан безоружным.

— Виктор, или сегодня, или считайте, я к вам не обращался. Конечно, если вы не хотите этим заниматься… — Лэнг поднялся, всем своим видом показывая, что готов уйти.

Виктор с живостью, какую трудно ожидать от глубокого старика, тоже вскочил на ноги:

— Нет, нет! Вы идти на улица, смотреть старый церковь, Колоссео… Вы вернуться…

— Через два часа, — закончил за него Лэнг.

Как только Рейлли оказался снаружи, в желудке у него громко заурчало, напоминая, сколько времени прошло с тех пор, как он в прошлый раз что-то ел. В ту же самую секунду его ноздри уловили запах, доносившийся из расположенного поблизости ресторана. Там он и просидел полтора часа, наслаждаясь цветками цукини, заправленными моцареллой и анчоусами и обжаренными в дрожжевом тесте. За прошедшие годы он изрядно соскучился по римской кухне, в особенности по ее еврейской разновидности. Несмотря на усталость, он все же позволил себе выпить пива — piccolo, маленькую бутылочку.

Теперь ему требовались наличные, пожалуй, даже больше, чем он смог бы получить в банкомате по карточке.

Он пересек маленькую площадь и огляделся по сторонам. Пожилая женщина с детской коляской, два священника. В банк Лэнг вошел за несколько минут до того, как ему предстояло закрыться на обычный дневной перерыв, когда большая часть учреждений, музеев и даже церквей — не только в Риме, но и почти по всей Италии — закрываются до четырех часов дня. За несколько минут ему удалось объясниться с персоналом, озабоченным уже не своей работой, а мыслями о предстоящем обеде, и пробиться к лицу, занимавшему достаточно высокое положение для того, чтобы позвонить в Штаты и выяснить все, что нужно, относительно денежного перевода. Лэнг понимал, что перевод-то обязательно будет замечен «Эшелоном», но все же надеялся, что столь небольшая сумма не привлечет к себе ненужного внимания. Убрав в карман пачку евро, уже успевшую уменьшиться на сумму чаевых для обслуживавших его работников банка, Лэнг посмотрел на часы, убедился, что прошло уже шестнадцать минут сверх обговоренных двух часов, и вернулся в жилище Виктора.

На этот раз ему ответили после первого же сигнала.

Виктор, широко улыбнувшись, вручил Лэнгу бумажную сумку:

— Все, что вы хотеть!

Пакет оказался неожиданно тяжелым; Лэнг чуть не выронил его. Заглянув внутрь, он выпучил глаза от изумления: там лежал «кольт» калибра 0.45 модели 1911 года, тот самый «кольт», который находился на вооружении армии США чуть не шестьдесят лет.

— Автоматический, как вы просить! — осклабился Виктор и протянул запасную обойму: — А вот и много пуля!

— Да… Правда, я не ожидал, что вы спутаете меня с Джорджем Кастером[25].

— Кто есть Кастер?

— Парень, который не считал убитых индейцев.

Тяжелый пистолет был известен неточностью стрельбы. И, поскольку обойма вмещала только семь патронов, годился лишь для самого скоротечного боя. Главным же достоинством «кольта» было то, что его громадная пуля могла остановить, пожалуй, даже слона. Если стрелок сумеет попасть в него. Уже много лет это оружие привлекало скорее коллекционеров, а не людей, которым нужно было полагаться на оружие, чтобы сохранить жизнь.

Лэнг оттянул затвор и посмотрел в ствол. По крайней мере, нарезки были четкие, нестертые. Пушка вполне могла остаться с 1944 года, когда в Рим вошли американские войска. Джи-ай[26] тогда охотно расплачивались подобными вещами за спиртное или секс — две вещи, которые больше всего привлекают солдат на войне.

— И «чистый» со всех сторон, — сообщил Виктор.

— А мне все равно, пусть он будет зарегистрирован хоть на папу римского, — ответил Лэнг, отлично понимавший, что старик расхваливает свой товар, чтобы повысить цену. — Сколько?

— Всего две тысячи евро.

Лэнг пожал плечами и вернул пистолет Виктору:

— Нет, слишком дорого.

К счастью, старый мошенник не мог знать, насколько отчаянно и срочно Лэнгу требуется оружие. На руку Лэнгу должно было сыграть и то, что поставщик Виктора, несомненно, был заинтересован в оплате и не одобрил бы его возврата. И, если «кольт» не будет немедленно продан, Виктору вполне может грозить визит полиции по анонимному звонку с сообщением о том, что старый фотограф балуется безусловно запрещенным для европейцев оружием.

Виктор скрестил руки на груди:

— Лэнг, я ведь из кожи вылезти для вы.

— Ладно, полторы тысячи за все, включая паспорт.

Рейлли был вполне готов заплатить старику две тысячи, которые он просил. Дело было вовсе не в этом. Как и большинство итальянцев, Виктор обожал торговаться. И, если бы Лэнг без торга заплатил требуемую сумму, он сильно упал бы в глазах старика.

Через пятнадцать минут Рейлли, ощущая под рубашкой, за поясом, металлическую тяжесть пистолета, покинул квартиру фотографа. Перед этим Виктор сфотографировал его для паспорта, который никак не мог сделать раньше чем через сутки.

Лэнг возвращался в Ватикан самым прямым и коротким путем, на котором предстояло пересечь широкую, с движением в несколько полос, набережную Лунготевере-деи-Тебальди.

Несмотря на обычное для этого времени дня затишье, проезжая часть была заполнена автомобилями, автобусами и мотороллерами. В Риме существует неписаное правило перехода улиц: если водитель уверен, что пешеход видит его, то продолжает движение на той же безумной скорости, с какой тут ездят все, невзирая на ограничения. И поэтому опытный пешеход вступает на проезжую часть, глядя прямо перед собой, как будто не видит ничего, кроме нарисованной на асфальте «зебры».

Следуя этому правилу, Лэнг совсем было собрался сойти с тротуара, как вдруг в его мозгу раздался предупреждающий звоночек. Результат то ли подготовки в Управлении, то ли интуиции, то ли везения… В общем, то самое ощущение малозаметного несоответствия в окружающей обстановке, вроде открытой входной двери дома в богатом районе.

«Хвоста» за ним не было, это точно…

Он увидел их.

К нему приближались двое мужчин в рабочей одежде; один слева, второй справа, но оба шли так, что должны были подойти к переходу одновременно. В Риме всегда много строят и реставрируют, но стройки, как и офисы, в самое жаркое время дня прекращают работу. Маловероятно, чтобы эти двое попросту вышли прогуляться по полуденной жаре. И, что бросалось в глаза, поношенные спецовки обоих были чистыми, без следа желтой каменной пыли или похожего на копоть налета, остающегося после работы со старинной кладкой.

Уличная преступность в Риме практически полностью сводится к кражам из карманов и «на рывок» — выхватыванию сумочек, как правило, у женщин. Парни не походили на специалистов по таким вещам, тем более что преступники такого сорта крайне редко действуют парами.

Рука Лэнга сама собой потянулась к торчащему за поясом тяжелому пистолету. Нет, нельзя. На выстрелы сразу же примчатся полицейские или карабинеры, которых в Риме великое множество. Кроме того, в Европе даже иметь при себе пистолет — серьезное преступление, а Лэнгу вовсе не улыбалось попасть в тюрьму, где врагам будет проще простого добраться до него. И «рабочие» тоже понимали это. Один удар ножом, и они преспокойно вновь разойдутся по сторонам и скроются из виду, прежде чем кто-нибудь поймет, что случилось.

Откуда они, черт бы их побрал, объявились? И тут в памяти Лэнга мелькнули двое священников на площади. Как и большинство людей, он, видя людей в форменной одежде — хоть военных, хоть полицейских, хоть священников, — обращал внимание на форму, а не на лица. И не стал присматриваться к оказавшимся возле банка священникам в длинных широких рясах, под которыми ничего не стоит скрыть любую другую одежду, хотя бы эту.

Рейлли окинул взглядом улицу. По ней, несмотря на пору послеобеденного отдыха, сплошным потоком мчались машины. И, конечно, ни одного такси. А до ближайшей остановки автобуса нужно было пройти целый квартал. Ну а попытка перебежать улицу, вероятнее всего, окончилась бы столь же трагически, как и ожидание на месте. В Риме пешеходы делятся только на две категории — осторожные и мертвые.

Медленно повернувшись, как человек, не решивший толком, куда идти, Лэнг, прихрамывая, направился обратно, в гетто. Если уж придется стрелять, там у него будет шанс затеряться в лабиринте узких кривых улочек.

«Рабочие» повернули одновременно с ним, даже не пытаясь скрыть своих намерений.

Как Лэнг сказал бы во время своей службы в Управлении, он оказался в боевой обстановке.

V

Глоссберг,

Баден-Баден, Германия

В это же время

Герт подумала, что Манфред наверняка устал от прогулки. А может быть, расстроился после разговора с Лэнгом. Во всяком случае, мальчик куксился с самого утра. За завтраком отказывался от того, что с удовольствием ел каждый день. И любимые игрушки ему тоже явно надоели.

Герт даже позволила сыну посмотреть телевизор, что делала крайне редко. Как правило, она разрешала ему проводить лишь несколько минут перед этим устройством, которое, как она подозревала, предназначено для того, чтобы сушить людям мозги. А как еще можно объяснить то, что Герт видела в Штатах, где женщины целыми днями просиживают перед экранами, в то время как их мужья самым буквальным образом загоняют себя в гроб, зарабатывая деньги на удовлетворение их прихотей. А разведенные жены — хищные охотницы за новыми мужьями, немало таких жило в одном доме с Лэнгом, — не могли говорить ни о чем, кроме утреннего сериала, которому никогда не светила развязка.

Как это называлось? Что-то связанное с мытьем, хотя Герт, заставившая себя посмотреть несколько серий этой бессмыслицы, ни разу не видела, чтобы там кто-нибудь мылся. А может быть, со стиркой? Нет. Ну и неважно.

А во второй половине дня те же самые женщины смотрели программы, где учили готовить, хотя самое большее, на что они были способны по части обеда, это позвонить в ресторан и заказать столик.

Но и волшебный ящик не успокоил Манфреда.

Герт была заботливой и любящей матерью, но ни в малейшей мере не соглашалась с нелогичным утверждением о том, что ребенок должен не только повиноваться, но и иметь возможность «оторваться» как пожелает. Когда нужно было напомнить сыну о дисциплине, она делала это — иной раз при помощи шлепков. Это был эффективный, хотя и старомодный метод, который, к сожалению, оказался в противоречии с духом современной Америки.

Отец Герт оторвал взгляд от страниц «Зюддойче цайтунг».

— А почему бы вам не взять машину и не съездить в город? — осведомился он по-английски; Герт настаивала, чтобы в присутствии Манфреда все разговоры велись на этом языке. — Там обязательно найдется что-нибудь такое, что его развлечет.

Хотя Герт и не намеревалась идти на поводу у капризного ребенка, пусть даже своего собственного, она все же задумалась над предложением. Перепоручить хнычущего малыша кому-нибудь другому, пусть даже родному деду, она не могла — это было бы эгоизмом, от которого в Америке тоже давно отказались. Но из затеи мог бы выйти толк. Баден-Баден давно уже горделиво именует себя европейской столицей отпускников и действительно занимал такое положение в восемнадцатом-девятнадцатом веках, когда коронованные особы со всего континента, от Португалии до России, приезжали сюда принимать ванны из минеральной воды, которая считалась целебной. А слава этой воды восходила еще к первому веку и к основавшим город римлянам.

Потомки европейских монархов, безусловно, тосковали по тем временам, ну а туристы попроще все так же приезжали на воды, селились в гостиницах «Бель эпок» и играли в казино «Рококо», красовавшееся, словно прекрасный самоцвет, на зеленом бархате долины реки Оос. Кстати, реку, несмотря на ее живописность, в США назвали бы в лучшем случае ручьем.

Итак, что есть в городе?

Азартные игры.

И скачки. Лошади.

Манфред любил смотреть на лошадей во время утренних тренировок.

Герт взяла сына за руку:

— Собирайся, Манфред, мы едем смотреть лошадок.

Это предложение, да еще и намек на то, что они будут есть в американской закусочной, наконец-то подняли настроение малыша. Он даже не пожаловался, по своему обыкновению, на то, что ему придется ехать в детском кресле, которое занимало чуть ли не половину заднего сиденья в старом (чего нельзя было сказать по виду) «Фольксвагене».

Дорога вилась асфальтовой змеей между крутых, хотя и невысоких гор. Герт много ездила здесь, знала все повороты и сейчас вела машину совершенно автоматически. А мысли ее были заняты совсем другим.

Почему, спрашивала она себя, растить детей всегда приходится женщинам?

Да потому, что если доверить это дело мужчинам, ни один ребенок никогда не повзрослеет.

И все же несправедливо, что Лэнг развлекается в Риме, а она должна водить малыша смотреть на лошадок. Впрочем, она ведь сама лишила Лэнга возможности общаться с сыном, он не видел его первых шагов, не слышал его первых слов. Возможно, она слишком беспокоилась о своей независимости, слишком боялась, что ее свобода окажется стесненной.

На этих самых мыслях Герт заметила в зеркале заднего обзора большой «Мерседес». В этих местах всегда было много богачей, так что дорогими автомобилями здесь никого не удивишь. Но этот вовсю мигал фарами и гудел, требуя, чтобы его пропустили.

— Машинка гудит, — сообщил Манфред и, вывернувшись в своем сиденье, посмотрел в заднее окно.

И в этом тоже не было ничего удивительного. Богачи постоянно куда-то торопятся.

Но как его пропустить?

У асфальтовой ленты почти не было прямых участков, а обочин — и того меньше. Внешняя сторона каждого поворота ограничивалась хрупкими с виду металлическими отбойниками, а внутренняя — вертикально вздымающимися скалами.

Вдруг в машину ударило сзади, да так, что Герт чуть не выпустила руль из рук.

Манфред испуганно заплакал.

— Что за безумец? — возмутилась Герт, поспешно укрощая машину.

И тут же вспомнила изрешеченный автоматными пулями сельский домик Лэнга и черную пещеру, в которую превратилась его уютная квартира. Типа с газетой из атлантского аэропорта. Не могло быть никаких сомнений — те, кто желал смерти Лэнга, намеревались добраться до него через его сына. И через нее.

Но как?..

Ей захотелось наподдать себе, да посильнее. Нет ничего проще, чем хакнуть билетную систему любой авиакомпании. Врагам всего лишь требовалось убедиться, что они улетели во Франкфурт. В ее паспорте, который зарегистрировали на таможне, указано место постоянного жительства — Баден-Баден. Dumme Kuh![27] Жила и работала во Франкфурте — и чего ей стоило так и записать в паспорте? И, кстати, на работе ее могли снабдить документами с любыми адресами, и никто даже не подумал бы о каких-то никчемных правилах! И что получилось? Эти подлецы узнали ее адрес и сейчас пытаются заставить ее съехать с дороги и остановиться.

Подтверждение не заставило себя ждать — автомобиль содрогнулся от следующего толчка в задний бампер.

Перехватив руль левой рукой, она нашарила в лежавшей возле рычага передач сумке свой служебный «глок», за которым специально заехала во Франкфурт, — прежний из-за глупых таможенных правил пришлось оставить в Атланте. Вряд ли преследователи в «Мерседесе» догадываются, что она может быть вооружена. Если дать им пролезть слева, они столкнут ее на обочину…

Нет, они ведь тоже будут стрелять. Пока с нею в машине Манфред — никаких перестрелок.

Позвонить в полицию? Вряд ли она сможет оторвать взгляд от дороги на столько времени, сколько нужно, чтобы набрать номер. К тому же вряд ли здесь, среди гор, можно рассчитывать на устойчивую сотовую связь.

Думай!

С первых дней обучения в Управлении ей внушали, что для самозащиты можно использовать едва ли не любой предмет из существующих на свете. Герт открыла бардачок. Водительские документы и несколько дорожных карт. Гаечные ключи и монтировки? Они, естественно, в багажнике. Преследователи набросятся на нее, прежде чем она успеет хотя бы открыть его.

Она оторвала взгляд от дороги и оглядела салон «Фольксвагена».

И тут ей кое-что пришло в голову.

VI

Рим

Было ясно, что преследователи Лэнга вряд ли накинутся на него, забыв о всяких предосторожностях. Сначала они все же выберут подходящие место и момент. Лэнг свернул за угол и сразу же обнаружил тратторию, обычную для Италии маленькую забегаловку. Такие, как правило, содержала одна семья, и кормили там домашней едой, а не изысканными ресторанными блюдами. Перед входом стояло пять столиков; официант в переднике, заляпанном томатным соусом, расставлял на них стаканчики с салфетками.

Лэнг вспомнил о своем недавнем ленче, и его осенило.

— Dove il gabinetto?[28] — спросил он.

Официант забормотал что-то насчет того, что туалет только для посетителей, но Лэнг уже обогнул его и вошел внутрь.

А теперь оставалось положиться на везение. Если здесь, как и в большинстве подобных заведений, уборная представляет собой одну кабинку, которой по очереди пользуются посетители обоего пола, то в глубине здания должны находиться кухня и еще несколько столиков. Там может даже иметься черный ход на другую улицу.

С другой стороны, очень многое зависело от того, насколько хорошо преследователи ориентируются в этом районе. Допустим, они знают, что из траттории нет второго выхода… Тогда им нужно всего лишь немного подождать, чтобы их жертва вышла обратно на улицу.

Для того чтобы перехватить инициативу, их следовало заманить за собой.

Откинув занавеску, Лэнг шагнул в тесную кухню. Повар в покрытом пятнами жира белом халате, сосредоточенно жаривший артишоки на четырехконфорочной газовой плите, удивленно уставился на пришельца, вслед за которым ввалились двое парней в рабочих комбинезонах. Все присутствующие в кухне находились в лучшем случае на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Быстрым движением Лэнг схватил с плиты за длинную деревянную ручку кастрюльку, в которой что-то булькало, и выплеснул ее кипящее содержимое прямо в лицо ближнему из преследователей. Тот оглушительно заорал и схватился за лицо, как будто рассчитывал облегчить невыносимую боль, содрав ошпаренную кожу.

Лэнг, естественно, не успокоился на достигнутом, а грохнул тяжелой чугунной сковородкой по голове второго из своих врагов. Тот со стоном опустился на колени, а потом, постояв секунду, упал ничком на пол и затих.

Повар и официант, открыв глаза, следили за скоротечным боем. Лэнг же вернулся в главный зал. Там перед стеллажом с бутылками, за стойкой, на которой красовалось несколько машинок для считывания кредитных карт, стоял пожилой мужчина.

— Вам придется срочно менять сегодняшнее меню, — сказал на ходу Лэнг. — Кое-кто терпеть не может жареного.

VII

Баден-Баден

Следить одним глазом за дорогой, а вторым — за зеркалом заднего вида было непросто, но Герт справилась и с этим.

— Манфред, — сказала она самым спокойным тоном, какой был доступен ей (а ведь нужно было перекрыть рокот четырех потрепанных цилиндров «Фольксвагена», работавших на всю катушку), — отстегни ремень, вылези из кресла и ляг на пол.

— Мамочка… — попытался было возразить испуганный ребенок.

— Немедленно!

Когда Герт говорила таким тоном, подразумевавшим продолжение: «А не то я переброшу тебя через колено и отшлепаю», сыну сразу становилось ясно, что время споров закончилось. Ей же сейчас оставалось лишь надеяться на то, что пальчики трехлетнего малыша смогут справиться с защелкой.

«Мерседес» медленно выдвигался на левую полосу. Оттуда эта машина, чуть не вдвое превосходящая весом «Фольксваген», легко спихнет его с дороги. Возможно — через ограждение и с обрыва. Герт повернула руль налево и преградила преследователям путь, заработав еще один ощутимый удар в бампер. Одновременно она увидела в зеркале салона, что Манфред выбрался из кресла и скрылся под сиденьем.

Через несколько секунд предстоял резкий поворот направо, вокруг очередной скалы, где «Мерседес» должен был на мгновение потерять ее из виду.

А за поворотом начинался короткий прямой отрезок, в конце которого две дорожки отходили к спрятавшимся за высокими елями домам. Если бы ей удалось заставить «Мерседес» ненадолго сбавить скорость, возможно, удалось бы свернуть на эти дорожки. А там мог бы кто-нибудь оказаться дома, а если бы в доме оказался стационарный телефон, можно было бы позвонить в полицию. Или, по крайней мере, они с сыном могли бы спрятаться в лесу. Сплошное «если бы да кабы»…

Войдя в поворот, Герт, держа руль одной рукой, перегнулась через спинку сиденья и ухватилась за детское кресло. Штука, рассчитанная на то, чтобы спасти жизнь ребенка при аварии, весила, как ей показалось, добрую тонну. Мысли о том, какую участь преследователи могли готовить для нее и ее сына, добавили адреналина ей в кровь, и она выдернула кресло, словно пушинку.

Как раз в этот миг скала закрыла ее машину от «Мерседеса». Герт принялась быстро открывать окно. Стекло могло бы поспорить своей медлительностью с движением ледника. Однако оно открылось, и Герт лихорадочно вытолкнула наружу детское кресло и проводила его взглядом. Кресло упало на асфальт в то самое мгновение, когда громада «Мерседеса» показалась из-за скалы.

Результат оказался гораздо более впечатляющим, чем она могла рассчитывать. Внезапно увидев мчащийся на него предмет, водитель так резко нажал на тормоз, что машина клюнула носом. Из-за резкого торможения во время поворота на большой скорости автомобиль в долю секунды утратил сцепление шип с асфальтом.

Герт, даже и не заметившая, что затаила дыхание, выдохнула полной грудью, увидев, как нос большого седана кинуло вправо — слишком резко и далеко для того, чтобы водитель мог вовремя отреагировать. А человек, сидевший за рулем «Мерседеса», по всей видимости, впал в панику и действовал, повинуясь инстинкту, а не законам физики и правилам вождения. Вместо того чтобы прибавить газу и восстановить тем самым сцепление колес с дорогой, он вывернул руль против заноса. Автомобиль, который уже и без того несло по дороге, как дождевую каплю по оконному стеклу, попросту дернуло еще сильнее и швырнуло носом прямо на металлический отбойник. Герт отчетливо слышала протестующий скрежет металла.

Через несколько секунд место аварии скрылось за очередным пригорком, и тут же дорогу заволокло легким туманом.

Теперь Герт предстояло вернуться домой и как можно скорее приготовиться к отъезду. Но в данный момент они с Манфредом были в безопасности.

О чем она думала перед тем, как началась эта заваруха? Кажется, позавидовала тому, что у Лэнга не жизнь, а сплошные развлечения… А ведь он много раз говорил: поосторожнее с желаниями, они могут сбыться.

VIII

Ватикан

Через несколько минут

Поднявшись по лестнице на этаж, где располагалась отведенная им комната, Лэнг увидел, что широкий коридор полон священников. Они возбужденно переговаривались на разных языках, из которых Рейлли с ходу узнал самое меньшее четыре. И, насколько он мог судить, эпицентр волнения находился в той части коридора, где поселили их с Фрэнсисом. Испуганно подумав, что с его другом что-то могло случиться, Лэнг, будто бульдозер, врезался в толпу. Агрессивным напором он заметно превосходил собравшихся здесь святых отцов.

Пробившись в первые ряды, он снова поскользнулся и чуть не упал. Снова лужа! Трубы в Ватикане никуда не годились.

Но всеобщий интерес привлекала отнюдь не вода, небольшим ручейком изливавшаяся из-под двери комнаты соседей Лэнга и Фрэнсиса. Привстав на цыпочки, Лэнг увидел, как вода стекает по стене напротив двери. Эта самая струя смыла со стены белую штукатурку, явив свету спрятанную под ней фреску.

Могучий бородатый мужчина в библейских одеждах воздел руку со здоровенным камнем, собираясь швырнуть его. Его лицо было перекошено от ярости. Самой что ни на есть чистой, ничем не замутненной ярости. В другой руке он держал большой ключ. А вокруг него виднелись другие люди, тоже швырявшие большие и малые камни и прочую всячину.

А их мишенью был другой мужчина, в одиночестве прижимавшийся к стене дворца или замка. Одну руку он поднял, пытаясь прикрыть голову, а вторая — по всей вероятности, напрочь перебитая — висела, неестественно изогнутая. Однако его залитое кровью лицо сохраняло выражение безмятежности, совершенно не сочетавшееся со всей ситуацией. Рядом с ним валялись не только камни, но и, похоже, содержимое помойного ведра — черепки керамической посуды, палки и даже ракушки.

Лэнг совсем было собрался обратиться с вопросом к тем, кто стоял рядом с ним, как вдруг в просторном коридоре наступила мертвая тишина, как будто чья-то рука дернула невидимый выключатель. Все головы повернулись в одну сторону. В конце коридора стоял человек в алом кардинальском облачении. Священники расступились, словно морские воды, и он направился туда, где стоял Лэнг.

— Кардинал Бенетти, — прошептал Фрэнсис. — Личный секретарь Его святейшества.

Лэнг не заметил появления друга:

— Что?..

Фрэнсис поспешно приложил палец к губам — как раз вовремя, потому что кардинал заговорил.

— За эти стены не должно просочиться ни звука, — произнес он по-английски, а затем повторил эту фразу на французском, итальянском, немецком, испанском языках и закончил на латыни. — Я говорил с пресвятым отцом, — добавил он и, закрыв дверь, удалился туда же, откуда пришел.

— Что все это значит? — спросил Лэнг.

— Насколько я понял, нас всех недвусмысленно попросили не распространяться о находке, — ответил Фрэнсис.

— Знаете, вам совсем не к лицу прикидываться дурачком. Вы же понимаете, о чем я.

Фрэнсис кивнул на дверь их комнаты. Священники тем временем начали расходиться, как болельщики по окончании матча.

В комнате Лэнг и Фрэнсис уселись на своих кроватях.

— Ну и?… — произнес Лэнг.

Фрэнсис тяжело вздохнул и медленно покачал головой:

— Я и сам точно не знаю. В лучшем случае выпад против церковных догм, а в худшем — ересь.

Ни одно ни другое не волновало Лэнга ни в малейшей степени. Инквизиция, индульгенции, требование под страхом смерти признать, что земля является центром Вселенной — все это когда-то возникло и давным-давно ушло в небытие, оставив лишь более или менее заметное пятно от давно забытого экклезиастического помидора, размазавшегося по облачению церкви. Но нетрудно было понять, что Фрэнсис отнесся к происшествию как нельзя более серьезно. И начинать сейчас один из их извечных шутливых религиозных диспутов было бы по меньшей мере неразумно.

— Ладно, — сказал Лэнг, — давайте тогда начнем с этой картины, или фрески, или как еще ее назвать. Что на ней изображено?

Фрэнсис немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Помните нашу беседу в самолете о святых и их символах?

— Конечно. Это, между прочим, случилось не далее как минувшей ночью.

— Ну а что вы скажете об этой картине?

— По-моему, это больше всего похоже на первобытный вариант суда Линча.

Фрэнсис медленно кивнул:

— Я боюсь, увы, что именно это там и изображено.

Лэнг наклонился, развязывая туфли:

— И все же я не понимаю.

— Символы, Лэнг. Припомните, какой символ был у Иакова?

— Ракушка, створка морского гребешка. Вроде того, что валяется рядом с беднягой, которого побивают камнями… — Он вскинул голову и несколько секунд смотрел в пространство. — Святой Иаков! Ведь его же как раз и забросали камнями, верно? И все равно — какая тут может быть ересь?

— А вы заметили, что в руке у второго человека, того, что с камнем? — спросил Фрэнсис, уставившись в пол.

— Ключ, большой ключ. И что, он и его собирается бросить?

Фрэнсис с видимым трудом изобразил слабую улыбку:

— Вряд ли. Ключ — это символ святого Петра.

Лэнг так и замер со шнурками в руках.

— Святой Петр привел толпу, чтобы убить Иакова Праведного? Но это же просто чушь! Они оба были христианами.

Фрэнсис медленно кивнул:

— И все же я допускаю, что такое могло быть. Посудите сами: сразу после Распятия служение взяли на себя сподвижники Иисуса. Большинство из них считало христианство всего лишь сектой, разновидностью иудаизма. А это значило, что христианин должен быть евреем, быть обрезанным, соблюдать ограничения в пище и прочие законы. Иаков Праведный возражал против такого толкования и утверждал, что христианином может быть любой, независимо от племени, лишь бы он не ел кровоточащего мяса, принял крещение и воздерживался от блуда.

— Понятно, что он должен был взять верх. Разве что кое-кто не одобрил бы последней части.

Фрэнсис кивнул:

— Именно так. Как первый епископ Иерусалима, Иаков стоял над Петром и отдавал ему приказы. И, как подобает хорошему солдату, Петр отдал жизнь, повинуясь этим приказам, в какой-нибудь паре сотен ярдов от места, где мы с вами сидим.

— В таком случае получается, что сцену, в которой Петр возглавляет линчующую толпу, кто-то выдумал из головы.

Фрэнсис поднялся и направился в ванную.

— Трудно поверить, что кто-то вообще мог представить себе такое, — донесся до Лэнга его голос сквозь шум воды.

Лэнг повысил голос, чтобы собеседник слышал его:

— Спуститесь в Сикстинскую капеллу. Я что-то сомневаюсь, чтобы Микеланджело довелось видеть, как грешники падают в ад.

— По крайней мере, для этого сюжета имелась какая-то теологическая база.

— А для фрески — нет?

Из ванной показался Фрэнсис, вытиравший лицо полотенцем. Положив полотенце, он принялся отстегивать запонки, удерживающие на рубашке его форменный воротничок.

— Именно это и тревожит церковь. Фреска вполне может относиться к времени перестройки собора Святого Петра. И кто знает, какие ереси могли тогда существовать?

— А ведь в каждой ереси имеется какая-то доля истины. — Лэнг подложил под спину подушку и вытянулся на кровати. — Проблема возникла явно не сегодня. Кто-то ведь заштукатурил эту фреску. Почему бы просто не сделать этого еще раз?

— Думаю, что это было сделано еще в ту пору, когда не было ни газет, ни телевидения. А в наши дни вести молниеносно расходятся по свету, и, как бы ни требовал молчания пресвятой отец, новость об открытии неизвестной фрески выйдет наружу, тем более если она относится к периоду перестройки базилики. Между прочим, это значит, что ее автором может быть Рафаэль или Микеланджело. Такое не спрячешь. Кроме того, церковь давно уже перестала скрывать какие-то тайны от мира.

— Что ж, если так, скажите — когда Ватикан откроет секретные архивы?

— Они и так открыты для аккредитованных исследователей.

Под названием «аккредитованные исследователи» следовало понимать тех, в чьей верности церкви не могло быть сомнений. Но Лэнг понимал, что сейчас не время для споров.

— Все это можно бы повернуть удобным для вас образом, — бросил он подчеркнуто шутливым тоном.

Фрэнсис непонимающе взглянул на него.

— Ну, нечто вроде того, как церковь обезличила или пыталась уничтожить все римские памятники. Мрамор и железные балки для постройки «новой» базилики Святого Петра выламывали из Колизея. И сомневаюсь, что Траян лично распорядился поставить на вершине своей колонны изваяние святого Петра.

— Сомневаюсь, что Колизей дожил бы до наших дней, если бы церковь не решила сохранить его на всякий случай для каких-то своих нужд. Что же касается Траяна… Один из первых пап — если не ошибаюсь, Григорий I — был настолько растроган изображением того, как император утешал вдову одного из своих погибших солдат, что приказал не только сохранять колонну, но и молиться за то, чтобы душа Траяна избегла ада, куда отправляются души всех язычников.

Об этом Лэнг никогда не слышал.

— И?..

— И в центре города до сих пор стоит колонна Траяна, а Григорию явился в видении Господь и сказал, что исполнил молитву и освободил душу императора от адских мук, но не благословляет впредь молиться за души язычников.

Лэнгу показалось, что мрачность, напавшая на его друга после созерцания фрески, понемногу проходит.

— А вот если предположить — просто ради разговора, — что у изображения была какая-то реальная основа?

— Петр — основатель церкви. Такое допущение изменит больше, чем я способен себе представить. Первый из христианских святых окажется убийцей. Это же просто разорвет церковь на части. Ее консервативная часть ни за что не примет такого поворота. — Фрэнсис аккуратно положил воротничок и запонки на один из двух комодов. — Как только о фреске станет известно, скептики тут же поднимут свой обычный шум. Верующие упрутся. Для того чтобы убедить кого-то в том, что Петр был убийцей Иакова, нужно куда больше, чем вымышленная кем-то картина. А не знаете ли вы какого-нибудь места, где можно было бы пообедать?

Любопытство Лэнга отнюдь не было удовлетворено. Тем не менее он обрадовался возможности оставить тему, так угнетающе действовавшую на его друга:

— Насколько я помню, неподалеку от Пантеона есть отличный рыбный ресторан «Ла россетта». Не знаете, в Риме священникам делают скидку?

У него в кармане зазвонил смартфон.

Увидев, что звонит Герт, Лэнг сразу заволновался. Не такая она была женщина, чтобы звонить через несколько часов после того, как поговорила с ним, если для этого не возникло серьезных оснований.

— Да, — отрывисто бросил он.

Потом две минуты слушал то, что говорила Герт, сказал: «Согласен» — и нажал кнопку отбоя.

— Неприятности? — осведомился Фрэнсис, вглядевшись в его лицо.

— Можно сказать и так.

Будь на месте Герт какая-нибудь другая женщина, Лэнг уже места себе не находил бы от тревоги. Но Герт, даже попадая в серьезную беду, отнюдь не походила на обычную перепуганную дамочку. Такая характеристика подошла бы ей еще меньше, чем бюстгальтер второго размера. Она стреляла без промаха, а на занятиях рукопашным боем ей довольно скоро стало трудно находить в Управлении спарринг-партнеров, хоть женщин, хоть мужчин. Слишком уж часто ее противники получали серьезные травмы. И она не единожды спасала жизнь Лэнгу, о чем никогда не стеснялась напоминать. Определенно, Герт не стала бы звонить, чтобы тревожить его и отвлекать от серьезных дел. Не так они оба были обучены. Но при их обучении не учитывалось присутствие маленького ребенка. Его ребенка.

— И что же случилось? — спросил Фрэнсис.

— Ничего серьезного. Автомобильная авария.

— Почему же у вас такой встревоженный вид?

Потому что я очень встревожен, ответил Лэнг про себя.

— Вы уедете из Рима?

— Да, как только закончу кое-какие дела.

IX

Пьяцца деи Кавальеры ди Мальта,

Авентинский холм

Через три часа

Каждый день, под вечер, в Риме происходит одно и то же чудесное явление: перед тем как коснуться горизонта, солнце окрашивает ничем не примечательные дома в цвет, представляющий собой нечто среднее между сиеной и охрой. Такой цвет не повторяется в точности нигде больше, в чем признаются и Сиена, и Флоренция, и различные города, лежащие в холмах Тосканы и Умбрии. Их предзакатным часам либо не хватает желтого, либо в них слишком много красного… во всяком случае, такое мнение подтвердит любой коренной римлянин, если его спросить об этом.

Однако двоих мужчин, находившихся в комнате, из окон которой открывался один из лучших городских видов, нисколько не интересовали предзакатные краски. Они полностью сосредоточились на негромком шипении записывающего устройства, время от времени перебиваемом человеческими голосами.

— Фреску все же отыскали, — сказал младший. — А я совсем было решил, что она существует только в легендах.

Старший покачал головой:

— Очень некстати. Это лишь подтолкнет американца активнее взяться за перевод копий, которые у него есть, если только он еще не перевел их.

— А зачем ему мог понадобиться этот грек, Стрентеноплис, если не для того, чтобы перевести ему текст?

Старший ненадолго задумался.

— Присмотри за этим. И о греке позаботься. Только так, чтобы не оставить зацепки для полиции.

— А как быть с тем евреем, что делает фальшивые документы?

— За ним тоже присмотрите. Главное, чтобы у властей не было никаких улик. Американцу, без сомнения, нужны какие-то документы. Несмотря на то что он не должен там появиться, следите за эти местом. А его необходимо устранить любым способом. Единственное ограничение — это должно быть сделано вне Святого города. Не должно быть ни малейшей вероятности того, что содержание этого евангелия станет известно.

— Мы отыскали немку и ее ублюдка от американца. Скоро мне сообщат все подробности. Если удастся взять их в заложники, мы сможем вынудить Рейлли прийти к нам.

Пожилой поднялся:

— Ты делаешь святое дело. Благословляю тебя во имя Господа.

— Благодарю вас, великий магистр, — ответил младший, пытаясь подавить бурлящее в груди негодование.

Сегодня он потерял двоих славных рыцарей. У одного было страшно обожжено лицо, и, вероятно, ему предстояло остаться слепым на всю жизнь, а у второго был проломлен череп. И потеря наемников, которых призвали на помощь в Праге, была очень неприятна, и загадочное исчезновение в Америке человека, который отыскал убежище Лэнга в окрестностях Атланты. Но настоящих солдат, рыцарей, обладавших навыками, которые давали бы им хотя бы некоторые шансы на то, чтобы справиться с американцем, у него было немного. Да и таких, которым когда-либо доводилось пользоваться пистолетом или винтовкой, — тоже.

Приказы отдавать легко, а вот выполнить их иной раз куда труднее. И тут не важно, святое дело или нет.

X

Ватикан

На следующее утро

Почти все учреждения в Риме начинали работать в 9 или 9.30 утра без всякой оглядки на предстоящий дневной перерыв. Насколько мог судить Лэнг, Ватикан придерживался того же обычая.

Показав пропуск часовому, облаченному в форму, которую придумал для швейцарской гвардии Микеланджело, Лэнг прошел в археологическое управление и проследовал по коротенькому коридору до кабинета отца Стрентеноплиса. Дверь была закрыта. Лэнг коротко постучал, подождал немного, снова постучал и вновь не получил ответа.

Тогда он легонько толкнул дверь. Как и большинство помещений, которые ему доводилось видеть в Ватикане, кабинет не был снабжен замком. Дверь без всякого сопротивления открылась. Помещение выглядело точно так же, как и накануне. И пахло здесь точно так же. Лэнг не мог сказать, что именно курил священник, но вонь въелась в стены, как старая краска.

Лэнг подумал было порыться в бумагах, которыми был завален стол, но решил не делать этого. У него имелась еще одна копия евангелия, и ту, что он отдал священнику, можно было оставить у него. Ну а на то, что здесь окажется перевод, вряд ли стоило рассчитывать.

Вопрос, конечно, заключался в другом — где священник?

Лэнг вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и, сделав несколько шагов по коридору, остановился перед открытой дверью, где за столом, на очень высоком вращающемся кресле, сидела чрезвычайно низкорослая монахиня. Едва касаясь пола носками туфель, она с сосредоточенным видом, какой обычно бывает у людей, не слишком свободно владеющих компьютером, тыкала пальцами в клавиатуру.

Лэнг переступил через порог:

— Mi scusi, parla l'inglese?[29]

Женщина обернулась и одарила Лэнга такой сияющей улыбкой, какую он вряд ли видел у кого-нибудь старше семнадцати лет.

— Конечно, я говорю по-английски, но все равно спасибо, что спросили! Ваши соотечественники часто бывают уверены, что по-английски должны говорить все и повсюду, и, если их не понимают, думают, что их плохо слышно, и начинают кричать. Чем могу служить?

— Отец Стрентеноплис назначил мне встречу…

Монахиня неприязненно передернула плечами:

— Вы рано пришли. Он редко появляется раньше половины одиннадцатого.

Похоже, подозрение Лэнга о том, что грек — приверженец спиртного, подтверждалось.

— Мне очень нужно увидеться с ним. Я во второй половине дня улетаю…

Женщина повернулась вместе с креслом к монитору.

— Он у нас в командировке и живет в одной из квартир, которые Святой престол держит специально для таких целей. Телефона там нет… — Она хмуро поглядела на экран, как будто чувствовала себя виноватой в таком упущении. — Наши гости пользуются сотовыми телефонами.

Лэнг переступил с ноги на ногу:

— А его адрес вы знаете?

— Конечно! Мы держим всех наших гостей под колпаком. Ведь так говорят у вас в Америке — под колпаком? — Это выражение не употреблялось уже лет тридцать, но Лэнг не стал сообщать об этом монахине. — Ага! Вы знаете виа де Порта?

— К сожалению, нет.

— Когда выйдете с площади Святого Петра, поверните направо, на Порта-Кавалледжери. Это такая большая улица. Потом налево, по виа дель Крочифиссо. Де-Порта останется у вас слева. — Она оторвала от толстой пачки квадратик бумаги и что-то написала. — Вот. Вам нужна девятая квартира в доме тридцать семь. Просто, как съесть пирожок, как говорят у вас в Америке!

Лэнг поблагодарил и вышел, раздумывая на ходу, где любезная монахиня умудрилась почерпнуть столько безнадежно устаревших американских идиом.

Найти нужное место оказалось просто. Улица, на которой поселили отца Стрентеноплиса, представляла собой один из сохранившихся с древнеримских времен переулков и была настолько узка, что Лэнг сомневался, что солнце заглядывает сюда дольше чем на несколько минут в день. По нужному адресу находился бывший дворец, из-за высоких налогов социального государства переделанный в многоквартирный дом. В арочный портал с массивными деревянными дверями легко могла бы въехать карета вместе с конным эскортом. В одной из створок имелась дверца более скромного размера.

Лэнг посмотрел на ряд кнопок возле маленькой двери и нажал ту, возле которой красовался номер девять. Безрезультатно. Судя по всему, добрый священник чрезмерно заспался и не слышал звонка. И Лэнг решил попытаться пробиться к нему другим путем: принялся нажимать на все кнопки подряд.

Ответ, донесшийся из отчаянно хрипевшего динамика, невозможно было понять, даже владей он итальянским.

— Всем добрым людям самое время собираться на гулянку, — быстро проговорил Рейлли.

В двери щелкнуло, и электромеханический замок открылся. Кто-то ожидал посетителя, а связь и на самом деле одинаково плохо работала что снаружи, что внутри.

Лэнг оказался в сводчатом вестибюле с потолком еще выше, чем входные двери. Справа от него начиналась пологая мраморная лестница, которая заворачивала за старомодную кирпичную шахту лифта и скрывалась в темноте. А прямо раскинулся внутренний двор, или, вернее, внутренняя площадь, где некогда находился сад, укрытый от уличного шума и разнообразных запахов. Теперь же, вместо цветов и фонтанов, здесь разместилась стоянка для автомобилей жильцов. Поверх крыш «Фиатов» и «Фольксвагенов» Лэнг разглядел мужчину в комбинезоне, который появился на противоположной стороне двора, вне всякого сомнения, из дверей, которыми в лучшие времена пользовались слуги.

Лэнг решил поберечь все еще ноющие суставы и воспользовался лифтом. Правда, вслушиваясь в скрип и скрежет старой машины, он успел подумать, что, возможно, принял неверное решение, но все же лифт благополучно доставил его на четвертый этаж. Дверь, закряхтев, открылась, и он в свете слабенькой лампочки, спрятанной в бра, увидел прямо перед собою дверь с цифрой 9.

Постучав несколько раз, Лэнг так и не получил ответа. Он глубоко вздохнул, вспомнив залитую кровью комнату пражского антиквара, и дернул дверь. Заперто. Тогда он осмотрел замок. Сквозь щель разболтанной двери был хорошо виден язычок. Менее минуты возни с кредитной карточкой, и послышался щелчок.

— Отец Стрентеноплис! — негромко позвал Лэнг, открыв дверь.

Ни звука, если не считать гудения включенного на полную мощность кондиционера.

Задернутые занавески на единственном окне все же пропускали достаточно света, чтобы можно было ясно рассмотреть два потертых громоздких кресла, повернутых к коротенькому дивану. А между креслами и диваном стоял простой деревянный стол с ноутбуком «Компак» и стопкой различных бумаг. Единственным украшением в комнате оказалось распятие, висевшее над диваном. Два шага по крохотному коридорчику, и Лэнг оказался в спальне — одна неубранная кровать, маленькое трехногое бюро и скрытый занавеской альков. За кроватью находился вход в маленькую ванную — даже без двери. На краю раковины стояла начатая бутылочка краски для волос «Греческая формула». Пусть отец Стрентеноплис не застилал кровать, но о своей внешности он заботился.

А Лэнг вдруг ощутил себя настоящим взломщиком.

Пройдя через комнату, он отодвинул занавеску. Там на перекладине висело несколько ряс, два черных костюма, джинсы и пара коротеньких брюк-гольф. Под ними выстроились в идеальную линию две пары черных летних туфель, коричневые мокасины и кроссовки «Найк».

Лэнг собрался было задвинуть занавеску, как на полу что-то тускло блеснуло. Он наклонился и поднял крест на золотой цепочке — крест с дополнительной перекладиной. Греческий крест. Он нахмурился. Невозможно было поверить в то, что отец Стрентеноплис бросил его на пол. С крестом в руке Лэнг подошел ко второму окну в квартире, оно находилось рядом с кроватью. Присмотревшись, он увидел, что замок цепочки закрыт. Цепь была не расстегнута, а порвана.

Лэнг аккуратно положил крест и цепочку на бюро и прошел по коридорчику и крохотную кухню. На столике рядом с раковиной водопровода лежала большая горбушка батона-багета, кусок пекорино, сыра из овечьего молока, порезанный ломтиками персик — типичный итальянский завтрак. На двухконфорочной газовой плите стоял кофейник. Он оказался еще теплым на ощупь.

Отец Стрентеноплис не показался Лэнгу похожим на человека, способного уйти, покинув уже приготовленный завтрак. И, конечно, он не стал бы бросать в угол золотой крест.

Лэнг вернулся в гостиную и включил компьютер. Экран засветился, но и только. Никаких надписей, никаких изображений. Лэнг попробовал несколько известных ему процедур загрузки, но экран так и оставался безмятежно голубым. Неужели из него вынули жесткий диск?

Он принялся перелистывать бумаги, но вдруг вскинул голову и насторожился. На лестничной площадке послышались шаги. Он выхватил из-за пояса «кольт» и взвел затвор. Звук стих, и он перевел пистолет в положение полувзвода и поставил на предохранитель. Потом снова взялся за бумаги, но не мог прочесть ни одной из них.

Порванная цепочка, открытая краска для волос, брошенный завтрак… Все это наводило на мысль о том, что отец Стрентеноплис внезапно и в большой спешке покинул свою квартиру. Но почему?

Возможно, священник всего лишь отправился в Ватикан другой дорогой и Лэнг разминулся с ним. Возможно, но маловероятно. В любом случае нужно будет еще раз заглянуть в его ватиканский кабинет. Здесь больше делать нечего.

По крайней мере, никаких осмысленных действий Лэнг придумать не мог. А вот ощущение, что те, из-за кого или с чьей помощью добрый священник покинул свою обитель, остаются где-то рядом, у него было.

Он отправился пешком по лестнице, чтобы не оказаться беспомощной мишенью в тесной кабине лифта.

Там они его и поджидали.

Двое мужчин на площадке между этажами. Оба выглядели так, что им прямо с ходу можно было предложить попробовать себя в качестве профессиональных борцов-рестлеров. У обоих в руках были пистолеты с хорошо заметными глушителями. И оба держали их на вытянутых руках, словно боялись, что оружие может укусить.

Любители, решил Лэнг.

Но пуля любителя убивает так же верно, как и пуля профессионала.

И в очень тихих шагах, которые Лэнг услышал за своей спиной, не было ничего любительского. Взять свою жертву в клещи — вполне профессиональный прием.

— О, мистер Рейлли, — с заметным акцентом сказал по-английски один из тех, кто стоял внизу, — нам нужно с вами поговорить.

— Бросьте пистолеты в пролет, и будем говорить хоть весь день.

Говоривший улыбнулся. И улыбка отнюдь не располагала к нему.

— Держите руки так, чтобы я их видел.

Лэнг скорее ощущал, чем слышал, как задний приближался к нему. Ближе, чем подошел бы тот, кто намерен стрелять. Все понятно — они хотели отвлечь его разговором, чтобы задний мог подкрасться и схватить его со спины. А потом ему предстояло, по всей видимости, разделить участь множества святых мучеников.

Интересно, в святых когда-нибудь стреляли?

Вот тут-то Рейлли и обрадовался, что взвел затвор своего пистолета. С тех пор как он вышел из квартиры, у него не было такой возможности. Лэнг поднял левую руку, а правая, как будто немного отстав, нырнула за спину. Сейчас оставалось надеяться лишь на то, что они не знают о том, что он вооружен.

Выдернув «кольт» из-за пояса, Лэнг резко повернулся, вскидывая оружие. Поверх мушки он увидел два ошеломленных лица. Одно залилось красным в тот же миг, когда руку Лэнга с пистолетом подбросило отдачей. Удар нули оказался столь мощным, что человека кинуло в сторону, он перевалился через перила и с глухим чавкающим звуком грохнулся на пол внизу.

Грохот выстрела из ствола 0.45 калибра разнесся по лестнице, как раскаты близкой грозы, и на мгновение ошеломил остальных нападавших. Кто-то невидимый громко взвизгнул и захлопнул дверь.

Раздался звук, похожий на кашель, и что-то неприятно свистнуло над самым ухом Лэнга.

Левой рукой Лэнг схватил второго из тех, кто подкрадывался к нему со спины, резко дернул и спрятался за ним. Теперь у него имелся щит. Или, во всяком случае, так ему казалось.

Два пистолета кашлянули глушителями, и незнакомец начал оседать на пол.

Лэнг придерживал безжизненное тело врага, принявшего на себя предназначенные для него пули, и чувствовал, что теряет равновесие. А его пистолет хорошо годился для того, чтобы пугать, но не для прицельной стрельбы. У него оставалась лишь одна возможность — наполнить пространство свинцом и надеждой. Направив пистолет примерно туда, где находились оставшиеся враги, он опустошил обойму. Осколки штукатурки и камня полетели во все стороны, как шрапнель. Один из противников громко вскрикнул, выронил оружие и зажал ладонью руку, по которой вдруг заструилась кровь.

Лэнг был готов поклясться, что парня ранило осколком стены, а не пулей из его пистолета.

Четвертый бросился бежать. Раненый — следом за ним.

Лэнг оглянулся по сторонам. По лестничной клетке плавали облака порохового дыма. На ступеньках золотыми самородками блестели гильзы. Тип, которым он прикрылся, лежал на ступенях вниз головой и будто пытался достать оружие, которое выронил, умирая, — 9-миллиметровый пистолет «беретта». Еще один труп валялся на первом этаже. Кровь абстрактными узорами растекалась по полу и забрызгала стены.

Полицейским криминалистам хватит одного взгляда, чтобы понять, что тут произошло, а единственным человеком, у которого можно будет спросить о подробностях, окажется Лэнг. И он припустил вниз по лестнице со всей прытью, доступной его неокрепшим ногам. Ему оставалось совсем не так уж много, когда он услышал стремительно приближающийся пульсирующий вой сирен. Судя по всему, Лэнгу предстояло столкнуться с полицией в дверях.

Значит, нужно было переходить к плану Б.

Лэнг повернулся и поспешно побежал вверх по лестнице.

Через несколько минут лестничная клетка заполнилась народом. Фотограф ходил вокруг трупов, то и дело сверкая вспышкой. Двое полицейских в форме собирали с пола гильзы, отмечая стеклографом места, где они валялись. Мужчина в строгом костюме присел на корточки возле тела, вытянувшегося на ступеньках головою вниз. Второй надевал резиновые перчатки, чтобы поднять «беретту». Еще несколько человек в форме жались к стенкам и наблюдали за происходившим.

Инспектор Маниччи, руководивший всем этим столпотворением, смотрел на подчиненных с верхней лестничной площадки.

Суета приостановилась, когда сверху по лестнице спустился священник. Никто не обратил внимания на то, что полы его рясы волочились по ступеням, вместо того чтобы заканчиваться на уровне щиколоток, а ворот был заметно велик. И отсутствие четок, без которых редко удается увидеть любого священника, тоже осталось незамеченным. Все, как один, вежливо поклонились — почтение к церкви и ее представителям в крови у итальянцев, даже тех, кто никогда не посещает службу.

Увидев мертвое тело, священник замер, потрясенный, и, преклонив колени, забормотал вполголоса по-латыни.

Что мог святой отец говорить при таких обстоятельствах, кроме заупокойной молитвы? В первый момент полицейские растерянно переглянулись. А потом, один за одним, побросали сигареты и склонили головы.

Через несколько минут на темно-синем «Альфа-Ромео», сверкая мигалкой, подкатил заместитель старшего инспектора Фредерико Ханаратти. Его водитель поставил машину прямо перед дверями. Все равно ведь в ближайшее время никто оттуда не выйдет. Один из подчиненных в форме проводил начальника внутрь, на ходу рассказав, что они успели обнаружить. И что работу приостановил какой-то священник.

Инспектор пожал плечами и зашагал вверх по ступенькам. Сейчас он положит конец всяким задержкам, невзирая на причину — священник там или кто-то еще.

Но служителя церкви на месте уже не было.

— Допросите всех, кто находился в доме, — приказал Ханаратти, — включая священника.

Но того нигде не оказалось.

Через двадцать минут заместителю старшего инспектора доложили, что в доме имеется еще одна дверь, маленькая и незаметная. Она находится по другую сторону двора и выходит на соседнюю улицу.

И там, возле самого выхода, лежит ряса.

Глава 5

I

«Алиталия», рейс 171,

Рим — Атланта

Через четыре часа

Удобно расположившись в кресле салона первого класса, Лэнг не спеша попивал уже второй бокал игристого. Что ж, «Спуманте» более чем окупалось возможностью вытянуть ноги. Жизнь, которую он вел несколько последних дней, никак не сочеталась с полученной от хирурга рекомендацией не напрягаться и побольше отдыхать. Пошевеливая пальцами в теплых носках, которыми авиакомпания снабжала пассажиров первого класса, Лэнг смотрел сверху на нагромождения Альп и вспоминал последние часы, проведенные в Риме.

Покинув жилище отца Стрентеноплиса и избавившись от облачения священника, он поспешно направился в Ватикан, сделав лишь маленький крюк для того, чтобы выкинуть «кольт» с моста Виктора Эммануила в грязно-зеленый Тибр.

О том, чтобы зайти к Виктору за паспортом, нечего было и думать. Судя по всему, парни, с которыми он столкнулся вчера в гетто, заметили, как он либо входил в дом, либо выходил из него. А то, что они знали даже о разговоре со священником-греком, только укрепило опасения Лэнга. Ему нужно было отыскать возможность для перевода евангелия где-нибудь в другом месте, предпочтительно там, где его не попытаются убить.

На ходу он вытащил из кармана «блэкберри» и набрал записанный в память номер авиакомпании «Дельта». Там с неожиданной готовностью согласились забронировать ему билет на рейс «Алиталии», вылетающий сегодня вечером.

Едва он успел дать отбой, как телефон зазвонил, и на экране высветился номер его офиса.

— Сара?

— Да, Лэнг, это я. У вас все в порядке?

«Просто чудесно. За эти дни меня уже дважды пытались убить. Мне пришлось серьезно ошпарить одного кипящим маслом, разбить другому голову и одного вообще застрелить. И конечно, не нужно забывать, что из-за меня еще одному человеку перерезали горло, а священник исчез неведомо куда. Я как ходячая чума, если не хуже, но меня самого судьба пока что, кажется, щадит». Естественно, ничего этого он не сказал.

— Что случилось?

— Я подумала, что вам нужно знать, что этой ночью звонил Ларри Хендерсон. Сказал, что вы с ним знакомы. Он находится в мейконском центре предварительного заключения, и обвиняют его, как я поняла, сразу по нескольким статьям за выращивание марихуаны. В полицейском суде его уже признали виновным.

Ларри Хендерсон…

Имя казалось знакомым, но память никак не желала подсказать, когда и при каких обстоятельствах произошло это знакомство. Но Лэнг растерялся не только поэтому:

— Сара, но ведь я все еще на лечении и отменил несколько дел. Потом, я не практикую за пределами Атланты и, самое главное, никогда не имею дела с торговцами дурью. Никогда. И что же в этом парне особенного?

— Он просил напомнить вам о вашем загородном домике в округе Ламар.

Вот тут-то Лэнг и вспомнил, словно потерянный мячик выкатился из-под дивана прямо ему под ноги. Вот черт! Нет ничего хуже, чем когда ты в долгу у кого-то — в настоящем долгу — и этот кто-то приходит за платежом. Тем более когда вокруг тебя так и кишат убийцы, всерьез желающие разделаться с тобой.

С другой стороны…

— Сара, пусть кто-нибудь передаст мистеру Хендерсону, что я буду в Мейконе завтра. А вы свяжитесь с Управлением тюрем и договоритесь обо всем, что нужно.

На этом Лэнг прервал разговор и позвонил Герт:

— У тебя не изменились планы?

Когда Рейлли вернулся в Ватикан, чтобы уложить свои немногочисленные пожитки в единственную сумку, Фрэнсис ждал его, сидя на своей кровати и перебирая четки.

— Лэнг, во что вы ввязались? — спросил священник сразу же, как только тот вошел в комнату.

— Вы знаете об этом ровно столько же, сколько и я, — ответил Лэнг и, подойдя к комоду, вынул оттуда сложенные брюки. — А что случилось?

Фрэнсис замялся, как будто тщательно подбирал слова.

— Греческий православный священник, которого вы попросили перевести текст, тот, что приехал из Стамбула…

— Стрентеноплис.

— Да, отец Стрентеноплис. Его нашли час назад.

У Лэнга возникло ощущение, будто он пытается, не жуя, проглотить что-то очень большое, такое, что наверняка не пролезет в глотку.

— Нашли?

— В Тибре.

— Он упал в реку? — спросил Лэнг, хотя отлично знал, что это не так.

— Нет. Разве что если допустить, что он ходил по городу с привязанным к ногам стофунтовым якорем.

— Кто?.. Я хочу сказать, что невозможно среди бела дня бросить в реку человека с привязанным к ногам якорем так, чтобы этого никто не заметил. На улицах толпы народу. Кто-то должен был это увидеть.

Фрэнсис удивленно вскинул брови:

— А почему вы решили, что это было сделано среди бела дня?

Неостывший кофейник, несъеденый завтрак и приготовленный воротничок на комоде, подумал Лэнг.

— Я угадал?

Фрэнсис несколько раз кивнул:

— В полицию было множество звонков. Конечно, все путались с маркой грузовика, его цветом и даже в том, сколько человек там было.

— И конечно, никто не запомнил номера?

— О нет, как раз запомнили. Ватиканская служба безопасности сообщила, что полиция нашла брошенный грузовик. Его угнали накануне. — Фрэнсис пристально посмотрел на друга: — Лэнг, вы что-то недоговариваете мне.

Лэнг положил сумку на свою кровать и принялся перекладывать туда из комода рубашки и белье. Он был уверен, что его слова слушает не только Фрэнсис:

— Увы, дружище, довольно много. Считайте это моей заботой — я не желаю, чтобы с вами случилось то же, что и с отцом Стрентеноплисом. — Он замер с рубашкой в руке. — Якорь — это символ…

— Святого Клемента. Его выбросили за борт, привязав якорь к ногам.

Лэнг застегнул молнию на сумке:

— Жестоко, но эффективно. Даже если учесть, что Тибр не море, но футов десять в нем наберется. Увидимся, когда вы вернетесь домой.

— Вы возвращаетесь в Атланту?

Враги Лэнга, подслушивающие сейчас этот разговор, уже знают об этом или скоро узнают.

— Да — для начала.

Фрэнсис поднялся:

— Лэнг, прошу вас. Откажитесь от перевода этого евангелия. Оно не стоит жизни. Отдайте его тем, кому оно нужно. Хватит убийств, хватит…

Лэнг крепко обнял друга:

— Да, Фрэнсис, узнаю извечного миротворца. Беда в том, что я не знаю, кому его отдать, и вовсе не уверен, что он отзовет своих псов, если я послушаюсь вашего совета.

Мысли Лэнга прервало появление стюардессы, которая извлекла щипцами из коробки горячее влажное полотенце и протянула ему. Рейлли потер лицо и бросил полотенце на подлокотник, откуда его должны были вскоре забрать теми же щипцами.

Первая из трудностей состояла в том, что он не имел никакого представления, кто же прикладывает такие усилия, чтобы помешать ему прочесть Евангелие от Иакова. Напрашивался очевидный ответ — какая-то фанатическая секта католической церкви. Но какая именно? Он не смог бы перечислить все секты и тайные течения. «Пегас» можно было смело отбросить — слишком большие трудности ждали бы эту организацию в случае его насильственной смерти. Кроме того, «Пегас» пользовался услугами профессиональных убийц. А люди, покушавшиеся на его жизнь — по крайней мере в Праге и Риме, — профессионалами не были, чему можно было только радоваться. Пока что нельзя было понять, кто подготовил взрыв в его квартире — настоящий профессионал или какой-нибудь психически больной молокосос, которому не давали покоя лавры Тимоти Маквея[30]. За годы, прошедшие с тех пор, как этот безумец в Оклахоме убил в один миг свыше 150 человек, кто угодно и когда угодно может узнать в Интернете, как сделать взрывчатку из нескольких общедоступных химических элементов. А этот взрывник поступил по-другому: предпочел бытовой газ.

Нечего сказать, приятные размышления.

У него не было ни одной зацепки, вообще ничего, кроме непереведенного евангелия и надежды на то, что, прочитав его, можно будет вычислить тех, кто настолько сильно стремится не допустить обнародования этого текста, что готов убить и его, и всех, кто оказывается рядом.

Лэнг почти до предела откинул спинку кресла, нажал несколько кнопок и уставился на засветившийся экран, где разворачивалась какая-то бессмысленная комедия.

II

Мейкон,

округ Бибб, Джорджия

На следующий день

Как только Джерранто заметил человека во владениях Лэнга, Ларри Хендерсон подумал, что его ждут неприятности. Парень, одетый в совершенно новый джинсовый костюм — Ларри давно не видел такой новой одежды, — определенно явился из города. И сверкающие ботинки тоже новехонькие. На шее бинокль, фотокамера со здоровенным объективом, а в руках книга с фотографиями птиц. Он сказал, что увлекается птицами и приехал сюда, потому что слышал, будто возле ручья водится дятел особого вида.

Скажите на милость, кому придет в голову шляться в зарослях, где полно гремучих змей и щитомордников, чтобы посмотреть на какого-то дятла? Полная чушь.

Но потом, к несчастью для Ларри, выяснилось, что не такая уж это и чушь. Особенно если учесть, что этот тип шлялся совсем рядом с теми местами, которые Ларри совершенно не хотел показывать посторонним, — свежим урожаем марихуаны и неглубокими могилками, где лежали люди, погибшие во время штурма домика соседа, этого адвоката из Атланты.

Как только эта мысль пришла Ларри в голову, он понял, что история, которую рассказал пришелец, смердит сильнее, чем рыбина, неделю провалявшаяся на берегу.

И он оказался прав.

Через два дня нагрянули федералы, налезли, как муравьи из развороченного муравейника. Чтобы найти посевы, им понадобилось меньше минуты; похоже, они точно знали, где искать.

И Ларри оказался по уши в дерьме. Точнее говоря, в федеральном центре предварительного заключения в Мейконе.

Единственным просветом во всех этих неприятностях было то, что сосед, адвокат из Атланты Лэнг Рейлли, пообещал, что с радостью отдаст должок, если Ларри это потребуется. И как-то вечером, когда по телевизору не было ничего интересного, Ларри из чистого любопытства поискал его в Гугле. На Рейлли там оказалось аж пять или шесть страниц.

Адвокат отстоял бывшего мэра Атланты от всех обвинений в коррупции, так что тот отделался двумя годами за неуплату налогов. И еще у него были серьезные разногласия с какими-то суровыми людьми, потому что его неприятности не ограничивались налетом на домик в этой глуши, а у него еще и квартиру взорвали.

Ну, с кем там Рейлли был в такой ссоре, Ларри не касалось. Достаточно и того, что он сам недавно выручил Рейлли из большой беды и теперь просил вернуть долг.

Ларри сидел в столовой за ленчем, состоявшим из сэндвича, жареной картошки и клубничного желе, и вдруг к его столу подошли двое охранников.

— Хендерсон, к тебе пришли! — рявкнул во все горло один из них (говорить обычным тоном было бессмысленно — в гуле двух сотен голосов его не расслышали бы и на расстоянии вытянутой руки).

Напарник говорившего застегнул у Ларри на ногах тонкие браслеты; тот знал, что это делается всего лишь для проформы, но все равно покраснел от стыда. Ну а прочие заключенные, похоже, обратили внимание лишь на то, что Ларри оставил на столе недоеденную пищу.

Он откусил от сэндвича сколько смог и, жуя на ходу, последовал за охранником. Второй шел сзади. Свое желе Ларри и по доброй воле охотно уступил бы товарищам по несчастью, а вот картошки было по-настоящему жалко, несмотря даже на то, что за то не очень продолжительное время, что он провел здесь, ее давали в полдень уже пятый раз.

Они спустились в лифте, а затем пошли по длинному коридору через несколько дверей. Каждый раз, когда они проходили в очередную дверь, за спинами у них громко щелкал засов, и лишь после этого открывалась следующая дверь. В конце концов его ввели в маленькую — восемь на восемь футов — комнатенку, где помещались два стула, разделенные металлическим столом. На одном из стульев сидел Рейлли.

Лэнг встал и протянул заключенному руку. Охранники сняли с Ларри кандалы и вышли. В оранжевом комбинезоне вид у Ларри был поистине дурацким.

— Приветствую, Ларри. Как дела?

Ларри обвел взглядом комнату:

— Конечно, «тюрьма — отнюдь не камень стен», но все-таки противно.

Несомненно, Ричард Лавлейс[31]. Да, вот еще одно из преимуществ гуманитарного образования — безошибочно узнаешь даже английских «поэтов-кавалеров».

Впрочем, вопрос, конечно, он задал дурацкий. Лэнг решил начать заново:

— Похоже, у меня появилась возможность отплатить услугой за услугу.

— Боюсь, ничего тут не сделаешь. — Ларри опустился на стул одновременно с Лэнгом. — Вы небось сами догадались, что фараоны выгребли подчистую все, что было у нас в доме. Все, что мы с матерью скопили. Я не прошу милостыни, но…

Лэнг поднял руку:

— Ни о какой милостыне и речи быть не может. Я и вся моя семья перед вами в долгу, в очень большом долгу, и сейчас вы предоставили мне возможность его вернуть.

У Ларри немного полегчало на душе. Хендерсоны никогда не были богачами, но и нищенствовать им тоже не приходилось. Пусть адвокат был из Атланты, места настолько развращенного, что женщин там заставляли голышом танцевать в барах (по крайней мере, Ларри слышал о таком), но говорил Рейлли так, будто жизненные принципы у него были такие же, как у обитателей округа Ламар.

Лэнг вынул из портфеля стопку бумаг и положил на стол:

— Вот копия обвинительного заключения. Прежде всего, вы обвиняетесь в том, что выращивали марихуану с целью продажи. А отсюда еще несколько пунктов — перевозка для продажи, торговля и тому подобное.

На сердце Ларри вновь рухнула свинцовая гиря.

— Все так и было. Я виноват. Сколько мне сидеть?

Лэнг покачал головой и чуть заметно улыбнулся:

— Было это или не было, но вы не виноваты, пока этого не скажет суд. А теперь расскажите мне подробно, что и как произошло.

Ларри так и сделал. Начал он с любителя птичек, которого никак не решался связать напрямую со своими бедами, и закончил налетом полиции на свой дом.

— Вы можете точно вспомнить число, когда обнаружили этого человека в своих владениях?

Ларри задумчиво почесал подбородок:

— Вторник это был. Мать всегда делает завивку по вторникам. Точно, во вторник. Последний вторник перед тем, как меня арестовали.

Лэнг взглянул на бумаги, которые привез с собой:

— А обвинение вам предъявили через тринадцать дней после того, как вы встретились с этим любителем птичек.

— Вы думаете, что он имеет к этому какое-то отношение?

— Я думаю, самое прямое и непосредственное.

— Надо было пристрелить его, пока была возможность.

Судя по впечатлениям, которые Лэнг вынес из их краткого, но очень эффектного знакомства, Ларри говорил вполне серьезно.

Рейлли оперся локтями на стол и свел кончики пальцев.

— Если бы вы его пристрелили, ваши неприятности были бы несравненно серьезнее, чем сейчас.

— Но и ему тоже было бы не до веселья… Послушайте, так сколько времени я тут проторчу?

Лэнг раздул щеки и медленно выдохнул:

— Честно, даже не знаю, что и предположить. Если вас признают виновным, это одно, а если вы решите сотрудничать…

— Сотрудничать?

— Ребятам из Управления по борьбе с наркотиками наверняка очень захочется узнать, кому вы продавали товар, и все такое…

Ларри покачал головой. Среди Хендерсонов никогда не было предателей.

— Нет, этого не будет.

Лэнг поднялся и защелкнул портфель, показывая, что разговор заканчивается:

— Это, конечно, только вам решать. Но, каким бы ни оказался сценарий, до обсуждения срока заключения еще очень далеко.

— Но если я это сделал?..

Лэнг перегнулся через стол:

— Властям еще долго придется выяснять, действительно ли вы сделали то, в чем сознались, или нет. Сейчас же — маленький совет. Забудьте слова «я это сделал». А второе, наоборот, запомните: здесь, рядом с вами, обязательно найдутся люди, готовые заявить под присягой, что вы говорили все, что нужно следствию, лишь бы им смягчили за это приговор.

Дверь открылась. Ларри посмотрел на появившегося надзирателя, на Лэнга, который поднялся, чтобы уйти. Ларри не слишком поверил в предупреждение насчет того, что кто-то может пойти на лжесвидетельство, чтобы получить какую-то выгоду для себя. Если это правда, то здесь, наверное, собрались совсем уж никчемные люди.

— Лэнг…

Тот обернулся уже возле самой двери и вопросительно взглянул на арестованного.

— Если не слишком трудно, то, может быть, когда поедете в суд или куда еще… Если будет время…

Рейлли усмехнулся:

— Ларри, говорите прямо.

— Да я насчет матери. Она же у меня никогда не оставалась одна…

Лэнг громко хохотнул:

— Могу вас успокоить: и не останется. Мы с вами разговариваем, а Герт как раз сейчас устраивается в комнате, где раньше жил ваш сын, — до тех пор, пока все это не кончится.

Лэнг никогда еще не видел такого счастливого выражения на лице человека, одетого в тюремный комбинезон.

III

Округ Ламар, Джорджия

19:28, тот же день

Лэнгу нужно было пройтись. Он не рассчитал своих сил и объелся. Начал он с томатного желе, после чего ему подали добрую порцию овощей «прямо с грядки», домашний кукурузный хлеб, потом ветчину, поджаренную в собственном соку, и на закуску пирог-кобблер с персиками. Ощущая легкие угрызения совести, он оставил Герт и Дарлин убирать со стола (на этом настояла хозяйка, тогда как Герт смерила Лэнга недовольным взглядом). Манфред, естественно желавший отсрочить время сна, вызвался пойти вместе с ним, а это автоматически означало, что к компании присоединится Грампс, которого только сегодня забрали из приюта.

У прогулки, помимо удовольствия и стремления разогнать тяжесть в желудке, была еще одна цель. Лэнг неторопливо, но целеустремленно двигался вдоль грунтовой дороги, которая вела к шоссе. Времени он не жалел. Постоял, пока Манфред ловил нескольких ранних светлячков, появившихся, как только стало смеркаться, потом смотрел, как Грампс раскапывал попавшуюся нору, тщетно пытаясь поймать обитавшего там зверька. Остановились они, немного не доходя до дороги. Лэнг нисколько не удивился, увидев стоявший на обочине седан «Форд», в котором и без маркировки нетрудно было угадать полицейскую машину. Проводя крупные дела, Управление по борьбе с наркотиками надолго сохраняло наблюдение за местами, где жили подозреваемые, в надежде поймать и другую рыбу. По крайней мере, так они всегда объясняли свои действия.

Лэнг подозревал, что они могут руководствоваться и другими мотивами, в частности опасением, что собственности обвиняемого, которая подлежала конфискации в случае осуждения, может быть причинен серьезный ущерб.

Как бы там ни было, правоохранительные органы США, обладающие неограниченными ресурсами, будут охранять Герт и Манфреда, невзирая даже на то, что отец семейства, адвокат, может всерьез готовиться положить их на обе лопатки.

Лэнг ухмыльнулся. Нет, ну не замечательная ли это система, а?

Он мог поручиться, даже не видя никого, что в лесу поблизости, так, чтобы можно было следить за домом со всех сторон, скрываются и терпеливо кормят комаров и москитов еще несколько агентов.

Лэнг повернулся, взял Манфреда за руку и направился обратно. Именно в надежде на то, что федералы будут следить за фермой Ларри — ну хотя бы некоторое время, — он и уговорил Герт предложить Дарлин поселиться у нее. Ну, и на то, что те, кто так жаждет его смерти, вряд ли догадаются, что он вернется на то самое место, где его чуть не убили.

По крайней мере, у него будет немного времени, прежде чем они догадаются.

Уже в аэропорту Атланты он заметил «хвост» из двух человек и нарочно громко, так, чтобы они могли услышать, назвал таксисту нужный адрес, прежде чем усесться на заднее сиденье.

Потом таксист дважды заблудился, потому что плохо (как выяснилось) знал город и еще хуже понимал указания Лэнга. А тому оставалось лишь представлять себе растерянность «нянек», когда его машина вдруг поворачивала и мчалась в обратную сторону. Такие маневры водитель повторил несколько раз, причем без всяких видимых причин.

В общем, он порадовался, когда такси наконец-то остановилось перед церковью Фрэнсиса. «Шевроле» преследователей приткнулся к противоположному тротуару, прежде чем Лэнг выбрался из машины.

Расплатившись, Рейлли вошел в церковь, пересек ее и оказался в доме священника. Там он сразу направился в спальню Фрэнсиса и отыскал «браунинг», который спрятал перед отъездом в Рим. Потом взял ключи от видавшей виды «Тойоты», предоставленной приходом в пользование его другу, и, не выходя из дому, перешел в расположенный за церковью гараж.

Когда он удалялся на неприметной «Тойоте», «Шевроле» неподвижно стоял перед церковью.

Теперь оставалось надеяться, что Герт тоже удастся благополучно избавиться от слежки.

На следующее утро Лэнг взял напрокат автомобиль и отправился в Мейкон. По пути он остановился в Барнсвилле — центре округа — и через знакомого по учебе договорился об аренде кабинета под офис. Ему предстояло на некоторое время превратиться в провинциального юриста, имеющего только одного клиента.

Потом его мысли вернулись к нынешним событиям. Он вполуха слушал болтовню сына, который уговаривал его обязательно завтра пойти на пруд ловить рыбу. Лэнг отделывался двусмысленными ответами, а сам перебирал в памяти известные ему факты.

В Евангелии от Иакова имелось нечто такое, что кто-то чрезвычайно хотел скрыть. Так сильно хотел, что убивал ради этого направо и налево. Единственное указание на заинтересованных лиц могло содержаться в самом тексте евангелия. Чем дольше он будет тянуть с переводом, тем больше вероятность, что загадочные убийцы все же смогут разыскать его. И, что было гораздо хуже, росла вероятность того, что они отыщут его сына.

Но как же все-таки раздобыть текст документа в виде, годном для прочтения? В Интернете ему удалось найти лишь несколько университетов, где имелись специалисты по античному коптскому языку. А это значило, что любая поездка в какой-либо из этих университетов окажется предсказуемой. Лэнгу совершенно не хотелось, чтобы очередной жертвой стал какой-нибудь незнакомый ему профессор.

Он извлек из кармана «блэкберри» и вывел на экран расписание командировок фонда на две ближайшие недели. Обычные европейские и южноамериканские поездки пропустил сразу. Дамаск. Карачи. Стамбул.

Стамбул… Что-то было с ним связано…

A-а, вот что — кажется, именно оттуда православный патриарх отправил в Рим отца Стрентеноплиса. Лэнг смутно припоминал, что в эпоху Византийской империи патриархи были в Иерусалиме, Антиохии, Александрии и Константинополе. А сейчас? Он совсем было собрался позвонить Фрэнсису, но вспомнил, что как раз в это время священник должен находиться где-то над океаном между Римом и Атлантой. Поэтому он взял телефон обеими руками и, старательно прицеливаясь пальцем, набрал электронное письмо Саре.

Через час он лежал рядом с Герт в старинной кровати с пологом. Она не спала и ворочалась.

— Ты уверена, что Дарлин не против того, что мы тут расположились? — спросил Лэнг.

— Она расстроится, когда мы уедем. Точнее, расстроится, когда уедет Манфред.

С одной стороны, Рейлли считал само собой разумеющимся, что все восхищаются его замечательным сыном, но, с другой стороны, немного удивлялся тому, что немолодой женщине может нравиться, когда под ногами крутится малыш.

Как будто прочитав его мысли (такое случалось так часто, что Лэнгу становилось страшновато), Герт повернулась к нему:

— Дарлин просто счастлива, что рядом с ней кто-то есть, когда ее муж угодил в тюрьму. Она не оставалась в одиночестве с семнадцати лет. Да и с тех пор, как в доме последний раз был ребенок, прошло очень много времени.

Пожалуй, Лэнг недооценил силу материнского инстинкта.

Под дверь тонкой полоской просачивался свет, в котором Лэнг сумел разглядеть силуэт Герт. Она смотрела на него, опираясь локтем о подушку и положив щеку на ладонь:

— Она будет очень рада оставить его у себя…

Мягкая крученая подача.

— …Так что я могла бы помочь тебе отыскать тех, кто так надоедает его отцу.

Перемена темпа и атакующий удар навылет.

— А ты думаешь, это разумно — доверить трехлетнего малыша почти незнакомой женщине?

Герт немного помолчала, по-видимому подбирая слова.

— Я говорила с Дарлин. Она хорошая женщина. Не будь она такой, я заметила бы это. Кроме того, ты ведь сам сказал, что дом караулят федеральные агенты.

— Но ведь они здесь не для того, чтобы охранять Манфреда.

Герт изменила позу и опустила голову на подушку:

— Сколько времени нас не будет?

Лэнг не мог не заметить, что Герт говорила во множественном числе. Она уже приняла решение — ее сын останется здесь, на попечении Дарлин. Он же решил не указывать на это:

— Пока не знаю. Завтра должно кое-что проясниться. У меня назначен медицинский осмотр, а потом я забегу в офис и поговорю с Фрэнсисом. Вероятно, что-то прояснится.

Еще долго после того, как Герт, судя по ровному дыханию, заснула, Лэнг думал, почему же она так уверена, что его сыну будет хорошо с Дарлин. Оставалось полагаться на то, что мать ребенка уже поступала так за минувшие три года. А это в свою очередь наводило на не слишком приятные размышления.

IV

Бююкада, Принцевы острова,

Мраморное море, Турция

Через неделю

Призывы муэдзинов с балконов множества минаретов отчетливо разносились над водой, хотя сами мечети на фоне отдаленного анатолийского побережья казались чуть ли не иголками. Электронные усилители добавили громкости звучащим пять раз в день призывам к молитве, но, увы, не привнесли в эти душераздирающие завывания ни грана мелодичности.

Расположившись на корме парома, Лэнг смотрел на проплывавший мимо мыс Сераль и дворец Топкапы, где жили султаны Османской империи. И любовался видом, который открывался перед правителями Ближнего Востока на протяжении четырех с половиной веков — устьем бухты Золотой Рог, соединяющейся с Босфором, отделяющим Европу от Азии. Один город — две части света. Сейчас по проливу проходил сильно возвышавшийся над водой русский супертанкер. Он порожняком направлялся на север, к нефтяным месторождениям Черного моря.

Рейлли вспомнил о международных осложнениях, причиной которых эти суда служили на протяжении многих лет. Русские упорно не желали тратиться на местных лоцманов, но сдались после разлива нефти, случившегося из-за того, что их танкер сел на камни менее чем в миле от турецких берегов.

Принадлежащий фонду «Гольфстрим» доставил Герт и Лэнга к самой таможне, расположенной немного в стороне от главного терминала. Там они купили визы за шестьдесят долларов (можно было расплатиться также и евро, и турецкими лирами) и получили право покинуть аэропорт. Как они и ожидали, таможенного досмотра не было, так что и Лэнг, и Герт располагали оружием, а под рубашкой Лэнга была спрятана очередная копия Книги Иакова. Такси, где тоже можно было расплачиваться разной валютой, доставило их в Каракой; там из лабиринта причалов то и дело отходили паромы. В Стамбуле следовало передвигаться по воде, если только это было возможно — это позволяло избежать многолюдных улиц и тесных переулков. Лэнг обратил внимание на то, что примерно половина женщин закрывает головы — часть ограничивалась веселенькими пестрыми платками, а часть ходила в едва не волочащихся по полу мешковатых черных платьях с длинными рукавами; лица эти женщины прятали за чадрами, из-под которых виднелись одни только глаза.

— Тараканы! — прошипела Герт, даже не пытаясь скрыть презрения к женщинам, безропотно позволяющим мужчинами помыкать собой, как им угодно.

Девяносто процентов турок исповедуют ислам, преимущественно его суннитскую ветвь. Однако по конституции Турция является светским государством со свободой вероисповедания. В университетах не положено носить фески и другие одеяния, которые предписывает религия. Турция была единственной исламской демократической страной во всем мире, однако в последнее время она стала понемногу сдавать свои позиции. Новый президент постоянно демонстрировал свою преданность религии…

Тут его дернули за рукав:

— Пойдем посмотрим!

Следом за Герт Лэнг направился к носу, и почти сразу же гудок известил об окончании рейса. Лэнг видел белые двух- и трехэтажные дома, окружающие маленькую гавань, где стояли, вероятно, сотни лодок и лодочек, а почти такое же количество носилось по сапфировой воде, словно водяные жуки. Над всей этой сценой возвышались зеленые холмы, на которых ровными рядами, словно товары на магазинных полках, белели дома.

— Что-то я машин не вижу, — удивился Лэнг.

— А их здесь и нету, — пояснила Герт. — Они запрещены. Только полицейские и мусоровозы.

Герт, вероятно, читала путеводитель. А может быть, успела побывать здесь в прошлой жизни, в годы недоброй памяти холодной войны, с каким-нибудь заданием из тех, о которых ни она сама, ни Лэнг не хотели вспоминать. Ну а Лэнг впервые оказался в бывшей столице Восточной Римской, потом Византийской, а потом Османской империи. Архипелаг Принцевы острова получил свое название потому, что в шестом веке здесь построил дворец император Юстин II. Позднее здесь возникло множество монастырей, служивших заодно местом ссылки чрезмерно амбициозных членов правящих фамилий и провинившихся чиновников. При этом их частенько дополнительно ослепляли, отрезали носы или языки или кастрировали. Византийцы знали, как сделать так, чтобы ни опасный родственник, ни его потенциальные наследники больше не причиняли хлопот.

С распространением в конце девятнадцатого века пароходного сообщения с материком, острова с их пляжами и лесистыми холмами превратились в популярный курорт. Жили здесь и различные видные иностранцы, например Лев Троцкий.

Лэнг наконец-то обратил внимание на вереницу повозок, запряженных лошадьми и, по-видимому, ожидавших прибытия парома. Среди повозок и пешеходов мелькали велосипедисты.

— Надеюсь, на нас хватит повозки, — сказал он, следуя за торопившимися на берег пассажирами.

— Тебе было бы полезнее прокатиться на велосипеде, — усмехнулась Герт.

Лэнг взял ее под руку; они обогнули кучку непрерывно смеющихся девушек, по виду учениц старших классов. Все они были с непокрытыми головами.

— В другой раз, когда у меня будет чуть поменьше сломанных костей.

— Тогда, может быть, верхом?

— Я стараюсь не иметь дела ни с одним существом, которое было бы крупнее и глупее меня.

Как только они сошли с трапа, Лэнг приостановился, ошеломленный сложной смесью запахов — кофе, свежий хлеб, жареное оливковое масло, конский навоз и разнообразные сладости. Они с Герт оказались в поселке, состоявшем из магазинов, ресторанов, маленьких гостиниц и каких-то контор, назначение которых можно было понять, только зная турецкий язык. За столиками в локантах — кафе на открытом воздухе — посетители попивали из маленьких чашечек, похожих на песочные часы, сладкий фруктовый чай. Настроение у всех — и тех, кто только что сошел с парома, и тех, кто уже находился здесь, — было праздничным. Казалось, будто все тут говорили одновременно.

И еще можно было подумать, что приморский курорт, в самом сердце которого стоял сейчас Лэнг, вместил весь мир.

Держа под руку Герт и с чемоданом в другой руке, он начал протискиваться сквозь толпу добродушных отпускников к повозке, запряженной парой упитанных лошадей. Возница, одетый в джинсы и рубашку-гольф, размахивал табличкой с напечатанной на ней фамилией Лэнга.

Фрэнсис, устраивавший этот визит, позаботился обо всем.

— Монастырь Святого Георгия? — спросил на всякий случай Лэнг.

Возница кивнул, добавил что-то по-турецки и жестом предложил забираться в коляску. Лэнг не стал помогать Герт. Она наотрез отвергала любые попытки, пусть даже самые любезные, показать, что она, как женщина, нуждается в каком-то особом по сравнению с мужчинами отношении.

Без какого-то видимого сигнала возницы лошади тронулись с места и неспешно двинулись по улице; копыта отстукивали по мостовой бодрый синкопированный ритм. Потом, не замедляя хода, повозка покатила вверх по склону. В отсутствие современного самоходного транспорта дорога выглядела точно так же, как век, а может быть, и больше тому назад. Вид на море то и дело закрывали то большие виллы, то коттеджи поменьше, а то и чуть ли не лачуги, уже давно забывшие, когда их ремонтировали или хотя бы красили. Но и они были оплетены роскошными оранжевыми и лиловыми бугенвиллеями.

Возле каждого откоса возница давил на скрипучую рукоять тормоза, заставляя лошадей сбавить шаг. Вскоре они достигли вершины острова, узкого хребта, который, казалось, отвесно обрывался вниз. Турецкий берег чуть виднелся вдали пурпурной тенью. Другие острова казались изумрудами, разбросанными по безмятежному морю. Лэнг так засмотрелся, что даже не заметил, как вдруг усилился ветер, бивший ему в лицо. Но тут его рука сама собой стиснула борт коляски, и он вернулся к действительности. Между тем коляска устремилась под уклон с почти устрашающей скоростью и опасно раскачивалась, наклоняясь то к глубокой долине, простиравшейся внизу справа, то к пропасти глубиной в несколько сотен футов, на дне которой угрожающе торчали прибрежные скалы. Что это — местный обычай или их везет сумасшедший?

Лэнг наклонился к вознице. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, тот нагнулся, с громким рычанием выдернул металлическую чеку, и дышло вместе с упряжкой отделилось от коляски, которая продолжала сама собой катиться под гору. Потом возница соскочил на единственный клочок, где росла трава, и ловко перекатился. Лэнг увидел (а может быть, ему показалось), как он широко улыбнулся.

Больше прыгать было некуда. Разве что в пропасть.

Было ясно, что рассчитывать на то, что коляска свернет там, где невдалеке дорога исчезала за деревьями, не приходилось.

Как всегда бывало в тех случаях, когда события развивались слишком быстро, в голове у Лэнга они как будто замедлились.

Перед ним болталась ручка тормоза. Ухватившись за перекладину, отделявшую сиденье пассажиров от кучерского, Лэнг наклонился вперед. Но до ручки не дотянулся.

Изгиб дороги делался все ближе; гигантская пасть разевалась, чтобы поглотить коляску вместе с пассажирами. А коляска, несмотря на замедленность всего мира, продолжала разгоняться.

Поняв, что он делает, Герт крепко схватила его за ремень, чтобы Рейлли мог дальше податься вперед.

Лэнг скреб ногтями по деревянной рукояти, но, даже вытянувшись, насколько был способен, не мог обхватить ее.

Впереди дорога уходила в сторону, а прямо впереди зияла пропасть.

V

Бююкада

Несколькими минутами ранее

Инспектор национальной полиции Мустафа Азиз стоял за своим столом. Он уже давно пытался успокоить этого человека и наконец-то начал понимать, что тот говорил. Что-то вроде того, что его связали, заткнули рот и отволокли в лес. А перед этим выкинули из фаэтона, который его кормит. Он взял пассажира, который попросил отвезти его на один из местных пляжей, а потом тот достал нож и отобрал повозку.

Похоже, чего-то в этом рассказе недоставало. Во-первых, только сумасшедший мог решиться украсть повозку и лошадей на маленьком острове, где похищенное непременно найдут, причем очень скоро. Во-вторых, у хозяина лошадей не отобрали денег, которых, впрочем, было совсем немного. Поэтому такой обычный мотив, как деньги, отпадал. В-третьих, преступность на острове почти полностью сводилась к карманным и другим мелким кражам и крайне редким кражам со взломом.

Тут инспектор поморщился. Именно из-за почти полного отсутствия преступности ему и приходилось дослуживать последние годы перед пенсией в этом болоте, где вообще не было никакой политики, и охранять туристов и отпускников от любителей вырывать у женщин сумочки. От работы здесь, конечно, не надорвешься. Но и не восстановишь репутацию, которой в прошлом он заслуженно гордился.

Когда-то перед молодым Азизом открывалась многообещающая карьера и жизнь казалась восхитительной, как цветущий плодовый сад. А потом случилось то, что он всегда называл про себя делом Мохаммеда Садберка.

Садберк был политиком, причем достаточно заметным, так что когда жена сообщила о его исчезновении, за поиски взялась не только полиция безопасности, где служил Азиз, но и тайная полиция, и даже силы быстрого реагирования «Юнис». Политик, по слухам, собирался в инспекционную поездку по юго-востоку страны, а там вполне мог оказаться заложником курдских мятежников. Блестящие действия полиции, разумно потраченный фонд оплаты информаторов, ну и, конечно, везение привели молодого инспектора Азиза в один из небольших курортных городков на южном берегу.

Азиза, не сомневавшегося в том, что его ждет слава и продвижение по службе, не остановила полная невероятность того, что курды или какие-нибудь другие террористы стали бы искать убежища в излюбленных европейскими туристами местах, где почти не было других строений, кроме отелей не дешевле ста долларов в сутки по системе «все включено». С какой стати, если им достаточно было пересечь иранскую границу, и они оказались бы в полной безопасности.

Азиз собрал мощный отряд полиции и взял в кольцо небольшую гостиницу, находившуюся невдалеке от моря. Он не забыл пригласить и журналистов, которые запечатлели бы для истории событие, которое должно было стать поворотным пунктом в его полицейской карьере.

Оно таким и оказалось.

Под прицелом кинокамер могучие бойцы «Юнис», облаченные в кевларовые бронежилеты, высадили дверь. И перед объективами предстали пропавший Садберк, одетый в одни только французские женские кружевные трусики, и его любовник, молодой парнишка.

Хотя турки закрывают глаза на многие нарушения заветов Корана, к гомосексуализму отношение вовсе не такое терпимое, как, скажем, к употреблению спиртного. Садберку пришлось навсегда проститься с политической карьерой, а его могущественные друзья обратили свой гнев на чересчур старательных полицейских и в отместку загубили карьеру Азиза.

Инспектора перевели в туристическую полицию, где он сидел в отделении района Султанахмет с видом на Айя-Софию и Голубую мечеть и писал бесчисленные рапорты по поводу потерянных или украденных фотоаппаратов, бумажников и паспортов. Но даже этого его гонителям показалось мало. Через год Азиза перевели на Бююкаду — изгнали, будто он прогневал самого византийского императора.

Но, в изгнании или нет, ему нужно было выполнять свои обязанности, пусть даже они сводились к поиску психа, укравшего пару лошадей с коляской. К тому же их наверняка не украли, а, можно сказать, позаимствовали, чтобы покататься. Но прежде всего ему надлежало успокоить хозяина и получить у него внятные объяснения.

Удрученный потерей возница вновь рассказал свою историю: пассажир, угрожая ножом, отобрал у него коляску и лошадей. Нет, этого человека он никогда прежде не видел. Тот, скорее всего, иностранец.

Азиз провел по усам кончиком указательного пальца:

— Иностранец? Почему ты так решил?

— Он ничего не говорил. Вообще ничего, только жестикулировал. Да и не похож на турка.

— Ну и как же он выглядел?

Возница пожал плечами, как будто хотел сказать, что знать такие вещи — обязанность вовсе не его, а полиции.

— Под два метра ростом, темноволосый, с карими глазами. И здоровый — не меньше ста килограммов.

Другими словами, похож на всех остальных взрослых мужчин на этом острове.

— А куда он мог отправиться? Как ты думаешь?

Ограбленный растерянно покачал головой.

— На какой-нибудь из маленьких островов?

На сей раз Азиз не спеша погладил лысину.

— Нет, нет. Куда он мог отправиться на острове?

Пострадавший уставился на него, совсем ничего не понимая:

— Откуда же мне знать?

Азиз опустился в свое кресло, откинулся на спинку и посмотрел в потолок, как будто пытался отыскать там хоть немного терпения для дальнейшего разговора с этим дурнем. Он уже совсем было решил перепоручить ограбленного кому-нибудь из подчиненных, чтобы те составили описание лошадей, которых, впрочем, Азиз вполне ясно и сам представлял себе: с одной стороны — длинная шея, с другой стороны — хвост, между ними — туловище на четырех ногах… Но тут у него на столе зазвонил телефон.

Как правило, Азиз предоставлял отвечать по телефону кому-нибудь другому — не по чину инспектору, пусть даже единственному на острове, самому поднимать трубку. Но сегодня он был готов пожертвовать толикой своего авторитета, лишь бы не продолжать этот определенно бессмысленный разговор.

— Инспектор Азиз! — рявкнул он.

Потом несколько минут молча слушал, поблагодарил звонившего, положил трубку и мрачно проговорил, повернувшись к потерпевшему:

— Похоже, нашли мы и твоих лошадей, и коляску.

VI

Бююкада

Одно из двух — или он все же дернет за тормоз, или Манфред через несколько секунд останется сиротой. Лэнг подумал было выпрыгнуть на ходу, но ему хватило одного взгляда, чтобы переменить свое намерение — упасть на каменистую землю было бы, пожалуй, равносильно падению с высоты. Возница наверняка заранее присмотрел себе единственное место с поросшей травой песчаной почвой.

Лучше попробовать что-нибудь другое.

Если получится.

Лэнг выдернул из брюк ремень и сложил вдвое. Первая и вторая попытки набросить петлю на рукоять тормоза не увенчались успехом. Третья попытка оказалась удачной. Лэнг всем весом дернул на себя, мысленно взмолившись, чтобы ремень выдержал. Крокодилова кожа очень красива, но значительно уступает в прочности коровьей, из которой делают ремни для плебеев. Мышцы, которым Рейлли никак не давал спокойно восстановиться, отозвались на усилие резкой болью, пронзившей все его тело от запястья до крестца, да так, что из глаз брызнули слезы.

Однако он продолжал тянуть ремень, а Герт, обеими руками обхватившая его за талию, тянула его.

Деревянный башмак заскрежетал по металлическому ободу колеса, коляска затряслась, но скорость, похоже, не уменьшилась. Однако Рейлли все же заметил, что смертоносный поворот приближается уже не так стремительно.

Одно колесо медленно перевалилось через край, и они остановились, в самом буквальном смысле балансируя на краю пропасти. Там, на глубине в три сотни футов[32], Мраморное море скалило свои каменные зубы, окаймленные тонкими полосками пены прибоя.

Герт выпустила Лэнга и сделала движение, чтобы сойти.

Камешки под колесами угрожающе заскрипели, фаэтон покачнулся и на дюйм сполз вниз. Герт замерла:

— По-моему, эта штука не слишком хорошо держится.

— Согласен, — отозвался Лэнг, вцепившийся мертвой хваткой в ремень, наброшенный на тормоз. — Стоит хоть чуточку нарушить равновесие, и мы окажемся в воде.

— И что же? Оставаться здесь, пока кто-нибудь не придет к нам на помощь?

Словно отвечая на ее вопрос, коляска вновь сдвинулась с места. Чуть заметно, но опасно.

— Сомневаюсь, что мы сможем дождаться помощи, — самым беззаботным тоном, на какой был способен, заметил Лэнг.

И, как будто подтверждая его слова, легкий порыв ветра заставил злосчастную коляску сползти еще на дюйм. Жаль, конечно, что они ехали не в тяжелом устойчивом фургоне. Но, по крайней мере, откидной верх у коляски был опущен и не ловил ветер, как парус. Лэнг и Герт застыли, словно статуи, а ветерок чуть заметно покачивал коляску. Рано или поздно — скорее рано — земное притяжение увлечет ее вниз.

И их вместе с нею.

— Считаю до трех, — медленно сказал Лэнг (ему потребовалось сделать усилие над собой, чтобы решиться раскрыть рот). — На счет «три» мы оба прыгаем.

— А как же моя сумка? Моя одежда и косметика?

Как ни старалась Герт доказать, что к ней нужно относиться, как к мужчине, она все же оставалась женщиной.

— На твоем месте я подумал бы о том, чтобы остаться в живых и купить себе все новое.

— Но я сомневаюсь, что здесь удастся найти то, к чему я привыкла.

Лэнгу захотелось тяжело вздохнуть, но он не решился на это. Очень уж трудно было совместить в сознании это столь женское сожаление Герт о косметике с ее способностью сбить на лету обстреливавший их вертолет, как она сделала, когда они попали в заваруху с загадкой Юлиана. Да, для мужчины женщина была, есть и будет величайшей и неразрешимой загадкой во вселенной.

Лэнг не сказал ничего этого вслух, а просто начал считать, отметая все дальнейшие споры:

— Раз… Два…

И два тела, синхронно, как после многократных репетиций, оторвались от фаэтона и одновременно рухнули на каменистую дорогу. Взор Лэнга задернуло алой пеленой, в которой далеко не сразу проявились пятна других цветов — это его далеко не поправившийся организм отозвался на столь неподобающее обращение с ним еще одной резкой вспышкой боли, от которой у Лэнга перехватило бы дыхание, если бы оно и без того не пресеклось от падения. Ничего не слыша, кроме звона в ушах, он разевал рот, пытаясь глотнуть воздуха и не потерять сознание.

Ему все же удалось почти сразу подняться на колени. Первым делом он пошарил за спиной, чтобы убедиться, что «браунинг» на месте — в своей кобуре. Герт уже стояла на ногах.

— Ты как, цел? — спросила она, протягивая ему руку.

Лэнг не отказался от помощи и осторожно поднялся, стараясь не показать, насколько ему плохо:

— По-моему, никаких новых переломов не добавилось.

Держась за руки, они подошли к обрыву. Сверху было видно лишь торчавшее над водой колесо, все еще вращающееся на своей оси.

Звук за спиной заставил их резко обернуться. Лэнг схватился за рукоять пистолета.

Они увидели маленькую тележку, в которую был запряжен осел. На доске, заменявшей сиденье кучера, сидел бородатый мужчина, одетый в черную рясу и с высокой шляпой на голове. Он смотрел на них с таким изумлением, будто они на его глазах свалились с Луны. В первое мгновение Лэнгу показалось, что он видит перед собой второе воплощение отца Стрентеноплиса.

Неужели монах из монастыря?

— Вы говорите по-английски?

Мужчина кивнул:

— Немного.

— Вы из монастыря Святого Георгия?

Он вновь кивнул:

— Да, там я служу церкви и моему Господу.

— Туда мы и направлялись перед тем, как… — Лэнг запнулся, не зная, как закончить фразу.

Монах указал на вершину следующего холма:

— Он недалеко. Вам не видеть отсюда, он за деревьями. Один из вас можно поехать, — добавил он, слезая со своего насеста.

Только сейчас Лэнг присмотрелся к тележке и увидел, что она нагружена овощами и рыбой, несомненно купленными на рынке в городке внизу.

— Нет, нет, вам не стоит…

Герт подвела Лэнга к тележке:

— Мой друг… он сильно ушибся.

Монах окинул Лэнга взглядом, каким мог бы оценивать нового ослика.

— Когда ваша коляска упала? — Герт и Лэнг переглянулись, а он, по-видимому не заметив их настороженности, продолжал: — Я видел, как она… висела? Да, висела, перед тем как упасть в море. Я был далеко и не мог помочь, и я боялся, что вы услышите меня, обернетесь и… — Он извлек из складок рясы мобильный. — Но я вызвал помощь.

Интересно, какую? Вертолет «летающий подъемный кран»?

Словно в ответ на невысказанный вопрос Лэнга, издали донеслись безошибочно узнаваемые во всех концах мира завывания полицейской сирены. Из-за частокола приглаженных ветрами кедров выскочил белый автомобильчик с синей полосой и красно-синей мигалкой во всю ширину крыши.

Лэнг сразу забыл об ушибах и боли. Вмешательство местной полиции резко меняло положение вещей к худшему. И, определенно, если власти узнают, что они с Герт вооружены, у них будут большие сложности. Хуже всего было бы оказаться в местной тюрьме, там уж неведомые убийцы отыщут их без особого труда. В памяти непрошено возникли кадры из фильма 70-х годов «Полуночный экспресс» — темные грязные переполненные камеры и садисты-надзиратели. То, что здание, где разворачивалось действие фильма, перестроили и сейчас там помещается один из лучших отелей Стамбула, не слишком утешало.

Автомобиль, за которым тянулся шлейф пыли, остановился. За рулем сидел человек в форме, пассажиры были в гражданском. Приземистый лысый усатый мужчина, выбравшийся с переднего пассажирского сиденья, сразу же поднял руку с полицейским жетоном. Вероятно, подумал Лэнг, из всех обитателей острова он один ходил в костюме с галстуком. С заднего сиденья выскочил довольно молодой человек в американских джинсах и белой рубашке с длинными рукавами, но расстегнутым воротничком.

Полицейский ткнул перед собою пальцем и задал вопрос, которого Лэнг, естественно, не понял. Младший покачал головой и ответил на том же языке.

Затем полицейский улыбнулся — в улыбке участвовали только его губы и щеки, но не глаза — и заговорил по-английски.

— Я инспектор Азиз, — сказал он почти без акцента. Руки, представляясь, он не протянул. — У этого человека, угрожая ножом, отобрали его лошадей и коляску. Он сказал, что это сделали не вы.

Для начала и это было неплохо.

— Попрошу ваши паспорта. — Он протянул руку.

Лэнг всегда с подозрением относился к полиции как таковой и к требованиям полицейских предъявить документы. Вот и сейчас он подумал, не лучше ли сказать, что документы погибли вместе с багажом, но решил, что отсутствие удостоверений личности может навлечь на них дополнительные неприятности. Так что и он, и Герт достали свои паспорта. Инспектор быстро пролистал странички, задержав прищуренный взгляд на свежепроставленных визах.

— Только что прибыли в Турцию, а уже пришлось поволноваться. — Он сунул документы в карман пиджака, отчего тревога Лэнга только усугубилась. — Может быть, — продолжил он после чуть заметной паузы, — вы объясните мне, кто вы такие и что здесь произошло.

Лэнг объяснил.

Слушая, инспектор то и дело водил пальцем по усам; жест, скорее всего, был рефлекторным, а не намеренным. Когда же Лэнг закончил, он посмотрел на него, прищурив темно-карие глаза:

— Вас или леди не пытались ограбить?

Лэнг покачал головой:

— Нет.

— И вы никогда раньше не видели человека, который вез вас?

— Нет.

И снова палец прошелся вдоль усов.

— В таком случае интересно, зачем было этому человеку рисковать своей жизнью, выпрыгивая из коляски и устраивая все это, чтобы вы упали в море?

Лэнг пожал плечами, всем своим видом показывая, что на этот вопрос у него нет ответа:

— Инспектор, я не могу даже ничего предположить.

Турок продолжал всматриваться в лицо Лэнга, всем своим видом выражая недоверие.

Рация в автомобиле захрипела и принялась что-то бормотать. Водитель взял микрофон и что-то сказал в ответ.

— Ну вот, лошадей нашли, — сказал инспектор, не обращаясь ни к кому конкретно, — а о человеке, который их украл, ничего не известно.

Лэнг указал на холм, где, по словам монаха, скрывался за деревьями монастырь.

— Инспектор, если у вас нет к нам других вопросов, мы хотели бы отправиться дальше, куда намеревались попасть. — Он протянул руку: — И получить обратно наши паспорта.

Азиз, похоже, только сейчас по-настоящему разглядел Герт и, возможно, поэтому пропустил слова Лэнга мимо ушей.

— Как долго вы собираетесь пробыть в Турции?

Лэнг пожал плечами:

— Мы хотели повидаться кое с кем в монастыре. А потом… потом нам просто нечего здесь делать.

Полицейский снова изобразил свою холодную улыбку и похлопал себя по карману, где лежали паспорта:

— Нет, мистер Рейлли, здесь очень даже есть чем заняться. Вы уже плавали по Босфору? Любовались Голубой мечетью и дворцом Топкапы? Посещали наши базары?

Лэнг снова протянул руку:

— Инспектор, верните нам паспорта. Мы ведь даже не сможем снять без них номер в отеле.

Но вместо паспортов Азиз протянул визитную карточку:

— Если у вас будут затруднения из-за отсутствия документов, пусть из гостиницы позвонят мне.

— Но какое вы имеете право… — вспылил, теряя терпение, Лэнг.

— Вы не в Америке, мистер Рейлли, — громко хмыкнув, перебил его турок. — Что я вам разрешу — то и будет вашим правом. Ну а ваши паспорта мне пока что нужны. Когда я закончу расследование, вам их вернут. Поэтому держите меня в известности, где вас можно будет найти. А пока отдыхайте, любуйтесь островами и Стамбулом.

Было ясно, что им оставалось только подчиниться.

Герт, Лэнг и монах провожали взглядами полицейскую машину, пока она не скрылась за деревьями.

— До монастыря совсем близко, — нарушил молчание монах. — Пойдемте туда, там сядем и выпьем что-нибудь холодное.

Лэнг принужденно улыбнулся. Сейчас он тоже не видел никакого иного выхода.

VII

Бююкада

Через двадцать минут

Инспектор Азиз сидел за своим столом и не отрывая глаз разглядывал паспорта, как будто рассчитывал загипнотизировать их и заставить выдать все свои тайны.

Этот американец, Рейлли, и его спутница Фукс просто-напросто не прошли то, что он называл про себя тестом на запах. Чем больше чья-то история отличалась от профессионального опыта инспектора, тем сильнее от нее воняло, словно от куска мяса, забытого на жарком солнце. В то, что Рейлли и женщина приехали в Стамбул и на Принцевы острова только для того, чтобы побывать в монастыре Святого Георгия, еще можно было поверить. Трудно, но можно. Среди стамбульских достопримечательностей эта старинная обитель занимала одно из последних мест по популярности среди туристов, однако у христиан, в особенности американцев, полно причуд.

Смущало его само происшествие. Очень уж мало смысла он видел в том, чтобы устраивать такое сложное покушение на двоих туристов с весьма серьезным риском для преступника самому свернуть шею. Тем более что у парня был нож — тот самый, которым он напугал хозяина фаэтона. Почему было не воспользоваться им? Кстати, пистолет, а тем более винтовка были бы еще удобнее. И то, что несостоявшийся убийца не воспользовался огнестрельным оружием, говорило о том, что он, скорее всего, просто не располагал им, не знал, как обойти строгие турецкие законы об оружии.

Короче, не профессионал, а любитель.

А как же прыжок с мчащейся под уклон коляски?

На все эти вопросы Азизу пришел в голову один-единственный ответ — неудачливый убийца знал, что с его жертвой трудно справиться в ближнем бою, где только и можно наверняка воспользоваться ножом. А отсюда следовали два вывода: во-первых, Рейлли не простой турист, и во-вторых, тот, кто пытался его убить, знал об этом. Если эти предположения верны, то кто же этот тип на самом деле?

Полицейский развернулся вместе со своим вращающимся креслом к стоявшему на приставном столике монитору, перед которым лежала клавиатура. Несколько прикосновений к клавишам, и он оказался на сайте Интерпола. Потом ввел пароли: первый для Турции, а второй — свой личный. И добрался наконец до списка преступников и подозреваемых.

Потом он набрал имя «Лэнгфорд Рейлли» — и сразу получил ответ. Мистера Рейлли, американского юриста, подозревали в убийстве двух вооруженных уличных грабителей. Это случилось в Лондоне несколько лет назад, но у полиции оказалось недостаточно улик для того, чтобы предъявить ему обвинение. А не так давно он убил одного из участников банды, похитившей богатого британского филантропа. Азиз склонился ближе к монитору и недоверчиво прищурился. Да, в сообщении Скотленд-Ярда так и было написано — убил вооруженного бандита… копьем.

Да уж, явно не обычный турист.

Имя Гертруды Фукс в сводках не упоминалось. Но за Рейлли нужно проследить. Если у американца имеются какие-то преступные намерения, инспектор Азиз предотвратит их. Кто знает, вдруг Рейлли окажется для Азиза тем пропуском, который откроет ему обратный путь на материк?

VIII

Монастырь Святого Георгия

В это же время

Монастырские постройки вряд ли насчитывали более ста лет, но в обители витал дух их средневековых предшественников. Снаружи самой заметной особенностью являлся православный греческий крест на куполе колокольни. А за стенами располагался прямоугольный двор, обнесенный крытой колоннадой, где то и дело молча проходили плохо различимые в густой тени, одетые в черное монахи. Мелодичное пение доносилось откуда-то изнутри и разливалось в воздухе, напоенном ароматом множества цветущих розовых кустов. Все это с равным успехом могло происходить хоть в начале двадцать первого века, хоть в середине двенадцатого.

Такие анахронизмы всегда нравились Лэнгу. Они рождали ощущение безвременья, говорившее, что независимо от размаха и сложности мировых проблем цивилизация и впредь будет преодолевать трудности и развиваться. Этот масштаб делал личные беды как-то мельче.

Герт поставила свой стакан на каменную скамью, на которой они сидели, дожидаясь настоятеля:

— Как он назвал это? Стра?

Она имела в виду монаха, который проводил их сюда и чуть не силой угостил каким-то освежающим напитком.

Лэнг провел языком по зубам:

— Что-то среднее между вином и виноградным соком. — Он допил остатки содержимого стакана. — Для тех, кто склонен к умеренности.

Герт взглянула на него с тем выражением, которое всегда говорило, что она не поняла его слов. Не поясняя, Лэнг перешел к другой теме, той, которую они не могли обсуждать в присутствии посторонних:

— Как ты думаешь, откуда они узнали, что мы в Турции? И даже то, что мы направляемся именно сюда…

Ну, в этих делах Герт чувствовала себя как рыба в воде:

— Но ведь Фрэнсис, дядя Фэнси, договаривался насчет нашей встречи с патриархом по своим церковным каналам, верно?

— Ну да, это был единственный способ, какой я мог придумать для того, чтобы перевести книгу.

— И его переговоры могли подслушать…

— Маловероятно. Я специально попросил его пользоваться электронной почтой. И писать по-латыни.

Герт встала и потянулась, заложив руки за голову и выгнувшись всем телом:

— Что, если латынь не настолько мертвый язык, как тебе кажется?

— То есть?

Она пожала плечами:

— То есть его понимает еще кто-то, кроме вас. И этот кто-то знает, как читать чужую электронную почту.

— Это нам ничего не дает. В наше время проникновение в чужие компьютеры совершается чаще, чем кражи со взломом. А вот чтение по-латыни…

Тут им пришлось прервать разговор, поскольку к ним решительно направился внушительного вида дородный мужчина в черной рясе. Если бы не густая окладистая борода, его можно было бы принять за монаха или священника католической церкви.

Остановившись перед гостями, он протянул руку:

— Мистер Рейлли? Мисс Фукс? Я — отец Стефан, наместник монастыря. Наш настоятель — патриарх, которого вы хотите видеть, — сейчас отъехал в библиотеку богословской школы, что на Хейбелиаде, одном из соседних островов.

Лэнг пожал монаху руку, подождал, пока Герт сделает то же самое, и лишь после этого спросил:

— Но когда он вернется? Ведь у нас была договоренность…

Монах вскинул руки ладонями вперед:

— Увы, не знаю. Хотя сама школа закрылась много лет назад, богословы до сих пор собираются там в библиотеке. Его святейшество питает большую слабость к богословским диспутам и, случается, забывает о времени. Так что он может вернуться и глубокой ночью.

Лэнг обвел взглядом монастырь. Насколько он знал, многие обители в Европе привечали у себя гостей.

— А можно ли остаться у вас переночевать?

Монах покачала головой:

— Вам — безусловно. А вот допускать в кельи женщин запрещено уставом.

По взгляду Герт можно было понять ее мысли без всяких слов: не одни только мусульмане в Турции больны сексизмом.

Монах тоже заметил выражение ее лица:

— Это очень древнее правило, мисс Фукс. Но и тогда, и сейчас мужчины уходят в монастырь, чтобы молиться и служить Богу всеми своими делами и помыслами. Поэтому у нас нет радио и телевидения. Из книг — только церковные. А женщины, особенно столь привлекательные, как вы, отвлекают братию от божественных мыслей, чего все мы стараемся избежать.

Объяснение, судя по всему, удовлетворило Герт, а может быть, даже польстило ей.

— Боюсь, вам будет трудно отыскать здесь жилье. Сейчас самый разгар отпускного сезона и гостиницы переполнены. Я посоветовал бы вам вернуться на материк, там легче будет найти комнату. Паром работает до восьми часов.

— Но, — возразил Лэнг, — нам ведь нужно увидеться с патриархом!

— Он будет здесь завтра только до полудня. А потом уедет в Стамбул на крестины внука своего друга, в церковь Спасителя в Хоре. Храм невелик, но в нем имеются замечательные византийские мозаики. Возможно, вам стоит встретиться с ним там.

Лэнгу очень хотелось остаться в монастыре. Здесь любой посторонний сразу же оказался бы на виду. К тому же дополнительное плавание на пароме позволило бы тем, кто стремился убить его, предпринять еще одну попытку. Зато в городе они с Герт смогут затеряться в многонациональной толпе. Там они будут не так заметны, как на этих маленьких островах.

— Пожалуйста, передайте ему, что мы рассчитываем увидеться с ним во время крещения. Мы задержим его лишь на несколько минут.

IX

«Сиде, отель и пансион»,

Утага-сок, 20,

Султанахмет, Стамбул

Ранний вечер

Гостиница была маленькой и не слишком претенциозной; в ресторане, располагавшемся в пристроенной на крыше террасе, подавали лишь несколько блюд. Сидя за своим столом — их было здесь всего десять, — Лэнг и Герт видели освещенные прожекторами здания Голубой мечети, Айя-Софии и египетский обелиск, извещавший о том, что здесь находился центр ипподрома древнего Византия, выстроенного в III веке гигантского сооружения, где помещалось сто тысяч зрителей. Выбор блюд они доверили хозяину гостиницы, исполнявшему заодно и обязанности метрдотеля, который предложил им рыбный шиш-кебаб, имам-баялды, что по-турецки значит «имам упал в обморок» — ломтики баклажанов, фаршированные обжаренными с луком томатами, — и холодный рисовый пудинг. Белое вино «Долука» хотя и оказалось довольно терпким, все же было приемлемым.

Хозяин гостиницы проявлял к ним особый интерес с того самого мгновения, как они появились на пороге. Дело в том, решил Лэнг, что у него, наверное, редко останавливаются американцы, тем более не имеющие паспортов. Отсутствие документов означало, что их не обязательно, да и невозможно зарегистрировать как положено, и все деньги, которые они заплатили наличными за номер, останутся в кармане хозяина целиком, без всяких налоговых вычетов. Стоило Герт оторвать взгляд от карты города — точно такой же, какие предоставляют своим клиентам за счет близлежащих магазинов и ресторанов едва ли не все отели Европы, — как хозяин материализовался около их столика.

— Скажите, Большой базар сейчас открыт?

Хозяин печально покачал головой:

— Нет, мадам, большинство магазинов уже закрыто. — Тут он повеселел и подмигнул Лэнгу. — Но сам базар открыт. Там много ресторанов, кофеен и даже мечеть, которая никогда не закрывается. А товары вы сможете заранее присмотреть себе через витрины, и это обойдется вам даром.

Лэнг строго взглянул на Герт и чуть заметно качнул головой, а хозяин между тем продолжал:

— Идите налево по Йеребатан-кад. Увидите большой камень — все, что осталось от Миллионной арки, которую когда-то построили римляне. Оттуда снова поверните налево. Улица одна, хотя названий у нее несколько. По ней вы попадете на базар.

Лэнг выждал, пока хозяин собственноручно собрал посуду и направился к лестнице, ведущей на кухню.

— Ты спятила?

С совершенно невинным видом (который ей мало шел) Герт вскинула брови и нашарила в сумке пачку «Мальборо». Вытряхнув оттуда сигарету, она, как обычно, постучала ею по столу. Лэнг ненавидел курение, но эта привычка Герт почему-то казалась ему очень сексуальной.

Затем она взяла лежавший на столе коробок, зажгла спичку, прикурила и выпустила облачко дыма:

— Спятила? Почему ты так решил?

Лэнг обвел взглядом другие столики. За ними тоже курили. Он оказался единственным некурящим из всех посетителей. И на улице чуть ли не каждый мужчина сжимал в зубах или в пальцах дымящуюся сигарету. Турки определенно любили курение. Возможно, в местной воде содержалось какое-нибудь вещество, препятствующее раку и эмфиземе. С другой стороны, вода, которую здесь пили, продавалась только в бутылках с французскими наклейками.

— Почему? — Он еще больше понизил голос. — Всего несколько часов назад нас с тобой только чудом не убили. А теперь ты решила отправиться ночью бродить по улицам.

— Бродить? Бродить мы не будем. У нас есть цель.

— Но…

— Что — но? По дороге сюда мы, чтобы убедиться, что за нами не следят, дважды меняли такси, а потом еще ехали в этой, как ее?..

— В долмуше.

Этот вид транспорта представлял собою «Шевроле», выпущенный в начале пятидесятых годов, из которого вытащили сиденья и сделали за спиной у водителя две продольные скамьи. Ездили такие кареты по определенным маршрутам. Дешевле такси, регулярнее автобусов. Как правило, они трогались лишь после того, как оказывались заняты все пассажирские места, оправдывая тем самым свое название, означающее в переводе с турецкого «тесный».

Герт наморщила нос, с неудовольствием вспоминая поездку.

— Этот тип сидел чуть ли не на моих коленях. И не мылся самое меньшее неделю.

— И не мог отвести глаз от твоей груди.

— Наверное, его жена ходит в этом кошмарном черном чехле и он злился, что я не ношу такого же.

Лэнг был уверен, что отличит злобный взгляд от похотливого. Впрочем, насколько он знал из книг, мужчину-мусульманина можно было оскорбить демонстрацией любой части женского тела — хоть ноги, хоть руки. Возможно, глубокое декольте платья Герт нарушало какие-то установления. Но он не стал рассуждать на этот счет, и Герт продолжила свои мысли:

— Как бы там ни было, мы сошлись на том, что «хвоста» за нами нет. Паспортов у нас тоже нет, и хозяину пришлось звонить в полицию. Это значит, что нас нет в полицейской базе, а если бы документы были при нас, мы были бы там записаны. И те, кто нас ищет, не смогут забраться…

— Подключиться.

— Забраться, подключиться… Какая разница? Macht nichts[33]. Так или иначе, им не удастся найти нас так легко, как если бы мы нормально зарегистрировались.

— И что?

— Почему бы нам не посмотреть Большой базар?

Лэнг чувствовал, что в ее логике имелся какой-то дефект, но не мог его сразу обнаружить.

Она поднялась, раздавила в пепельнице сигарету и пустила в ход решающий аргумент:

— В общем, я иду. Если хочешь, можешь присоединиться.

Лэнг знал, что Герт способна постоять за себя, как мало кто другой, независимо от пола. Несмотря на это, что-то в его душе — вероятно, не то благословение, не то проклятие родиться южанином — не могло смириться с тем, что женщина в одиночестве выйдет ночью на улицу незнакомого города, невзирая даже на то, что ее умения, с которыми мало кто был готов встретиться у женщины, не раз спасали ему жизнь.

На ярко освещенных улицах было многолюдно. Но чем дальше они отходили от площади Султанахмет, тем меньше становилось пешеходов. Когда из одного подъезда вышел мужчина, рука Лэнга инстинктивно дернулась к спине, где в кобуре покоился «браунинг».

— Добрый вечер, — сказал незнакомец на прекрасном английском. — Как вам нравится в Стамбуле?

Турок с аккуратной бородкой и недавно подстриженной головой был одет в облегающий парусиновый костюм без галстука. Правда, в свете уличных фонарей, отбрасывавших бесчисленные тени, Лэнг не мог определить, достаточно ли тесен пиджак для того, чтобы под ним нельзя было спрятать наплечную кобуру.

— Спасибо, нравится, — ответил Лэнг, не желая обижать человека, который вполне мог обратиться к ним с самыми доброжелательными намерениями (хотя полагаться на вероятность этого вряд ли стоило).

Тут незнакомец полез в карман, и Лэнг чуть не выхватил пистолет. Однако турок извлек всего лишь визитную карточку, которую и протянул Лэнгу. Прочесть, что там напечатано, было невозможно — слишком темно.

— Салим Мустафа, — представился турок, протягивая руку.

Лэнг не намеревался давать потенциальному убийце возможность схватить его за правую руку. Герт между тем отступила на пару шагов в сторону, чтобы вероятный противник не мог атаковать их обоих одновременно. Лэнг заметил, что она расстегнула сумку и сунула туда руку.

— Лэнг Рейлли, — сказал он, не подавая своей руки, и шагнул вперед.

Мустафа прошел несколько шагов рядом с ним и снова заговорил:

— Мне кажется, старый город лучше всего рассматривать в темноте. А вы как считаете?

Лэнг пожал плечами:

— Трудно сравнивать. Я еще не видел его при свете.

— О, недавно приехали?

Лэнг остановился так, чтобы Мустафа находился между ним и Герт:

— Мистер Мустафа, я ценю вашу заботу, но…

Тот широко улыбнулся:

— У моего брата — лучший во всем Стамбуле магазин ковров. Я могу вас проводить…

Если все это было затеяно для того, чтобы кто-нибудь мог пойти следом, выдумка получилась довольно неуклюжая.

— Нет, благодарю вас. Мы не намерены делать покупки.

Мустафа не собирался сразу сдаваться:

— Поверьте, мистер Рейлли, ни один другой магазин во всем городе…

Лэнг повернулся к нему всем корпусом:

— Спасибо за предложение, но — нет.

Мустафа, ничуть не обескураженный, слегка наклонил голову и снова улыбнулся:

— В таком случае желаю вам приятно провести время.

И исчез так же неожиданно, как и появился.

— Как ты думаешь — он и вправду торговец коврами? — спросил Лэнг.

Герт пожала плечами:

— Если судить по тому, что он уже пристал к следующей паре, — то да. А вот человек, идущий по той стороне улицы, вряд ли занимается торговлей. Он не отстает от нас с той минуты, как мы вышли из отеля.

Лэнг присел, сделав вид, будто завязывает шнурок, и оглянулся. Мужчина на противоположном тротуаре, задрав голову, рассматривал таблички с номерами домов. Как и Мустафа, он был одет в костюм, но с галстуком.

Лэнг присмотрелся к его обуви. По обуви можно многое узнать. Например, если женщина идет на высоких каблуках, значит, она не намерена много ходить. Человек, проводящий много времени на ногах, наверняка не наденет обувь без задников. На ногах этого парня оказались шнурованные туфли на толстой подошве, вероятно резиновой, позволявшей, например, бесшумно идти по улицам за кем-нибудь.

Не говоря ни слова, Лэнг взял Герт за локоть, и они свернули в близлежащий переулок — один из многих, то и дело пересекающих улицы старой части Стамбула, — и замерли в темноте. А подозрительный человек чуть ли не заметался, не зная, что делать. Пытаясь сохранить непринужденный вид, он закурил сигарету, пересек мостовую и, на секунду приостановившись, тоже вошел в темный переулок.

Только совершенно неопытный любитель рискнул бы рвануться за преследуемыми в темноту. Или чрезмерно уверенный в себе человек.

Герт отлично знала, что делать, — не зря столько лет проработала в Управлении. Она пнула кстати подвернувшуюся мусорную урну и затопала ногами, в общем, подняла шум. Это делалось для того, чтобы смутить и напугать преследователя, чтобы он решил, что внезапно превратился в добычу. Лэнг же бесшумно появился из тени за его спиной и сделал подсечку. Человек споткнулся, замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Лэнг тут же завернул ему руки за спину, а Герт, не давая ему опомниться, принялась обшаривать его карманы.

Через несколько секунд она отступила назад, держа в одной руке пистолет, а в другой — бумажник. Лэнг дернул руки пленного вверх, так что тот согнулся и застонал от боли, и заставил его сделать несколько неуклюжих шагов поближе к свету, проникавшему с улицы. Герт раскрыла бумажник. На его внутренней стороне что-то сверкнуло. Что-то, похожее на… значок. Полицейский значок; точно такой же им сегодня днем показывал инспектор на Бююкаде.

— Вот черт, — прошипел Лэнг.

Герт тоже сразу узнала знак полицейского. Не теряя самообладания, она вынула из пистолета обойму, вытряхнула из нее патроны и протянула оружие и бумажник владельцу.

Лэнг отпустил руки преследователя, который даже спиной излучал кипящее бешенство.

— Извините, — сказал Лэнг. — Мы же не могли знать…

— Ковбои! — бросил полицейский. — Вы, американцы, ковбои, вот вы кто! Набрасываетесь на людей на улицах!

— На человека, который выслеживал нас, — поправил его Лэнг. — В следующий раз, когда будете за кем-то следить, дайте знать, что вы из полиции, а не грабитель.

— Я вас арестовать могу!

Лэнг пожал плечами:

— Конечно, можете, только тогда вам придется признаться в том, как плохо вы вели слежку. Будь мы преступниками, вы уже были бы мертвы.

Полицейский зачем-то принялся отряхиваться; пожалуй, только для того, чтобы чем-то занять руки. Замечание Лэнга несколько умерило его гнев. Он одернул пиджак, поправил галстук и, кажется, совсем пришел в себя:

— В следующий раз буду повнимательнее.

— Смахивает на то, что инспектор Азиз в чем-то нас подозревает, — сказал Лэнг, провожая взглядом раздосадованного полицейского шпика, который направился туда, откуда пришел.

Герт застегнула сумку на молнию:

— Нам-то что до этого?

Лэнг был не настолько спокоен:

— Следующий «хвост» может оказаться вовсе не полицейским. Как мы это узнаем?

— Ну, пока что мы не знаем, будет или нет еще кто-нибудь за нами следить. Так что идем на базар.

В который уже раз Лэнг изумился способности Герт мгновенно переключаться с грозящей опасности на радости похода по магазинам. И, тоже не впервые, спросил себя — это ее персональное свойство или оно присуще всем женщинам?

Пока они шли по улице, к ним еще дважды приставали торговцы коврами — оба хорошо одетые и прекрасно говорившие по-английски. Лэнга это внимание со стороны незнакомых людей, которые могли с равным успехом оказаться и торговцами, и убийцами, изрядно раздражало.

В конце концов они оказались перед высокими арочными воротами возле мечети Нуросманийе, где возле специальных фонтанчиков уже собралась толпа мужчин, чтобы совершить омовение перед молитвой. Сам базар представлял собой лабиринт, укрытый богато расписанным сводом. Он был основан Мехмедом II вскоре после того, как турки захватили Константинополь в 1453 году, и вырос из обычного торгового склада в один из крупнейших рынков мира.

Первый проход, куда они попали, назывался, как оповещали таблички, Калпакчилар кадессы[34]; эти слова ничего не говорил ни Лэнгу, ни Герт. Он был шире иной городской улицы, а в витринах магазинов и магазинчиков сверкали украшения из золота и драгоценных камней. Все магазины, похоже, закрылись. Правее располагались тупики и залы, где были разложены и расставлены ковры, медная и стеклянная посуда, кожаные изделия, кальяны, рулоны материи и всякая всячина, ни названия, ни даже предназначения которой Лэнг не знал. Как выяснилось, хозяин гостиницы то ли ошибся, то ли ввел их в заблуждение — многие лавки еще работали, и лавочники то и дело бросали свои товары и выбегали наружу, пытаясь затащить к себе прохожих.

Лэнг сразу насторожился. Такое суматошное место как нельзя лучше подходило для того, чтобы незаметно пырнуть кого-нибудь ножом. Герт тоже подумала об этом, и они, не говоря ни слова, прижались к правой стороне прохода. Там они были защищены слева, и можно было не опасаться, что в случае чего придется стрелять, так сказать, поперек себя.

Рассматривая выставленные товары и в то же время внимательно следя за мельтешащими посетителями рынка, они поравнялись с маленьким кафе. Вдруг откуда-то появились несколько молодых людей. Все были с бородами, одеты в мешковатые брюки, рубашки и жилеты и носили на головах вышитые тюбетейки — такой стиль одежды был распространен у стамбульских мужчин.

Одного из них явно заинтересовала Герт. Вернее, как очень скоро выяснилось, не она сама, а сумка, висевшая на ремешке у нее через плечо. Он сделал два шага и попытался сорвать сумку, но не успел даже схватиться за ремень — Герт ударила ребром ладони по локтю вытянутой руки, так что он взвыл от боли и попятился.

Его приятелей случившееся очень позабавило. Незадачливого вора, которого побила женщина, сразу осыпали насмешками. Охотник за сумочками зарделся и, то ли для того, чтобы оправдаться перед дружками, то ли просто от злости вновь вышел вперед и замахнулся открытой рукой, вероятно желая отвесить пощечину.

Лэнг не стал вмешиваться. Он заранее знал, что сейчас произойдет.

Воришка привык к безропотности мусульманок. Но сейчас он имел дело с женщиной совсем иного типа.

Парень сдавленно вскрикнул, почувствовав, что взлетает в воздух, и тут же тяжело шлепнулся наземь. Пока он разевал рот, тщетно пытаясь глотнуть воздуха после падения, Герт пнула его в пах, да так, что парню предстояло надолго забыть о половой жизни.

Один из его дружков кинулся на выручку. Это было грубой ошибкой. Герт встретила его хуком правой в нос; такого удара не постыдился бы и профессиональный боксер.

Остальные загомонили, по-видимому решая, стоит ли нарываться на то же угощение, какое досталось двоим из них. Но все же предпочли вернуться к каким-то своим прежним занятиям.

Лэнг так и не узнал, что на них подействовало — урок, который преподала им Герт, или же приближение полицейского в форме. Он привык к тому, что появление копов никогда не меняет положение к лучшему, а, напротив, только усложняет его. Однако этот даже не пытался скрыть довольную улыбку.

— Очень прощения прошу, — заговорил он по-английски с сильным акцентом. — У меня, знаете ли, вечный проблема с этими… хулиганами. Они воровать на базаре все, что лежать плохо, и пугать туристы, как вы сейчас. — Он с уважением поклонился Герт: — Надеюсь, хоть два из них уйдут куда-нибудь в другое место. — И добавил, провожая взглядом скрывавшуюся за углом шайку: — Я… как это?.. Мне стыдно, да. Мне стыдно за мой город.

Герт улыбнулась в ответ. Она даже не запыхалась:

— О, нам здесь очень нравится.

— Я восхищен любезностью турок, — добавил Лэнг.

Кроме, естественно, одного урода с Принцевых островов, который сегодня чуть не убил нас…

Полицейский продолжал довольно улыбаться:

— Вы… как это говорится?.. Научить им урок!

Удаляясь, он не отказал себе в удовольствии обернуться и еще раз окинуть взглядом высокую блондинку, которая только что в прямом смысле победила двоих мужчин. Ислам, подумал Лэнг, не поощряет появление таких женщин, как Герт.

Через час Герт и Лэнг покидали базар. Рейлли нес коробку с парой кричаще-ярких тапок, купленных по настоянию Герт. Она же купила их скорее для того, чтобы поторговаться с продавцом, чем ради самой покупки. Ну где в Атланте можно продемонстрировать красно-сине-зеленую домашнюю обувь? Ответ — дома, где их не увидит никто, кроме хозяина.

Еще Герт приобрела две сумочки, не имеющих к Парижу ровно никакого отношения, кроме застежки в виде буквы «С» и ее зеркального отражения — знака знаменитого дома «Шанель». Как она заметила, за такую цену можно позволить купить себе ерунду, чтобы выбросить ее через неделю, если она развалится. Ну а то, что в атлантском магазине «Шанель» их поднимут на смех, если они обратятся с гарантийным талоном, выданным в лавке Большого базара, обоим было ясно с первого взгляда.

Выходили с рынка они через те же ворота, в какие зашли. Их приветствовали завывания муэдзина из близлежащей мечети, возвещавшие о начале ятси — пятого, последнего за день намаза.

И еще — кучка несимпатичных молодых людей возле самых ворот.

Двое-трое из них определенно принадлежали к той компании, которая недавно попыталась ограбить Герт, но к ним прибавилось еще столько же; этих Лэнг и Герт прежде не видели. Рассчитывать на то, что они собрались здесь, чтобы попросить прощения, было бы по меньшей мере неразумно.

Но как они узнали, где собраться?

Легко. Базар имел множество выходов, но только четыре из них вели в ту часть города, где предпочитали селиться туристы. Еще несколько были обращены к Базару пряностей и находившемуся за ним Золотому Рогу. Нужно было всего лишь поставить по одному дозорному с мобильником у каждого из вероятных выходов, который собрал бы шайку, заметив приближение наглых иностранцев.

Лэнг мысленно обругал себя за то, что не предвидел возможного продолжения стычки, случившейся внутри базара. Травмы, которые Герт нанесла двоим парням, гораздо сильнее повредили их гордости, нежели здоровью. Ладно бы их просто избили, но ведь их избила женщина, а с этим ни один мужчина-мусульманин ни за что не смирится. А если бы и хотел, то друзья не позволили бы.

Рука Лэнга потянулась за спину, к «браунингу». Конечно, стрелять было бы крайне нежелательно, но, пожалуй, на это следовало решиться, учитывая агрессивность парней. Но все же они с Герт приехали в Турцию не для того, чтобы объясняться с полицией насчет того, почему у них оказалось оружие, запрещенное в этой стране.

Нужно было найти иной выход, и он оказался прямо перед ними. Взяв Герт за левую руку, Лэнг подтолкнул ее к мечети.

Расположенные рядами причудливо застекленные арочные окна казались совсем темными, резко выделяясь на фоне узорчатых изразцов, которые покрывали стены абстрактными узорами. Поверх галереи, опоясывавшей квадратный молельный зал, протянулся деревянный фриз, на котором арабской вязью были вырезаны какие-то тексты. Впрочем, у них не было времени на то, чтобы любоваться красотой первой в городе мечети, построенной в стиле барокко. На полу, преклонив колени и повернувшись к михрабу — нише, указывающей, в какой стороне находится Мекка, — замерло множество мужчин. Несколько опоздавших, не успевших еще принять молитвенную позу, сразу подняли гневный крик: их возмутило появление в мужской части мечети непристойно одетой женщины.

Стало ясно, что они с Герт не найдут здесь убежища. Нужно было на ходу менять планы. Лэнг быстро оглянулся через плечо. Двое парней из уличной банды уже входили в дверь, не давая себе труда разуться. За ними появился третий, увидел Лэнга и Герт и завопил, указывая на них пальцем.

Негромкие слова молитвы смолкли, и в мечети на мгновение воцарилась тишина. Потом молящиеся стали подниматься, чтобы взглянуть, кто же осмелился помешать молитве. Молодые грабители с базара, осознав с некоторым опозданием свою ошибку, поспешили обратно к выходу, но там им преградили дорогу несколько разгневанных правоверных.

Лэнг и Герт бегом устремились к двери на противоположной стороне мечети, слыша, как за спинами нарастает шум. Судя по всему, кощунственное поведение единоверцев и неверных вызвало практически одинаковый гнев молящихся.

Оглянувшись через плечо, Лэнг увидел, что за ними устремилась погоня — десятка полтора босых и донельзя разозленных мусульман. Петляя по улицам и закоулкам, они с Герт безуспешно пытались оторваться от преследователей. Пробежав несколько кварталов, Лэнг понял, что они уже совсем рядом со своей гостиницей. Меньше всего на свете ему хотелось вести разъяренную толпу туда, где они остановились. Они уже завернули за угол и увидели перед собой Голубую мечеть, и тут Лэнг заметил другую маленькую гостиницу. Не мешкая ни секунды, они вбежали туда, не обратив внимания на изумленно уставившегося на них служащего.

Герт направилась было вверх по лестнице, но тут же ей преградил дорогу багроволицый мужчина, толкавший перед собой тележку с чемоданами. А выше сгрудилась небольшая толпа мужчин и женщин типичного азиатского облика.

Проклятье! Ничего не скажешь, самое подходящее время для того, чтобы столкнуться с одной из японских туристических групп, заполняющих недорогие гостиницы по всему миру.

Деваться было некуда, только вниз. Спустившись по короткому лестничному пролету, Лэнг распахнул дверь и замер на пороге.

Перед ним плескалась вода.

Не лужица или какой-нибудь фонтан, нет — черная вода раскинулась так широко, что свет, падавший из открытой двери, не достигал другого берега. Можно было рассмотреть лишь ровные ряды коринфских колонн и опиравшихся на них арочных сводов, и все это уходило куда-то во тьму.

Он ведь читал что-то об этом в путеводителе…

В шестом веке византийский император Юстиниан построил на случай осады города цистерну-водохранилище прямо под своим дворцом, который находился на месте нынешней Голубой мечети. Вроде бы в путеводителе было сказано, что его объем составляет чуть ли не восемьдесят тысяч кубометров. Там было написано еще много чего, но сейчас все это было не слишком важно, тем более что сзади уже раздавались яростные крики. Хотелось бы вспомнить лишь одно — какой глубины это подземное озеро.

Крики между тем приближались, и был уже слышен топот ног по лестнице. Ладно, и он, и Герт вполне прилично умели плавать.

Воды оказалось лишь по пояс.

Они пробирались в темноте, пока не уткнулись в ближайшую колонну. Лэнг измерил ее ширину руками. Маловато для того, чтобы за нею можно было отсидеться, если у преследователей окажется фонарь. Они отошли еще немного и остановились. Вокруг то и дело раздавался негромкий плеск, и Лэнг понял, что они не одни в этом фантастическом пруду. От этого осознания по спине у него побежали мурашки по коже, и он поспешно сказал себе, что это всего лишь от холодной воды.

Какие, интересно, существа обитают здесь во мраке? Воображение услужливо нарисовало несколько устрашающих вариантов: какой-нибудь неизвестный доселе вид пираньи, крокодилы… А еще он когда-то читал о водяных змеях из южноамериканского озера.

Тут что-то плеснулось совсем рядом с ним, и он вздрогнул всем телом. Рыбка. В воде кишмя кишели рыбы. Он чувствовал, как маленькие существа задевали его за одежду. Пожалуй, было бы интересно узнать, откуда они здесь взялись.

Дверь, через которую они только что прошли, распахнулась, и на воду легло прямоугольное световое пятно, не достигавшее места, где они прятались. Лэнг отчетливо слышал голоса и решил по их тону, что речь идет о том, кому лезть в воду, чтобы искать беглецов.

Потом раздался плеск; в воду прыгнули по меньшей мере два человека.

Лэнг наклонился к уху Герт.

Оба бесшумно погрузились в воду и поплыли подальше от входа. Герт одной рукой цеплялась за его рубашку, а в другой держала сумку со своими подделками под товары модного дома. Лэнг старательно следил за тем, чтобы грести только под водой, не производя ни звука.

Подняв в конце концов голову над водой, чтобы вдохнуть воздуха, он остановился и прислушался. Невозможно было понять, отдаляется или приближается плеск преследователей. Звуки здесь распространялись по совсем непонятным законам. Вода, бесчисленное количество колонн и сводов подхватывали и разносили по всему пространству каждый крик, каждый всплеск, так что определить, откуда исходит звук, не представлялось возможным. Лэнгу оставалось лишь продолжать отступление под водой и надеяться на то, что они не столкнутся случайно со своими врагами.

Единственный плюс состоял в том, что преследователи, даже если бы услышали их, тоже не смогли бы угадать по звуку, где находятся беглецы.

Когда Лэнг вновь вынырнул, чтобы глотнуть воздуха, в помещении царила мертвая тишина. Он стоял неподвижно и смотрел на светящийся циферблат своих часов. Прошло пять минут. Лишь изредка плескались рыбы, да еще стучали его собственные зубы. Холод уже стало трудно переносить.

Герт чихнула; звук, усиленный многократным эхом, показался оглушительным.

Темнота тут же отозвалась восторженными воплями и громким плеском. Вот только направление снова было невозможно угадать.

Впрочем, Лэнгу показалось, что весь этот шум понемногу удалялся. И потом вновь наступила тишина, прерываемая лишь редким падением капель со сводов. Тишина была такой глубокой, что сама воспринималась словно звук и, казалось, давила на барабанные перепонки.

Преследователи снова затаились, прислушиваясь.

Герт снова чихнула, и это было уже по-настоящему опасно.

— Нам нельзя здесь оставаться, — прошептал ей на ухо Лэнг.

— Согласна. И куда ты предлагаешь отправиться?

Лэнг нащупал ногой на дне что-то выпуклое, нагнулся и вытащил, по всей вероятности, камень. Чуть побольше теннисного мяча. В темноте нельзя было определить, что это было на самом деле, выпало ли из многовекового потолка или было частью чего-то, находившегося под водой. Да и какое это имело значение?

Он выждал еще и был вознагражден — голоса турок вновь разнеслись по рукотворной пещере. Прикинув, где могут находиться люди, он швырнул камень между колоннами как можно дальше и в сторону от них. Тут же послышались громкие крики, люди зашлепали по воде. Теперь они точно удалялись.

Он хотел выждать несколько минут, чтобы преследователи ушли подальше.

— Нам нельзя здесь оставаться, — будто нарочно повторяя его слова, прошептала Герт. — Если мы и дальше будем сидеть в воде, то заработаем воспаление легких.

— От воспаления легких можно вылечиться, а после суда Линча не воскресают. Пошли.

Не рискуя возвращаться тем же путем, каким они попали в цистерну, Лэнг стал пристально всматриваться во мрак и вскоре обнаружил тончайшую светящуюся полоску. Вытянув вперед руки, чтобы не наткнуться в темноте на очередную колонну, они пошли на свет. Когда до цели оставалось десять-пятнадцать футов, стало ясно, что свет пробивается в дверную щель. Они вскарабкались на ступеньки, дрожа от холода, как промокшие спаниели.

— Заперто, — сказал Лэнг, потрогав дверь.

Он попытался нашарить впотьмах замок и наткнулся на руку Герт, делавшей то же самое.

— Старая дверь. У тебя есть нож?

— Может быть, кредитная карточка сгодится?

— Попробую.

Лэнг несколько минут водил картой вверх и вниз по щели, пытаясь найти язычок замка.

— Не могу отыскать этот чертов замок.

— Может быть, дверь не заперта, а просто разбухла от сырости?

— Нет, я вижу свет, пробивающийся из-под косяка.

— Толкни посильнее.

Лэнг пнул дверь ногой, и она слегка подалась. Второго удара проржавевший замок не выдержал. Поднимаясь по короткой лестнице в вестибюль другого маленького отеля, Лэнг слышал, как под ногами чавкала вода, стекавшая с одежды. Воображение рисовало ему выскакивающую из карманов рыбу. Дежурный у стойки и двое постояльцев ошеломленно уставились на невозмутимо прошедших мимо них к выходу мужчину и женщину в насквозь промокшей одежде.

В дверях Лэнг приостановился — слишком уж велико было искушение, — повернулся и сообщил людям, провожавшим его взглядами:

— Отличный бассейн, вот только темновато.

Когда они наконец-то оказались в своем номере, Герт вынула из полиэтиленового пакета одну из только что купленных сумок. Та сморщилась, как сухой чернослив.

— Ах! Она никуда не годится!

Лэнг посмотрел на коробку, в которой нес свои ковровые шлепанцы. Она окрасилась в красно-бурый цвет свежего синяка. Погибли, можно было даже не заглядывать внутрь. Нет, не придется ему ходить по квартире в этих чертовых шлепанцах.

— A-а, ладно, что дурным ветром надуло…

Лишь увидев возмущенный взгляд Герт, он понял, что говорил вслух.

Впрочем, поначалу Рейлли надеялся, что она не поняла, что он имел в виду. Но когда Лэнг забрался в постель, Герт лежала неподвижно, отвернувшись от него. Так что шумной радостной близости, которой обычно сопровождалось у них избавление от грозящей опасности, на сей раз не произошло.

X

Церковь Спасителя в Хоре

На следующее утро

Кособокое такси катило по дороге, параллельной валу Феодосия, в четырех милях от крепостных ворот, башен и рвов, замыкавших полуостров от Мраморного моря до Золотого Рога. Более полутора тысяч лет это грандиозное сооружение из желтого известняка, прикрытое сверху от непогоды красной черепицей, выдерживало осады войск гунна Аттилы, русских князей, болгар, арабов и даже крестоносцев, совершавших свой четвертый поход.

Церковь Спасителя в Хоре с ее двумя куполами не производила особого впечатления по сравнению с громадными мечетями, встречавшимися в городе повсеместно. Зато в ней сохранились едва ли не лучшие образцы византийской мозаики.

Лэнг порадовался тому, что они приехали заблаговременно и смогли осмотреть картины, иллюстрирующие генеалогию и жизнь Иисуса в северном и южном куполах. Иллюстрации к житию Девы Марии, детству и времени служения Христа — все это было выложено из кусочков смальты размером не более ногтя мизинца. Феодор Метохит, вельможа, реставрировавший церковь в четырнадцатом веке, как и многие одаренные люди, не стеснялся указать на свои заслуги. И картина, где он, преклонив колени, преподносит Христу на вытянутых руках крохотную церковь, сохранилась до сих пор.

Стили в искусстве меняются, но человеческая натура остается прежней.

Снаружи, в маленьком садике, окруженном высокой стеной, собирались прибывшие на крещение гости. Ни на ком не было мусульманских одежд, в каких ходило большинство жителей Стамбула. Многоголосые разговоры затихли, а затем и вовсе смолкли, когда в саду появился высокий старик с развевающейся белой бородой, сопровождаемый группой священников помоложе. Глядя на черную мантию, высокий головной убор необычной формы и большой крест на груди, Лэнг решил, что это и есть патриарх, что и подтвердилось, когда все присутствующие стали подходить к старцу, а тот, благословляя, осенял каждого крестным знамением и прикасался к голове.

Лэнг никак не мог решить, как обратиться к главе местной православной церкви со своей просьбой. Оказалось, что он зря тревожился. Патриарх сам остановился перед ним и улыбнулся.

— Вы, наверное, Лэнг Рейлли, американец? — осведомился он но-английски с малозаметным акцентом. — Друг нашего бедного Стрентеноплиса?

Лэнг кивнул:

— Да, Ваше святейшество.

Старик грустно кивнул:

— Упокой Господи его душу. Один из наших американских друзей в римской церкви любезно сообщил нам через Ватикан о вашем визите. Приятно ли проходит путешествие?

Если к приятностям можно отнести то, что они дважды лишь чудом спаслись от смерти — в первый раз еле-еле удержались на краю скалы, а второй — вплавь спасались от толпы религиозных фанатиков…

— Да, сэр.

— Насколько я понял, у вас имеется какой-то документ на древнегреческом языке, который вы хотите перевести.

— Вернее, на египетском греческом. Я думаю, что он из книг Наг-Хаммади.

Патриарх протянул испятнанную старческими родинками руку со вздувшимися синими венами:

— Вы позволите мне взглянуть?

Лэнг полез за пазуху рубашки. Он не переставал радоваться тому, что убрал документ в герметичный конверт, чтобы обезопасить его от пота. Если бы не эта предосторожность, после вчерашней экскурсии бумаги пришли бы в полную негодность.

— Это копия.

Старик снова улыбнулся:

— Вижу. Вряд ли автор пользовался бумагой для принтеров, которая в наше время продается в любом магазине.

У Лэнга сразу полегчало на душе, как бывало всякий раз, когда он убеждался, что его собеседник обладает чувством юмора.

— У меня есть серьезные основания считать, что кто-то очень не хочет, чтобы о содержании этих бумаг стало известно.

Патриарх засмеялся — словно сухие дрова потрескивали в камине:

— Кое-кто был бы рад скрыть вообще любое знание. В свое время этим отличались наши римские братья. Ну а наша Константинопольская патриархия стремилась сохранять мудрость и науки древних и терпимо относилась к их верованиям, в то время как церковь Запада провозглашала ересью не только старых богов, но знания тех, кто им поклонялся. Не сомневайтесь, вы получите точный перевод — в соответствии с этой традицией.

— Благодарю вас, сэр. Не хочу показаться назойливым, но все же хотелось бы знать, когда будет готов перевод.

Патриарх протянул листки одному из стоявших у него за спиной священников:

— Здесь всего несколько страниц. Думаю, что потребуется дня два. Самое большее — три. А вы тем временем любуйтесь нашим чудесным городом. Можете начать с этой самой церкви. Здесь благодаря заботам османских властей сохранились изумительные мозаики.

Заметив недоверие, мелькнувшее на лице Лэнга, патриарх пояснил:

— Да, они их сохранили. Захватив Константинополь, турки преобразовали все христианские церкви в мечети и заштукатурили мозаики и фрески. В 1922 году, когда отсюда ушли англичане и французы, оккупировавшие страну после Первой мировой войны, Ататюрк провозгласил светское государство. И остававшиеся здесь христиане попросту сняли штукатурку. Будь произведения открыты, они не сохранились бы так хорошо. Если мне память не изменяет, в ваших американских законах такое именуется непредусмотренным последствием.

Именно так.

Лэнг и Герт некоторое время стояли, провожая взглядами старика, который не спеша удалялся, то и дело останавливаясь, чтобы благословить очередного верующего.

— Раз у нас нет паспортов, нам неважно, сколько времени займет перевод, — заметила Герт.

— Именно поэтому, — ответил Лэнг, — мы сейчас направимся в американское консульство. Попробуем слегка надавить на инспектора Азиза.

XI

Бююкада

Принцевы острова

В это же время

Инспектор Азиз редко читал ежедневные сводки работы полиции, но сегодняшняя привлекла его внимание.

Минувшей ночью произошли два на первый взгляд не связанные между собой инцидента. Группа хулиганов попыталась отобрать сумочку у туристки на Большом базаре. К тому времени, когда к месту происшествия прибыл полицейский, один из грабителей лежал на земле, получив несколько травм, в том числе ушиб паховой области, а у другого был разбит нос. Обоих побила женщина, а не ее спутник. Женщина, высокая блондинка, говорила по-английски с заметным акцентом. Мужчина был американцем. Хулиганов задержать не удалось, но, по словам постового, им досталось по заслугам.

Вообще-то, это не оправдывает плохую работу, но с этим пусть разбирается какой-то другой инспектор.

Примерно через час мужчина и женщина, соответствующие тому же описанию, сорвали вечернюю молитву в мечети Нуросманийе. Одновременно в мечеть ворвалась группа молодых людей, по всей вероятности, преследовавших эту пару. Нарушители спокойствия смогли ускользнуть и от возмущенных правоверных, и от банды уличных грабителей.

Сплошные догадки вместо полицейской работы, но все равно интересно. Человек, которого он отрядил следить за Рейлли и женщиной, не сообщил ничего, если не считать признания в том, что они его заметили, после чего он решил, что дальнейшая слежка бессмысленна, и отправился домой обедать. Азиз решил, что нужно позаботиться, чтобы следующим назначением для этого дурака стало выслеживание карманников в тесных закоулках Базара пряностей.

Инспектор улыбнулся. Нарушение порядка и препятствование собранию верующих — это уже преступления. Пусть мелкие, но все же. Вполне сгодятся как повод для того, чтобы открыть следствие. Он провел пальцем по усам. У Азиза не было никаких сомнений в том, что представляет собой эта парочка. Наверняка, как это часто бывает, блондинка куда опаснее своего спутника. Но у Интерпола нет о ней никакой информации. Уже то, что за женщиной с такими способностями не тянется след из документов, само по себе наводит на размышления. Как и умение обратить рост и силу противника против него же самого. Такие вещи не делаются сами по себе, им обучают — в армии, полиции и разведке.

Последний вариант открывает еще несколько интересных возможностей. Турция граничит с Сирией, Ираном, Ираком и Россией, отчего здесь по меньшей мере тридцать последних лет полным-полно шпионов. А что, если Азиз на пороге разоблачения какой-нибудь международной аферы? Он даже не пытался понять, что это может быть за афера. Да и какая разница? Главное, что перед ним открываются новые возможности!

У него есть все основания для того, чтобы задержать Рейлли и женщину и допросить их насчет происшествия в мечети. Возможно, ему удастся выяснить, какие именно дела привели их в Турцию. Совсем не исключено, что в результате он сможет перебраться обратно на европейский берег Мраморного моря. Следует еще учесть, что неприятности, которые эта парочка может причинить, вряд ли ограничиваются опухшими яйцами и разбитым носом. Турция, как и все другие страны, раздираемая между противоборствующими политическими силами, давно усвоила, что шпионы всегда нагло плюют на законы тех государств, где работают.

Азиз наклоняйся над столом и принялся перебирать бумаги. Вчера он записал название и адрес гостиницы, из которой ему звонили насчет иностранцев без паспортов.

XII

«Сиде, отель и пансион»

Через полчаса

Герт и Лэнг вернулись в гостиницу, чтобы оставить там оружие. Охрана американских посольств и консульств в этой части света поставлена хорошо, а им совершенно ни к чему было объяснять, зачем и они носят с собою пистолеты.

— По-моему, мы не попадем в консульство, — сказала Герт, выглянув в окно.

Лэнг вышел из ванной, где только что прилепил один пистолет скотчем к задней стороне донца фаянсовой раковины. Второй он пристроил снизу к комоду. После того как на экраны вышел «Крестный отец», прятать оружие в бачках унитазов стало бессмысленно — там искали в первую очередь.

— Почему?

— Потому что к гостинице подъехали две полицейские машины.

Очень скоро — прошло как раз столько времени, сколько нужно, чтобы быстрым шагом дойти до их номера, — в дверь забарабанили так, что было ясно: открывай или вышибем!

Лэнг открыл дверь и увидел перед собой двоих полицейских. Кобуры у обоих были расстегнуты, как будто они готовились столкнуться с сопротивлением.

Низко поклонившись, Лэнг сделал приглашающий жест.

— Прошу вас, джентльмены. Как любезно со стороны инспектора Азиза, что он попросил вас привезти наши паспорта прямо в отель.

Выражение лиц у полицейских не изменилось.

— Пройдемте с нами, — сурово приказал один из них, протискиваясь мимо Лэнга в комнату.

Но Рейлли продолжал валять дурака, чтобы Герт могла проверить, не осталось ли где-нибудь на виду клочка скотча или чего-нибудь еще такого, что могло бы навести на мысль, что здесь недавно что-то прятали.

— О, в этом нет никакой необходимости. Не стоило трудов возвращать их прямо нам в руки. Можно было просто оставить их у дежурного в отеле.

Полицейские всего мира отнюдь не славятся чувством юмора. И эти двое не были исключением. Тот, что говорил, схватил Лэнга за грудки:

— Я сказал: пройдемте с нами!

Оба расположились так, что можно было без особого труда уложить их и обезоружить. Правда, это не помогло бы вернуть паспорта и не прибавило бы инспектору покладистости.

Лэнг вскинул руки, всем своим видом показывая, что у него нет больше возражений:

— Хорошо! Хорошо! Мы идем.

Под любопытными взглядами нескольких человек, оказавшихся в вестибюле, их провели на улицу и усадили в разные автомобили на задние сиденья, отделенные от передних прочными решетками, как это практикуется полицией почти во всех странах. Потом машины одна за другой доехали до Золотого Рога, пересекли его по Галатскому мосту и въехали в Бейоглу, деловой центр Стамбула. Этот район, архитектурной доминантой которого является Галатская башня, первыми заселили в тринадцатом веке генуэзские торговцы, к которым вскоре прибавились евреи, бежавшие от испанской инквизиции, арабы, греки и армяне. Именно здесь размещали свои посольства европейские державы, намеревавшиеся наладить торговлю с Османской империей. Ну а сейчас ничего, кроме древней башни, не отличало этот район от центра любого другого современного города.

Но Лэнга интересовали не окружающие красоты, а место, куда их намеревались доставить.

Машины остановились перед зданием, на котором, в отличие от соседних, развевался турецкий флаг — белый полумесяц со звездой на красном фоне. Внутри их осмотрели с помощью ручного металлодетектора. Прибор писком сообщил о наличии у Лэнга часов, пряжки на ремне и мелких монет в кармане. Все это извлекли на столик, после чего осмотр повторили. Прибор снова запищал — на что, Лэнг уже не мог даже представить. Но полицейский, осуществлявший процедуру, удовлетворился достигнутым. Потом их провели вверх по лестнице, покрытой ковровой дорожкой, на которой уже почти не осталось ворса — одна основа. Дойдя до конца коридора, конвоиры остановились, один из них постучал в дверь. В кабинете за исцарапанным и помятым металлическим столом, точь-в-точь таким, какие Лэнг видел во всех полицейских участках, где ему доводилось бывать, сидел инспектор Азиз. Перед ним на столе лежала большая папка казенного вида, а поверх нее — вожделенные паспорта. Ближе к краю стола, рядом с дисковым телефоном, помещалась щербатая чашка, полная окурков. Мебели, кроме кресла, в котором расположился инспектор, в комнате не было. Не имелось в кабинете и каких-либо вещей, которые можно было бы принять за личные, из чего Лэнг сделал вывод, что инспектор лишь временно использует это помещение.

Азиз кивнул, и полицейские вышли, закрыв за собою дверь.

Инспектор сидел молча, лишь испытующе посмотрел на Герт, потом на Лэнга. Этот один из самых известных приемов допроса рассчитан на то, чтобы вывести подозреваемого из равновесия. Лэнг, следя за тем, чтобы не переминаться с ноги на ногу (инспектор мог бы принять это за тревогу), со скучающим видом уставился в окно. Там находилась кирпичная стена.

Поняв, что первая атака не принесла результатов, Азиз прибегнул к другой хитрости. Он открыл папку и сделал вид, будто читает ее содержимое:

— Насчет вас имеются любопытные сведения, мистер Рейлли. Подозрение в двух убийствах в Лондоне. И подтвержденное убийство несколько месяцев назад.

Лэнга его осведомленность ничуть не удивила. Одной из особенностей информационной эпохи являлось отсутствие приватности. Можно было не сомневаться, что инспектор проверил его имя по нескольким полицейским базам данных.

— Англичане не сочли нужным задерживать меня.

Карие глаза турка оторвались от бумаг:

— Презумпция невиновности, справедливость и все такое, я полагаю? — Он оперся обоими локтями на стол и подался вперед. — У нас, в Турции, другие законы. Здесь вас могут арестовать и по таким основательным подозрениям, и даже вовсе без них.

— Я обязательно учту это, если захочу совершить в Турции какое-нибудь преступление.

Азиз перевел взгляд на Герт:

— А вы, мисс Фукс? Как получилось, что паспорт у вас американский, а родной язык явно не английский? А ведь американцы должны хорошо говорить по-английски.

— А вы позвоните в любую информационную службу и узнайте, так ли это, — посоветовал Лэнг.

Взгляд, который бросил на него Азиз, был исполнен такой ярости, что, будь в комнате обои, они могли бы загореться под ним.

— Ну?

— Я родилась в Германии, — сказала Герт и тоже подалась вперед, опершись обеими руками на стол.

Движение казалось вполне естественным, следовало лишь учесть, что таким образом сразу менялось положение просторного декольте. Азизу пришлось сделать нешуточное усилие, чтобы перевести взгляд с оказавшихся перед ним грудей Герт на ее лицо.

— В Восточной Германии, — продолжала она, делая вид, будто не имеет никакого понятия о том, какой разлад происходит между глазами полицейского и его чувством долга. — За несколько лет до падения Стены я бежала в Западную Германию. А там получила работу в американской компании…

Тут можно оказаться на зыбкой почве, с тревогой подумал Лэнг. Они никоим образом не могли узнать, много ли известно инспектору. Можно было, ничем не рискуя, поручиться за то, что на полицейских сайтах не будет сведений о том, что Герт работает в Управлении. И все же в давным-давно разработанной легенде могут оказаться несообразности, Герт попросту может забыть какую-нибудь деталь, а это насторожит инспектора.

Азиз усилием воли заставил себя перевести взгляд на Лэнга:

— А вчерашний вечер на Большом базаре?

— На нас набросились двое молодых людей. Все это происходило на глазах вашего патрульного.

Азиз провел пальцем по усам и вновь повернулся к Герт, вкладывая всю свою волю в то, чтобы не заглядывать ей в вырез платья:

— Да, я знаю, что там случилось. А где вы научились так обороняться?

— В Америке много клубов дзюдо, где учат таким вещам, — ответила Герт, продолжая смущать полицейского.

— И в одном из этих клубов вас научили оскорблять чувства верующих, врываясь на службы?

Герт и Лэнг удивленно переглянулись.

— Знаете, инспектор, что-то я вас не понимаю, — сказал Лэнг, немного помолчав.

Полицейский снова яростно взглянул на него, потом на Герт:

— Вы отрицаете, что входили минувшей ночью в мечеть Нуросманийе во время молитвы?

Лэнг пожал плечами:

— А что, войти в мечеть — это преступление?

— Нет, если при этом не мешать ходу службы.

Лэнг покачал головой:

— Если в какой-нибудь мечети что-то и случилось, мы об этом ничего не знаем. Так что, если у вас нет доказательств…

Азиз растянул губы в улыбке:

— Мы не в Соединенных Штатах, мистер Рейлли. Я ведь, кажется, говорил, что могу задержать вас по подозрению.

— В таком случае вам стоило бы позвонить в консульство и сообщить, что мы не сможем туда прийти, — решил сблефовать Лэнг.

— Консульство? — Инспектор, похоже, впервые лишился доли уверенности.

— Американское консульство, — продолжил атаку Лэнг. — Когда ваши люди пригласили нас приехать, мы как раз собирались в консульство, чтобы узнать, как отреагирует наше правительство на то, что вы без всяких оснований отобрали у нас паспорта.

Глаза Азиза забегали. В ходе своего компьютерного поиска он выяснил, что Рейлли не только потенциальный преступник, но и очень богатый человек, глава международного благотворительного фонда. У богатых обычно бывают широкие связи. Меньше всего на свете хотелось бы устроить международный скандал. В таком случае придется не только позабыть о переводе с Бююкады на материк, но и вообще останется надеяться, что ему не придется ходить там с лопатой и убирать с дорог конский навоз.

Но, так или иначе, ни в коем случае нельзя показывать неверным своей нерешительности.

— Напоминаю вам, мистер Рейлли, что вы не в своей стране, а в моей. И ваши паспорта останутся у меня до тех пор, пока расследование не будет закончено.

— Расследование чего? Скандала в какой-то мечети?

— Но мы ничего не знаем ни о какой мечети, — вмешалась Герт, вновь заставляя инспектора посмотреть на нее.

Неужели у нее на груди расстегнулась еще одна пуговица?

Инспектор принял решение:

— Отправляйтесь в свое консульство. А я поищу свидетелей происшествия в церкви. Если они скажут, что это не вы, вы получите ваши паспорта обратно.

— Но пока что мы свободны? — осведомился Лэнг.

— Без документов вы все равно никуда не денетесь, — осклабился Азиз.

Когда они направились к двери, он уже говорил по телефону.

По лестнице Герт и Лэнг спускались подчеркнуто спокойно. Зато оказавшись на улице, кинулись к первому же попавшемуся такси.

Лэнг протянул водителю комок смятых турецких лир:

— Дам еще, если быстро довезете нас до «Сиде-отеля». Как можно быстрее.

Машина тронулась. Герт застегнула блузку:

— И куда мы отправимся, когда заберем… э-э… вещи?

— В аэропорт и на первый самолет из Турции.

— А мы успеем улететь до того, как этот тюфяк заметит, что ты свистнул паспорта, пока он пялился на мою грудь?

— Ты права. Он прежде всего кинется в аэропорт. Я не понимаю, почему этот тип так вцепился в нас, но совершенно не намерен торчать здесь до тех пор, пока это не прояснится.

Несколько секунд они молчали.

— Здесь имеется точка Управления, — вдруг сказала Герт. — И человек оттуда в долгу передо мною и франкфуртским отделением.

Она вынула мобильный и набрала несколько цифр.

Словно в ответ, зазвонил телефон в кармане у Лэнга. Он посмотрел на экран, увидел номер своего офиса и тяжело вздохнул. Было страшно подумать, что еще могли бросить у него под дверью работники «Хоум депот».

— Да, Сара, какие новые трудности с доставкой?

— Лэнг? Я не об этом. Я хотела напомнить вам, что у вас на послезавтра назначено предварительное слушание в Мейконе.

— В Мейконе?

— Да, Мейкон, федеральный суд, Ларри Хендерсон. Дело о наркотиках, помните? Одно из тех, которыми вы, по вашим собственным словам, никогда не будете заниматься. На которое не распространяется ваше врачебное освобождение.

— Я буду там.

Но сначала нужно было выбраться из Стамбула.

XIII

Пьяцца деи Кавальеры ди Мальта,

Авентинский холм, Рим

В это же время

В комнате было темно. Тяжелые шторы надежно защищали ее от яркого полуденного римского солнца. Единственным источником света служил монитор компьютера, отсвет которого придавал лицам двоих мужчин голубоватый оттенок.

— Он пропал, — сообщил младший из двух. — По крайней мере, ни он, ни женщина не предъявили паспорта, чтобы зарегистрироваться в каком-нибудь отеле.

— Или воспользовались фальшивыми паспортами, — заметил старший, просматривая на экране перечень фамилий. — Ты проверил — не остались ли они в монастыре?

Младший пожал плечами:

— Монастырь тоже должен регистрировать своих посетителей.

— Как насчет аэропорта?

— Ни одна авиакомпания не бронировала для них мест.

Старший покачал головой:

— Что ты обо всем этом думаешь?

— Мы уверены, что он приехал в Стамбул, чтобы найти кого-нибудь владеющего древнегреческим для перевода книги. Поэтому мы установили наблюдение за островом, где находится монастырь…

— И поручили самую важную задачу из всех, какие у нас возникали за много веков, неумелому человеку! — прорычал пожилой.

— Великий магистр, из-за самой природы нашего ордена мы не располагаем людьми, которые были бы искушены в подобных делах.

Пожилой успокаивающе коснулся ладонью плеча собеседника:

— Ты как всегда прав, Антонио. Продолжай.

— Рейлли и женщина провели на острове слишком мало времени для того, чтобы успеть получить перевод, а это значит, что они намерены вернуться туда. На этот раз я обратился за услугами к человеку, не входящему в орден. Профессионалу.

— Человек, не принадлежащий к ордену, не обязан молчать о наших делах.

— Вы правы, великий магистр. Человек, дожидающийся возвращения Рейлли возле монастыря, считает, что выполняет задание некоей организации с Сицилии.

Старший мрачно улыбнулся:

— Ты правильно поступил. Будем надеяться, что он справится с работой.

XIV

Консульство Соединенных Штатов Америки,

Мешрутийет кад 104–108,

Тепебаши, Стамбул

Через полчаса

Благодаря тому что у Герт имелись нужные документы, они с Лэнгом смогли обойти металлодетектор стороной. Рейлли был очень рад этому. Он отлично понимал, какая начнется волокита, если им придется объяснять, почему у них с собой оружие (которое они, естественно, забрали из номера гостиницы). Она назвала имя дежурному, и их пропустили к лифту.

Джим Хартвелл вел свою работу, занимая должность помощника торгового атташе; этот банальный ярлык, как правило, прикрывал в разных частях света местного старшего резидента. Такое положение означало, что он служит достаточно давно, еще с тех пор, когда Лэнг женился на Дон и покинул потаенный мир, в котором до сих пор обитали Герт и Хартвелл. Что еще, кроме профессии, могло их связывать, его не касалось. Достаточно того, что что-то определенно было. Но как это что-то проявлялось — то ли в виде вздохов издалека, то ли отношения были ближе, — этому, скорее всего, предстояло навсегда остаться неизвестным.

Лэнг терпеливо ждал, пока резидент и Герт обменивались новостями насчет общих знакомых и недавних назначений. Сшитый на заказ в Италии летний шерстяной костюм, одноцветный галстук (такие недавно вошли в моду) и легкие туфли ручной работы, которые не могли быть сделаны нигде, кроме Милана, стоили куда больше, чем получал в месяц резидент Управления, если только он не был прикреплен к какому-нибудь сверхважному посольству. В аккуратно (тоже за немалые деньги) подстриженных волосах точно в нужных местах поблескивала седина. Зубы, которые он то и дело демонстрировал, можно было бы поместить на рекламном плакате ортодонта. Да и загар, по мнению Лэнга, был не тот, какой получают на пляже или во время прогулок. Внешность и манера говорить сразу выдавали опытному глазу одного из тех детишек, которые с детства купаются в роскоши; когда же малыш подрастает, семья пытается прикинуть, насколько серьезный ущерб отпрыск способен нанести родовому бизнесу. Обычно наследников американских династий богачей уговорами или угрозами запихивают «на службу обществу» — этот эвфемизм означает работу в правительственной организации, где нет риска испортить маникюр или перетрудить мозги. Если на этом месте он докажет, что приносит не только несчастья, то может сделать следующий шаг — перейти в политики.

К тому времени, когда обмен любезностями закончился и Герт перешла к цели визита, Лэнг сделал вывод, что Джим Хартвелл ему вовсе не симпатичен.

Тот слушал ее, барабаня пальцами по бриаровой трубке, которая, судя по ее виду, находилась в постоянном употреблении, несмотря на висевшие повсюду таблички «Не курить», как это водится во всех помещениях, принадлежащих американскому правительству, от Абу-Даби до Яхимова. Если, конечно, в чешском городке Яхимове имелось какое-то американское представительство.

— Постой, — проговорил резидент Управления, уставившись в окно своего кабинета, расположенного на втором этаже. — Получается, ты хочешь, чтобы я вывез вас из Турции по дипломатическим каналам. А ведь Турция — очень важный союзник Соединенных Штатов.

— Речь идет не о союзнике, а о полицейском инспекторе, который возомнил о себе невесть что, — ответила Герт.

— Ваша организация постоянно занимается перемещением людей, — добавил Лэнг. — Случается, даже против их воли.

— Не так уж постоянно, как вам кажется, — возразил Хартвелл, бросив на него быстрый взгляд. — Пару лет назад мы крупно погорели.

Он имел в виду случай, когда подозреваемого в терроризме мусульманина самым буквальным образом похитили на миланской улице и доставили для допроса в Египет, где отношение к пыткам гораздо терпимее, чем в Европе. Итальянские власти пришли в ярость и заочно возбудили дело против сотрудников Управления, которых подозревали в причастности. Громкий процесс не состоялся лишь потому, что США категорически отказались выдать обвиняемых.

— Так ты отказываешься? — спросила Герт.

— Я этого не говорил. Мне только нужно разрешение.

Неважно, в какой части казенной системы подвизаются подобные деятели, для них всегда главное — соблюсти установленный порядок.

— В Белграде я не стала дожидаться разрешения, — напомнила Герт.

Лэнга так и подмывало спросить, что такое произошло в столице Югославии, но сдержался. Тем более что вряд ли ответ доставил бы ему удовольствие.

Хартвелл теперь изучал свой маникюр:

— По-твоему, я должен рисковать своей задницей?

— Я же рисковала своей.

Видимо удовлетворившись состоянием кутикулы и длиной ногтей, Хартвелл принялся изучать висевшие на стене дипломы — все из малоизвестных учебных заведений, входящих тем не менее в Лигу плюща[35].

Недовольство Лэнга все усиливалось. Он собрался было что-то сказать, но заставил себя закрыть рот. Неужели он лишился здравого смысла от ревности, наблюдая, как Герт испытывала свои сексуальные чары сначала на турке-полицейском, а теперь — пусть в другой манере — на этом пустом месте, облаченном в костюм? К тому же это ничтожество могло в прошлом быть ее любовником. Или дело в том, что он хорошо помнил старые времена, когда резидент не должен был давать отчета никому, кроме директора, комиссий конгресса да еще изредка Бога? Эти времена ушли в прошлое вместе с Берлинской стеной. Людей, принимавших решения и отвечавших за них, сменили бездельники, боящиеся ответственности сильнее всего на свете.

Хартвелл шлепнул ладонями по столу, заставив Лэнга на время забыть о своем раздражении.

— Кажется, я придумал.

Далее последовала короткая пауза, как будто он ожидал аплодисментов своей выдумке — вероятно, первой если не за всю жизнь, то за много лет.

— В наше посольство в Анкаре почти каждый день летает вертолет морской пехоты. Это дипломатические рейсы — доставка всяких важных бумаг и тому подобного. Я смогу устроить вас на этот вертолет.

— Когда я в последний раз смотрел карту, Анкара находилась в Турции, — сухо бросил Лэнг.

Хартвелл недовольно взглянул на него, но тут же улыбнулся, вновь продемонстрировав ослепительные зубы:

— В Анкаре международный аэропорт.

— И куда оттуда летают? В Кабул, Исламабад? Нам нужно место, откуда можно напрямую улететь в Штаты.

Хартвелл, продолжая улыбаться, пожал плечами:

— Больше ничего не могу предложить.

Герт, предвидевшая реакцию Лэнга, вскинула руку:

— А нельзя ли вызвать в Анкару «Гольфстрим»?

— «Гольфстрим»? — переспросил Хартвелл, с досадой осознавший, что его новый знакомый может оказаться какой-то заметной фигурой.

Ну конечно! «Гольфстрим».

Лэнг позволил себе редкую роскошь — заслониться делом от неприязни к никчемному человечишке, не способному ясно мыслить. Он тут же поднялся и вынул из кармана смартфон:

— У вас найдется место, где можно было бы поговорить без посторонних?

Хартвелл вышел из-за стола, пересек кабинет и открыл дверь, так хорошо замаскированную деревянными панелями, что Лэнг до того не замечал ее.

— Наш конференц-зал, — гордо сообщил он. — Звукоизолирован, ежедневно проверяется.

Через несколько минут Лэнг вернулся.

— Совсем забыл. Самолет сейчас в Дамаске. Мы строим там две детские больницы. Скажите, пожалуйста, когда мы сможем вылететь?

Хартвелл взял трубку стоявшего на его столе телефона, произнес несколько слов, положил ее и поднял голову:

— Часа через два.

— Это нормально, — сказал Лэнг, представив себе карту Ближнего Востока.

— Еще кое-что, — сладким голосом произнесла Герт. — Маленькая дружеская услуга.

У Хартвелла вдруг сделалось такое выражение лица, будто недавно съеденный ленч попросился наружу:

— Я думал…

— Это совсем мелочь. — Для убедительности Герт сложила большой и указательный пальцы и развела их на каких-нибудь полдюйма. — Нам нужно остановиться в монастыре на Принцевых островах и забрать оттуда кое-что важное.

Резидент Управления переводил взгляд с Герт на Лэнга и обратно. До него дошло, что этот пункт они не зря отложили напоследок.

— Невозможно. Это же не Штаты, где вертолеты летают, как им заблагорассудится. Нам нужно согласовывать каждый полет за несколько дней. Кроме того, здесь, как в большинстве европейских стран, есть запретные для полетов районы. Я не могу…

Герт сочувственно всплеснула руками:

— Прямо больно подумать, что весь мир узнает о том, что случилось в Белграде. Это было так забавно…

Но явно не для Хартвелла. Лэнг видел, как его глаза потемнели и он тяжело вздохнул. Впечатление было такое, будто мяч надули до предела, а потом выпустили воздух. Вне всякого сомнения, он видел, как его вожделенная политическая карьера стремительно уносится в недра канализации.

— Ты не… — Он помялся, подбирая слова. — Это ведь было так давно.

— Но все равно потрясающе, — заметила Герт. — Словно сейчас вижу, как…

Хартвелл вскинул обе руки, прекращая сопротивление:

— Ладно, ладно! Я придумаю дипломатическое обоснование…

Через несколько минут Лэнг и Герт сидели в помещении, которое, находись оно где-нибудь в другом месте, можно было бы назвать вестибюлем, и дожидались отправления вертолета.

— Ну, — сказал Лэнг, уже не сомневавшийся в том, что пресловутое приключение в Белграде имело скорее комический, нежели сексуальный характер (правда, это не исключало сексуального продолжения в другом городе и в иное время), — что же там случилось?

Герт не то хохотнула, не то фыркнула:

— О, это было незабываемо…

XV

Бююкада,

Принцевы острова

В это же время

Леванто не представлял себе, каким образом клиенту удалось это сделать. Собственно, у него имелись лишь смутные догадки насчет того, кем мог быть этот самый клиент. Он знал доподлинно лишь несколько фактов — человек, которого он никогда прежде не видел, появился в воротах летней виллы Леванто, находившейся в холмах близ Палермо, сослался на его предыдущего клиента и вручил портфель-дипломат. В дипломате оказалось несколько интересных вещей — турецкий паспорт, авиабилет с пересадками из Стамбула до Палермо и, самое главное, три четверти миллиона купюрами по пятьдесят и сто евро.

Специфика работы вынуждала Леванто вести расчеты исключительно наличными. Обычно он брал половину авансом, а вторую — после выполнения задания. Незнакомец же не только настоял на том, чтобы вручить всю сумму сразу, но и очень беспокоился, сумеет ли Леванто доставить на место свои орудия производства.

Этому вопросу Леванто уделил особое внимание. «Вальтер WA 2000» — очень нежная вещь. Чрезвычайно меткая, возможно, лучшая в мире, но не терпит грубого обращения. Сильный толчок или несколько минут пребывания на ветру, несущем песок и пыль, и ствол с хрупким телескопическим прицелом могут на тысячную долю сантиметра утратить соосность, или с затвором что-нибудь случится. В любом случае малейшее повреждение лишает винтовку возможности точно попадать в цель, находящуюся за милю от стрелка. Потому-то военные снайперы стараются не пользоваться этим оружием.

Винтовка весит более восемнадцати фунтов[36], да и устройство у нее своеобразное. В общем, винтовку очень непросто спрятать даже от самого невнимательного багажного контролера. К тому же Леванто ни за что не согласился везти без постоянного присмотра патроны «магнум-винчестер» 30-го калибра, которые он всегда снаряжал сам. От резкого перепада температуры или влажности с патронами может случиться что-нибудь такое, чего и в микроскоп не разглядишь, а пуля уйдет на несколько метров в сторону от цели. Профессия Леванто не допускала небрежности. Или пуля со скоростью 800 метров в секунду, позволяющей раздробить любую кость, попадает точно куда ты хочешь, или ты всего лишь один из множества любителей, которым лучше заниматься охотой или стрелять по мишеням, не могущим выстрелить в ответ.

Обычно Леванто выслеживал свои цели, изучая их привычки и расписание. Так можно было выбрать самое удобное время и место для работы. Этот заказ придется выполнять по-другому.

Он отказался от предложения лететь в Стамбул частным самолетом и предпочел добираться своими путями, используя один из множества фальшивых паспортов, которые держал специально для таких случаев. Осторожность являлась первым условием успеха его работы. В Стамбуле он нанял катер и затемно отправился в нужное место, которое оказалось островом. Самой забавной подробностью путешествия было то, что в нанятый для него коттедж пришлось ехать в коляске, запряженной лошадью. При свете дня он увидел, что дом расположен между сосновым леском и скалой над морем. А за соснами виднелась какая-то церковь, вход в которую был отлично виден из окна второго этажа коттеджа.

Из второго окна открывался вид на море. Виды были самой лучшей особенностью дома. В комнате имелась двуспальная кровать и немудрящая сосновая мебель. Возле одной из глухих стен располагалась металлическая лестница, по которой, как решил Леванто, любители уединения могли подняться на плоскую крышу, чтобы позагорать.

До церкви меньше километра. Детская игра, да и только. Единственную трудность мог представить морской ветерок — он то и дело неожиданно менялся. А ведь даже небольшое изменение направления или силы ветра могут повлиять на меткость. К счастью, расстояние от окна до портала церкви было небольшим, и не слишком сильное изменение ветра повлияет на точность куда меньше, чем на действительно дальнем расстоянии.

Цель могла появиться в церкви в течение нескольких ближайших дней; это был мужчина, которого Леванто показали на фотографиях, где он шел по улице, вылезал из машины и разговаривал с высокой белокурой женщиной. Леванто решил, что вряд ли этот тип догадывался о том, что его фотографировали.

Сделав дело, Леванто должен просто уйти из дома и отправиться туда, где его должна была ждать запряженная в коляску лошадь. Винтовку следовало бросить на месте. Заменить ее нетрудно, а найти по ней хозяина — невозможно. Поднявшись на второй этаж, он прежде всего поставил винтовку на сошки и приладил оптический прицел. Теперь оставалось только ждать, а этим искусством Леванто владел в совершенстве.

XVI

Мраморное море

Через два часа

Наушники лишь частично глушили грохот винта «Сикорски Н-60К». Лэнг не мог вспомнить, что это за модификация — то ли «блэк хоук», то ли «си хоук», — но рабочую лошадку, которой американские вооруженные силы постоянно пользовались для коротких перевозок с семидесятых до конца девяностых годов, узнал с первого взгляда. Было видно, что вертолет далеко не первой молодости. Металлические сиденья, протянувшиеся вдоль бортов, были до блеска отполированы задами бесчисленных пассажиров. Лэнг не был пилотом, но обратил внимание на то, что приборы на панели давно устарели. О том, сколько часов налетали фюзеляж, двигатель и валы роторов, он даже не хотел думать. Тем более что машина принадлежала морской пехоте, которая постоянно жалуется на то, что ей перепадает только та техника, от которой отказываются армия и флот.

Внизу раскинулась небесно-голубая вода, гладь которой нарушали лишь волны, разбегавшиеся от паромов, курсирующих между материком и островами. Лэнг даже в самолете не мог расслабиться и заснуть. А вертолет его попросту пугал. У того, что летает, должны быть крылья, верно? И никто и никогда не смог бы его убедить, что громадный ротор — это одновременно и крылья, и тяговый пропеллер. Это же противоестественно!

Когда под вертолетом вновь замелькала земля, тревога немного отпустила Лэнга.

Герт сидела напротив него. Она, кажется, вовсе не замечала, как «вертушку» потряхивало на воздушных ямах, возникавших из-за разницы температур моря и суши. Сидела себе и листала номер «Ю Эс Эй тудей», который раздобыла неведомо где. Раздавшийся в наушниках приказ застегнуть привязной ремень для Лэнга был лишним — он его даже не расстегивал. Вертолет пошел описывать круг, выбирая место для посадки, а Рейлли захлестнула зависть. Как ей удается сохранять полную безмятежность перед полным отрицанием законов природы, которое являют собой вертолеты?

Экипаж также не проявлял никаких признаков волнения. Оба пилота в шлемах с опущенными прозрачными забралами, вероятно, давно привыкли к повседневному нарушению закона всемирного тяготения. Курьер, сержант морской пехоты с пистолетом на брезентовом поясном ремне и с пристегнутым цепочкой к руке потертым портфелем, сидел со скучающим видом рядом со своим, тоже безразличным к происходившему, охранником.

Во всем мире люди, состоящие на государственной службе, руководствуются логикой, внешне похожей на картезианскую: я дипломат, следовательно, моя связь очень важна. Настолько важна, что для ее обеспечения следует использовать четверых морских пехотинцев и вертолет, каждый час работы которого обходится налогоплательщикам долларов этак в тысячу. И все это ради того, чтобы отвезти из одного города в другой какие-то документы, по всей вероятности нуждающиеся в засекречивании не более, чем субботний комикс из газеты.

И с той же вероятностью несущие столь же мало смысла.

Менее чем за километр от места посадки Леванто приник к прикладу винтовки, которая стояла, опираясь на сошки, на столе перед самым окном. Он и невооруженным глазом отчетливо видел опознавательные знаки на вертолете, но все же решил для верности посмотреть в оптический прицел. Морская пехота США?

Никто не предупреждал его о том, что придется иметь дело с вертолетом, да еще и с военным. Он не собирался отказываться от взятых на себя обязательств — это означало бы его гибель как профессионала. Но знай он о том, что придется стрелять по американским морским пехотинцам, запросил бы побольше. А сейчас оставалось надеяться лишь на то, что удастся обойтись первой пулей и благополучно скрыться во время суматохи, которая начнется сразу же после выстрела.

Он принялся дышать давно отработанным способом, готовясь к задержке дыхания (трудно предугадать, насколько она затянется) перед тем, как нажать на большой спусковой крючок винтовки «вальтер».

И застыл.

Пассажир или пассажиры высаживались из вертолета с той стороны, которая была обращена не к нему, а к церкви.

Оторвавшись от прицела, он осмотрелся по сторонам, высматривая какое-нибудь укромное место, откуда можно было бы выстрелить. Годы практики научили его спокойствию. Никогда не бывает так, чтобы работу можно было сделать лишь одним способом. Горячку пусть порют любители. Если бы он позволял себе впадать в панику из-за возникающих трудностей, то не был бы преуспевающим профессионалом. Ему потребуется по меньшей мере пять минут для того, чтобы установить и расположить оружие и заново настроить телескопический прицел — это в том случае, если удастся отыскать более или менее ровную поверхность. Любое перемещение в направлении церкви увеличит расстояние между огневой позицией и тем местом, где его, согласно договоренности, должна ждать лошадь с коляской. Неважно — контракт есть контракт, а если Леванто его не выполнит, его репутация работника, не знающего неудач, серьезно пострадает.

Но чего он не мог, так это попасть в цель сквозь эту летающую дуру — даже если бы видел ее, эту цель. И топографически пригодных мест для стрельбы, куда он мог бы перебазироваться без серьезной потери времени, поблизости не было. Больше того, не было и гарантии, что человек, ради которого все это затевалось, находился на борту. Так что имелась серьезная опасность обнаружить себя впустую.

Между тем вращение винтов замедлялось. Вертолет намеревался задержаться здесь. По крайней мере на несколько минут.

И у Леванто появилась идея.

Инстинктивно пригибаясь под ветром от постепенно замедлявших вращение лопастей, Лэнг и Герт подошли к дверям монастыря, откуда несколько монахов с изумленным видом наблюдали за прибытием вертолета. Среди них Лэнг сразу узнал патриарха.

— Добро пожаловать в мою обитель, — сказал тот, повысив голос, чтобы его было слышно за ревом турбины. — Правда, я не ожидал, что вы явитесь так… э-э… эффектно. Если вы пройдете со мною…

Они пересекли тенистый монастырский дворик и подошли к дому, находившемуся на противоположной стороне. Там тоже пахло розами. Патриарх открыл украшенную искусной резьбой дверь и пригласил их войти. Они оказались в кабинете, который мог бы располагаться в любом доме любого уголка мира, но никак не соответствовал месту, где они сейчас находились.

Патриарх подошел к загроможденному столу и взял оттуда две тонкие пачки сшитых скоросшивателем бумаг:

— Если у вас есть несколько минут, я хотел бы кое-что объяснить.

— Будем благодарны.

Глава церкви помахал одной из пачек:

— Существуют две книги Иакова. Первая, несколько частей которой дошли до нас, называется протоевангелием. Она очень близка текстуально к Евангелиям от Матфея и Луки. Подозреваю, отцы ранних лет нашей церкви, составлявшие Новый Завет, отвергли его лишь потому, что в нем содержалось мало информации, если не считать поразительного незнания автором палестинской географии и иудейских обычаев. Больше всего этот текст походил на сочинение кого-то, кто сам не только не видел того, о чем рассказывал, но даже не имел доступа к достоверным преданиям. Это не то, что вы дали мне для перевода.

Лэнг молча ждал, стараясь не выказывать нетерпения.

— Вторая — та, которую вы привезли, — известна как Апокриф Иакова и передает состоявшийся после Воскресения разговор между Нашим Господом, Иаковом и Петром. Он тоже существует в нескольких фрагментах и на разных языках. Поскольку по меньшей мере первая часть, как принято считать, написана Иаковом, оригинал, вероятно, был написан на арамейском, а позднее переведен на греческий. Возможно, между ними существовала иудейская версия. Ваша — первая полная копия, вероятно, единственный экземпляр, где сохранились строки, отсутствующие в других. Я взял на себя решимость… смелость отметить их для вас. — Он протянул Лэнгу сколотые листки бумаги. — Боюсь, из-за содержания этих строчек кое-кто может причинить вам серьезные неприятности.

А то я сам этого не знаю.

Герт открыла было рот, но, передумав, шагнула к двери:

— К сожалению, мы должны спешить…

Патриарх улыбнулся:

— Американцы всегда спешат. А возможно, и весь современный мир.

Лэнг сунул бумаги за пояс:

— Сколько мы вам должны за то, что вы любезно потратили свое время на перевод?

Старик удивился, скорее всего по-настоящему:

— Должны? Это я вам должен за то, что вы позволили мне ознакомиться с таким редким документом. Настолько редким, что, думаю, вскоре мы многое о нем услышим. — Он немного помолчал. — Конечно, если вы пожелаете сделать пожертвование в монастырь…

Леванто вскарабкался по лестнице и толкнул крышку люка, открывавшегося на крышу. Закрыто!

Он толкнул сильнее — снова безрезультатно.

Выругавшись вполголоса на сицилийском диалекте, он спустился вниз и обвел взглядом комнату в поисках инструмента. Конечно, прежде всего напрашивался приклад «вальтера», но колотить им по упрямой двери значило бы наверняка сбить прицел или повредить затвор.

На глаза ему попалась пара сосновых стульев с плетеными сиденьями и спинками. Быстрым движением он схватил один из них за ножку и шарахнул об пол. Стул разлетелся, ножка осталась у него в руке.

Вновь поднявшись по лестнице, он принялся колотить ножкой по упрямой дверце. Его усилия оказались вознаграждены — несколькими ударами он выбил одну доску, потом другую.

Лэнг и Герт снова пересекли монастырь в сопровождении патриарха. Хотя инстинкты подсказывали, что надо торопиться, Лэнг не мог придумать сколько-нибудь убедительную причину для этого. «Гольфстрим» должен ждать их в Анкаре, и они покинут Турцию, прежде чем инспектор Азиз поймет, что их нет в Стамбуле. В то же время Рейлли знал из жизненного опыта, что колебания не только мешают, но даже могут полностью погубить.

Все сильнее нервничая, он то и дело поглядывал на часы, но старик, не замечая этого, рассказывал о библейском сюжете, изображенном на одной из мозаик. Судя по всему, он любил обитель и с удовольствием рассказывал о ней. Герт тоже слушала его с интересом, забыв о том, что сама только что предлагала поторопиться. А Лэнгу манеры, полученные с южным воспитанием, не позволяли прервать патриарха. И никак не удавалось придумать по-настоящему уважительную причину для того, чтобы прекратить эту неспешную экскурсию, если не считать чрезвычайно верного, пусть и не слишком грамотного афоризма, родившегося, как считалось, в войсках конфедератов и гласившего, что всегда лучше смыться, если еще можно смыться.

Ножкой от стула Леванто быстро доломал дверь. Потом немного выждал, чтобы удостовериться, что поднятый им шум не привлек ненужного внимания, и только после этого вылез на крышу. Пара сложенных шезлонгов и пластмассовый столик подтвердили его догадку, что крыша была предназначена для солнечных ванн. Но это было неважно, а важно было то, что отсюда он действительно увидел то, что находилось позади вертолета. Когда пассажиры вернутся, чтобы улететь, они на короткий миг окажутся в поле его зрения. Теперь вопрос заключался в том, хватит ли у него времени, чтобы установить ружье и убедиться в том, что на вертолете везут именно того человека, который ему нужен. Успеть было трудно, но возможно.

Герт и патриарх стояли в дверном проеме; он что-то объяснял ей. Лэнг терпеливо ждал за их спинами. Пилот вертолета, увидев их, врубил стартер, и ротор начал медленно поворачиваться.

Герт завершила разговор и жестом позвала Лэнга. Лопасти вертолета слились в блестящий круг, и машина начала легонько подрагивать на колесах.

Через прицел Леванто отчетливо видел, что пассажиров действительно было двое — мужчина и женщина. Отогнав искушение получше рассмотреть женщину — высокую фигуристую блондинку, — он перевел объектив на ее спутника и усмехнулся. Никаких сомнений, это был тот самый тип с фотографий.

Он в высшей степени любезно позволил себя рассмотреть, задержавшись в двери и полуобернувшись к кому-то, кого Леванто не мог увидеть. За одну десятую секунды из этого неожиданно подаренного ему запаса времени снайпер успел повернуть колечко прицела, чтобы сделать поправку и на ветер, который здесь, на крыше, был заметно сильнее, чем в комнате, и на бурю, поднятую винтом вертолета. Потом глубоко вдохнул, выдохнул и мягко, ласково нажал на спуск.

Практически одновременно с ударом отдачи, толкнувшим Леванто прикладом «вальтера» в плечо, в прицеле мелькнуло что-то большое и расплывчатое. Не раздумывая, он передернул затвор и дослал патрон.

Лэнг так и не смог точно восстановить последовательность событий. Герт забиралась в вертолет, он шел на несколько шагов сзади. И тут послышался безошибочно распознаваемый щелчок металла о металл, потом донесся столь же узнаваемый винтовочный выстрел, и рядом с головой Лэнга, жужжа, словно голодный москит, пролетела отрикошетившая пуля. Инстинктивно — тут было не до обдумываний — он метнулся в открытую дверь вертолета и столкнулся с охранником курьера, лихорадочно расстегивавшим кобуру. Оба упали на пол, а вертолет взмыл вверх.

Лэнг неуверенно поднялся на ноги и только собрался задуматься, как у него вошло в обыкновение за последние дни, не повредил ли он что-нибудь из мышц и костей, которым никак не удавалось хоть немного побыть в покое, как голова пилота словно взорвалась, забрызгав кровью и мозгом стекло и приборную доску.

Лэнг сомневался, что случившееся когда-нибудь сотрется из его памяти, но одно врезалось в нее совершенно намертво — та спокойная уверенность, с которой второй пилот взялся одной рукой за рычаг управления, а другой стер кровь своего товарища с прозрачного щитка шлема. Пусть использование вертолета на посылках для дипломатов было пустой тратой денег налогоплательщиков, зато человек, сидевший в правом пилотском кресле, отработал свое содержание вплоть до последнего цента.

«Блэк хоук» (или, может быть, «си хоук»), слегка вибрируя, сделал вираж налево, одновременно набирая высоту. Перехватываясь руками за скобы в потолке кабины, напомнившие ему о вагонах нью-йоркского метро, Лэнг поспешно пробрался вперед.

Надеть свои наушники он не успел.

— Что?.. — крикнул он в спину пилоту.

Тот в ответ поднял руку — подожди. Лэнг решил, что он разговаривает по радио, получает инструкции из консульства.

Закончив разговор, пилот немного повернулся на своем кресле и отвел от губ микрофон:

— Сам не знаю. Кто-то сначала попал в лопасть, а потом застрелил лейтенанта. — Он указал на приборную доску, сплошь усыпанную невообразимыми циферблатами и рычажками. — Вроде бы вены, то бишь гидравлика, не затронуты, механизм перекоса работает и мы вполне можем управляться. Но на одной из лопастей здоровая щербина. Поэтому так трясет. Я попытаюсь доставить лейтенанта в ближайший госпиталь.

Лэнг посмотрел на окровавленное тело, обвисшее на ремнях в пилотском кресле, поймал себя на том, что хочет сказать, что вряд ли имеет смысл торопиться, и вовремя прикусил язык. Нет уж, лучше тихо дождаться, пока эта тарахтелка развалится на куски где-нибудь между землей и небом.

Леванто выругался второй раз за неполных полчаса. Невероятно! Его первый выстрел угодил в лопасть винта вертолета. Пока он досылал следующий патрон и вновь прицеливался, как он делал это сотни раз, ему пришло в голову, что у него остается довольно зыбкая возможность попытаться подстрелить пилота поднимающейся машины. Это ему удалось. Не просто попасть, а убить. Но вертолет не упал, лишившись управления, как он рассчитывал. Леванто не мог видеть второго пилота, но было совершенно очевидно, что кто-то перехватил управление, сведя на нет лучший, пожалуй, выстрел, который Леванто сделал за всю свою карьеру. Увы, вряд ли клиент сможет оценить его искусство.

Ему пришло в голову, что стоит предпринять третью попытку, выстрелить в мотор вертолета. Но дисциплина взяла верх над гневом. С такого расстояния он лишь выдаст свое местонахождение, а вертолет не собьет. Лучше поскорее отправиться на свидание с лошадью и ее коляской.

Обратный путь показался Лэнгу куда короче, чем полет на остров. Однако время подумать у него нашлось. Может быть, даже слишком много времени. Несмотря на обрывки радиопереговоров, которые он слышал в своих наушниках, и общее мнение всех троих морских пехотинцев, он был уверен, что это вовсе не террористический акт, целью которого было убить пилота и сорвать сообщение между консульством в Стамбуле и посольством в Анкаре. Адепты мусульманского джихада жарят более крупную дичь и убивают неверных, которые занимают видное положение. Во всяком случае, более видное, чем лейтенант морской пехоты. Они прерывают более важные сообщения и взрывают более серьезные вещи, чем одинокий старый вертолет: школы, церкви и другие места, где собирается помногу невинных людей. И все во имя мира, ислама и их пророка.

Нет, пуля, повредившая лопасть винта, предназначалась для него.

Эта мысль была порождена отнюдь не самолюбованием. И спокойнее от нее не становилось.

Взглянув вперед, Лэнг увидел, что красные брызги уже начали буреть. Это вполне могла быть его кровь, его мозг. Такое случалось далеко не в первый раз, но ему вдруг перехватило горло от печали. То ли потому, что пуля предназначалась ему, то ли потому, что вместо него погиб другой человек — он и сам не мог бы сказать.

А потом, как ему показалось, через несколько секунд, вертолет опустился на крышу большого здания, несомненно, больницы. Там уже ждали несколько человек в белых халатах. Под взглядами державших оружие на изготовку морских пехотинцев они осторожно вынули тело лейтенанта с пилотского кресла и перенесли на каталку. Пока все внимание было приковано к убитому офицеру, Лэнг взял Герт за руку и отвел чуть в сторону:

— Что?

— Бери сумку. Мы уходим.

— Уходим?

— Около больниц всегда можно найти такси. На нем мы и доедем до Анкары.

— А почему же мы не сделали этого сразу?

— Потому что за нами следила полиция. И существовала серьезная опасность, что они поедут следом и остановят такси, прежде чем мы успеем отъехать. А сейчас, думаю, они вряд ли представляют, где мы находимся.

— Когда инспектор догадается, что мы покинули город, полиция начнет опрашивать водителей такси и обязательно найдет того, кто отвез нас в Анкару.

— К тому времени мы уже пролетим полдороги домой.

Глава 6

I

Над Северной Атлантикой

Той же ночью

В который раз извечная авиабессонница Лэнга торжествовала победу. Герт, негромко посапывая, мирно спала в каюте «Гольфстрима». Как это часто бывало у них, близкое соприкосновение со смертью отозвалось вспышкой страсти, которая вылилась в необузданную и шумную любовную близость сразу же после того, как стюардесса убрала посуду после обеда. Честно говоря, им стоило немалого труда дождаться, пока заботливая девушка удалится в предназначенную для экипажа переднюю часть салона, после чего они ринулись в спальню, раздеваясь на ходу. Сейчас Лэнг смотрел по сторонам, проверяя, не забыла ли Герт в салоне что-нибудь из интимных принадлежностей своего туалета.

Вдруг ему пришла в голову мысль о том, что в мире экипажей частных самолетов о них с Герт, вероятно, ходят сплетни. В общем-то, ему не было дела до этого. Тем более сегодня.

Он был полностью сосредоточен на переводе, который лежал у него на коленях. Его изумил прежде всего малый размер текста — несколько страничек. Не коротковат ли текст для того, чтобы стоить жизней всех тех, кто был убит после его обнаружения? Лэнг перечитал первые строки. Они походили на письмо.

Да пребудет с тобой мир от Мира, любовь от Любви, милость от Милости, вера от Веры, жизнь от Святой Жизни!

Поскольку ты просил, чтобы я послал тебе тайную книгу, которая была открыта мне и Петру Господом, то я не смог бы отослать или отказать тебе; но я написал её еврейским алфавитом и послал её тебе и только тебе. Но так как ты — священник (в деле) спасения святых, старающийся искренне и не озабоченный передачей этого текста многим — того, что Спаситель не пожелал сообщить всем нам.

«Нас? Кого — нас? — спросил себя Лэнг. — Последователей? Но ведь Фрэнсис говорил, что, судя по всей имеющейся информации, Иаков, этот самый Иаков, брат Иисуса, не входил в число его последователей, а сидел преспокойно дома и заправлял семейным бизнесом…»

Ох уж эти надоедливые непутевые родственники…

Он стал читать дальше.

Двенадцать учеников все сидели вместе и повторяли то, что Спаситель сказал каждому из них, тайно ли, открыто ли, и занесли это в книги — я же писал то, что и было в моей книге — [чтобы] Спаситель явился после того, как он покинул нас, пока мы пристально глядели на него. И пятьсот пятьдесят дней с тех пор, как он восстал из мёртвых, мы говорили ему: «Неужели ты покинул нас и ушёл от нас?», но Иисус говорил: «Нет, но я пойду в то Место, из которого изошёл. Если же вы желаете идти со мною — идите!».

Они все отвечали и говорили: «Если ты зовёшь нас, то мы идём». Он же сказал: «Истинно говорю вам, что никто не может войти в Царствие Небесное по зову моему, но (только) потому, что вы сами полны. Оставьте же Иакова и Петра мне, чтобы я мог наполнить их».

— Кофе?

Лэнг чуть не подскочил от резкого возвращения к реальности. Перед ним стояла стюардесса, держа в руках поднос с кофейником, чашкой и блюдцем, украшенными эмблемами фонда.

Выпить кофе означало, что он точно не сомкнет глаз всю ночь. Но ведь женщина приготовила его специально для него…

— Он без кофеина, — прощебетала стюардесса, словно подслушав его мысли.

Скажите это моим нервам. Им все равно. И как можно выглядеть такой бодрой и свежей в это время суток? Но, конечно, грубить не стоит ни в коем случае, как бы ты ни был недоволен.

— Прекрасно. Спасибо, что позаботились.

Лэнг надеялся, что она нальет ему кофе и уйдет и он сможет спокойно позабыть о стоящей перед ним чашке. Но стюардесса смотрела на него, словно сомелье, не уверенный, что посетитель одобрит предложенное им вино.

Пришлось отхлебнуть:

— Спасибо. Я действительно очень признателен вам за заботу.

— Так за это вы мне и платите, — ответила она, сверкнув стомегаваттной улыбкой.

Это верно, подумал Рейлли, глядя, как она удалялась в свой закуток, где помещалась кухня, но много ли работников склонны вспоминать об этом? Как только она скрылась, он отставил чашку, над которой все еще поднимался пар, и вернулся к чтению.

И, назвав нас, он поместил нас вовне и приказал остальным заниматься тем, чем им заниматься должно.

Когда же остались мы наедине, Спаситель сказал…

Следующие двенадцать строчек были выделены желтым — видимо, как раз тот самый текст, которого недоставало в других редакциях.

Настало время Иакову возглавить Мою церковь.

И Петр возмутился и сказал: «Господь, не Ты ли прорек: „На камне сем воздвигну церковь Свою“, говоря обо мне? Не Ты ли произнес имя мое как Сефус, сиречь, камень?»

И Спаситель ответствовал на сие: «А не ты ли трижды отрекся от Меня, как было предсказано? Неужели подобает хозяину иметь слугу, который отрекается от него?»

Петр же, впадая в гнев, вопросил: «Господь, кто служил бы Тебе лучше?»

И Спаситель ответствовал: «Иаков». Петр же все более распалялся гневом и стал бранить Иакова и называть его трусом, ибо тот не оставил семью свою, дабы последовать за Спасителем, подобно Петру.

Лэнг еще раз перечитал выделенные строчки и стал читать дальше. Продолжение представляло собой проповедь о том, что нужно делать, чтобы взойти на небеса, разъяснения о том, как нести слово и уверения неведомым «им» в том, что они попадут в Царствие небесное. Ровным счетом ничего такого, что отличалось бы от уже известных высказываний, приписываемых Христу.

На последней странице патриарх выделил еще несколько строк и сделал приписку на полях: «Последняя часть, несомненно, не записана Иаковом, но добавлена позднее. Благодарю за обещанное пожертвование».

Усевшись поудобнее, Лэнг прочитал заключительный абзац и обомлел от удивления.

Когда же Спаситель отбыл, Петр вспомнил эти слова и распалился гневом настолько, что на второй день не мог больше его сдерживать. И отправился искать Иакова. И отыскал он его в храме Иерусалимском за молитвою, и выволок он его из храма и бросил наземь. И обвинил Петр Иакова в том, что тот лишил его благосклонности Господа, и сказал собравшимся: «Смотрите, вот он, тот, кто предал Спасителя». И после сих слов они побили камнями брата Господня.

Лэнг еще раз перечитал абзац, чтобы убедиться в том, что все понял правильно. Петр, признанный помазанным главой ранней церкви, оказывался узурпатором и убийцей? Рейлли вспомнил выражение ярости на лице святого, изображенного на загадочной фреске. Неудивительно, что папа приказал тем, кто видел ее, держать язык за зубами. Выходит, в раннем евангелии сказано, что избран был Иаков, а не Петр, а затем последовал теологический переворот…

И недостающие строки… н-да… они вполне могут изрядно навредить церкви! Ведь на протяжении всей ее истории папы ведут свой титул от Петра согласно апостолическому наследованию, а получается, что и сам понтифик, и все его предшественники были всего лишь самозванцами. Вероятно, кто-то уже знал о существовании этих строк — например, тот, кто создал эту фреску в одном из помещений Ватикана, или… или те люди, которые так старательно пытаются убить его. Патриарх, вероятно, никогда прежде не видел тех бумаг, которые лежат сейчас у него на коленях, но они существуют где-то еще. Или существовали. Тогда вопрос — где? Если он сможет выяснить, кому известно, как Петр впал в гнев, когда его отлучили от первой роли, то получит нужный ответ.

Вероятно, выяснить это каким-то образом было возможно.

Но сначала нужно было разобраться с делами дома. И, самое главное, у него был сын, которого он не видел уже целую вечность.

II

Окружной суд США по Центральной части штата Джорджия,

Мейкон, Джорджия

Через два дня

Суды, больницы, тюрьмы и другие учреждения, неразрывно связанные с человеческим страданием, обладают особой устрашающей атмосферой. Что касается тюрем, это отнюдь не случайно. Вселять в людей если не безудержный страх, то хотя бы стойкие опасения — первоочередная задача властей. Поэтому судьи ходят в черных мантиях, как жрецы некоей мрачной, но чрезвычайно могущественной религии, служители которой изъясняются на непонятном для непосвященных языке словами вроде «как явствует из нижеследующего», «нерезидент» или «конклюдентный». Оформление вестибюля суда, как правило, не имеет ничего общего с искусством; обычно оно заключается в покраске, выполненной подрядчиком, согласившимся на самую низкую цену. Или же там может висеть табличка в честь какого-нибудь человека или события, о которых, не будь такого напоминания, все давным-давно забыли бы.

Залы судебных заседаний ничем не отличаются один от другого. И это совершенно правильно, когда речь идет о федеральной судебной системе, поскольку налогоплательщики, оплачивающие это безрадостное оформление, разбросаны по стране от Аляски до Флориды, а не собраны в определенном округе, избиратели которого имеют обыкновение интересоваться, куда уходят их деньги, и жаловаться на транжирство.

Лэнг сидел в одиночестве за адвокатским столом и лениво думал, кому же могло прийти в голову, что абрикосовый ковролин сочетается с темными деревянными стенными панелями. Кто додумался купить тонкие зеленые пластиковые коврики, которые нисколько не смягчали каменно-твердых деревянных сидений? Оставалось предположить, что где-то в Вашингтоне могло иметься постоянно действующее Бюро дурного вкуса, которое снабжало мебелью федеральные суды и другие места, где творилось правосудие и, столь же регулярно, беззаконие.

За спиной у него открылась дверь, и он обернулся.

Молодой мужчина вкатил в комнату тележку, нагруженную донельзя пухлыми папками. По-видимому, помощник прокурора. И очень молодой. Лэнг скосил глаза на тонкий портфель-дипломат, который принес с собой. Юристы на правительственной службе всегда путали количество с качеством. Впрочем, такое водилось и за многими их частнопрактикующими коллегами. А что, ведь если набрать побольше бумаг, в них должно найтись что-нибудь полезное, верно?

Молодой человек подкатил свою тележку к противоположному столу, вернулся туда, где сидел Лэнг, протянул руку и представился:

— Сэм Родс.

Лэнг поднялся и пожал руку:

— Готов держать пари, что друзья называют вас Дасти, как знаменитого рестлера.

Помощник прокурора застыл на месте, держа адвоката за руку:

— Откуда вы знаете?

— А если бы ваша фамилия была Уотерс, вас называли бы Мадди, в честь музыканта. А я — Лэнг Рейлли.

Дасти взглянул на портфельчик Лэнга, и улыбка на его лице сменилась подозрением:

— Ваша репутация известна не только в Атланте, но и в нашей глуши.

— Клянусь, это клевета и преувеличение, — улыбнулся Лэнг.

Дасти, похоже, не поверил такому самоуничижению:

— Вы готовы?

Лэнг не успел ответить — дверь снова открылась, на сей раз пропустив в зал Ларри Хендерсона, которого по бокам сопровождали двое могучих приставов. Нельзя было не заметить, что тюремная жизнь совершенно для него не годится. Он похудел фунтов на двенадцать-пятнадцать. Его лицо приобрело пепельно-серый цвет, какой Лэнг привык видеть у людей, проведших в заключении несколько лет. Оно было таким же, как бетонные стены тюрьмы, отполированные спинами тех, кто за ними содержался. Одет он был в яркий, как будто светящийся, оранжевый комбинезон, ноги были скованы кандалами.

Ларри улыбнулся, увидев Лэнга, — по всей вероятности, первого по-дружески настроенного к нему человека, которого он встретил после того, как у него в последний раз побывала Дарлин. Лэнг почувствовал угрызения совести. Несомненно, Дарлин, пока оставалась вдвоем с Манфредом, не могла часто навещать своего мужа.

Приставы остановились около двери, а Ларри, неловко ступая скованными ногами, направился к столу, за которым сидел адвокат.

— Снимите цепь, — холодно сказал Лэнг, взглянув на приставов.

— Когда судья скажет, — огрызнулся один из них.

Вряд ли была особая необходимость заострять внимание на такой мелочи, но Лэнг учитывал, что важно не допускать ни малейшего ущемления прав своего клиента. Кроме того, он знал (и даже по личному опыту), что тюремщики стараются всячески запугивать и угнетать заключенных.

— В законе сказано, что средства ограничения в зале снимаются, и никакие специальные приказы не упомянуты. Не заставляйте меня подавать формальную жалобу.

Тот же пристав бросил на Лэнга донельзя недовольный взгляд, но все же вынул ключ и снял с Ларри кандалы. Лэнг уловил недовольный шепот: «Вот принесло этого чертова умника из Атланты!» — и остался доволен.

Из своей отдельной двери, как по волшебству, на своем месте появилась судья. Короткая простая стрижка, почти полное, а может быть, и совершенное отсутствие косметики. Перед тем как сесть, она оправила мантию — пока что единственное женственное движение. Лэнг никогда с ней не встречался, но предварительные разыскания насчет судьи Линды Карвер провел тщательно. Как и у всех федеральных судей, ее назначение было связано с политикой — ее выдвинула администрация Рейгана. В числе республиканцев, которых со временем заметно поубавилось, она заседала в сенате и в палате представителей штата и даже была одно время вице-председателем Республиканской партии Джорджии. Хотя люди на постах по назначению никогда не играют столь важных ролей, как политики, о ее профессионализме в юриспруденции говорило хотя бы то, что она была партнером в крупнейшей юридической фирме Центральной Джорджии еще в те времена, когда женщины редко бывали не только партнерами, но даже простыми сотрудниками. Но даже если ее опыт больше относился к заседаниям советов директоров, она все же не раз изумляла неосмотрительных адвокатов знанием прецедентов, процедур и прочих хитросплетений судебной практики. О ней отзывались как о справедливой, но суровой — так обычно говорят о судьях, которые терпеть не могут глупцов и еще хуже относятся к неподготовленным юристам.

Судья Карвер опустила на нос узкие очки для чтения, взглянула на лежавшие перед нею бумаги и после этого посмотрела поверх стекол в зал, на все еще стоявшего Лэнга:

— Вы мистер Лэнгфорд Рейлли?

— Виновен, ваша честь, — сказал, поклонившись, Лэнг.

На лице судьи промелькнула молниеносная тень улыбки. Отыграно одно малюсенькое очко в пользу хороших парней.

— Добро пожаловать в Центральную Джорджию, мистер Рейлли. Вы ведь, насколько я понимаю, обычно ведете дела в Атланте.

Не только Лэнг прилежно выполнял домашние задания.

— Как я понимаю, вы уже познакомились с мистером Родсом.

— Да, мэм.

Она вернулась к своим бумагам:

— Сегодня у нас предварительное заседание, на котором мы рассмотрим вопрос о виновности и наметим порядок рассмотрения дела по существу. Вы не возражаете, джентльмены?

— И заявление по поводу кандалов, ваша честь, — добавил Лэнг.

Родс тут же вскочил:

— Ваша честь, подсудимый обвиняется в распространении наркотиков, это серьезное преступление…

Судья строго взглянула на него, подняла бровь, и молодой человек осекся.

— Присядьте, мистер Родс. Перед применением кандалов полагается выслушать заявление обвиняемого.

Смущенный выговором, помощник прокурора поспешно сел и принялся листать свои бумаги.

Судья Карвер принялась читать обвинительное заключение — длинный, с постоянными повторениями список преступных деяний и нарушений. Закончив, она вновь посмотрела поверх очков:

— Что скажет обвиняемый?

Лэнг все время, пока судья читала заключение, оставался на ногах:

— Невиновен, ваша честь.

Тут его дернули за полу пиджака. У Ларри появился вопрос.

— Вы позволите мне посоветоваться с клиентом? — обратился Лэнг к судье и, увидев утвердительный кивок, нагнулся.

— Я все это делал, все, что она говорила, — прошептал он. — Мне парни в камере сказали, что, если я сознаюсь, мне меньше дадут.

— Я ведь не сказал, что вы не делали всего того, в чем вас обвиняют, — тоже шепотом ответил Лэнг. — Я сказал, что вы невиновны. Поверьте, это совершенно разные вещи. Кроме того, если будет нужно, мы всегда сможем изменить заявление.

— Но как?..

Лэнг поднял ладонь, и он послушно замолчал. Тяжелое состояние Ларри было нетрудно понять. Его судьба находилась в руках системы, которую он не понимал, и, вполне естественно, полагался на то, что, как подсказывал его жизненный опыт, всегда приносило пользу — честность и откровенность, вещи, почти незнакомые юридической системе.

— Вы продолжаете настаивать на утверждении «невиновен»? — с легким раздражением спросила судья.

— Да, ваша честь. А теперь, если вы позволите, я хотел бы поднять вопрос о залоге. Мистер Хендерсон постоянно проживает в округе Ламар, родился здесь и вырос, как и его отец и дед. Он владеет значительным недвижимым имуществом, у него здесь семья. Кроме того, насколько мне известно, до этого он не имел каких-либо противоречий с законом. Он находится в тюрьме с момента ареста. Я не понимаю, почему нельзя было просто доставить его в полицейский суд неделю назад.

Никогда не вредно напомнить суду о том, что права твоего клиента были нарушены и как это произошло.

Судья Карвер просматривала бумаги, но всей видимости проверяя, так ли обстоит дело, как сказал Лэнг:

— Здесь сказано, что в вашем офисе клерку сообщили, что вы находились за границей. Так что на сей раз виноваты не мы.

Те, кто подбирал ей документы, потрудились на славу; Лэнг не привык к такой тщательной судейской подготовке. Поэтому он мысленно решил впредь не слишком усердствовать, изображая праведный гнев.

— Мистер Родс?

Дасти уже стоял, дожидаясь разрешения заговорить.

— Обвинение против, ваша честь. Мистер Хендерсон использовал свою «значительную недвижимость» для выращивания марихуаны. По закону вся она, до последнего фута, подлежит конфискации как средство производства запрещенного товара. Его ничто не удержит от бегства.

Лэнг открыл было рот, но судья подняла руку, перебивая его:

— Установлен залог в миллион долларов деньгами или имуществом. У мистера Хендерсона имеется заграничный паспорт?

Лэнг взглянул на Ларри, тот покачал головой.

— Нет, ваша честь.

— Что ж, очень хорошо. Он может быть освобожден под залог в любой момент после этого слушания.

Дасти подскочил:

— Но…

— А вы, мистер Родс, учтите: пусть обвинение даже не думает о том, чтобы воспрепятствовать мистеру Хендерсону предоставить его собственность в качестве заклада. Возможно, она будет конфискована, но лишь в том случае, если он будет осужден, а эта мера — указана в приговоре. Вам понятно?

— Да, мэм, — не скрывая страха, пробормотал тот.

Судья Карвер посмотрела на часы. Кажется, она была довольна тем, как пока что проходило слушание дела.

— Ну, мистер Рейлли, какие у вас будут предложения?

Когда клиента вот-вот освободят под залог, нет смысла настаивать на скорейшем проведении процесса. Пожалуй, наоборот, лучше потянуть время, насколько возможно:

— Я предложил бы девяносто дней на следствие и процесс через шесть месяцев.

И снова Дасти подскочил, и снова судья жестом усадила его на место:

— Это будет слишком долго, мистер Рейлли. Все следственные действия должны быть завершены за шестьдесят дней, и ни днем позже. — Она повернулась к стоявшему справа от нее монитору компьютера. — Ровно через шестьдесят дней мы начнем формировать жюри.

— Что-то очень быстро, ваша честь, — осторожно пожаловался Лэнг.

— Мы здесь, в центральных округах, не привыкли тянуть, мистер Рейлли. У нас нет такой нагрузки на судей, как там, где вы обычно практикуете. Есть еще какие-нибудь вопросы? Нет? — Она поднялась. — Что ж, джентльмены, я рада, что мы пришли к соглашению.

И она исчезла.

Дасти перехватил Лэнга около лифта:

— Скажите, а вам не покажется интересной возможность сберечь деньги налогоплательщиков и прийти к соглашению, не доводя дело до суда?

Лэнг переложил портфель из правой руки в левую и нажал кнопку вызова лифта:

— Знаете, нет.

Дасти уставился на него так, словно не мог понять, всерьез ли это сказано:

— Вы шутите? Ваш подзащитный выращивал марихуану. Целыми акрами! У нас есть фотографии, свидетели… Он виновен вне всяких сомнений.

Двери раздвинулись, и Лэнг шагнул в кабину:

— Может быть, и так. А вот сумеете ли вы это доказать?

Двери закрылись, и лицо не верившего своим ушам Дасти исчезло.

Лэнг точно знал, как он будет вести защиту Ларри. Требовать отвода доказательств обвинения было бы бессмысленно и вредно. Нужно не позволить их доказать. И совершенно ясно, что начать нужно будет с любителя птичек.

III

Пьяцца деи Кавальеры ди Мальта,

Авентинский холм, Рим

В тот же день, немного позже

На скамьях капеллы Санта-Мария дель Приорато могло поместиться около сотни человек. Через арочную дверь небольшими группами и поодиночке входили люди в черных сутанах, извещавших об их причастности к расположенной по соседству доминиканской церкви. Древние каменные стены капеллы были украшены не изображениями святых, а щитами с гербами европейских королевских родов и эмблемами современных принцев международной торговли. Здесь не было обычных для католических церквей широких витражных окон — немногочисленные окошки этого здания были очень узки и расположены высоко под потолком, как будто архитектор желал преградить доступ сюда не только людям, но и свету. Любому, кто взглянул бы на капеллу изнутри, стало бы ясно, что ее можно очень быстро превратить в неприступную крепость. Сквозь растворенную дверь открывался знаменитый вид на Ватикан. Поблизости от капеллы, в розовом саду, возвышались обелиски и другие памятники военным победам, среди которых находилась могила Пиранези, человека, считающегося основоположником архитектурного рисунка с тщательнейшей проработкой деталей и перестроившего в восемнадцатом веке эту церковь, заложенную более тысячи лет назад.

Когда вошел последний из ожидавшихся, двери на хорошо смазанных петлях бесшумно закрылись. Сверху лился неяркий свет, смягчавший старинный камень и заполнявший углы тенями. Общий разговор разбился на отдельные негромкие беседы и вовсе затих, когда по центральному проходу к роскошному мраморному алтарю проследовала одинокая фигура. Вероятно, особенности освещения в сочетании с длинной, достающей до пола мантией создавали впечатление, будто человек не идет, а движется, несомый каким-то течением.

Перед самым алтарем человек обернулся и откинул капюшон. Свет заиграл на пышных седых волосах, отражаясь от них, словно нимб. Он обвел взглядом помещение с видом человека, который сам еще не знает, что ему сказать, и заговорил по-итальянски:

— Братья, добро пожаловать. Благодарю вас за то, что вы повиновались моему призыву, невзирая даже на то, что вас только что оповестили.

Ответом ему послужил невнятный шорох, с каким люди устраивались на сиденьях, ожидая сути сообщения.

— Сегодня мы столкнулись с опасностью, равной которой не видели с тех пор, как турецкие войска четыреста лет назад осадили Вену. Она содержится в еретических документах, которые клевещут на благословенного святого Петра, краеугольный камень нашей церкви, подвергают его поношению, и оскорблениям, и насмешкам, и отрицают святость Петра и всех последующих пап как предводителей истинной веры.

Собрание гневно зашумело:

— Нет!

— Мы этого не допустим!

— Я вкратце опишу суть этой клеветы, — продолжал оратор. — Но сначала позвольте мне напомнить вам о самой природе нашего ордена. Большинство наших братьев, свыше девяноста пяти процентов, воспринимают свою принадлежность к ордену как высокую честь, налагающую на них тем не менее одно лишь обязательство щедрого пожертвования. Они не имеют никакого представления о том, чем мы занимаемся, не обладают силой воли для того, чтобы самим принять участие в этих делах. Однако без них мы не имели бы средств, которые позволяют нам существовать как ордену. Я упомянул об этом потому, что менее чем через две недели состоится ежегодное собрание всех членов ордена. Банкиры, биржевые маклеры, торговцы соберутся здесь ради общения и тех удовольствий, которые дает им принадлежность к ордену. Ни при каких условиях мы не должны допустить, чтобы упомянутая мною опасность сохранилась до того времени. Ее дальнейшее существование и те меры, которые нам придется предпринять против нее, могут означать конец не только нашего ордена, но и самого существования Христовой церкви в том виде, в каком мы ее знаем.

Он помолчал секунды две, чтобы сказанное им улеглось в сознании слушателей, а потом продолжил:

— Как вы знаете, почти две тысячи лет назад отцы церкви собрались в Никее, чтобы утвердить единство веры и, в частности, текст, который мы с тех пор называем Новым Заветом. Все тексты, не получившие одобрения собора, было приказано уничтожить как еретические. До самого последнего времени я считал, что все немногочисленные сохранившиеся экземпляры хранятся в самых секретных архивах Ватикана и доступны лишь самым доверенным из церковных ученых. Оказалось, что это не так — один из них оказался у мирян.

Я не стану обременять вас подробностями его содержания, скажу только, что он представляет опасность для нашей пресвятой матери-церкви. И он сам, и все осведомленные о его содержании должны быть уничтожены. К сожалению, это коснулось и нескольких не виновных ни в каких других прегрешениях христиан — священника греческой православной церкви и, несколько часов назад, патриарха той же церкви, которые по стечению обстоятельств оказались причастными к этому страшному кощунству.

— Пусть они греки, — выкрикнул кто-то в задних рядах, — но ведь они наши братья-христиане!

Поднялся недовольный ропот, который прорезали еще несколько подобных возгласов.

Оратор поднял руку, призывая к тишине:

— Я сказал вам это, братья, только для того, чтобы подчеркнуть, насколько серьезна опасность, которой мы противостоим. Сегодня я намерен предложить вам всем включиться в этот самый святой из всех крестовых походов ради сохранения самих основ нашей церкви.

— Мы не убийцы! — запротестовал кто-то.

— Да, — согласился оратор, — но мы все присягнули на верность святой церкви, поклялись бороться с ее врагами и повиноваться приказам высших.

— Мы не давали клятвы убивать, — раздался еще чей-то голос.

— Повиновение высшим подразумевает все, что высшие, с Божьей помощью, сочтут нужным сделать для блага ордена.

Против этого аргумента уже никто не осмелился возразить.

— Вот что нам предстоит сделать, — сказал после паузы оратор, довольный тем, что начавшийся было спор прекратился.

IV

Парк-Плейс, Пичтри-роуд, 2660,

Атланта, Джорджия

Через два дня

Лэнг должен был наконец-то заняться ремонтом сожженной квартиры, которая еще не так давно была его домом. Письма, в которых управляющая компания умоляла принять меры, сменились петициями, спекулировавшими на необходимости проявлять уважение к соседям, на таких же основаниях владеющим своими клетушками. А потом посыпались гневные послания со ссылками на правила для проживающих. Из управляющей компании почти ежедневно звонили к нему в офис и с такой же регулярностью привозили незаказанные вещи из «Хоум депот». На постоянные звонки Сары, секретаря Лэнга, компания с готовностью обещала немедленно забрать не только биде, посудомоечную машину и громадную, предназначенную, вероятно, для ресторана газовую плиту, но и две душевые кабины, две раковины (одну фаянсовую и одну из нержавеющей стали), новейший унитаз, расходующий рекордно малое количество воды, и гигантский газовый гриль-барбекю, для размещения которого требовалось патио размером с футбольное поле. Но вместо этого каждое появление машины службы доставки знаменовалось добавлением новых бесполезных предметов, которые уже заполнили не только квартирку Лэнга, но и складское помещение в подвале дома.

Компания отделывалась обычными отговорками — компьютерный глюк, проделки гремлина, поселившегося в сети и сводящего на нет все усилия, которые «Хоум депот» предпринимает для того, чтобы удовлетворить запросы уважаемого клиента. Лэнг подозревал, что, по всей вероятности, какой-то подрядчик уже находится на волосок от банкротства, поскольку все, что он заказывает, так и не попадает на стройплощадки, и спасатели из компании-снабженца тщетно рыщут по киберпространству в поисках утраченного. Технология, как это частенько бывает, вытеснила действительность.

Стало окончательно ясно, что по телефону проблему не решить. Кроме того, Лэнгу очень хотелось подготовить квартиру к продаже и купить для своей семьи более просторное помещение, прежде чем ассоциация домовладельцев подаст на него в суд. У него была и еще одна, даже более серьезная причина для поисков нового дома — после того как судья Карвер запретила до суда предпринимать какие-либо действия против Хендерсона, служба судебных исполнителей утратила интерес к его ферме и сняла наблюдение. Оставаться там было небезопасно.

Чтобы умиротворить соседей, следовало хотя бы начать ремонт в квартире. А чтобы нанять подрядчика, нужно было хотя бы указать, что хозяину от него нужно. Проблема, естественно, состояла в том, что преследователи не могли не держать дом под наблюдением, так как он рано или поздно должен был появиться там.

Герт, одетая в джинсы и рубашку, зарулила на арендованном внедорожнике под навес подъезда и передала ключи молодому человеку с изрытым угревой сыпью лицом, щеголявшему в белой рубашке и пристегивающемся галстуке-бабочке. Парень нетерпеливо прищелкивал пальцами, пока она вынимала Манфреда из детского сиденья. Потом взяла сына за руку, и они вошли в дом.

Почти сразу же после этого из-за угла показался мужчина, державший на поводке уродливую черную собаку. Его ссутуленная спина и неуверенная походка говорили о солидном возрасте; это впечатление было трудно проверить, поскольку на голове у пешехода была надвинутая на самые глаза бейсболка, а воротник рубашки поднят, как будто его знобило, несмотря на теплый день. Но по тому, как его приветствовал консьерж, предполагаемый старик имел непосредственное отношение к этому дому.

Поднявшись на лифте, Лэнг и Грампс увидели перед собой дурное подобие булевского шкафчика[37], на котором красовалась еще худшая подделка под вазу эпохи Мин. Даже цветы в этой вазе были не настоящими, а шелковыми. Лэнг знал, что декоратор, оформлявший их дом, был геем. Чего ж удивляться, что он имел явное пристрастие к подделкам всякого рода.

Из лифта они попали в холл, куда выходили двери четырех квартир. Два шага направо, и Лэнг оказался возле своей двери, где Герт, держа за руку Манфреда, разговаривала со здоровенным мужчиной в спортивной рубашке и свободных брюках. Несомненно, это был подрядчик, рекомендованный ассоциацией собственников квартир.

— Мистер Хейверли?

Лэнг протянул руку, которая утонула в лапище строителя.

— Мистер Рейлли, я тут рассказывал вашей супруге, какие могут быть варианты. Вы же понимаете, что для начала необходимо все как следует отскрести?

— Еще бы, — поспешно ответил Лэнг, опасаясь, что Герт начнет протестовать против присвоенного ей положения. — Но квартира все равно слишком маленькая. Я хотел бы привести ее в порядок за минимальную сумму и поскорее выставить на продажу.

Хейверли задумался — его, кажется, несколько обескуражил новый поворот, — а Лэнг шагнул вперед, отпер дверь и распахнул ее, чтобы дать немного выветриться запаху горелого.

Манфред скривил рожицу и зажал пальцами нос:

— Фу! Еще воняет!

Грампс недовольно фыркнул, а потом осторожно переступил через порог.

Лэнг шагнул следом, с удовольствием заметив, что Герт не захотела присоединиться к нему.

Хейверли окинул взглядом пустую оболочку того, что раньше было домом Лэнга, и тут у него в кармане зазвонил телефон.

— Да! — Он повернулся к Лэнгу: — Один из моих людей, оставшихся внизу, говорит, что прибыл грузовик из «Хоум депот».

Лэнг тяжело вздохнул и скрипнул зубами. По крайней мере, сейчас у него будет возможность встретиться лицом к лицу с живым, из плоти и крови, человеком, а не с приятными на слух, но совершенно бесполезными телефонными голосами.

Он передал Герт поводок Грампса:

— Я только на минуту.

Угадав его настроение, Герт покачала головой:

— Не забывай, что он всего лишь делает то, что ему прикажут. Так что не стоит подавать ему горчицы.

— Задавать перцу, — машинально поправил Лэнг.

— И этого тоже не надо.

Спускаясь на лифте, Лэнг немного остыл. Герт была права — скандал с простыми рабочими, водителем и грузчиком, не поможет решить проблему. Может быть, удастся задержать грузовик и потребовать…

Двери лифта раздвинулись, Лэнг выскочил в вестибюль. И замер, будто налетел на кирпичную стену. В прохладном, отделанном мрамором зале не было никого, кроме швейцара и консьержа, которые уставились на него, как на сумасшедшего. Не было ни грузовика за стеклянной стеной, ни напарника строителя, дожидавшегося конца переговоров.

— Что-то случилось, мистер Рейлли? — осведомился швейцар. По его лицу было ясно: он-то знает, что случилось — у мистера Рейлли в голове неладно.

— А где грузовик доставки? — глупо спросил Лэнг. — И напарник мистера Хейверли?..

— Какого Хейверли? — переспросил консьерж; в его заученно спокойном голосе прорезалось удивление, как скала в отлив выступает над поверхностью зеркально спокойного моря. — И грузовика никакого не было.

Вот черт!

Лэнг чуть не вслух подгонял еле ползущий лифт. Обратный путь до своего этажа занял чуть не целую вечность. Когда же он выскочил в холл, там его встретил только размахивавший хвостом Грампс.

Герт, Манфред и Хейверли исчезли.

V

Парк-Плейс

Несколькими секундами ранее

Герт так и не поняла, откуда взялись эти двое с пистолетами. Ясно было лишь одно — они заодно с Хейверли и дожидались, пока Лэнг покинет этаж.

Первая ее мысль была о том, как бы чего не случилось с Манфредом, а вторая — о «глоке». Впрочем, вторая из забот тут же отпала, так как один из вооруженных выхватил у нее сумочку, вытряхнул содержимое на пол и сунул пистолет себе за пояс.

Второй, тоже молча, указал рукой на грузовой лифт, где стоял, держа двери, Хейверли. Даже страх за Манфреда не мог притупить профессиональную наблюдательность Герт. Пока лифт спускался мимо вестибюля в подземный гараж, она успела внимательно рассмотреть похитителей. Оба были напряжены, вернее, сильно нервничали. Оба держали пальцы на спусковых крючках. Профессионал никогда так не поступит — он выпрямит указательный палец вдоль ствола, откуда его можно в долю секунды переместить на спуск, это страхует от случайного выстрела. Профессионал ни за что не вытряхнул бы содержимое ее сумки, ведь это сразу показывает, что она ушла не добровольно. Опытный в таких делах человек постарается устроить все как можно непонятнее, чтобы задержать неизбежную погоню. Так что эти двое не имели опыта ни в использовании оружия, ни в похищении людей.

Так что… как в таких случаях шутят американцы?.. Ach, ja: есть одна хорошая новость и одна плохая, с какой начать? С одной стороны, нервные любители могут с перепугу натворить глупостей. Или повести себя жестоко. С другой стороны, они вряд ли представляют себе, что способна голыми руками сделать одна женщина, если ей представится возможность.

А она собиралась сделать все, что в ее силах, чтобы такая возможность представилась.

— Куда мы едем? — спросила она дрожащим голосом. — Умоляю, отпустите ребенка. Я пойду, куда вы скажете. Умоляю, не делайте ему ничего плохого.

— Леди, — впервые заговорил один из похитителей (в этот момент лифт остановился), — если вы и ребенок будете делать то, что вам скажут, никто из вас не пострадает.

Герт узнала реплику из старого фильма, который они с Лэнгом смотрели по телевизору. Но эти люди не были голливудскими актерами, и поверить в бесцельное похищение она никак не могла. Более того, была уверена, что знает цель, ради которой их похитили.

Герт никогда не отличалась особыми актерскими способностями, но сейчас она намеревалась сыграть роль перепуганной женщины и сделать это убедительно. Надо постараться даже выжать слезинку-другую. Никто из них не заметит разницы между слезами страха и слезами гнева. А тем временем она воспользуется теми возможностями, какими располагает.

Например, мобильным, лежащим у нее в кармане джинсов.

Хейверли стоял возле открытой задней двери неброского белого мини-вэна. В нем не было ничего, кроме передних сидений. Герт замешкалась, и ее грубо толкнули в спину:

— Учтите, леди, если вы что-нибудь выкинете, ему будет худо.

В оружии, которое негодяй приставил к голове ее сына, она узнала самовзводный пистолет «хеклер и кох Р9» калибра 0.45, сделанный специально для американского рынка, который не доверял европейским 9-миллиметровым патронам и считал их слишком слабыми. Глаза мальчика широко раскрылись от страха, но он мужественно сдерживал слезы. Герт стоило немалых усилий сдержать ярость, охватившую ее при виде того, как какой-то подлец пугает ее сына. Да, пусть они любители, но это не значит, что они побоятся привести угрозу в действие.

Она забралась в закрытый кузов и села, вытянув ноги и прислонившись спиной к стенке. Манфред прижался к ней и ненадолго закрыл ее левый бок от похитителей. Она сунула руку в карман и принялась на ощупь набирать номер, молясь про себя, чтобы пальцы не ошиблись и попали на нужные кнопки.

VI

Парк-Плейс

Лэнг несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, заставив себя сохранять спокойствие. Потом опустился на колени, не обращая внимания на боль, прострелившую ногу на всю длину и напомнившую о том, что до выздоровления еще очень далеко. Пудра, губная помада, кошелек — все то, чего Герт ни в коем случае не бросила бы по доброй воле. Они уже пытались захватить ее и Манфреда — в Баден-Бадене.

Тогда у них не вышло, а сейчас получилось.

У них…

Сколько он отсутствовал? Самое большее пять минут. Вряд ли они могли успеть за это время покинуть здание.

Оставив Грампса в пустой разоренной квартире, Лэнг кинулся было к лестнице, но вовремя остановился. Как ни медленно ползет лифт, все равно пешком он будет спускаться с двадцать четвертого этажа гораздо дольше. Но, как ни старался он контролировать себя, ему показалось, что спуск продолжался целую вечность. Когда же лифт наконец остановился, Рейлли опрометью кинулся к консьержу:

— Скажите, Хейверли, подрядчик, сейчас не выходил?

Консьерж уставился на него с таким видом, будто давно был уверен в том, что Лэнг спятил, а сейчас получил подтверждение этому:

— Хейверли? Подрядчик Хейверли? Да я его не видел месяц, а то и два.

— Он только что был здесь, рассматривал мою квартиру.

— Ой, сомневаюсь, мистер Рейлли.

— Кто же это, черт возьми… — Лэнг осекся, сглотнул и начал заново: — Только что у меня на этаже был человек, представившийся как Хейверли. Как он мог туда попасть? Он должен был пройти мимо вас.

Консьерж невозмутимо пожал плечами:

— Совсем не обязательно. В дом можно попасть и из гаража.

Лэнг просто опешил. Как ни странно, ему никогда не приходило в голову, что охрану, на которую уходила изрядная часть его платежей в ассоциацию, настолько легко обойти.

— Вы хотите сказать, что кто угодно может въехать в гараж и оттуда подняться в здание?

— Их снимет камера наблюдения.

Толку-то с того? К тому времени, когда запись просмотрят, злоумышленники смогут исчезнуть, забрав с собою полдома. Если повезет, они прихватят и фальшивого Буля, и китайскую вазу. И заодно шелковые цветы.

— Так, значит, за изображением с камер никто не наблюдает?

Оказалось, что человек, сидевший за столом в вестибюле, умеет ловко уходить от прямых ответов. Судя по всему, ему когда-то довелось поработать в какой-нибудь правительственной организации. Или в службе доставки «Хоум депот».

— Об этом, мистер Рейлли, вам лучше поговорить со службой охраны.

— Да пошла она! Некогда! — бросил Лэнг.

Он кинулся было к лифту, чтобы спуститься вниз, и в этот момент из гаража выехал белый мини-вэн без окон в фургоне. Выехал и остановился у светофора, чтобы повернуть на Пичтри-стрит.

— Сегодня в какой-нибудь квартире работали? — проорал Лэнг через плечо.

Все рабочие, приходящие в дом, должны были регистрировать приход и уход у консьержа.

Консьерж выдвинул ящик стола и вынул блокнот.

— Быстрее, черт! — рявкнул Лэнг.

— Нет, сегодня никого.

Лэнг увидел, что перед подъездом из большого «Мерседеса Пэнзер» с помощью одного из парковщиков выгружается, опираясь на палку, пожилая дама, и вместо лифта ринулся наружу. Второй парковщик открывал багажник. В нескольких ярдах от дома на светофоре вспыхнул зеленый свет, и мини-вэн, свернув направо, влился в поток машин.

— Извините!

Лэнг ринулся на водительское место «Мерседеса». Дама полетела в одну сторону, трость — в другую. Прежде чем кто-либо из троих, находившихся рядом с машиной, успел сказать хоть слово, резина взвизгнула по асфальту, и парковщики, лишившись точки опоры, тоже попадали, сразу забыв о бедной хозяйке. Инстинктивно взглянув в зеркало заднего вида, Лэнг увидел, как она, сидя на асфальте, показывала ему вслед средний палец. Ее губы шевелились, несомненно, она кричала что-то вроде «Чтоб ты сдох, мерзавец!»

К счастью, это не его бабушка.

Большой автомобиль занесло при резком повороте, но все же Лэнгу удалось благополучно выехать на улицу. Рейлли искал глазами удалявшийся белый фургон и не обратил никакого внимания на ругань парковщиков, которые уже вскочили на ноги, отряхивались и рассматривали ссадины, полученные при неожиданном падении. Старухе, по-видимому, предстояло подниматься самостоятельно.

Сперва Лэнг думал прижать фургон к обочине, но не поддался искушению прибегнуть к самым очевидным действиям. Можно было не сомневаться, что Герт не по своей воле полезла в машину. Похититель, а скорее, похитители наверняка были вооружены. Во всяком случае, ее «глок» сейчас точно у них. Вынуждать похитителей стрелять значило подвергнуть серьезнейшей опасности жизнь не только Герт, но и Манфреда. Поэтому Лэнг немного сбавил скорость и пропустил между собой и фургоном пару машин. Оставалось надеяться, что похитители не догадываются, что он у них на хвосте.

И тут у него в кармане заверещал мобильный. Бросив беглый взгляд на экран, Рейлли увидел номер Герт. Он поспешно размотал проводок и вставил в ухо наушник. Некоторое время было тихо, а потом он услышал неожиданную фразу:

— В вашем фургоне очень неудобно.

Он собрался было ответить, но сообразил, что Герт вовсе не к нему обращается. Она дает понять, что находится в фургоне.

Раздался мужской голос, но слов Лэнг не разобрал.

— Вас же трое. Не мог бы кто-нибудь…

Завершение фразы понять не удалось, но ее суть была ясна.

Между тем белый автомобиль с фургоном спокойно ехал в транспортном потоке. Оставалось лишь молиться, чтобы он не начал петлять, отрываясь от «хвоста». Но машина плавно свернула на шоссе 175–85, ведущее к югу, а оттуда, миновав несколько перекрестков, на 120-е западное. Лэнг пытался угадать, куда они могут направляться.

В Бирмингем?

Ответ пришел через несколько минут, когда фургон покинул автостраду. Эту дорогу Лэнг знал очень хорошо — единственный путь в аэропорт Чарли Брауна, где фонд держал свой «Гольфстрим».

И, подтверждая его мысли, прозвучал голос Герт:

— Зачем вы едете в Чарли Браун?

Снова неразборчивый ответ.

Около здания вокзала автомобиль похитителей свернул направо. Эта дорога заканчивалась возле ангаров «Хилл авиэйшн», единственного авиаперевозчика, базирующегося на этой стороне летного поля. Дорога проходила немного выше самого аэродрома, так что Лэнг хорошо видел, что там происходило. По бетону рулил поджарый «Лир». В нем не было ничего необычного, если не считать бортового номера. Американским самолетам присваиваются обозначения, состоящие из буквы N и нескольких цифр. А в большинстве других стран самолеты маркируются только буквенными индексами. Как этот.

Лэнг был близок к панике. Похитители собирались вывезти Герт и его сына из страны. Если он не придумает, как остановить их…

Фургон свернул и покатил к стоянкам самолетов. Лэнг последовал за ним.

Последним поворотом он все же дал тем, кто находился в автомобиле, понять, что за ними гонятся. Фургон прибавил скорости и помчался к воротам в сетчатой изгороди. Однако вместо того, чтобы остановиться перед воротами, предъявить документы и честь по чести въехать на поле, он принял в сторону и пробил стальную сетку, как бумагу.

Когда Лэнг тоже въехал на летное поле, «Лир» уже подруливал к фургону, откинув трап-люк, словно челюсть хищника, готового проглотить добычу. Лэнг беспомощно наблюдал, как трое мужчин выскочили из фургона и в мгновение ока затащили Герт, которая крепко держала за руку Манфреда, в самолет.

Когда «Мерседес» поравнялся с «Лиром», люк уже закрылся, и самолет вновь тронулся с места. Можно было попытаться протаранить хрупкое шасси, но слишком велика была опасность, что от этого взорвутся запасные топливные баки и самолет мгновенно сгорит вместе со всеми, кто в нем находится. Так что оставалось лишь смотреть, как самолет неспешно катится прочь, на земле медлительный и неуклюжий, как гусь, а в полете — стремительный и неуловимый.

Как бы там ни было, сидеть и ждать развития событий было бессмысленно. Тем более что вряд ли можно рассчитывать на то, что люди, находящиеся в двух автомобилях службы безопасности аэропорта, которые, сверкая мигалками, уже направлялись к нему, смогут оказать ему действенную помощь. Пока он будет объяснять, что произошло, «Лир» не только поднимется в воздух, но улетит за много миль отсюда. Он сомневался, что самолет этой марки способен пересечь океан, не сделав хотя бы одной посадки для заправки, но ведь невозможно предугадать, где он приземлится. В плане полета должна иметься и такая информация, и сведения о том, на какой высоте должен держаться самолет, и никто, находясь в воздушном пространстве США, не смеет отклониться от этого плана под угрозой близкого знакомства с истребителями «F-18» американских ВВС. Но сколько времени уйдет на добычу этих сведений? Тем более что в погоне за фургоном Лэнг ворвался сквозь дыру в заборе на охраняемую территорию и наемная охрана аэродрома попросту не станет с ним разговаривать и задержит его до приезда полиции. А там…

В полумиле с девятой полосы поднялась в воздух маленькая «Сессна», и тут Лэнга осенило. Он со всей силы нажал на акселератор, с радостью обнаружив, что мощность мотора вполне соответствует внушительным размерам машины, и помчался вдогонку за медленно катившимся по рулежной дорожке «Лиром», а за ним, в свою очередь, гнались машины охраны.

В самолете Герт и Манфреда затолкали в два из четырех стоящих попарно по обе стороны прохода кресел. Позади вдоль стен друг против друга помещались два небольших диванчика, их спинки казались наглухо вделанными в изогнутые стенки фюзеляжа. Обстановка была лишена каких бы то ни было индивидуальных особенностей. Она казалась холодной, как вестибюль гостиницы. Один из пилотов, пригнувшись в двери, прошел из кабины в салон и прошептал что-то на ухо человеку, который выдавал себя за Хейверли. Оба уставились на нее. Нехороший знак.

— Диспетчер сообщает, что за нашим самолетом гонится какой-то идиот на машине. Я думаю, мы с вами хорошо знаем, что это за идиот.

Герт промолчала, стараясь не выдать удовлетворения.

Хейверли протянул ей телефон:

— Ну-ка, звони своему Рейлли и скажи, что если он не оставит эту дурацкую погоню, мальчишка не доживет до взлета.

Герт приняла решение. Она отодвинула Хейверли и вынула мобильный из кармана:

— Лэнг, ты слышал?

— Ах ты, сука! — взревел Хейверли и протянул руку, пытаясь вырвать у нее телефон. — Неудивительно, что он нас нашел! Надо было сразу убить тебя и забрать мальчишку!

Не слушая его, Герт смотрела на крохотный экран телефона. Она прочитала две строчки и сбросила текст, прежде чем Хейверли вырвал у нее телефон. Она не сомневалась в том, что у Лэнга был план, и сейчас получила подтверждение этому.

Рулежная дорожка была слишком узка, обогнать самолет здесь было невозможно. Лэнг подумал было съехать на грунтовую обочину, но сразу отбросил эту мысль, опасаясь, что тяжелый «Мерседес» завязнет в рыхлой почве или грязи. Теперь, перекинувшись несколькими словами с Герт, он решил немного изменить сложившийся у него план и, стиснув зубы от нетерпения, ждал, когда «Лир» доберется до конца рулежной дорожки и окажется на месте, где ему нужно будет повернуть направо, чтобы начать разбег.

Хейверли, или как там было его настоящее имя, все еще стоял возле Герт, не зная, что предпринять, и в это время самолет начал плавно поворачивать, о чем и предупредил ее Лэнг в своем кратком сообщении. Герт пригнула голову Манфреда, и это движение не ускользнуло от взгляда Хейверли. Он вынул из-за пояса ее собственный «глок»:

— Что ты за?..

Лэнг увидел, что самолет поворачивает, и вновь дал полный газ.

Самое уязвимое место у всех современных самолетов — носовая стойка. На нее приходится меньшая нагрузка, чем на остальные части шасси, и поэтому пилот может без труда использовать ее для маневрирования, нажимая одну или другую педаль руля поворота. Главные стойки шасси представляют собой массивные конструкции, предназначенные для того, чтобы гасить сотрясения даже при неудачной посадке, а носовую стойку пилот бережет от соприкосновения с землей до тех пор, пока не будет уверенности, что это соприкосновение окажется достаточно мягким.

На нее-то и нацелился Лэнг.

Рыча мотором на полных оборотах, «Мерседес» обогнал самолет и начал круто поворачивать. Маневр закончился столкновением стали немецкого автомобиля с носовой стойкой самолета, которая сломалась от удара, как сухая ветка.

Когда «Лир» начал поворот, Хейверли взмахнул рукой и приготовился к ускорению, которое должно было завершиться отрывом от земли. Но вместо этого самолет резко клюнул носом, и похититель не удержал равновесия.

В этот миг Герт перешла в наступление.

Вскочив, она схватила левой рукой запястье противника и направила дуло «глока» вверх. Правой же рукой ударила Хейверли в солнечное сплетение, вложив в удар не только свой вес, но и силу, которую придало ей движение тела вверх. Крупный мужчина сдавленно вскрикнул и сложился пополам. Не выпуская его правой руки, Герт присела, одновременно сделав ему левой ногой подсечку, и он рухнул на колени между ней и двумя своими сообщниками, сидевшими на тех самых диванчиках, таким образом надежно закрыв ее от их огня.

Теперь вся надежда была на то, что пилоты не вооружены.

— Mutti![38] — визгливо закричал Манфред.

Обернувшись в узком проходе, Герт увидела, что тот же пилот, который недавно выходил, кинулся на нее.

Она встретила его сокрушительным ударом. Но громче удара прозвучал хруст сломанных носовых хрящей. Ничего не выводит человека из строя так надежно (пусть и временно), как неожиданная резкая боль. Пилот так и сел на пол, его лицо вдруг обрело удивленное и обиженное выражение: вероятно, он пытался понять, каким образом с ним приключился такой сильный и внезапный приступ острого ринита. С его подбородка на пол обильно закапала кровь.

Теперь проход со стороны кабины был загорожен.

Человек, назвавший себя Хейверли, стоял на четвереньках и пытался выпрямиться. «Глок» все еще оставался у него в руке. Герт с силой наступила левой ногой ему на запястье. Взвыв от боли — по-видимому, она сломала ему лучевую кость, — он выпустил пистолет, и в следующую долю секунды Герт нанесла ему правой ногой в подбородок такой удар, какого не постыдился бы и нападающий Национальной футбольной лиги. После этого, ни на секунду не замешкавшись, кинулась на пол, и тут же ее оглушил выстрел, многократно усиленный тесным пространством салона маленького самолета. Нужно было сделать так, чтобы стрельба велась как можно дальше от того места, где даже не рыдал, а выл в страхе Манфред. Вновь завладев своим пистолетом, Герт привычным движением пальца сняла его с предохранителя и перекатилась под следующее кресло в то самое мгновение, когда из того кресла, около которого она находилась раньше, под градом пуль полетели поролон и осколки металла.

Лежа на животе, Герт высунулась в проход и прицелилась в фигуру, полускрытую за дымом с острым запахом кордита. «Глок», который она держала двумя руками, подпрыгнул; выстрела она, оглушенная предыдущей стрельбой, почти не слышала. Где-то ближе к хвосту «Лира» из дыма появилось лицо; человек как будто попытался сфокусировать взгляд на аккуратной красной дырочке между глаз, но не успел и упал ничком.

Тут в ее уши ударила тишина, не уступающая своей громкостью стрельбе. Герт осторожно выглянула из-за кресла. С расстояния меньше пяти футов на нее смотрели Хейверли и второй из тех типов, которые были в доме Лэнга. Она вскинула «глок», и оба мужчины подняли руки. Судя по всему, они навоевались.

А вот она — еще нет. Чуть заметными движениями переводя прицел с одного противника на другого, она быстро подошла туда, где оставила Манфреда. Он уже не рыдал и не выл, а почти беззвучно стонал. Если на нем окажется хоть царапина…

— Нет-нет, мы не сделали бы ему ничего плохого, — поспешно проговорил Хейверли, угадав ее мысли.

Герт наслаждалась эманацией страха, исходившей от ее недавних похитителей, как смаковала бы букет редкого вина. Однако ей пришлось сделать над собой серьезное усилие, чтобы не прикончить негодяев в отместку за тот страх, который ее сыну пришлось перенести и сейчас, и в Баден-Бадене.

— Бросьте оружие мне под ноги. Только левой рукой, медленными движениями!

Когда мужчины выполняли приказ, было видно, как сильно у обоих трясутся руки.

Только после этого она позволила себе перевести взгляд туда, где сидел на полу под креслом Манфред. Он сжался в такой маленький комочек, что можно было усомниться, что у него есть кости. Услышав голос матери, он поспешно вскочил на ноги и кинулся к ней. Герт полуобняла его левой, свободной рукой.

Он действительно был цел и невредим, только очень сильно напуган.

За спиной у нее раздался какой-то звук, и она резко обернулась. Пилот или второй пилот (да, в общем-то, она никогда не пыталась их различать) все так же сидел, скорчившись, на полу и закрывал лицо обеими руками, тщетно пытаясь остановить льющуюся кровь. За ним, возле двери пилотской кабины, еще один мужчина в летной форме возился возле замка запасного выхода. Как только она повернулась к нему, летчик вскинул руки:

— Э-э… мэм, там, снаружи, кто-то требует, чтобы его впустили. Можно я открою?

Только сейчас она услышала громкий стук и приглушенные крики.

— Einen augenblick[39]. — Она вновь направила пистолет на Хейверли и его уцелевшего спутника: — Вывернуть карманы. Все содержимое — сюда. — Она указала на столик между двумя диванами. — Schnell!

Глядя, как они поспешно выворачивали карманы, Герт позволила себе криво улыбнуться. А вот того, что от напряжения перешла на немецкий, даже не заметила.

В отличие от профессионалов, эти пошли на тяжелое преступление, имея при себе документы, вероятно, даже подлинные. При них оказалась даже пара паспортов на незнакомом Герт языке. Она сунула документы в карман и повернулась к пилоту:

— Открывайте.

Лэнг, не помня себя от нетерпения, ждал, когда же откроется дверь. Сначала он увидел мужчину в летной форме, который вдруг резко отодвинулся, и Манфред маленькой ракетой слетел по лесенке и кинулся в объятия Лэнга.

— Фати, я так испугался! — сообщил он, подняв к отцу зареванное личико.

VII

Дом священника,

церковь Непорочного Зачатия,

Мартин Лютер Кит-драйв, 48,

Атланта, Джорджия

Вечером того же дня

Измученного Манфреда сон свалил прямо на ходу, и сейчас он спал на ковре посреди маленькой библиотеки священника, положив голову на Грампса, для которого сон был главным делом всей жизни. Лэнг и Герт сидели на кожаной кушетке, а Фрэнсис расположился в большом кресле. Все трое держали в руках стаканы с шотландским виски, различавшиеся лишь количеством льда. Мужчины попыхивали толстыми сигарами «Монтекристо № 2», которые Лэнг бесперебойно получал через французскую Вест-Индию. Пепельница, стоявшая перед Герт, была заполнена окурками «Мальборо». Под потолком плавали облака табачного дыма.

Фрэнсис облизал губы, выдохнул дымную струйку и проследил за тем, как она расплывалась в воздухе:

— Наверное, уже сегодня события в Чарли Брауне покажут по телевизору. Местное телевидение уже дало краткую сводку — попытка похищения, предпринятая какими-то иностранными агентами, возможно, исламскими террористами, дорогой самолет, женщина сорвала преступление. Но никаких объяснений не последовало.

Лэнг сделал большой глоток из своего стакана и, не затягиваясь, пыхнул сигарой:

— ФБР видит ясные мотивы.

Фрэнсис хохотнул своим теплым басовитым смешком:

— Дайте-ка попробую угадать. — Он поднял сжатые в кулаки руки и принялся разгибать пальцы. — Цель похищения — сын богатого филантропа. Мать и отец сорвали похищение своими быстрыми и решительными действиями. Один убитый. Горячие новости для телевидения. Так?

— По мнению фэбээрщиков — да. — Лэнг поднялся, подошел к маленькому бару у противоположной стены, подлил себе виски и бросил в стакан несколько кубиков льда. — Они нажали на разные рычаги, чтобы установить настоящего владельца самолета — вернее, того, что от него осталось. В следующий раз, — добавил он, укоризненно посмотрев на Герт, — постарайся не портить так сильно дорогие самолеты.

Она потянулась к пачке, лежавшей на маленьком столике, встряхнула ее, нахмурилась и выудила из мешка, который только в насмешку можно было назвать дамской сумочкой, новую пачку:

— Сам-то хорош! Кто изуродовал ему нос?

— Как бы там ни было, — продолжал Лэнг, — я уверен, что самолет зарегистрирован на какую-нибудь подставную фирму, от которой, как ни бейся, никаких дальнейших следов не отыщешь. Так что они не узнают, откуда взялись эти типы.

Герт, не спеша вытряхивавшая сигарету из пачки, вскинула голову:

— А мы знаем.

Мужчины ошарашенно уставились на нее.

— Как это — знаем? — выдавил Лэнг, первым справившийся с изумлением.

Герт взяла в рот незажженную сигарету, потом снова полезла в свою необъятную сумочку и достала оттуда два паспорта:

— Я избавила герра Хейверли и его друга от дополнительных осложнений.

Лэнг взял паспорта и посмотрел на обложки:

— Ничего себе — похитители ходят с паспортами! Нет, это определенно не профессионалы. Они бы еще именные медальоны взяли с собой. Но, похоже, я никогда не видел…

Фрэнсис поставил стакан, подошел и посмотрел через плечо Лэнга:

— Это ватиканские паспорта.

— Вы хотите сказать, что все это время на нас охотятся попы? — недоверчиво спросила Герт.

Фрэнсис взял документы из рук Лэнга:

— Дайте их мне. Сейчас уже поздновато звонить в Рим, но обещаю, что я, как только встану, позвоню в министерство иностранных дел Ватикана. — Он положил паспорта на бар, повернулся к Лэнгу и произнес таким тоном, будто их давний разговор в Риме вовсе не прерывался: — Так что же вы мне недоговариваете?

Лэнг задумчиво посмотрел на кончик сигары. Он намеренно не стал говорить другу о полученном переводе Евангелия от Иакова, равно как и о нескольких других теологических открытиях, которые ему довелось сделать со времени жуткой истории с «Пегасом». Фрэнсис был хорошим другом и искренне верующим человеком. Такие новости только причинили бы ему боль и породили бы ненужные сомнения. К тому же он достаточно хорошо знал Лэнга, для того чтобы распознать его неискренность.

— Итак?..

Лэнг сделал богатырский глоток из стакана, как будто рассчитывал, что это приглушит его внутреннее смятение.

— Евангелие от Иакова, та книга из Наг-Хаммади, о которой я не раз говорил…

Фрэнсис забыл о своей сигаре, и столбик пепла в конце концов свалился на пол.

— И?..

— В нем говорится, что Христос вновь явился апостолам и отрешил Петра от положения главы церкви. Петр разгневался и убил Иакова.

— Что и было изображено на фреске, которую мы недавно видели в Ватикане, — подытожил Фрэнсис.

Лэнг искренне порадовался тому, что священник так спокойно воспринял его слова, хотя они буквально рушили устои всего того, что он усвоил и проповедовал всю свою жизнь.

— Но почему ради этого нужно пытаться убить моего сына? — возмущенно спросила Герт.

Фрэнсис медленно покачал головой; ему-то хорошо было известно, на что способны пойти некоторые во имя веры:

— Петр был камнем, на котором Христос воздвиг Свою церковь. И если из него сделают мелкого политика-интригана и даже убийцу… это приведет к полному пересмотру истории первых лет христианства и породит массовые сомнения в достоверности остальных евангелий. Это будет то же самое, как… как если бы выяснилось, что Джордж Вашингтон был платным агентом британской короны. Петр и его представление о том, какой должна быть церковь, сформировали основы того, что она сейчас собой представляет. Церковь, папство, таинства, значительная часть обрядов — все. В церкви обязательно должны найтись крайние консерваторы, которые скажут, что в вашей книге нет ни слова правды. И немалая часть из них пойдет на все, чтобы скрыть ее от мира.

— Даже на убийства? — спросил Лэнг.

— Мы не хвастаемся этим, но ведь инквизиция предназначалась как раз для этого — подавления ереси путем уничтожения еретиков. И те, кто думает, будто у современных крайних консерваторов не сохранилось таких настроений, проявляют большую наивность. — Фрэнсис печально и как-то робко улыбнулся. — Вот вы и получили ответ. Отыщите тех, кто готов пойти на любое насилие, — и выйдете на ваших убийц.

— Разумно… — протянул Лэнг. — Предметы, оставленные рядом с трупами, связаны с мученической кончиной различных святых. Значит, это вполне могли проделать религиозные фанатики. Вопрос — кто именно. — Он повернулся к Фрэнсису: — А вы что думаете?

Священник тяжело вздохнул:

— Вера не равносильна знанию. Она касается того, что мы не в состоянии объективно познать. Я верую в то, что наш Господь нисходил на землю, и намерен идти Его путем, независимо от того, кто первым пошел по нему, Петр или Иаков. Что касается познаваемого… Я знаю, что все евангелия были написаны намного позже Распятия, самое раннее — спустя лет семьдесят. В них есть расхождения, как это всегда бывает в любых описаниях, составленных постфактум. В одном говорится, что Иисус родился в хлеву, в другом — что в доме, а третье и четвертое вообще не упоминают о Его рождении. И кто сможет поручиться, что ваша книга из Наг-Хаммади верна, а писания Матфея, Марка, Луки и Иоанна ложны?

— Но фреска…

Фрэнсис пожал плечами:

— Ватикан, да и весь Рим, полны произведений искусства, отражающих вымышленные сюжеты и эпизоды. Помните, мы с вами говорили о Сикстинской капелле? Воображение художников Ренессанса, даже самых талантливых, — это всего лишь воображение, и ничего больше. Не тревожьтесь из-за того, что можете задеть мою веру; думайте о тех, кто пытается вас убить.

VIII

Атлантское отделение Федерального бюро расследований,

здание Федеральных представительств имени Ричарда Расселла

На следующий день

Лэнг и Герт сидели за столом в просторной комнате с одним окном. Манфред, пристроившись рядом с матерью, тихонько рисовал в альбоме для раскрашивания, вернее, чертил в нем неровные разноцветные сетки, очень мало отличающиеся от абстрактных панно, украшавших вестибюль на первом этаже. Герт не хотела оставлять его без присмотра, а Лэнг давно уже усвоил, когда ее можно на что-то уговорить, а когда не стоит даже тратить сил на попытки.

Похищение и погоня со стрельбой в аэропорту Чарли Брауна, естественно, должны были расследовать федеральные власти. Тот факт, что преступники использовали самолет, орудие коммерции в масштабе страны, если не всего мира, еще сильнее подкрепляли их положение. Местной полиции оставалось лишь сетовать на то, что дело не ограничилось убийством. Так что, по крайней мере, сперва расследование вела не она, а ФБР.

Перед тем как отправиться в США, «Лир», как положено, представил план международного полета. Он вылетел из Кьямпино, второго из римских аэропортов, использующегося в основном для частных и чартерных рейсов. Во время перелета борт совершил две посадки для дозаправки. Узнать что-либо о его хозяевах не удалось, поскольку самолет был записан на компанию с Нормандских островов, где экономика базировалась в основном на хранении корпоративных секретов.

Одним словом, ФБР пока что было известно меньше, чем Лэнгу и Герт. Но расследование должно было проводиться профессионально, отнюдь не так, как незабвенный инспектор Клузо разыскивал алмаз «Розовая пантера»[40].

Лэнг поднялся и подошел к окну, глядевшему на ущелье между домами, бывшее когда-то атлантской железной дорогой, — шрам, оставшийся на месте и путей, и двух вокзалов. Теперь ничего этого не осталось, и на месте, где когда-то ходили поезда и суетились пассажиры, теперь помещались автостоянки, разделенные газонами с буйными зарослями запыленной пуэрарии, а поверх всего этого сетью нависало множество мостов и мостиков, оставшихся от железной дороги. Дальше, словно громадная поганка, возвышался купол крытого стадиона. Если бы виды из окон учитывались при оценке работы учреждений, бюро заняло бы весьма невысокое место в федеральной иерархии.

Лэнг обернулся на звук открывающейся двери. В комнату вошел круглолицый молодой человек, державший под мышкой тоненькую канцелярскую папку.

Бросив папку на стол, он протянул руку:

— Специальный агент Курт Виднер. Хочу сразу поблагодарить вас обоих, что вы согласились посетить нас сегодня. — Он сел и открыл папку. — Мистер Рейлли, если вы не возражаете, я попросил бы вас подождать в приемной.

Если бы его не попросили удалиться, Лэнг был бы изрядно удивлен. Одним из основных положений следственного дела всегда было правило допрашивать проходящих по делу с глазу на глаз. Правда, в данном случае это правило применялось скорее ради проформы, а не для дела. У них с Герт было более чем достаточно времени, чтобы договориться, что рассказывать, а о чем умолчать. Лэнг направился по короткому коридору в приемную, помещение без окон, столь же безликое, как и та комната, из которой он только что вышел. Украшения исчерпывались портретом президента и плакатом с текстом конституции, какие можно встретить чуть ли не во всех федеральных учреждениях. Из мебели там имелось лишь два стула и маленький столик из дешевой пластмассы. Оба стула были заняты — в это утро Бюро пользовалось особой популярностью.

Лэнг посмотрел по сторонам, не зная, как поступить.

— Я могу добыть для вас стул в каком-нибудь кабинете, — прощебетала секретарь из-за перегородки.

Лэнг повернулся к улыбчивой чернокожей девушке:

— Благодарю вас. Если вы отопрете дверь, я и сам отыщу что-нибудь. Я знаю дорогу.

Послышался щелчок, дверь приоткрылась, и Лэнг вернулся в коридор, из которого только что вышел. Девушка, наверное, тут недавно, подумал он. Лэнгу не раз приходилось бывать здесь, и каждый раз он поражался мерам предосторожности, которые были явно излишними для того, чтобы держать в тайне любые проводимые расследования. Или, допустим, охранять Форт-Нокс. На каждой двери замки, все двери заперты, каждого посетителя тщательно осматривают, просвечивают и постоянно сопровождают. Бюро страдает либо самовлюбленностью, либо паранойей. Либо и тем и другим.

Одна из дверей была приоткрыта. Лэнг ничуть не удивился, увидев на ней табличку с надписью: «Специальный агент Курт Виднер». Он, несомненно, оставил дверь незапертой, рассчитывая добежать до компьютера и проверить что-нибудь, если потребуется, во время допросов Герт и Лэнга. Большую часть кабинетика занимал металлический стол казенного образца, по одну сторону которого помещалось вращающееся офисное кресло, а по другую — маленький стульчик с блестящим виниловым сиденьем и спинкой на каркасе из хромированных трубок. В дальний угол комнаты был кое-как втиснут объемистый стальной сейф.

На столе, опираясь на откидную ножку, стояла рамочка с фотографией, на которой были запечатлены симпатичная молодая женщина и маленький ребенок непонятного пола. Лэнг улыбнулся. Мода на всякие штучки, создающие или имитирующие атмосферу непринужденности, повелась в Бюро еще с гуверовских времен. От агентов так настойчиво требовали, чтобы они служили образцом добропорядочности и семейственности, что ходили даже истории о том, как одинокие или разведенные агенты выставляли на своих столах фотографии незнакомых женщин и чужих детей, лишь бы не оказаться в немилости у директора. Довольно странно, особенно если учесть, что сам Гувер никогда не был женат[41].

Кроме фотографии, на столе помещался компьютер и несколько папок. Лэнг взял стул с виниловым сиденьем и направился было к двери, но тут его взгляд зацепился за одну из папок.

«УБН СОТР». И ниже, помельче: «Окр. Ламар, Дж».

Не выпуская из рук стула, Лэнг выглянул в коридор и посмотрел по сторонам. Никого. То, что он намеревался сделать, грозило ему колоссальными неприятностями — и со стороны ФБР, и со стороны суда. Но если все сойдет благополучно, можно было бы узнать немало полезного.

Рейлли вернулся в кабинет, прикрыл дверь и принялся листать папку, в которой содержалась сводка совместной операции Управления по борьбе с наркотиками и ФБР Атланты. Неужели он наткнулся на эти документы по чистой случайности? Нет, не совсем. Направить в округ Ламар сотрудников обеих организаций из столицы штата, которых там никто не знает в лицо, было очень разумно. Если и можно было говорить о везении, оно заключалось лишь в небрежности специального агента Виднера. Хорошо было бы выписать кое-какие подробности, но на это не было времени. В любой момент в свой кабинет мог вернуться Виднер или заглянуть секретарша, решившая посмотреть, куда делся любезный посетитель. Рейлли еще раз поспешно пробежал глазами содержимое папки, дабы убедиться, что не пропустил ничего важного.

На обратном пути из ФБР Герт и Лэнг обсудили подробности допроса. Из заданных вопросов следовало, что федералы не имели никакого представления о личностях незадачливых похитителей. Лэнг решил, что эти люди, кем бы они ни были, не спешили сотрудничать со следствием. Но они находились в тюрьме и рано или поздно должны были начать отвечать на вопросы. Лэнг надеялся, что ему удастся узнать, кто их послал, раньше, чем они организуют новую попытку.

Необходимо было как можно скорее отыскать организаторов всех этих убийств. Мало того, что они уже измучили его своими покушениями, так они еще и взялись за его близких!

Но сначала Лэнгу следовало разобраться с другими делами.

IX

Окружной суд США по Центральной части штата Джорджия,

Мейкон, Джорджия

Через неделю

Поездка в Мейкон казалась бесконечно долгой, хотя между ним и Атлантой, где Лэнг и Грампс на неопределенный срок поселились у Фрэнсиса, было всего восемьдесят миль. Несколько бесцельных поворотов на дороги, пересекающие автостраду, позволили убедиться, что слежки не было. Перед поездкой Лэнг удостоверился, что похитители (они до сих пор хранили молчание) остаются под стражей в Атланте. Судя по всему, они пока что не получили никакого подкрепления.

К немалому удивлению Лэнга, Герт почти сразу согласилась с его предложением пожить в коттедже его знакомого, который был в отпуске в Европе. Коттедж находился на территории клуба «Хай-Хэмптон инн» близ городка Кэшьерс, в Северной Каролине. Она решила не пользоваться кредитными карточками, банкоматами и прочими вещами, которые могли бы выдать ее местонахождение. К счастью, там было нечего покупать, кроме домотканых килтов и безвкусных ремесленных поделок, о которых на всех придорожных рекламных щитах говорилось как о «настоящем антиквариате жителей гор», и потому за него драли бешеные деньги. Жилье можно было назвать в лучшем случае деревенским, а повара гостиницы не отличались кулинарным мастерством. Но виды были великолепными, а погода — теплой, такой же, как в Атланте летом. И, что лучше всего, там проводили лето множество молодых матерей с детьми, а их мужья и родители в поте лица трудились в Шарлотте, Атланте, Бирмингеме и разных других городах юго-востока страны. У Манфреда сразу появились друзья — никогда в жизни у него не было такого количества товарищей по играм, — а Герт имела все возможности наблюдать за посторонними, которые были здесь заметнее, чем отсутствующая доска в сплошном заборе.

Фрэнсис задействовал свои знакомства в Ватикане, пытаясь узнать о людях из самолета что-то помимо имен, но пока результатов не было. Впрочем, Лэнгу казалось, что дело тут скорее в бюрократических проволочках, чем в сознательном нежелании давать информацию. Даже пресвятой отец не в состоянии быть свободным от бюрократии, а ватиканский аппарат имел за собой двухтысячелетний опыт, обеспечивающий несокрушимую оборону от любых внешних воздействий.

Лэнг загнал «Порше» на стоянку. Приятно было знать, что уже достаточно поправился и можешь вновь ездить на машине с механической коробкой передач. А легкость, с которой он преодолел два квартала до суда, подсказала ему, что уже можно приниматься за обычную работу.

Сэм Родс, он же Дасти, молодой представитель прокуратуры, уже находился в зале суда. На сей раз ему составлял компанию пожилой мужчина. Лэнг узнал его — это был собственной персоной прокурор северной части штата. Правда, имя вылетело у него из памяти. На сей раз Дасти приветствовал адвоката совсем не так сердечно, как при первой встрече:

— Рейлли, какого черта вы затеяли?

Лэнг положил свой тонкий дипломат на стол и улыбнулся:

— И вас с добрым утром. Всего лишь пытаюсь добиться оправдания своего клиента.

— А добьетесь только наказания! — рявкнул пожилой. — Вызывать в суд федерального агента, рассекречивать важные дела ФБР… К вашему сведению, в этом деле ФБР вообще не участвует. Его ведет УБН.

Лэнг продолжал улыбаться самым естественным образом. Он знал по опыту, что чем сильнее бушуют представители обвинения, тем выше шансы адвоката. И понимал, что старший прокурор прикатил сюда вовсе не для развлечения.

— Спасибо, что поставили меня в известность.

— Рейлли, вы, возможно, считаете, что это все шутки, но…

Дверь открылась, и он умолк. Все трое повернулись и увидели Ларри Хендерсона, осторожно заглядывавшего в зал суда, словно мышь, решающая, стоит ли выходить из норки или лучше подождать.

— Заходите, Ларри, — помахал рукой Лэнг. — Мы, юристы, обмениваемся тут любезностями.

Хотя с той минуты, как Ларри выпустили под залог, ему, естественно, не сковывали ноги, он все же пересек помещение довольно неуверенными шагами и уселся рядом с Лэнгом. На нем был костюм с таким узеньким галстуком, что им при желании можно было бы зашнуровать ботинок. Лэнг подумал, что, вероятно, этот раритет достался ему от отца. Прежде чем они успели поздороваться, дверь вновь открылась, и пристав известил о появлении судьи Карвер. Судья деловито кивнула, бросила всем: «Доброе утро», села на свое место и раскрыла папку. Стенографистка заправила бумагу в машинку.

Примерно через минуту судья подняла голову:

— Мы собрались сегодня на досрочное слушание, чтобы рассмотреть по просьбе обвиняемого его заявление об отклонении доказательств, особенно в отношении марихуаны, предположительно обнаруженной на земле, принадлежащей обвиняемому. Я правильно изложила суть вопроса?

Ал Силверстин, вот как его зовут, прокурор из Атланты, вспомнил Лэнг, поднимаясь на ноги.

— Да, ваша честь.

Силверстин вскочил на ноги раньше, чем Лэнг успел сесть:

— Перед тем как мы начнем, ваша честь, обвинение ходатайствует об отмене повестки, направленной агенту ФБР, и повестки duces tecum[42], касающейся определенных, не подлежащих разглашению документов Бюро.

Действительно ли на губах судьи мелькнула улыбка или Лэнгу только показалось?

— Я хорошо знаю, что в Бюро нет документов, которые подлежали бы разглашению, мистер…

— Прошу прощения, ваша честь. Силверстин.

— Да, мистер Рейлли, действительно, какая связь существует между расследованием, которое проводит Бюро по борьбе с наркотиками, и ФБР?

Лэнг не собирался раньше времени раскрывать карты и давать обвинению возможность подготовиться к обороне и контратаке:

— Обвиняемый уверен, что это станет очевидным во время слушания.

— Но, ваша честь, — запротестовал Силверстин, — наше возражение против того, чтобы позволить мистеру Рейлли устроить весь этот цирк… то есть следовать его плану, как раз и заключается в том, что и вызванный свидетель, и запрошенные материалы не имеют отношения к делу, а оглашение информации может повредить проводимому расследованию.

Судья Карвер задумчиво прикоснулась к губам кончиком авторучки:

— Сегодняшние слушания, мистер Силверстин, проходят без участия присяжных. У вас будет возможность указать на особенно щекотливые места. Если же вы сочтете необходимым, я могу засекретить стенограмму.

Силверстин стремился явно не к этому, но он был опытен и не собирался испытывать терпение судьи.

— Хорошо, ваша честь, — устало бросил он, опускаясь на свое место.

Подача в пользу защиты.

Судья посмотрела на Лэнга:

— Мистер Рейлли, у вас будут какие-нибудь заявления?

— Нет, ваша честь, но, возможно, такая необходимость возникнет в ходе слушания.

— Хорошо. Приступайте.

Лэнг положил руку на плечо Ларри.

— Мы вызываем мистера Ларри Хендерсона.

Ларри неуверенной походкой подошел к месту для свидетелей, ссутулившись, поклялся говорить правду и опустился в кресло так осторожно, будто там была не мягкая набивка, а шипы.

Лэнг задал обязательные вопросы об имени и месте жительства, а потом осведомился:

— Помните ли вы что-нибудь необычное, что произошло в течение последней недели перед тем, как вас арестовали?

Ларри кивнул:

— Угу.

— Говорите, пожалуйста, «да» или «нет», мистер Хендерсон, — мягким тоном посоветовал Лэнг. — Стенографистка не может записать в протокол ни «угу», ни кивок.

— Виноват. Да, помню.

— И что именно тогда случилось?

— На мою землю забрел один парень, сказал, что ищет, дескать, какого-то особенного дятла.

— Любитель природы?

— Ну да, я так и подумал. С биноклем и всем таким.

— В бинокль он мог хорошо осмотреть ваши владения, верно?

Лэнг не ждал ответа. Как он и предвидел, Силверстин тут же вскочил:

— Протестую! Он предлагает свидетелю сделать предположение.

Еще одна подача, а может быть, и очко в пользу защиты. Протест только усилит впечатление от бинокля.

— Протест принят. Мистер Рейлли, постарайтесь избегать вопросов, на которые свидетелю придется давать предположительные ответы.

— Да, ваша честь. — Он снова обратился к Ларри: — Вы видели его когда-нибудь прежде?

Ларри покачал головой.

Лэнг указал рукой на стенографистку. Ларри тяжело вздохнул:

— Простите. Никогда в жизни не говорил в суде. Нет, до того я его не видел.

— А после?

Ларри удивленно посмотрел на него, не понимая, что за игру ведет адвокат:

— В коридоре.

— В коридоре? — повторил Лэнг, театрально понизив голос, как будто не веря своим ушам. — Здесь?

— Ну да, за дверью.

— Ваша честь, мы вызвали повесткой специального агента Курта Виднера. Нельзя ли попросить пристава пригласить его в зал?

Судья кивнула приставу.

Силверстин вскочил, решив предпринять последнюю попытку:

— Ваша честь, я вынужден повторить свой протест. Как я уже заметил, это расследование ведет УБН, а не ФБР…

— Как я уже заметила, советник, я сама определю, что относится к делу, а что не относится. Ваш протест принят к сведению.

Виднер вслед за приставом вошел в зал. Сегодня он был не таким розовощеким и приветливым, как во время предыдущей встречи с Лэнгом.

— Дык это ж он! — воскликнул Ларри, указывая пальцем. — Тот самый парень.

— Вы уверены? — спросил Лэнг.

— Целиком и полностью, — решительно сказал Хендерсон и кивнул.

— Прошу занести в протокол, что свидетель опознал специального агента Виднера из атлантского отделения Федерального бюро расследований как человека, который якобы изучал птиц во владениях моего подзащитного за два дня до того, как тот был арестован. Можете задавать вопросы свидетелю, мистер Силверстин.

Прокурор устроил целый спектакль — долго листал бумаги, а потом объявил:

— Сейчас у нас вопросов нет, ваша честь, но мы резервируем за собой право подвергнуть мистера Хендерсона перекрестному допросу позднее.

— Я учту это. Вы намерены пригласить других свидетелей, мистер Рейлли?

— Защита приглашает специального агента Виднера. Поскольку он является правительственным служащим, мы просим у суда разрешения подвергнуть его перекрестному допросу.

— Разрешаю.

Если Ларри просто волновался, то Виднер шел к свидетельскому месту с такой неохотой, будто ему предстояло взойти на виселицу.

После предварительных вопросов для протокола об имени и месте работы Лэнг перешел к делу:

— Вы увлекаетесь орнитологией, агент Виднер?

— Иногда. — Ответ прозвучал резко, почти враждебно — именно так, как хотел Лэнг.

— Давно ли вы приобрели это хобби? Нет, не смотрите на мистера Силверстина. Я хочу услышать ваш ответ.

— Где-то с полгода, — ответил Виднер со смущенным видом. Он уже понял, к чему клонится дело.

Лэнг повернулся к судье Карвер:

— Ваша честь, я направил в государственное учреждение повестку duces tecum с запросом сводки по делу. Я хотел бы заслушать ее, прежде чем мы продолжим.

Силверстин медленно поднялся:

— И снова, ваша честь, мы протестуем. Это не имеет отношения к делу. — Дасти Родс дернул его за рукав и что-то прошептал. — Кроме того, в порядке внутренней информации, мы настаиваем на том, что это информация ограниченного пользования и не подлежит распространению.

Увы, не только агент Виднер и Силверстин ясно представляли себе, как может повернуться дело. Судья Карвер положила обе ладони на стол и подалась вперед:

— Нам нужна от властей открытость, а не изоляция. Итак, мистер Силверстин, я жду запрошенных пояснений.

И снова тот принялся демонстративно рыться в своем портфеле, но в результате лишь спросил:

— Ваша честь, нельзя ли сделать краткий перерыв? Я хотел бы посоветоваться с мистером Рейлли.

Судья не то задумчиво, не то сердито посмотрела на прокуроров, потом на адвоката:

— С какой целью?

На этот раз поднялся Родс:

— Нам кажется, что мы выработали очень привлекательное предложение для клиента мистера Рейлли.

Судья снова обвела юристов взглядом:

— Хорошо. Мистер Рейлли, хочу напомнить вам, что этот суд не связан никакими соглашениями, кроме обязанности вынести приговор в случае признания виновности. Уверена, что в северных округах, там, где вы практикуете, суды руководствуются этим же принципом.

— Понимаю, ваша честь.

— В таком случае пять минут.

И она покинула зал.

Неискушенный человек очень удивился бы тому, как сильно перемена хода краткого судебного слушания повлияла на стратегию правительственных юристов. Силверстин и Родс прямо источали улыбки и протягивали руки.

— Лэнг, мы готовы изменить обвинение с владения с целью распространения на просто владение, — сказал Силверстин. — От восемнадцати до двадцати четырех месяцев, сокращение срока за участие в программе профессиональной переподготовки, за хорошее поведение еще десять процентов долой, и ваш клиент не успеет сесть, как выйдет на свободу.

— Шутите, — возразил Лэнг. — Неплохо задумано, учитывая то, что ваш агент-орнитолог шатался по владениям моего клиента, но дело не выгорит. И то, что одно агентство что-то отыскало, а второе возбудило дело, тоже ничего не даст. Это яблоко даже не гнилое, а ядовитое. Обыск без ордера остается незаконным вне зависимости от того, кто его проводит, ФБР или местное почтовое отделение. Разве что вы сможете доказать крайнюю необходимость таких действий, но вам это не удастся. Если вы думаете, что судья Карвер поддастся на ваши россказни о прогулках любителя природы, то можете заодно впарить ей и здание законодательного собрания. Особенно в свете формулировки из этой сводки. Как там написано? Ах да, «межведомственное сотрудничество»…

Силверстин растерял всю свою обходительность:

— Вы никак не могли законным путем узнать о содержании этой сводки. Откуда вы знаете?

— У меня был приватный разговор с маленькой птичкой.

Раздался странный звук, который редко доводится слышать в судах, — это Ларри захихикал и поспешно стиснул зубы.

Силверстин покраснел, на шее вздулись жилы:

— Вы не… Если я только узнаю, что вы незаконно добрались до этих документов…

— Если вам и удастся когда-нибудь это доказать, вы будете тогда слишком заняты другим доказательством — того, что их не существует. И разбираться с жалобами — после того, как общество узнает о методах работы УБН.

Лэнг испугался, что прокурор задохнется от бешенства.

— Вы не…

— Когда я в последний раз открывал Конституцию, Первая поправка еще была в силе. Уверен, что СМИ по достоинству оценят эту историю.

Силверстин тяжело вздохнул:

— Ладно, ваша взяла. Предлагаю такое решение — ваш клиент отправляется домой, а вы забываете о существовании этой проклятой сводки.

— Сколько времени вам потребуется на то, чтобы оформить возврат залога и отпустить моего клиента на все четыре стороны?

— Я сделаю это прямо сейчас.

За спором они не заметили, как судья Карвер вернулась на свое место:

— Он в своей одежде, так что ему не нужно будет возвращаться в тюрьму, чтобы переодеться. — Она улыбнулась и добавила, словно хотела пояснить что-то важное: — Вы же понимаете, что правительство не может раздавать тюремные комбинезоны на память своим бывшим подопечным.

Оба представителя прокуратуры принялись укладывать свои портфели.

— Мистер Силверстин, мистер Родс, задержитесь немного. Суд хочет сказать вам несколько слов.

Судя по тону, в предстоящей беседе их не ждало ничего хорошего.

Через час оформление необходимых документов закончилось. Все это время Ларри был способен лишь на бессвязные, почти бессмысленные радостные восклицания, словно ребенок на рождественском утреннике.

— Поверить не могу, что все это закончилось! — Он схватил Лэнга за руку и крепко стиснул. — Сохранится память и о нас — о нас, о горсточке счастливцев, братьев[43].

Лэнг отнюдь не был уверен в том, что его победу можно сравнивать с разгромом, который король Генрих учинил французам при Азенкуре. К тому же ему вовсе не улыбалось обрести брата в лице Ларри, фермера, возделывающего марихуану и знающего наизусть Шекспира и невесть сколько еще старинных поэтов.

Ну а тот с неиссякающим энтузиазмом продолжал болтать:

— Нет, Лэнг, не понимаю, как вы это устроили. Чес-слово, не понимаю.

— А это важно?

— Наверное, нет. Знаю только, что когда мне в следующий раз понадобится адвокат, я буду знать, кому звонить.

Лэнг успел сдержать стон:

— Думаю, вам будет приятно узнать, что судья Карвер сейчас, несомненно, снимает стружку с Силверстина и Родса и преподает им такой урок конституционного права, что они его не скоро позабудут. — Рейлли показал пальцем: — К машине — туда. Я отвезу вас на ферму. — Он вынул из кармана смартфон: — Не хотите позвонить жене?

— Я уже позвонил. Она велела поцеловать вас от ее имени.

Это было совсем уж ни к чему.

— Пусть лучше она сделает это сама.

Они прошли уже почти полпути до стоянки, как Ларри вдруг встрепенулся:

— Еще одно. Судья сказала, что вы устроили это совещание, чтобы отклонить доказательства, ну, насчет марихуаны. Но ведь она была. Как это вообще возможно?

— Если власти добыли доказательства нелегальным путем — как, например, в вашем случае, с помощью обыска без ордера, — то их нельзя использовать. Раз они не смогли использовать марихуану, то не могли и доказать, что вы ее выращивали и даже что она вообще там была.

Ларри кивнул; вне всякого сомнения, он сейчас полностью одобрял мудрость закона, оставившего для него спасительную лазейку.

— Но ведь это же ФБР…

— Это мы и называем гнилым или отравленным яблоком. Доказательства, добытые нелегально, нельзя легализовать, кто бы этим ни занимался.

— Но…

Смартфон пискнул. Можно надеяться, что под этим предлогом удастся прервать лекцию о доказательстве в юриспруденции.

Фрэнсис прислал электронное письмо.

«Получил интересующую вас информацию. По крайней мере, все, что рассчитывал получить».

X

Клуб конников «Пьемонт»,

Пьемонт-авеню, 1215,

Атланта, Джорджия

Через три часа

Вплоть до сдачи позиций под натиском политкорректности в 1990-х годах Клуб конников был наиболее закрытой из всех общественных организаций Атланты. Он возник в конце девятнадцатого века как место, где джентльмены, олицетворяющие собой сливки городского общества, могли вдоволь покататься в своих колясках, запряженных четверкой лошадей, не выезжая на пыльные и шумные городские улицы. Теперь здание клуба оказалось чуть ли не в самом центре города, и из окон были видны только высоченные жилые и офисные здания. В том, что среди членов клуба оказался священник в воротничке, не было ничего необычного; правда, на принадлежавшем клубу поле для гольфа, расположенном южнее аэропорта, священников можно было встретить куда чаще. Кухня здесь была далеко не перворазрядной, зато желающие поесть в уединении могли воспользоваться одним из многочисленных отдельных кабинетов, предусмотренных основателями клуба и строителями его здания.

Эти кабинеты оставались для Лэнга одним из последних немногочисленных достоинств клуба. Сейчас он сидел за столом, накрытым идеально белой льняной скатертью, ковырялся вилкой в салате «кобб» и слушал Фрэнсиса, который заканчивал короткий и удивительно малосодержательный пересказ того, что ему удалось узнать.

— …И оба человека, паспорта которых отобрала Герт, давно живут в Ватикане: один — двенадцать, а другой — восемь лет.

Лэнг перевернул половинку крутого яйца и, немного подумав, вонзил в него вилку:

— Нам известно, что у них имелись ватиканские паспорта. Но кто они такие? Священники?

Фрэнсис потыкал ножом в рыбу (он заказал жареного морского окуня), отыскивая кости:

— Похоже, какие-то важные персоны. Мне сказали, что они вернутся в Рим, как только министерство иностранных дел договорится с нашими властями о том, чтобы их отпустили.

— Отпустили? Я думал, что они будут сидеть в нашей тюряге до суда. Готов поручиться, что похищение людей не относится к мелким правонарушениям.

— Они утверждают, что у них не только были ватиканские паспорта, но и что они находились в это время в дипломатической поездке. И папское министерство иностранных дел это подтверждает.

Лэнг отложил вилку с наколотым на нее яйцом:

— Дипломатический иммунитет?

Удостоверившись, что рыбу можно есть без больших опасений, Фрэнсис откусил небольшой кусочек.

— Похоже на то.

— Вы хотите сказать, что папа закрывает глаза на похищение людей и покушение на убийство?

— Ничего подобного. Я уверен, что министерство иностранных дел доложило ему о случившемся. И, конечно, он приготовил для них свое собственное наказание.

— Какого же рода? Что-то я не слышал, чтобы в последние годы впавших в грех священников сжигали на кострах.

Фрэнсис пожал плечами и наколол на вилку кусочек рыбы побольше:

— Боюсь, что пресвятой отец не станет делиться со мною своими планами.

Лэнг взялся было за вилку, но вновь положил ее, забыв о салате:

— А возможно ли, что папа не знает о случившемся? Что у этих, с позволения сказать, священников есть в министерстве иностранных дел друзья, которые покрывают их и действуют от имени папы, даже не ставя его в известность?

Предположение настолько взволновало Фрэнсиса, что он даже перестал жевать, обдумывая услышанное.

— Полагаю, такое возможно.

— Возможно, но маловероятно?

Священник покачал головой и проглотил то, что было у него во рту.

— В Ватикане, как и в любой другой стране, среди бюрократов могут встречаться дурные люди.

Такое признание следовало рассматривать как большую уступку со стороны Фрэнсиса.

— В таком случае, падре, будьте поосторожнее. Мне вовсе не хочется, чтобы вас объявили еретиком.

Лэнг вновь обратил взор к салату и с удивлением увидел на вилке половинку яйца.

— Ладно… А что еще вы смогли узнать?

— Не так уж много. — Фрэнсис ребром вилки отделил от рыбы очередной кусочек. — Они оба сотрудничали с мальтийскими рыцарями.

Название показалось Лэнгу знакомым; он порылся в памяти, успев съесть яйцо и пару раз ковырнув салат.

— Это не то почтенное общество, состоящее из больших шишек, которые делают церкви огромные подношения? И одеваются в смешные костюмы и широкополые шляпы с плюмажами?

Фрэнсис улыбнулся:

— Насколько я понимаю, вы почерпнули свои познания из третьей части «Крестного отца», верно?

— Совершенно верно. Фильм как раз начинается с того, что главного героя, Майкла Корлеоне, в церкви торжественно принимают в этот орден, а потом в кадре появляются его бандиты, которые на другом конце города в это же самое время убивают своих конкурентов[44].

— Не очень объективное изображение старинного церковного ордена.

— Это же Голливуд. Он стремится не к объективности, а к тому, чтобы продать как можно больше билетов. А что можно сказать об этой почтенной организации, если быть объективным?

Фрэнсис поднял свободную руку ладонью вверх:

— Увы, увы. Мальтийские рыцари теперь уже не считаются почтенной организацией.

— Надеюсь, вы все же расскажете мне о ней, homo multarum literarum[45].

— Если вам интересно… Но не забывайте, Davus sum, non Oedipus[46].

— Я и не прошу вас разгадывать загадки, как Сфинкс — Эдипа. Просто расскажите мне о мальтийских рыцарях.

Фрэнсис уставился куда-то вдаль, мимо Лэнга, и наморщил лоб в задумчивости:

— Насколько я помню, они появились в конце одиннадцатого века как монашеский орден во имя святого Иоанна и взяли на себя обязанность ухаживать за больными паломниками, направлявшимися в Иерусалим. Затем сблизились с крестоносцами. У ордена была особая привилегия — он подчинялся только самому папе. Кстати, это был первый орден монахов-рыцарей. Туда принимали только сыновей титулованных дворян. Когда же усилился натиск сарацинов на Святую землю, орден превратился в военную организацию. Когда мусульмане в конце концов вынудили христиан покинуть Святую землю, иоанниты оккупировали остров Родос, которым владели с четырнадцатого по шестнадцатый век, пока их не выжили оттуда турки. После этого орден захватил остров Мальту и превратил его в неприступную крепость. Тогда-то они и получили то название, которое известно большинству, — мальтийские рыцари. На самом же деле они и до сих пор называются орденом Святого Иоанна, иоаннитами.

Фрэнсис умолк и предпринял тщетную попытку разрезать вилкой кружок помидора. А у Лэнга в мозгу словно звоночек прозвенел — он вспомнил обрывок посадочного талона:

— Родос? А сейчас у них осталась какая-нибудь связь с этим островом?

Фрэнсис, углубившийся в очередную атаку на рыбу, пожал плечами:

— Вполне возможно. Когда почти сто лет назад Италия отняла остров у турок, она предложила европейским державам открыть там представительства. Не удивлюсь, если окажется, что орден с его политическими связями тоже успел там обосноваться.

Лэнг взмахнул столовым ножом:

— Конечно, это очень познавательно, но как обстоят дела сегодня? Я имею в виду — может ли этот орден в наши дни представлять собой что-то кроме экзотического анахронизма и красивых обрядов?

Фрэнсис покачал головой:

— Не исключено. Существует три разряда мальтийских рыцарей. Первый — признанные рыцари и капелланы, о ком вы сами упомянули, люди, удостоенные приема в орден за выдающиеся деяния…

— Вроде большого пожертвования церкви.

— Да, это случается нередко. Другие разряды — это рыцари и дамы в послушании и светские лица. Управляет орденом Суверенный совет, который каждые пять лет собирается в Риме, чтобы избрать великого магистра[47]. Кстати, я почти уверен, что такое собрание состоится на следующей неделе.

— Вы что-то сказали насчет политических связей…

— Да, это любопытно. Чуть ли не восемьдесят стран — США и Великобритания не относятся к их числу — признают рыцарей самостоятельным государством. Орден даже входит в ООН в статусе наблюдателя.

Лэнг медленно жевал и думал о средневековых орденах монахов-воинов. Ему уже довелось иметь дело со страшным «Пегасом», и он вовсе не стремился к столкновению с другой такой же организацией. Но предположение о религиозной организации казалось очень правдоподобным, особенно если учесть и оформление убийств с намеками на мученическую смерть разных святых, и стремление не допустить обнародования еретического евангелия, и тот факт, что они, вне всякого сомнения, расхаживали по Ватикану как по собственному дому.

— И все же это не объясняет, почему они так охотно убивают, чтобы сохранить в тайне это пресловутое евангелие.

Фрэнсис предостерегающе поднял палец:

— Если виновны в этих смертях именно они. То, что двое из их числа — о чем тоже пока еще нельзя говорить с уверенностью — пытались похитить Герт и Манфреда, не означает, что за преступлением стоит орден. Точно не скажу, но мне кажется, мальтийских рыцарей по всему миру наберется тысяч пятнадцать. И поэтому арестованные преступники вполне могут принадлежать к любой другой организации.

— Вы правы. Но как же быть с тремя убийствами, обставленными так, чтобы посвященный человек сразу понял, что здесь подразумеваются трое святых? И с тем, что все эти убийства предприняты для того, чтобы скрыть Книгу Иакова? Vere scire est per causas scire.

— Да, не зная причины, не поймешь, что к чему. Так что давайте попробуем копнуть поглубже. Во-первых, вы собираетесь выяснить, действительно ли за вашими неприятностями последнего времени стоят мальтийские рыцари. Нетрудно понять, что это чрезвычайно консервативная группировка. Их священники или капелланы, те, кто осуществляет повседневную деятельность ордена, по всей вероятности, находятся правее иезуитов, которых принято считать крайними консерваторами. Они не смирятся с попыткой представить святого Петра, первого папу, в виде интригана и убийцы. Это повлекло бы за собой такие перемены в церкви… Может быть, чтобы предотвратить все это, они могут пойти и на убийства, и на похищения, кто знает?

— Ну ладно, — сказал Лэнг, — теперь мне осталось только выяснить, так ли это на самом деле.

У него уже появилась отличная идея насчет того, как это сделать.

XI

«Хай-Хэмптон инн»,

Кэшьерс, Северная Каролина

Через два дня

При виде форели, извивающейся на крючке и сверкающей расплавленным серебром, Манфред завизжал от восторга. Детская радость была настолько заразительна, что Лэнг тоже рассмеялся. Здесь, рядом с его сыном и Герт, не было места для безобразной реальности окружающего мира.

Манфред поднял ручку со своим трофеем:

— Давайте оставим рыбку!

— Ты собираешься ее съесть? — осведомился Лэнг, сделав серьезное лицо.

Радость мальчика слегка утихла — он вспомнил окуней из пруда в Ламаре. Множество окуней.

— Не-а!

— Тогда лучше выпустим ее обратно.

— Но я хочу ее оставить!

Лэнг присел на корточки, так что его глаза оказались вровень с глазами сына:

— Подумай, как нам было бы плохо, если бы тебя кто-нибудь поймал, как эту рыбку. Поймал и не отпустил. У этой рыбки тоже есть мама и папа.

Мысли о семейном положении форели, конечно же, не приходили в голову Манфреду. Он медленно покачал головой:

— Тогда мы ее выпустим.

Лэнг повернулся к Герт — она сидела под дубом, курила неизменную «Мальборо» и почесывала над глазами жмурившемуся от наслаждения Грампсу — и подмигнул.

— Мог бы объяснить, что таких маленьких рыбешек нельзя забирать. — Она кивнула на повешенную хозяевами отеля табличку, предупреждавшую, что всю рыбу меньше десяти дюймов длиной следует выпускать в воду. — Или просто сказать, что это запрещено.

Запрещено, verboten — это слово каждый немец знает с младых ногтей. Но Лэнг предпочитал как можно дольше беречь сына от ограничений и обязательных правил, установленных различными законами. В мире детства и без того много всяких неприятностей, да и недавняя попытка похищения была еще свежа в памяти мальчика.

— Я лучше по-своему.

Короткий диалог не ускользнул от внимания Манфреда:

— А рыбке больно, когда ее ловишь?

Лэнг мог бы начать объяснять разницу между холоднокровными и теплокровными животными или использовать какой-нибудь из казуистических аргументов в духе полупомешанных борцов за права животных, но решил и здесь пойти иным путем. Да и в том, чтобы предоставить обитателям местных рек немного покоя, не было ничего дурного.

— А тебе будет больно, если тебе проткнуть губу острым крючком?

Манфред посмотрел на форель, все еще бившуюся на леске, потом на отца.

— Давай отпустим ее. — Он протянул Лэнгу удочку. — Я не хочу ловить рыбу.

Герт погасила сигарету о землю и отбросила окурок:

— Все равно тебе пора идти спать.

Манфред завел было свои обычные протесты, но взглянул в лицо матери и осекся на полуслове.

На полпути к коттеджу он остановился, держа руку за спиной, и позвал:

— Папа!

— Что? — наклонился к нему Лэнг.

Мальчик дунул, и в лицо отцу полетело облачко одуванчиковых парашютиков, а Манфред, громко смеясь, пустился наутек. В два шага Лэнг догнал его, схватил и стал щекотать. Потом тоже сорвал несколько подвернувшихся под руку одуванчиков и сам дунул их пушистыми семенами на сына. А потом — снова Манфред. Грампс понял только, что без него происходит какое-то веселье, и разразился громким лаем.

— По-моему, мальчики, вам всем было бы полезно поспать, — сухо заметила Герт.

Дальше они шли, держась за руки все втроем — Лэнг в середине, Герт и сын по бокам. Он не мог даже представить себе, был ли он когда-нибудь за всю свою жизнь так счастлив.

Рейлли приехал вчера. Петли, которые он описывал на «Порше» по автострадам и горным дорогам, должны были неизбежно сбить со следа любого, кто взялся бы следить за ним. Едва он припарковал машину перед коттеджем, как дверь распахнулась, оттуда выбежал, раскинув руки, Манфред и кинулся обнимать… Грампса.

— Просто чудесно, что Манфред и Грампс так хорошо ладят между собой, — стараясь не выказывать раздражения, оттого что ему в компании пса приходится играть вторую скрипку, Лэнг обратился к Герт, которая вышла из коттеджа куда спокойнее, нежели ее сын.

Герт улыбнулась медленной зовущей улыбкой и прильнула к Лэнгу. Поцелуй оказался таким долгим, что Манфред тоже решил потребовать своей доли внимания.

— Ну что, Грампс так же любит горные дороги, как и ты?

Увы, как выяснилось, в отличие от «Порше», созданного словно специально для горных дорог, Грампс для них мало годился. За время поездки он дважды принимался скулить, да так, что Лэнгу приходилось останавливаться и выводить измученного пса на обочину, где того рвало. Поэтому Лэнг поспешно сменил тему:

— Когда ему нужно будет спать? Нам бы заняться кое-чем серьезным.

Она закатила глаза.

— У тебя плохо с чувством времени. Он только что встал. Так что, боюсь, нам придется потерпеть.

Лэнг разочарованно вздохнул:

— Я привез немного игрушек.

Герт с деланым недовольством покачала головой:

— Куда важнее, что ты привез Грампса. А привозить каждый раз игрушки вовсе ни к чему. Так он у тебя протухнет.

— Испортится.

— Да, еще и испортится.

Так прошел день его приезда, закончившийся в постели такой страстной любовью, что Лэнг потом удивлялся, каким чудом они не разбудили сына. Нынешний день начался с обильного завтрака и продолжился прогулкой в горах по скрытым в тени деревьев дорожкам и ленчем-пикником, после которого сыты были все, не исключая Грампса. Мысль о рыбной ловле пришла в голову Манфреду, когда он увидел в витрине отеля удочки и узнал, что постояльцы отеля и коттеджей могут ими пользоваться.

После всего этого они вернулись в коттедж, представлявший собой довольно удачную имитацию бревенчатого домика с грубыми дощатыми полами, застеленными лоскутными ковриками, балками под потолком и стульями из гнутой древесины (в Европе их называют венскими) — к сожалению, довольно неудобными.

— Манфред, раздевайся и отправляйся спать, — приказала Герт.

Мальчик послушно отправился во вторую комнату и появился с книгой, которую и протянул Лэнгу:

— Ты мне почитаешь?

Отцовский инстинкт против неодолимой телесной тяги к Герт… Ой, да ладно, много ли детей в наши дни интересуется книгами? Большинству родители вместо книжки включают телевизор.

Лэнг посмотрел на обложку. Братья Гримм. Страшные названия. Злобные тролли, ведьмы-людоедки… В кино такие сюжеты пошли бы как «детям до 13 только с родителями». Ничего удивительного, что у немцев такая тяга к темной стороне бытия[48].

— А нет ли у тебя Ганса Христиана Андерсена? — поинтересовался Лэнг.

— Какой ты слабонервный! — укорила его Герт, появляясь в двери главной спальни. Она была в халате, который отнюдь не мешал понять, что больше на ней ничего нет.

Какая сказка у братьев Гримм самая короткая?

Глава 7

I

Международный аэропорт Леонардо да Винчи,

Фьюмичино

6:50 по местному времени

Через два дня

Лэнг ничуть не удивился, обнаружив, что обзавелся «хвостом» уже через минуту после того, как прошел таможню. Больше того, он сам постарался облегчить преследователям задачу — отправился в Рим регулярным рейсом, а не на «Гольфстриме», заранее заказал билет на свою фамилию. Правда, он не стал брать багажа, так как не мог позволить себе тратить впустую время на ожидание, пока авиакомпания будет вести заранее обреченные на неудачу поиски чемодана, который окажется в это время в Сингапуре, а то и где-нибудь еще дальше.

Он хотел иметь компанию.

В том, кто именно к нему прицепился, можно было не сомневаться — мужчина средних лет, вставший позади Лэнга в очередь к железнодорожной кассе за билетами в Рим. Лэнгу не доводилось видеть пассажира международного рейса в плаще и при галстуке с тех самых пор, когда Джон Уэйн спасал над Тихим океаном свой загоревшийся «Констеллейшен», а происходило это в очень старом, пожалуй старше самого Лэнга, фильме «Великий и могучий».

Неизвестно, видел ли парень, стоявший в очереди за Лэнгом, этот фильм или нет, но в плаще, пусть и дешевом, он так же выделялся среди прочих пассажиров, как если бы на нем была балетная пачка. Несомненно, еще один любитель. Он обратился к кассиру по-итальянски, улыбнулся Лэнгу и отправился в кофейный бар дожидаться поезда. Рейлли чуть не потерял его из виду в круговерти, которая образовалась, когда люди хлынули из вагонов, сталкиваясь с теми, кто стремился скорее занять освободившиеся места. В любом другом месте пассажиры подождали бы, пока вагон освободится. Хотя, впрочем, в нью-йоркской подземке… «Хвост» Лэнга в одном вагоне с Лэнгом снова улыбнулся и уставился в окно.

Герт очень не понравился план Лэнга, но придумать ничего лучше ей не удалось. В конце концов, объяснил ей Лэнг, кто сможет лучше обеспечить безопасность Манфреда? Пригласить няню, даже с хорошими рекомендациями, было нетрудно, но вряд ли стоило полагаться на постороннего человека после перестрелки в загородном доме, нападения в Баден-Бадене и совсем недавней попытки похищения. Хендерсоны с радостью взяли бы малыша к себе, но их дом больше не охранялся. Лэнг рассматривал нынешнее положение со всех сторон и все больше укреплялся в мысли, что горы Северной Каролины являются достаточно безопасным местом хотя бы потому, что здесь нет прямого сообщения с внешним миром. Ну а если какая-нибудь заварушка все же случится, подыскать для сына более надежную охрану, чем родная мать, будет очень трудно.

Через полчаса он вышел из поезда и оказался в бурлящей людской круговерти, которую представлял собой Roma Termini, центральный вокзал.

Выйдя на улицу, Рейлли горделиво прошел мимо стоянки такси. Лишь неопытные туристы покорно стоят в очереди, которая только кажется неким подобием порядка, но может рассыпаться в любой момент. Опытный путешественник пройдет квартал-другой и перехватит машину, только направляющуюся к вокзалу. Человек из поезда все время держался чуть ли не вплотную. Лэнг терпеливо дождался, пока из подъехавшего белого такси выгрузится пассажирка и, вероятно, весь ее гардероб. Водитель громко крикнул, подзывая носильщика, и вскоре на тележке громоздилась целая гора чемоданов и чемоданчиков, поверх которой оказались саквояж, содержавший, вероятно, всякие вещи первейшей необходимости, и… Что? Или кто? Крыса в усыпанном стразами ошейнике? Лэнг не мог сообразить, что это за животное, пока оно не начало яростно лаять. Хозяйка принялась мольбами вперемежку с угрозами уговаривать капризную собачку замолчать. Рейлли от души пожалел тех пассажиров, которым придется ехать рядом с этим созданием, и представил себе, насколько трудно будет ее хозяйке торговаться с носильщиком.

Последний удалился, толкая перегруженную тележку, а водитель такси вопросительно взглянул на Лэнга. Но тот шагнул в сторону и вежливым жестом предложил занять машину человеку, стоявшему у него за спиной.

Итальянцы — культурные и доброжелательные люди. Не считая, правда, тех случаев, когда дело касается последнего свободного места в автобусе, поезде, траттории или же очереди на такси.

«Тень» Лэнга на секунду оторопела, не зная, что делать. Выбрать можно было только одно из двух — либо откровенно дать понять, что он следит за американцем, либо принять предложение и потерять объект слежки.

Он выбрал второе.

Возможно, когда-нибудь он станет рассказывать внукам, как его заставили сесть в такси без очереди. Хотя, вероятнее всего, он попросту испугался конфликта.

Лэнг наклонился к окошку следующего такси, назвал адрес и спросил цену. Римские водители любят дурачить приезжих и могут целый час катать человека, которому нужно в соседний квартал.

Водитель поднял обе руки — десять евро.

Лэнг покачал головой — он хорошо знал, какое расстояние ему предстоит проехать, — и поднял одну руку с растопыренными пальцами. Пять.

Вскоре они пришли к соглашению, и Лэнг сел в машину. Уличное движение в Риме, как всегда, представляло собой сумбур, где под несмолкающий рев гудков каждый ехал куда хотел, не обращая внимания на дорожные знаки и светофоры. Увидеть в этом хаосе «хвост» было просто немыслимо. Как обычно, оказавшись на месте, Лэнг немного удивился, что поездка прошла благополучно.

Машина резко остановилась на границе пешеходной зоны — на краю многолюдной пьяцца делла Ротонда. Лэнг расплатился, добавив немного на чай, взял из багажника свою дорожную сумку и направился через площадь. Наверное, в сотый раз за свою жизнь он остановился перед Пантеоном, единственным в своем роде эталоном простоты и симметрии.

Здание было построено во втором веке по приказу императора Адриана как единый храм для всех богов, а впоследствии превратилось в христианскую церковь. В нем обрели последнее упокоение Рафаэль, Маркони и двое из последних королей Италии. Микеланджело изучал его купол с равными диаметром и высотой как возможный прототип для нового Ватикана (подряд на строительство собора ему все же не достался). В отличие от всех других церквей, единственным источником естественного освещения Пантеона является окулюс — большое круглое отверстие, устроенное в вершине купола.

Немного постояв, Лэнг заставил себя отвернуться от Пантеона и направился по вымощенной брусчаткой площади к стеклянной двери, украшенной изображением смеющегося солнца и золотой надписью: «Соле аль Пантеон». Палаццо пятнадцатого века, где сейчас помещалась одна из старейших гостиниц города, было построено до того, как Колумб пустился в свое первое плавание, и до реконструкции Ватикана.

К счастью, водопровод здесь ремонтировали вовремя.

В двадцатом веке тут жили, среди многих прочих людей, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар.

Для плана Лэнга важно было то, что гостиница находилась в центре и имела один-единственный вход, за которым легко было наблюдать из окна номера.

Оказавшись в тесном вестибюле, он протянул паспорт молодому человеку, сидевшему за небольшим столиком:

— Я жду посылку. Ее должны были доставить еще вчера вечером.

С этими словами он повернулся к маленькому фонтану, находившемуся в конце помещения за стеклянной стенкой. Портье наклонился, достал из-под стола сверток и лишь после этого продолжил вводить паспортные данные Лэнга в компьютер. Закончив оформление, Рейлли отказался от тесного гостиничного лифта, грозящего слабонервным приступом клаустрофобии, поднялся по винтовой лестнице пешком и оказался в выложенном плиткой коридоре, уровень пола которого менялся через каждые несколько шагов. Найдя нужную дверь, он отпер замок, вошел, пересек полутемную комнату и распахнул занавешенное окно. Вместе со светом в помещение ворвался шум раскинувшейся внизу площади.

Из окна открывался ничем не заслоненный вид на Пантеон, фонтан и находившийся слева от Пантеона обелиск — этим самым видом любовались когда-то владельцы палаццо. Если не считать, конечно, «Макдоналдс», торчавший чуть ли не прямо под окном. Этот анахронизм в свое время чрезвычайно умилил Дон, когда они целую вечность тому назад останавливались в этой гостинице. Ее восхищал и умилял весь город. Глядя из этого самого окна этого самого номера, они строили планы дальнейших путешествий, которым, как вскоре выяснилось, не суждено было осуществиться.

Интересно, не могли ли воспоминания вынудить его вернуться сюда, замаскировавшись под рациональную оценку местоположения и планировки гостиницы? Неважно, так или иначе, Лэнг уже находился здесь. Он тяжело вздохнул и развернул пакет, на котором красовалась этикетка: «ДЕТАЛИ МЕХАНИЗМА». Из прочной картонной коробки Рейлли извлек разобранный на части «браунинг HP 35», который купил в ломбарде Капуцина, и две снаряженные обоймы. Конечно, в доставке оружия при помощи службы «ФедЭкс» был определенный риск, но его заметно снижало то, что пистолет был разобран. Вряд ли возможно узнать оружие по его деталям, даже если оно попадется под выборочное рентгеновское просвечивание. Тем более что меры безопасности при грузовых перевозках были не в пример слабее, чем на пассажирских аэровокзалах.

За несколько минут Лэнг собрал оружие и напоследок с характерным щелчком вогнал обойму на место. Вынув кобуру из сумки, он пристроил пистолет на спину, накинул легкий пиджак и вышел.

На том же месте, где он вылез из такси, стояла другая машина. Лэнг сговорился с водителем и сказал, куда нужно ехать, — вход с виа Венето в парк Боргезе, крупнейший парк Рима, в котором находятся самые замечательные дворцы. Приехав на место, Рейлли выждал, пока такси уедет, и лишь после этого пошел дальше. Ему нужно было, чтобы те, кто хотел его убить, знали, что он находится в городе, и не предпринимает никаких подозрительных попыток помешать наблюдению.

Отойдя от парка на несколько кварталов, он протолкался сквозь толпу на многолюдной Корсо д’Италиа, свернул в переулок и в конце концов добрался до офиса прокатной компании «Герц». Хотя немногочисленные попытки езды по Риму до сих пор иногда являлись ему в ночных кошмарах, автомобиль играл важную роль в его плане. Машину Лэнг заказал заранее; его не устраивала первая попавшаяся, он потребовал ярко-красную двухместную спортивную «Альфа-Ромео», которая обязательно должна была привлекать всеобщее внимание. Кстати, она должна была привлечь внимание угонщиков, которыми славилась Италия.

Как бы там ни было, успех плана означал, что мистер Герц больше не увидит свою игрушку.

Прежде чем заняться автомобилем, Лэнг остановился у одного из тех разбросанных по всему Риму киосков, где торгуют картами, фотографиями и проспектами, рассказывающими о городских достопримечательностях. На поиски того, что нужно, ушло не более минуты.

После этого он вернулся в гараж прокатных автомобилей. Там возле спортивного автомобиля с поднятым капотом стоял с удрученным видом молодой человек.

Лэнгу доводилось иметь дело с итальянскими автомобилями, и он заподозрил дурное:

— Проблемы?

— Si, signore. Не заводится. Может быть, domani?

— Завтра меня не устроит.

После этого Лэнгу пришлось некоторое время смотреть на внутренности машины, на немыслимую паутину из разноцветных проводов и трубок, которые уходили куда-то под и за двигатель.

Сотрудник прокатного агентства сел на водительское сиденье и повернул ключ зажигания. Стартер закашлял, мотор провернулся разок-другой и замер. Возможно, именно из-за того разочарования, которое приходилось испытывать покупателям этих недешевых машин, министерство транспорта США запретило импорт «альф». Что ж, вполне резонно.

Лэнг захлопнул капот. Мотор заработал.

Оставалось радоваться тому, что план не зависел от надежности машины.

Стиснув зубы и вцепившись мертвой хваткой в руль, Рейлли ехал обратно на пьяцца делла Ротонда. Там он отыскал клочок земли между «Фиатом» и крохотной «Лянчей» прямо перед броским знаком «Стоянка запрещена» и всего в нескольких ярдах от стоявших на тротуаре столиков одной из бесчисленных тратторий, откуда он мог приглядывать за «Альфой». Кафе как раз начали заполняться желающими утолить утреннюю жажду, посмотреть на людей или просто пораньше поесть. Лэнг заказал «ла росса» и принялся изучать репродукцию с гравюры, изображавшей пьяцца деи Кавальери, которую купил в киоске возле офиса «Герца». Едва ему успели принести пиво, как рядом сел человек. Можно было и не выглядывать из-за листа бумаги — застарелый запах крепкого табака говорил сам за себя.

— Привет, Джейкоб, — сказал Лэнг.

II

Пьяцца делла Ротонда

Джейкоб, у которого, как обычно, в одной руке была трубка, свободной рукой помахал официанту. Тот не обратил на призыв ни малейшего внимания.

— Чертовы итальяшки! Тут сдохнешь от жажды, прежде чем тебя заметят.

Лэнг счел за лучшее не поддерживать столь оскорбительного отзыва об итальянцах и лишь мягко возразил:

— Но ты сам посмотри, сколько народу!.. Насколько я понимаю, ты раздобыл все, что нужно?

Джейкоб уже успел чиркнуть спичкой и сейчас раскуривал свою вересковую трубку:

— Ну а как же? Остаются два вопроса — где и когда?

Наконец-то появившийся официант посетовал на то, что в меню у них нет английского эля, и Джейкобу пришлось неохотно согласиться на то же, что заказал себе Лэнг. Оба немного помолчали, дожидаясь, пока официант отойдет за пределы слышимости.

— Я еще не совсем уверен, но, пожалуй, можно начать прямо сейчас.

Джейкоб пыхнул трубкой, затянулся и выдохнул; сизое облачко, подхваченное слабым дневным ветерком, медленно поплыло в сторону Лэнга.

— Сначала расскажи-ка мне, что затеял. По телефону ты говорил более чем сдержанно.

Лэнг закончил рассказ как раз перед тем, как появился официант с пивом. Джейкоб выпустил трубку изо рта и прильнул к стакану:

— Уф-ф! Изумительно смывает дорожную пыль. В твоем плане есть недоработки. Если вся эта свора мальтийских рыцарей — сплошь злодеи, то как мы?..

— У них существует Суверенный совет, который собирается каждые пять лет. Собрание начнется сегодня вечером. Допивай, и пойдем взглянем.

— То есть ты собираешься дразнить льва прямо у него в логове… Не скажу, чтобы я был большим поклонником этого метода. Насколько я понимаю, эти хмыри будут за нами следить.

— Надеюсь.

Джейкоб, скрючившись, забрался на пассажирское сиденье:

— Мог бы взять автомобиль, в котором можно сидеть, а не носить его на себе.

Лэнг потянул за рычаг и поднял крышку капота:

— Молодым бываешь только раз.

Джейкоб, не скрывая удивления, смотрел, как Рейлли с силой захлопнул капот:

— Так ведь это было черт знает когда.

Лэнг шлепнулся за руль. Мотор завелся сразу.

III

Авентинский холм,

виа Санта-Сабина

Через пятнадцать минут

Улица относилась к числу особо респектабельных. Из-за высоких стен выглядывали верхушки кипарисов, выдавая косвенным образом наличие внутри оград внушительных пространств. Движение здесь было весьма спокойным и состояло в основном из плавно проезжающих больших автомобилей; значительной их частью управляли шоферы, а пассажиры скрывались за затемненными стеклами. Еще здесь было тихо. Можно было подумать, что городской шум не в состоянии забраться по крутым склонам.

Лэнг приткнул «Альфу» к тротуару перед мощными деревянными воротами высотой футов в пятнадцать и выключил мотор. Главной особенностью ворот являлась громадная замочная скважина, около которой выстроились в цепочку вездесущие японские туристы, — одни заглядывали туда, а другие изучали путеводители.

Им пришлось расступиться, когда ворота медленно открылись, чтобы впустить лимузин «Мерседес». Даже сквозь затемненные окна Лэнгу удалось разглядеть в машине мужчину в шляпе с пером и в черной мантии с красным подбоем. За воротами виднелось несколько домов, два из которых походили на церкви. Лэнг попытался проследить, куда направляется «Мерседес», но ворота закрылись, не дав ему такой возможности.

— По-моему, так ничуть не похоже на замок Дракулы, — заметил Джейкоб. — А парень в машине выглядел так, будто ехал исполнять главную роль в оперетте Гилберта и Салливана.

— Скорее, на заседание этого самого Суверенного совета.

— Значит, и главная шишка тоже должна быть здесь.

— Великий магистр? Да. Он будет вести заседание до тех пор, пока не выберут нового.

Джейкоб полез в карман и извлек трубку и кисет:

— Наверное, веселое представление. Особенно если те паразиты, которые тебе надоедают, действительно здесь. Повяжем их на месте преступления. — Он поднял руку и ткнул пальцем в складную крышу машины: — Может быть, откроем, а?

— Отличная мысль. А потом мы с тобой будем в четыре руки закрывать крышу. Сомневаюсь, чтобы у этой развалюхи она хорошо работала.

За следующий час в ворота заехало семь грузовиков. На каждом красовалась эмблема какого-нибудь поставщика продуктов. По картинкам на стенках фургонов Лэнг определил поставщика морепродуктов, мясника, двух поставщиков овощей, двух изготовителей пасты и булочника. И, конечно, виноторговца.

— Похоже, они ждут гостей, — глубокомысленно произнес Джейкоб, — раз завозят жратву грузовиками.

Когда очередной фургон — на этот раз фирмы, занимающейся электрооборудованием, — подъехал к воротам, Лэнг вышел из машины:

— Пожалуй, надо и мне взглянуть.

Он выждал, пока фургон въедет в ворота и створки медленно закроются, быстро перешел через дорогу и прильнул к замочной скважине. Слева возвышалось выкрашенное в цвет охры здание неоклассического стиля. По репродукции, купленной возле гаража прокатных машин, Лэнг узнал домовую церковь Санта-Мария-дель-Приорато. А по другую сторону находившейся за стеной площади можно было, если слегка повернуть голову, разглядеть здание из серого камня, по всей видимости заметно моложе церкви. По количеству окон он заключил, что это не вторая церковь, а офисное или жилое здание. Потом ему на глаза попались люди в рабочих комбинезонах, тащившие складные столы, несомненно, в обеденный зал. Несколько человек в длинных белых поварских куртках вышли, чтобы проверить содержимое одного из грузовиков. В общем, там шли приготовления к большому банкету.

Лэнг вернулся к машине.

— Если ты хотел, чтобы тебя заметили, то тебе это удалось, — бодро сообщил Джейкоб. — Вон оттуда парень в темном костюме следил за тобой и разговаривал по телефону.

Лэнг повернул ключ зажигания:

— Что ж, посмотрим, какую дичь нам удастся спугнуть.

IV

Авентинский холм,

21:00 по местному времени

Лэнг остановился, отъехав немного вниз по улице от владений мальтийских рыцарей. Джейкоба он высадил в густо затененном месте, куда не попадал свет соседних уличных фонарей. А вот ворота оттуда были видны очень хорошо. Потом, остановившись на том же месте, где был днем, Лэнг осмотрел стены через бинокль, хорошо понимая, что линзы будут отражать весь имеющийся свет и окажутся очень заметными в темноте. Потом вылез из тесной спортивной машины и прошелся взад-вперед, как человек, решивший немного размять ноги, затекшие от долгого ожидания в неудобной позе.

Через полчаса он повторил прогулку и даже сделал несколько приседаний около машины. Потом изо всей силы хлопнул дверцей.

Если за стенами и происходило какое-то сборище, то шум оттуда не просачивался. Лэнг не слышал ничего, кроме доносившегося снизу отдаленного гула уличного движения, то и дело прорезаемого резкими вскриками автомобильных гудков. Кипарисы чуть слышно шелестели листвой на вечернем ветерке, как будто благодарили за то, что получили возможность отдохнуть от дневной жары.

В ворота въехала еще пара лимузинов, несомненно принадлежавших запоздавшим участникам. А больше никто не заходил и не входил.

Лэнг начал было думать об изменении тактики, когда его слух уловил иные звуки, помимо шелеста листвы и отдаленного ровного гула машин. Он напрягся и попытался всмотреться в темноту. По мостовой плавно двигались тени кипарисов. Где-то невдалеке послышался безошибочно узнаваемый кашель, с каким заводится мотор скутера. А потом Рейлли вновь услышал звук, привлекший его внимание, — шелест нескольких пар подошв по асфальту.

Они поравнялись с «Альфой» раньше, чем Лэнг смог их увидеть, — четверо мужчин, каждый из которых держал что-то в руках.

Что именно, он знал, но не успел разглядеть, потому что ночная тишина вдруг разразилась стрельбой. Четыре дула расцвели вспышками, практически ослепившими привыкшие к темноте глаза Лэнга, а в ушах зазвенело от десятков выстрелов из автоматов.

«Альфа-Ромео», как живое существо, содрогалась под пулями, бившими в ее корпус, дробившими стекло и дырявившими металл. А потом, словно в предсмертной судороге, осела на обода спущенных пробитых колес.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Лэнга вновь оглушила тишина, которую нарушало лишь шипение простреленного радиатора. А издали уже доносился быстро приближавшийся звук полицейских сирен. У стрелков не было времени на проверку качества их работы.

Из густой тени, где Лэнг скрылся после того, как во второй раз покинул машину, он наблюдал, как ворота на противоположной стороне улицы медленно закрылись, впустив четверых мужчин.

Вдоль улицы загорались огни. Из домов начали появляться самые любопытные и безрассудные соседи. Во тьме раздавались удивленные голоса.

— Я бы сказал, что свое доказательство ты получил.

Лэнг вздрогнул всем телом. Он не слышал, как к нему подошел со своего поста Джейкоб.

— Пожалуй, да. А теперь переходим ко второй части плана. — Лэнг взял Джейкоба за руку выше локтя и деликатно отвел на несколько шагов от изрешеченной пулями «Альфы-Ромео». — И нужно поспешить, пока не приехала полиция.

V

Через тридцать минут

Заместитель старшего инспектора полиции Ханаратти, приложив ко лбу ладонь козырьком, чтобы защитить глаза от слепящего света ламп, установленных вокруг изуродованной машины, рассматривал расстрелянную «Альфу-Ромео Снайдер», ту самую машину, которую инспектор вожделел уже добрых двадцать лет; этой страсти не мешали ни трое детей, ни бывшая жена. Теперь она представляла собой груду ни на что не годного металла. Ни единого квадратного сантиметра без пулевой пробоины. К счастью, водитель успел выскочить — такой шквал свинца не пережил бы никто.

Ханаратти недовольно поморщился. Это больше всего походило на неудачную попытку мафиозной разборки. Вообще-то ему было совершенно безразлично, сколько трупов мафиози будет валяться на улицах. Чем больше, тем лучше. Беда была в том, что дело редко кончалось одной перестрелкой. Когда преступники, как это у них называется, «ложатся на матрасы», очень уж часто под перекрестным огнем оказываются мирные граждане.

И место странное. Один из самых благополучных районов города, как раз напротив пьяцца деи Кавальери ди Мальта. Интересно, не могла ли стрельба иметь какую-нибудь связь с тем не то приемом, не то собранием, проходящим в Ордене? Как любой хороший полицейский, инспектор относился к совпадениям с очень большим подозрением.

Но ведь это абсурд — видеть какую-то связь между церковным орденом и организованной преступностью, тем более мафией, которую церковь проклинала не одну сотню лет. Он отбросил эту версию, но она упорно не желала уходить.

И еще какая-то мысль все время бродила где-то на дальних окраинах его сознания, как человек, боящийся шагнуть на прогнившие доски пола. Что?..

— Инспектор, никто внутри не слышал стрельбы.

Ханаратти не заметил, как перед ним вырос Маниччи:

— Похоже, эти старые стены хорошо поглощают звук.

Чтобы заглушить такую стрельбу, понадобились бы стены куда толще и выше, мрачно подумал Ханаратти. В таких районах даже телефонные звонки разносятся на километр, если не больше. И для того чтобы отказаться сотрудничать со следствием, святые отцы могли бы подыскать обоснование получше, каким бы важным ни было их собрание.

Святые отцы…

Эти слова что-то подтолкнули, и таинственная мысль сдвинулась на шажок вперед.

— По номерам мы определили, что автомобиль взят напрокат, — продолжал Маниччи.

«Мы?» — повторил про себя Ханаратти. Инспектор уже отлично овладел искусством перекладывать на других ответственность и переадресовывать упреки, словно это была тарелка с горячим супом, которую он не мог удержать в руках и потому совал первому, кто окажется поблизости. Готовый бюрократ, но не тот человек, которого Ханаратти выбрал бы для расследования этого дерзкого преступления. Но, увы, он не мог выбирать, с кем работать. Маниччи был женат на дочери двоюродной сестры жены старшего инспектора. В Италии родственные связи — предмет особой гордости.

— Мы уже связались с отделением «Герца». Кто-нибудь из моих людей подъедет туда и с менеджером установит имя человека, который взял этот автомобиль.

Отличная возможность!

— Кто-нибудь из твоих людей? Дело слишком серьезное для того, чтобы поручать подчиненным его важнейшую часть. Поезжай туда сам!

При виде недовольного лица Маниччи, который понял, что его попросту удаляют с места преступления, Ханаратти все же удалось сдержать улыбку. А он небось рассчитывал примазаться к сделанной кем-нибудь находке и заработать благодарность. И почти сразу после того, как Маниччи неохотно забрался в свой белый с голубым «Фиат», идея окончательно сформировалась.

Священники! Церковный орден!

Всего несколько недель назад из Тибра вытащили труп греческого православного священника, в жилище которого рядом с Ватиканом накануне произошла нешуточная перестрелка; ее как раз и расследовал Ханаратти. Неужели может быть связь?.. Даже в самом лучшем случае очень хрупкая. Но ведь священники редко оказываются вовлеченными в преступления, связанные с насилием. Практически никогда в качестве преступников и крайне редко в качестве жертв.

Совпадения…

— Инспектор.

Возле него стоял один из полицейских в форме:

— Мы только что получили рапорт. Этот автомобиль, «Альфа-Ромео», был угнан около Пантеона.

У Ханаратти аж желудок заболел от осознания того, что самая основная версия мотива стрельбы рассыпается прямо на глазах:

— Угнан?

— Да, инспектор. Его взял напрокат американец, который остановился там в гостинице.

— Когда?

Полицейский непонимающе взглянул на начальника:

— Что — когда?

Заместитель старшего инспектора поймал себя на том, что ему очень хочется заорать на своего подчиненного:

— Когда его угнали?

Тот пожал плечами:

— Американец точно не знает. Он пошел в ресторан, а когда вышел, машины не было.

Чудесно!

По крайней мере, Ханаратти доставит себе удовольствие направить Маниччи на поиски этого наглого дневного угонщика. Как-никак угон связан со стрельбой; ну а допрос американца займет молодого да раннего инспектора самое меньшее на полдня, и он не будет путаться под ногами в расследовании.

Даже у невезения есть свои достоинства.

VI

Пьяцца деи Кавальеры ди Мальта,

Авентинский холм

На следующее утро

Чуть не все утро Лэнг и Джейкоб потратили на поиски того фургона электриков, который накануне заезжал на территорию представительства мальтийских рыцарей. А когда нашли, то некоторая сумма в евро, переданная бригаде из двух человек, дала Лэнгу и Джейкобу возможность обрядиться в такие же комбинезоны, что и у настоящих рабочих. Еще немного денег, и фургон оказался перед деревянными воротами и принялся сигналить, требуя, чтобы машину впустили.

Один из рабочих — тот, кто владел английским, — объяснил по-итальянски, что они приехали проверить вчерашнюю работу и что за сегодняшний визит денег не возьмут. Оказавшись внутри, Лэнг и Джейкоб с чемоданчиками для инструментов в руках разделились и отправились осматривать серое каменное здание с множеством окон.

Надежда на то, что униформа сделает их невидимками, полностью оправдалась. Повара, официанты и еще несколько рабочих без особого смысла суетились в вестибюле. Заседание совета проходило в атмосфере чуть ли не сельской ярмарки. И на двух электриков никто не обратил ни малейшего внимания.

Большие кабинеты были пусты, на месте находились только наемные администраторы и прочая мелкая сошка. Руководители и члены совета, несомненно, были на собрании, проходившем в церкви по соседству.

Джейкоб заглянул в дверь самого просторного из попавшихся им кабинетов:

— Голову даю, это берлога большого медведя.

— И что? — осведомился подошедший Лэнг. Он стоял в коридоре и нервно озирался по сторонам.

— А то, что надо посмотреть.

С этими словами Джейкоб вошел в помещение, а Лэнг остался на страже. Джейкоб подошел к столу, снял трубку телефона и нажал по очереди четыре кнопки на аппарате. Потом, кивая словно в подтверждение своих догадок, он прошел вдоль провода до прикрепленной к стене розетке и вставил в нее инструмент, похожий на термометр:

— Готово.

— Что готово?

— Частная линия.

— Но как?

— Потом, дружище. Нужно убраться отсюда. Сейчас…

Джейкоб вынул из чемоданчика какой-то предмет величиной с кусок мыла и прикрепил его комочком какой-то замазки к крышке письменного стола снизу:

— Теперь совсем готово.

Снаружи он сообщил о результатах своей разведки. Верхние этажи оказались жилыми. Судя по одеждам, которые Джейкоб обнаружил в шкафах, почти все комнаты были заняты священниками — несомненно, признанными рыцарями Римского приората.

После этого они присоединились к настоящим электрикам и уехали.

По дороге в гостиницу Джейкоб продемонстрировал найденную им где-то программу мероприятий, сопровождающих избрание великого магистра. Отпечатана она была на итальянском, английском, немецком и еще каких-то незнакомых Лэнгу языках.

— Сегодня вечером — самое то. Для приглашенных устраивают торжественный обед в Ватикане.

— Ну и что? — непонимающе взглянул на него Лэнг.

— То, что профессионалы — те, кто здесь работает, — останутся на месте. Меньше риск сопутствующего ущерба.

Этот эвфемизм означал потери среди посторонних, не причастных к делу людей.

Лэнг вспомнил, как Манфред рыдал от страха, когда пули дырявили тонкие стенки хлипкой бытовки в Джорджии, его перепуганное, зареванное лицо в Атланте.

«Фати, я так испугался!»

На мгновение Лэнгу показалось, что сопутствующий ущерб нисколько не страшит его.

VII

Пьяцца делла Ротонда,

«Соле аль Пантеон»

Через пятнадцать минут

Лэнг и Джейкоб вошли в гостиницу и замерли на пороге. От мужчины, сидевшего в одном из двух резных посеребренных кресел (больше просто не умещалось в крохотном вестибюле), прямо-таки разило полицией.

Он поднялся и действительно протянул полицейское удостоверение.

— Кто из вас мистер Лэнгфорд Рейлли? — спросил он по-английски.

Лэнг внимательно изучил удостоверение и только после этого ответил:

— Это я.

Полицейский улыбнулся — по обязанности, без тени приветливости или юмора:

— Я инспектор Антонио Маниччи. Веду расследование по вашему сообщению об угоне машины.

Руки он не протянул.

Целый инспектор занимается угоном машины? И это в Италии, где редко какая из страховых компаний соглашается страховать машины от угона, потому что такие преступления здесь происходят чуть не каждый день и час! Самым логичным объяснением было то, что «угнанная» машина выглядела так, будто в ней совершали свою последнюю поездку Бонни и Клайд.

Лэнг встревожился прежде всего из-за тяжести кобуры с пистолетом у себя под пиджаком. В Италии за незаконное владение огнестрельным оружием полагалось очень строгое наказание.

Инспектор посмотрел по сторонам, по-видимому выбирая место, где можно было бы поговорить. Увы, на виду не было ничего, кроме пары тех самых кресел.

Портье сказал что-то по-итальянски.

— Grazie, — ответил Маниччи с той же самой мертвой улыбкой и, вновь повернувшись к Лэнгу, пояснил: — Он сказал, что мы можем пойти в бар.

Как и большинство помещений в этом здании, бар находился не на одном уровне с вестибюлем. Чтобы попасть туда, нужно было пройти по короткому коридору налево и спуститься на три ступеньки. Перед деревянной стойкой, за которой возвышались почти пустые полки, находился один-единственный стол с четырьмя стульями. В помещении царил уютный полумрак, но любого, кто захотел бы выпить на сон грядущий чего-нибудь помимо граппы или бренди, ждало бы здесь суровое разочарование.

Маниччи уселся первым и поставил на стол маленький магнитофон:

— Откуда был угнан автомобиль?

Лэнг ткнул пальцем, будто вокруг не имелось никаких стен:

— Прямо от угла площади.

Итальянец нахмурился:

— Там стоянка запрещена.

— Так, наверное, угонщики просто возмутились тем, что я нарушил правила.

— Почему вы решили, что автомобиль угнали, а не…

— Эвакуировали?

— Да, эвакуировали. Итак, почему вы решили, что ваш автомобиль не эвакуировали соответствующие службы, а именно угнали?

Лэнг посмотрел на него с самым искренним недоумением:

— А когда вы в последний раз видели, чтобы в этом городе увезли автомобиль за нарушение правил парковки?

Инспектор ответил звуком, который с равным успехом мог быть и смешком, и кашлем, и хмыканьем, а потом подался вперед и заглянул Лэнгу в лицо:

— Машину нашли на Авентинском холме, изрешеченную пулями. У вас есть какие-нибудь соображения о том, кто мог это сделать?

Лэнг попытался как можно натуральнее изобразить крайнее изумление:

— Может быть, кто-то сильно разозлился из-за того, что плохо заводился мотор?

— Вы шутите, мистер Рейлли. А я веду серьезное расследование.

Лэнг откинулся на спинку стула, очень надеясь на то, что при слабом освещении его мимику трудно будет разглядеть с первого взгляда:

— Прошу прощения. Я не имею никакого представления о том, кто мог стрелять в автомобиль.

Инспектор явно не знал, искренним ли было извинение или следующей шуткой.

— Вы приехали в Рим по делам?

— Я почти каждый год приезжаю сюда, чтобы посмотреть музеи, церкви, памятники старины. Чтобы познакомиться со всем интересным, не хватит и целой жизни.

— И сколько еще времени вы собираетесь здесь оставаться?

— О, еще несколько дней. Но автомобилей напрокат больше брать не буду.

— Так, значит, вы не знаете, кто мог стрелять в автомобиль?

— Нет. Может быть, у вора были враги…

— Скажите, мистер Рейлли, зачем вам понадобился автомобиль? Разве в Риме плохое метро или мало автобусов?

— Я собирался съездить на виллу Адриана. Как я слышал, это очень интересное и красивое место.

Лэнг уже не сомневался, что полицейский задает эти бессмысленные вопросы только для того, чтобы получше рассмотреть его лицо.

Он поднялся:

— Инспектор, о том, что произошло на Авентинском холме, я не знаю ничего. А вот что я знаю точно — так это то, что у меня назначен ленч с моим деловым знакомым. Мне не хотелось бы заставлять его ждать.

Маниччи тоже встал и убрал магнитофон в карман. Таким образом он невольно, а может быть, и сознательно дал понять, что допрос потерпевшего ничего ему не дал.

— Что ж. Не исключено, что мне понадобится еще раз увидеться с вами.

— Вы найдете меня здесь, в этой гостинице.

Джейкоб и Лэнг проводили полицейского взглядами сквозь стеклянную дверь вестибюля.

— Судя по тому, что я слышал отсюда, парень не узнал ровным счетом ничего, — заметил Джейкоб.

— Да он сразу же забыл об угоне, — ответил Лэнг, продолжая всматриваться в площадь.

— Ты что?

— Помнишь, я рассказывал тебе о засаде со стрельбой в доме священника? Там мне пришлось позаимствовать рясу и изобразить из себя священнослужителя, чтобы смыться.

— Ну, и?..

— На месте происшествия работал этот самый коп, Маниччи.

— А он точно видел тебя там?

— Вас учат запоминать лица точно так же, как и нас — заставляют часами разглядывать разные фотографии, узнавать одно и то же лицо в разных ракурсах… Он прошел такую же подготовку. Рано или поздно он вспомнит, где и когда мы встречались.

Джейкоб стиснул зубами мундштук трубки:

— Проклятье! Сдается мне, что сейчас самое время распрощаться с этим милым заведением, пока он не вернулся. Как сказали бы наши друзья-лягушатники, tout de suite[49].

VIII

Пьяцца Венеция

Через несколько минут

Инспектор Антонио Маниччи в глубокой задумчивости уставился на памятник Виктору Эммануилу, занимавший почти все поле зрения сквозь лобовое стекло белого «Фиата» без полицейской маркировки. Это огромное многоярусное сооружение из белого брешийского мрамора, которое непочтительные римляне называли то «пишущей машинкой», то «свадебным тортом», было воздвигнуто в 1911 году в память Виктора Эммануила II Савойского, ставшего первым королем объединенной Италии. Монумент служил также памятником безвкусице, самовлюбленности и неспособности архитектора учесть охристую окраску окружающих домов.

Но Маниччи даже не видел этого ненавистного ему, как и подавляющему большинству римлян, сооружения. Его мысли занимал тот человек, которого он сейчас допрашивал. Он где-то уже видел Рейлли. Он был уверен в этом. Как-никак запоминание лиц было основным умением в его профессии.

Но где?

Инспектор машинально свернул налево, к югу, на виа дель Театро ди Марцелло, где открывался вид на Кордонату, построенную Микеланджело гигантскую пологую лестницу, которая вела к находившейся на вершине Капитолийского холма пьяцца дель Кампидоли. Первую из ведущих на север улиц перегородили туристские автобусы, и римские водители, не отличающиеся особым терпением, громкими гудками выражали свой протест.

Так где же он мог видеть этого американца?

Теперь слева от дороги возвышался поросший деревьями склон холма, но молодой инспектор не замечал и этого. Его внимание вдруг привлекли трое священников, шедших по тротуару вдоль дороги.

Священники!

Греческий священник, возле квартиры которого произошла перестрелка в духе американских фильмов о жизни в старину на Диком Западе.

И второй священник, прочитавший заупокойную молитву над одним из убитых и исчезнувший.

Озарение пронзило его, словно электрический удар. Инспектор даже растерялся, и настолько, что лишь в последний момент увидел перед машиной молодую женщину на мотороллере «Веспа» и чудом успел нажать на тормоз. Собачонка, которую хозяйка пристроила на площадке мотороллера рядом с педалью, подняла отчаянный лай, при этом ее морда сделалась точь-в-точь похожей на возмущенное лицо испуганной хозяйки.

Этот американец, Лэнгфорд Рейлли, был тем самым священником. Никаких сомнений.

Маниччи с трудом справился с искушением резко развернуться и кинуться обратно. Помешало лишь то, что разворот в этом месте привел бы к тяжелейшей аварии, в которой пострадало бы множество машин. Не помогли бы ни сирена, ни проблесковый маячок, спрятанный под решеткой радиатора. Поэтому инспектор ограничился тем, что вынул из пристегнутого к ремню подсумка телефон, пролистал список абонентов и в конце концов, выбрав нужный номер, нажал на кнопку набора. На разноголосый хор гудков за своей спиной он не обращал никакого внимания.

— Проверьте, пожалуйста, иммиграционные записи за последние три месяца на некоего Лэнгфорда Рейлли, гражданина США, — сказал он, представившись. — Сейчас он находится в стране, но мне нужно знать даты его прошлых приездов. Приездов и отъездов.

Несколько секунд он слушал возмущенные возражения, но потом решительно перебил абонента:

— Мне дела нет! Пусть бюро закрыто, но компьютерные базы данных работают круглосуточно!

И нажал «отбой», прежде чем собеседник вновь примется спорить.

Если он не ошибался и Лэнг Рейлли действительно находился в стране, когда произошла эта перестрелка — а греческого священника вскоре нашли убитым, — американцу придется ответить на очень много вопросов.

IX

Виа Кампанья

Через час

Конспиративная квартира, которую Джейкоб сумел за немыслимо короткое время выпросить у своих бывших коллег, представляла собой действительно квартиру из трех комнат, ванной и кухни и располагалась на третьем этаже. Не знай Лэнг о том, что все конспиративные квартиры до отвращения похожи одна на другую, он мог бы поклясться, что именно здесь они с Джейкобом и Герт провели несколько дней во время истории с «Пегасом». Сквозь мутные от грязи окна был виден верх старинной городской стены, из-за которой выглядывала зелень парка Виллы Боргезе; кроме нее, ничто не радовало глаз.

Два кресла и диван, от которых с негодованием отвернулась бы любая благотворительная организация, стояли возле стен, единственным украшением которых служили трещины в штукатурке. Деревянный стол, покрытый ожогами от непогашенных сигарет, нелепо стоял возле двери в кухню, где размещались мойка, двухконфорочная газовая плита и маленький холодильник, похоже доживавший последние дни.

Лэнг от души радовался, что им предстоит пробыть здесь всего несколько часов. Джейкоб с наслаждением дымил трубкой с того самого момента, как они закрыли за собой дверь. Так что здесь не просто было неуютно, но еще и воняло.

Джейкоб посмотрел на часы:

— Думаешь, инспектор уже сообразил, что к чему?

Лэнг бросил на пол завалявшийся в квартире номер «Шпигеля» двухмесячной давности.

— Что-то мне не улыбается вернуться в отель и проверить это.

Джейкоб искусно выпустил большое кольцо дыма. Оно стало медленно и плавно опускаться по диагонали, но разбилось, наткнувшись на ножку стола.

— Плохо, что нам теперь нельзя соваться в аэропорт. Если он и впрямь допетрит, где вы с ним встречались, там будет полным-полно полиции… О, а ведь это идея! Забронируй билет на ближайший рейс в Атланту.

— И правда. И у него появится занятие, и мы сможем вернуться к неоконченным делам. Напомни-ка мне, когда приезжие участники совета отправятся в Ватикан?

— К девятнадцати ноль-ноль. Я думаю, надо подождать еще часок, чтобы стемнело.

X

Пьяцца делла Ротонда,

«Соле аль Пантеон»

В это же время

Двое полицейских переминались с ноги на ногу перед столом портье.

Заместитель старшего инспектора Ханаратти нагнулся и в упор посмотрел в глаза служащему гостиницы:

— Как это — выписался? Он же сказал, что пробудет здесь еще несколько дней!

Он повернулся к Маниччи, который кивком подтвердил, что именно так ему и сказали.

Портье невозмутимо листал книгу учета постояльцев:

— Вот, здесь указано, что он забронировал номер на неделю. — Он пожал плечами, всем своим видом показывая, что перемены настроения постояльцев его никоим образом не касаются. — А потом они с другом неожиданно потребовали паспорта и выписались.

— Они не сказали, куда отправятся? — спросил Ханаратти.

— Один из них сказал таксисту, что их нужно отвезти в аэропорт.

— Туда они так и не прибыли, — сказал Маниччи. — Я послал туда много людей. — Он улыбнулся с видом человека, способного предугадать ход событий. — Я пробил имя Рейлли по базе аэропорта. Он заказал билет в Атланту через Нью-Йорк на сегодняшний вечер.

Ханаратти со скептической гримасой взглянул на часы.

— У них было более чем достаточно времени, чтобы добраться до Фьюмичино. — Он вновь повернулся к портье: — Этого таксиста ты знаешь?

— А как же, инспектор! Гостиница работает только с теми, кто знает, как угодить постояльцам.

А вернее, с теми, кто не забывает отстегнуть положенный процент за заказ.

— Позвони таксисту, — приказал Ханаратти. — Я хочу с ним поговорить.

Через несколько минут он положил трубку и покачал головой:

— Таксист сказал, что они передумали и попросили высадить их около Stazione Termini.

— Оттуда они могут уехать куда угодно на поезде, — сообщил Маниччи, никогда не упускавший возможности напомнить об очевидном.

Ханаратти на минуту задумался.

— Звони в управление. Нужно осмотреть все поезда, которые отправлялись за последние полтора часа. Пусть местная полиция посадит туда своих людей на ближайших станциях.

— А как они найдут Рейлли и его спутника? — осведомился Маниччи. — У нас же нет их фотографий.

Старшему инспектору пришлось признаться самому себе, что об этом он не подумал:

— Раз так, пусть проверяют документы у всех мужчин от двадцати пяти до пятидесяти.

Маниччи страшно было даже подумать, какую бюрократическую войну с «Ferrovie dello Stato», компанией железных дорог Италии, может спровоцировать подобная операция.

XI

Полицейский участок района

Авентин,

виа ди Сан-Теодоро

Через два часа

Заместитель старшего инспектора Ханаратти стоял в просторном помещении, где на нескольких столах моргали компьютерные мониторы с выведенными на экраны списками. Как ни странно, железнодорожное начальство согласилось пойти навстречу. Вернее, не стало возражать. А вот местные полицейские управления принялись брыкаться. Только благодаря связям среди командования карабинеров, национальной военизированной полиции, удалось обеспечить досмотр полутора десятков поездов. Эта услуга могла обойтись заместителю старшего инспектора очень дорого.

Пока что операция дала улов в виде двух болгар, незаконно въехавших в страну, одного человека, разыскивавшегося за довольно незначительное преступление, и женщины, провозившей партию контрабандных сигарет. Вряд ли это можно было назвать массированной атакой на преступность. Из аэропорта Маниччи отозвал людей после того, как рейс, на который Рейлли забронировал билет, улетел без него.

Улова в раскинутых сетях пока что не было.

Игнорируя устрашающую надпись на красной полосе внизу пачки, Ханаратти закурил первую за три года сигарету. От первой же затяжки у него закружилась голова. Может быть, именно табак и заронил ему в голову эту идею.

— Маниччи, — сказал он, — авиабилет был заказан только для того, чтобы сбить нас со следа. Согласен?

Как и следовало ожидать, молодой инспектор согласился.

— В таком случае почему они не могли высадиться возле вокзала с той же самой целью?

Маниччи был не из тех, кто спешит высказывать свои соображения, рискуя сказать нечто такое, что может не совпасть с мыслями начальника. Поэтому он предпочел нейтральный вариант:

— Но в таком случае как Рейлли и его дружок выберутся из города? Агентства по прокату автомобилей мы оповестили.

Да, но только легальные. А сколько народу сдает напрокат машины, нигде не регистрируясь; такие держат весь автопарк в собственных дворах, но зато не платят многочисленных и весьма обременительных налогов.

— Я думаю, — продолжил Ханаратти, — что они могли вовсе не уезжать из Рима.

— Вполне возможно, — согласился Маниччи, сдерживаясь, чтобы не помахать рукой, отгоняя сигаретный дым. — Но зачем?

Ханаратти бросил дымящийся окурок в чашку с остатками кофе на дне. Тот сердито зашипел и погас.

— Этого мы пока не знаем. Единственная зацепка, которую мы имеем на Рейлли, это прокатный автомобиль.

— На котором он собирался поехать на виллу Адриана.

Старший инспектор кивнул, словно учитель, ободряющий не очень толкового ученика:

— Может, да, а может, и нет. Может быть, именно он и пригнал машину на то место, где ее уничтожили.

— Это еще зачем? Его же могли убить.

— Но ведь не убили.

Маниччи не мог помыслить о том, чтобы спросить начальника, куда ведут эти сумбурные рассуждения. Он промолчал.

— Не исключено, что у него могли быть основания сделать так, чтобы автомобиль расстреляли. Или чтобы он оказался там, где это случилось.

— А нам известно, что это за основания? — рискнул поинтересоваться Маниччи.

— Нет, но я думаю, будет естественно, если мы вновь заглянем к мальтийским рыцарям и зададим несколько более осмысленных вопросов. Я не верю, что вчера вечером там никто ничего не видел и не слышал. Кто-то обязательно должен был услышать стрельбу. Кто-то должен был хотя бы посмотреть в окно. Это большая и богатая организация. И я ничуть не удивлюсь, если у них есть враги, такие враги, которые хотели бы представить их в дурном свете. А преступление прямо на пороге их владений вполне годится для такой цели.

Маниччи совершенно не понимал, каким образом расстрелянный возле приората спортивный автомобиль может повлиять на общественное мнение о владельцах прилегающей территории, но счел за лучшее не сознаваться в этом:

— Может быть, я позвоню и договорюсь о встрече? А с кем именно?

Ханаратти взял лежавшую на столе газету.

— К нашему счастью, пресса заинтересовалась событием, которое происходит у них раз в пять лет. — Он ткнул пальцем в фотографию, запечатлевшую процессию мужчин в костюмах, какие носили в семнадцатом веке. — Тут даже программа всяких их встреч и собраний. Сегодня для приезжих членов совета устраивают торжество в Ватикане. Значит, великий магистр и большая часть постоянных сотрудников останутся в приорате. Думаю, это самое подходящее время для неожиданного визита.

XII

Станция метро «Цирко-массимо»,

виа дель Цирко-массимо

18:30 по местному времени

Лэнг и Джейкоб предпочли затеряться в многолюдье общественного транспорта, но теперь им предстояла довольно долгая прогулка вверх по склону холма к приорату. Они поднялись по лестнице из метро; выход вывел их на запад. За Тибром на фоне кроваво-красного шара заходящего солнца четко, словно на открытке, вырисовывались купола и башни Трастевере. Но Лэнга больше интересовал пологий подъем, находящийся слева:

— И сколько нам еще идти?

Джейкоб пожевал губами:

— Думаю, километра полтора. Если ты еще не выздоровел и тебе трудно столько пройти, я могу все сделать один.

— Ни за что. А насколько близко мы должны подойти?

— Трудно сказать. Ты сам видел, где я сделал закладку, а вот расстояние…

Ноги Лэнга уже заныли от ходьбы.

— Объясни-ка мне еще разок.

Джейкоб достал трубку, задумчиво посмотрел на нее и снова убрал в карман:

— У нас было три варианта. Первый — бросить через забор что-нибудь такое, чтобы там начался кромешный ад. Но это было бы малость не того, потому что нам ведь нужна уверенность, что мы накроем именно тех, кто противодействует обнародованию Евангелия от Иакова и для этого устраивает покушения на тебя и пугает твоих близких. Скорее всего, это могут быть великий магистр и его ближайшее окружение. После того как мы выяснили, где их искать, проще всего было бы оставить «будильник», но мы, увы, не знаем, когда этот хренов магистр и его прихвостни окажутся в кабинете. Поэтому я оставил там один сюрприз, который приводится в действие вот этим. — Он вынул из кармана маленькую черную коробочку.

— По-моему, это электронный ключ от гаража, — сказал Лэнг.

— Ты совершенно прав! Именно он. Если ты забыл — он посылает низкочастотный радиосигнал, а приемник, обычно встроенный в дверь, его принимает. И весь вопрос в том, насколько близко к этой самой чертовой двери нужно подойти, чтобы сигнал дошел.

Лэнг остановился, нагнулся и принялся массировать икры.

— Как же мы это узнаем?

Изрядно запыхавшийся Джейкоб (а чего еще ожидать от курильщика) тоже остановился.

— Самым распространенным методом — проб и ошибок.

— С учетом того, что стены не позволят нам подойти достаточно близко?

— Ну, по идее, именно это и должно быть основным поводом для беспокойства. Но не бойся. В рекламе по телевизору говорили, что эта фигня достает за пятьдесят метров.

Лэнг вновь побрел вверх по улице.

— А если не сработает, деньги тебе вернут?

Джейкоб не сразу нашелся с ответом:

— Ну… думаю, что да.

Просто чудно!

XIII

Авентинский холм

В это же время

Темный седан «Альфа-Ромео» без опознавательной маркировки подъехал к массивным деревянным воротам. Водитель — полицейский в форме — вышел и нажал кнопку сигнализации. После довольно долгих переговоров ворота открылись, и машина въехала за ограду.

— Проклятые копы! — бросил Джейкоб. — Черти бы их взяли! Что будем делать?

Лэнг отступил в тень, которая уже расползлась почти на всю ширину улицы.

— Придется подождать.

— Подождать? И сколько времени? Пока толпа приезжих вернется с чаепития у папы, или где там они сейчас торчат?

— Я знаю. Но придется считаться с тем, что там полицейские. Возможно, в том самом доме.

— Насколько я помню, мы решили не считаться с сопутствующими потерями.

— Только не в том случае, если это будут копы. Убей одного, и по нашим следам помчится вся полиция Европы.

Джейкоб покачал головой:

— Пересунь. Если думать еще и о таких вещах, я потребую себе гребаную Нобелевскую премию. В общем, так: или мы деваем это сейчас, или пострадавших окажется во много раз больше.

Лэнг на минуту задумался.

— Ладно. В таком случае придется сделать вот что…

Через две минуты Рейлли пересек улицу с видом человека, которого не тревожит ровно ничего на свете. И кнопку у ворот он нажал так, как это сделал бы гость, приглашенный на торжественный обед. Последовавший немедленно ответ оказался не очень вежливым.

— Пожалуйста, передайте полицейским, что их хочет видеть Лэнгфорд Рейлли.

Из динамика донесся приглушенный диалог по-итальянски, потом мужской голос переспросил:

— Лэнгфорд Рейлли? Полиция?

— Да, si.

Можно было подумать, что его тут ждали. Гигантские ворота начали раскрываться. И как только щель сделалась достаточно широкой, сквозь нее гуськом просочились двое мужчин в гражданском и один полицейский в форме.

Лэнг сразу узнал Маниччи:

— Как мне стало известно, вы меня искали?

На противоположной стороне улицы Джейкоб набрал на мобильном номер и теперь ждал ответа.

— Prego[50].

— Великий магистр, — произнес Джейкоб по-английски.

Собеседник тоже перешел на английский:

— Откуда вы узнали этот номер?

— Это неважно. Скажите великому магистру, что с ним хочет поговорить Лэнг Рейлли.

Последовала пауза.

— Momento, один момент.

Новый голос действительно ответил почти сразу. Вероятно, когда раздался звонок, великий магистр находился в комнате.

— Да.

Джейкоб нажал кнопку на своем устройстве для открывания гаража и недовольно поморщился. Ничего не произошло.

Проклятье! Батарейка в порядке, он проверял ее перед тем, как выехать из Лондона. Он снова нажал на кнопку, и снова безрезультатно.

— Алло! — Великий магистр, судя по всему, не отличался терпеливостью. И не собирался долго находиться у телефона. Если он покинет кабинет, взрыв может не достичь цели.

На противоположной стороне улицы полицейские приближались к Лэнгу.

— A-а, мистер Рейлли, — сказал по-английски с заметным акцентом один из бывших в гражданском, тот, что постарше, — мы действительно хотели вас видеть. Но мне интересно, как вы узнали, что мы с инспектором Маниччи окажемся здесь?

— Удачная догадка.

Полицейский чуть заметно кивнул:

— Может быть, и так. Не будете ли вы так любезны пройти с нами внутрь? Нам нужно много чего обсудить с вами.

Лэнг отступил на шаг.

— Если вам все равно, я предпочел бы побеседовать здесь.

Снова короткий кивок, на сей раз обращенный к подчиненному в форме. Тот шагнул к Лэнгу и заломил ему руки за спину.

— К сожалению, мистер Рейлли, мы не можем пойти вам навстречу, — сказал старший инспектор. — Но, уверен, вы нас поймете.

Лэнга толкнули к открытым воротам.

Джейкоб посмотрел на устройство, которое держал в руке, так, будто он мог видеть в темноте.

— Мистер Рейлли! — напомнил о себе голос в трубке.

— Да, это Рейлли. Мне кажется, нам с вами есть о чем поговорить.

Главное — занимать мерзавца разговором, не давать ему положить трубку и выйти из комнаты.

Одной рукой Джейкоб прижимал к уху сотовый, а в другой держал электронный ключ. Если дело не в батарее, то, может быть, отошел какой-то контакт. Вслепую он пытался нашарить на пластиковом брелоке миниатюрный замочек, скреплявший половинки. Когда ему показалось, что он нашел то, что нужно, маленький предмет выскользнул у него из пальцев. Чистое везение, что упал он прямо ему под ноги. Джейкобу понадобились считаные секунды, чтобы нашарить его и поднять, но за это время обстановка возле ворот так накалилась, что стало ясно — времени больше терять нельзя.

— Послушайте, почему мы не можем побеседовать здесь? — упирался Лэнг.

Тянуть время. Стандартная тактика агента. Если обстоятельства складываются не в твою пользу, старайся заставить противника потратить больше времени, чем он рассчитывал. Всегда есть шанс на то, что в положении произойдут какие-то перемены. В данном случае Лэнг точно знал, какими они окажутся. Но не мог понять, почему нужное событие не произошло до сих пор. По плану, разработанному Джейкобом, взрыв должен был случиться несколько минут назад. И сейчас у Лэнга неприятно сосало под ложечкой. Конечно, даже у его друга, при всем его мастерстве, может что-то не получиться, но сейчас для неудачи был крайне неподходящий момент.

— Если предпочитаете, — с издевательской вежливостью произнес старший, — можем предложить вам наручники и насильственную доставку в место по нашему выбору, где мы сможем задать все накопившиеся у нас вопросы. Великий магистр недавно любезно согласился предоставить нам помещение для работы.

Этого еще не хватало!

Перед Лэнгом открывались три перспективы, в равной степени непривлекательные. Либо его притащат в помещение как раз к тому времени, когда сработает адская машина Джейкоба, либо он встретится лицом к лицу с великим магистром, либо и то и другое произойдет одновременно. Лэнг очень сомневался в том, что по отношению к нему мальтийские рыцари проявят свое традиционное гостеприимство.

— Скажите, мистер Рейлли, что у вас на уме? — услышал Джейкоб в телефоне. — Я не могу понять смысла вашего звонка.

— А я думаю, что понимаете, и очень даже хорошо, — ответил Джейкоб, вставив наконец ноготь в щелку между половинками пластикового корпуса электронного замка. Очень осторожно, чтобы не уронить само устройство и, что было бы еще хуже, батарейку, он развел половинки и осторожно подул. Если на контактах почему-то сконденсировалась влага, после этого она просохнет. Если нет, то у Лэнга могут возникнуть серьезные неприятности.

— Что вы хотите этим сказать? — с плохо сдерживаемой яростью спросил великий магистр.

Продолжая упираться, но так, чтобы не спровоцировать полицейских на грубость, Лэнг позволил им провести себя в приоткрытые ворота. Площадь за забором оказалась освещена с очень большим вкусом — невидимые светильники подсвечивали разнообразные монументы и фасады домов. Кипарисы колонной по два уходили в бесконечность. Вдали драгоценной россыпью переливались огни Рима.

Его вели к тому самому зданию, где они с Джейкобом побывали этим утром.

— Я сказал, нам с вами есть о чем поговорить, — повторил Джейкоб, складывая вслепую половинки электронного замка. Громадные ворота на другой стороне улицы начали медленно закрываться.

Он заставил себя медленно вдохнуть и выдохнуть. Опять пропала проклятая защелка. Джейкоб провел по краям корпуса пластмассовой фитюльки пальцами, которые вдруг сделались очень неловкими.

С негромким щелчком устройство закрылось.

Лэнг и полицейские находились менее чем в пятидесяти футах от дома.

— О, мистер Рейлли! — воскликнул мужчина, стоявший на пороге. — Да, но с кем же великий магистр?… — Не договорив, он повернулся и кинулся в дом.

— А мне любопытно, откуда великий магистр ордена Мальтийских рыцарей знает, кто вы такой, — произнес один из полицейских.

«Неужели орден сумел внедриться в полицию?» — подумал Лэнг.

Узнать это ему не было суждено.

В это самое мгновение ночь сделалась светлой, как день — день, озаренный дюжиной солнц. Раскаленный таран ударил Лэнга в грудь и сбил с ног, грохот взрыва плотно зажал ему уши мягкими, но необоримо мощными руками.

Неуверенно, как боксер после нокдауна, он поднялся на колени. Перед глазами мелькали разноцветные блики, словно какой-то шутник-фотограф мигнул прямо перед его лицом лампой-вспышкой. Уши заложило, будто Лэнг находился в пикирующем самолете. Он почувствовал, что хватка рук, которые только что волокли его в сторону этого самого дома, исчезла. Сам же он мог лишь предположить, в каком направлении остался выход с пьяццы, и, нетвердо держась на ногах, устремился туда.

К тому времени когда он добрался до ворот и проскользнул между сходившимися створками, прежде чем они успели сомкнуться, зрение начало понемногу возвращаться к нему.

Тут его схватили за руку:

— Сюда, дружище!

Он успел еще кинуть последний взгляд назад. Пьяцца теперь была озарена багровым пламенем, выросшим на том месте, где только что находился внушительный дом. Огонь отражался в стеклах окон стоявшей поблизости церкви. Ни одно из них не разбилось. А потом ворота защелкнулись, отрезав зрелище от взглядов посторонних.

Зрение и слух полностью возвратились к Лэнгу, когда они достигли подножия холма, — как раз вовремя для того, чтобы услышать завывания приближавшихся пожарных машин. Вновь обернувшись, он увидел мерцающее зарево, превратившее Авентинский холм в подобие Везувия. Любопытные поодиночке и группами высыпали на улицу и уже спешили на холм, чтобы посмотреть, что случилось.

Через несколько минут Лэнг и Джейкоб вновь ехали в поезде метро.

— Ты уничтожил весь дом, — удивленно сказал молчавший все это время Лэнг, — а в окнах церкви не появилось ни трещинки!

Джейкоб посасывал пустую трубку. Общественный транспорт в Риме относился к тем немногочисленным местам, где запрет на курение действительно заставляли соблюдать.

— Бомба оказалась лучше, чем я думал. Искусство, между прочим, не сводится только к картинам и скульптурам.

Лэнг не мог не согласиться с ним.

Они вышли на разных станциях, поскольку полиция (если, конечно, инспекторы успели прийти в себя и отдать соответствующие распоряжения) должна была искать двоих мужчин, а на одиночек обращать меньше внимания. Джейкоб — в Термини, где носильщик, которому было хорошо заплачено и обещано еще больше, бдительно караулил их дорожные сумки. Лэнг вышел в Тибуртине, откуда на автобусе компании «Аппиева дорога» доехал до Венеции, там переправился морем в Словению, далее попал в Вену, оттуда самолетом добрался до Парижа и улетел домой.

XIV

Выдержка из «Геральд Трибьюн», вышедшей на следующий день:

Римская достопримечательность разрушена взрывом

РИМ — Вчера было разрушено взрывом здание, принадлежащее ордену Святого Иоанна, более известному как Мальтийский рыцарский орден. Погибли великий магистр и несколько администраторов ордена.

В последние дни в штаб-квартире ордена было многолюдно — туда со всего мира съехались его члены на проходящие раз в пять лет выборы руководителя и высшего совета. К счастью, все приезжие в это время находились на торжественном приеме в Ватикане, иначе жертв оказалось бы гораздо больше, сказал нам представитель ордена, отказавшийся назвать свое имя.

Уцелели также трое сотрудников римской полиции, находившиеся на территории ордена в момент взрыва. Полиция воздержалась от комментариев о цели своего пребывания там.

Тот же самый представитель ордена сообщил, что причиной взрыва стала утечка из газопровода.

Название «Мальтийский» орден Святого Иоанна получил…

XV

Лафайетт-драйв, 472,

Атланта, Джорждия

Через месяц

Лэнг и Герт стояли на заросшем травой газоне и рассматривали дом. Лэнг считал, что это не очень удачное подражание викторианскому стилю, Герт видела что-то более близкое к современности. Но в любом случае дом был типичен для Энсли-парка, фешенебельного района Атланты, где каркасно-щитовые дома перемежались с коттеджами, выстроенными по сугубо индивидуальным проектам. Район, выстроенный, как считали его обитатели, в начале минувшего века, славился огромными дубами, извилистыми улочками, изрядным количеством парков и зеленых скверов и общей атмосферой, свойственной маленьким городкам. Там каждый знал всех своих соседей, а те в свою очередь знали, чем занимается каждый из них.

Лэнг проводил много времени в доме своей сестры, расположенном совсем неподалеку. Джанет и Джефф, ее приемный сын, очень любили этот район. Лэнг частенько думал, что если у него родится ребенок, неплохо будет поселиться здесь. И теперь у него был родной сын, который полностью освоил устроенную на заднем дворе миниатюрную детскую площадку еще до того, как отец подписал необходимые бумаги.

Квартиру в Парк-Плейс удалось продать даже выгоднее, чем рассчитывал Лэнг. Новому владельцу понравилось ее оборудование — Лэнгу все же удалось вытребовать и установить все то, за что он в свое время уплатил деньги. А неразбериха с доставкой заказов из «Хоум депот», насколько было известно Лэнгу, продолжалась в том же духе. Лэнг подозревал, что устойчивое снижение курса акций компании вполне могло быть связано с перемещением изрядной части ее товаров в подземный склад небоскреба на Парк-Плейс. Во всяком случае, на будущее он решил обращаться с подобными заказами только в «Сирс», «Лоу» или к какому-нибудь еще из тех поставщиков, которые не воображают себя рогом изобилия, откуда на несчастного клиента сыплются незаказанные и совершенно ненужные ему товары.

— Ну как, хорошо? — осведомилась Герт.

Лэнг взял ее за руку:

— Хорошо. И Манфреду, кажется, нравится.

— В Европе мало у кого из детей бывает отдельная комната, да еще и с собственной ванной.

— И у Манфреда не будет, если мы не приучим Грампса спать где-нибудь в другом месте.

Они мало разговаривали, а больше наслаждались эйфорическим состоянием путешественников, благополучно вернувшихся из долгого и опасного странствия. Простой двухэтажный дом опоясывала с трех сторон веранда, крыша которой проходила как раз под окнами второго этажа. Это делало его похожим на мрачно насупившегося прирожденного идиота. Но даже уродство большинства окружающих зданий лишь подчеркивало индивидуальность района. Больше того, дом обладал каким-то скромным очарованием, подкупившим и Лэнга, и Герт. Они не обсуждали его покупку, они поняли, что это оно — их жилище, — в то самое мгновение, когда переступили его порог.

Позади остановился автомобиль. Они обернулись и увидели Фрэнсиса, выбиравшегося из принадлежавшей церкви шестилетней «Тойоты»:

— Привет! Навещал прихожан и решил завернуть к вам.

Лэнг улыбнулся. Шансы на то, что почти поголовно белое протестантское население Энсли-парка покинет свои дома, оценивающиеся самое меньшее в миллион долларов, чтобы присоединиться к католической церкви, паства которой была преимущественно чернокожей, бедной и обитала в южной части Атланты, были очень скромными (и это еще мягко сказано), невзирая даже на относительно либеральные взгляды, которых, по их собственным словам, придерживались многие из здешних обитателей.

Фрэнсис же лез не в свое дело. Лэнг нисколько не сомневался, что его друг печется исключительно об их с Герт интересах, по крайней мере так, как эти интересы может понять священник. Но все же он лез не в свое дело.

Лэнг и Герт переглянулись. Они знали, что сейчас последует.

Фрэнсис, заложив руки за спину, остановился рядом с ними и тоже стал рассматривать дом:

— Манфреду здесь будет очень хорошо расти.

Молчание.

Священник откашлялся:

— И все-таки когда вы намерены пожениться?

Молчание.

Фрэнсис, не смущенный их поведением, снова откашлялся и продолжил атаку:

— Будет трудно, однако я смогу получить специальное разрешение на проведение церемонии. Ну, поскольку никто из вас не принадлежит к католической церкви…

— Да не нужно нам никаких обрядов, — сказал Лэнг.

— Даже если мы надумаем пожениться, — добавила Герт.

— Но это необходимо. — Теперь Фрэнсис повернулся к ним лицом: — Подумайте о своем долге перед сыном. Неужели вы хотите, чтобы дети смеялись у него за спиной, когда он пойдет в школу? Или вы…

— Если бы я хотела иметь мужа, то такого, который не навлекает опасность на свою семью, — заявила Герт. — Который не изображает собой мишень для невесть кого!

Эти слова были совершенно несправедливы. Опасности сами тянулись по пятам за Лэнгом, как совершенно ненужный и незваный приблудный пес. Он никогда сам не искал неприятностей. Ну, почти никогда. Кроме того, Герт ведь любила азарт схватки не на жизнь, а на смерть ничуть не меньше, чем он.

Материнство, подумал Лэнг, изменило ее взгляд на мир — она теперь превратилась в медведицу, опекающую своего медвежонка. Но высказывать все это вслух он не стал.

Фрэнсис посмотрел на них обоих по очереди, по-видимому отлично понимая, что творится в душах его друзей.

— Полагаю, вы оба готовы отречься от насилия и пообещать друг другу жить как нормальные люди.

Нудные людишки.

Герт небрежно пожала плечами:

— Если он согласен, то, пожалуй, и я тоже.

Лэнг не поверил своим ушам.

— Ты хочешь сказать, что уйдешь из Управления и насовсем переедешь в Штаты?

Герт ухмыльнулась, впервые показав, что этот разговор доставляет ей удовольствие:

— А что, разве, имея богатого мужа, я должна работать?

Фрэнсис притронулся к своему форменному воротничку, будто хотел поправить его. Этот жест всегда выдавал его неуверенность.

— Отлично! Значит, все решено.

Лэнг далеко не был в этом уверен, но ему хотелось надеяться. Он, как говорится, с возрастом не молодел, и немного покоя и тишины пошли бы ему на пользу. А от того, что он будет проводить день за днем с двоими людьми, которых он любил больше всего на свете, не может быть ничего, кроме радости.

Его мобильный заверещал, напоминая о том, что за пределами Энсли-парка имеется и другой, реальный мир. Не вынимая телефон из кармана, он нажал на кнопку отбоя.

Реальный мир мог и подождать.

Послесловие автора

От библиотеки Наг-Хаммади сохранилось тринадцать книг. Бедуины, обнаружившие ее, не знали толком, сколько еще их мать извела на разжигание очага, а властям так и не удалось установить, не ушла ли часть находок через каирский черный рынок антиквариата.

Большинство градостроительных норм запрещает использование газа в высотных жилых домах, чтобы не допустить случайных бедствий, наподобие того, что злоумышленники устроили в квартире Лэнга. В Атланте ограниченно допускается такая практика, но лишь по индивидуальным особым разрешениям.

Порядочность требует указывать источники информации, пусть даже она была использована для описания полностью вымышленных событий. Кроме того, читатели часто пишут мне, интересуясь, где можно найти более подробное описание тех исторических фактов, которые я кладу в основу своих сюжетов.

По обеим этим причинам я должен упомянуть следующие книги.

Отправной точкой был перевод «Тайной книги Иакова» (Secret Book of James), сделанный Роном Камероном, хотя я позволил себе определенную свободу в использовании этого текста для укрепления сюжетной линии. Я также использовал «Отрицание пари Паскаля: скептический путеводитель по христианству» Пола Тобина (Paul Tobin. The Rejection of Pascal’s Wager: A Skeptic’s Guide to Christianity) и «Иаков, брат Иисуса» Роберта Эйсенмана (Robert Eisenman. James the Brother of Jesus) там, где речь шла о родном брате Иисуса и вечной девственности Марии. История открытия библиотеки Наг-Хаммади основана на «Гностических евангелиях» Илейн Пейджелс (Elaine Pagels. The Gnostic Gospels).

Я проявил бы неблагодарность и навлек бы на себя серьезные неприятности, если бы не отметил здесь, что моя жена Сьюзен часто и регулярно посещает всякие антикварные лавки в поисках пропыленных и позабытых обломков и обрывков древности.

Мой агент Мэри Джек Уолд олицетворяет собой терпение и проявляет его даже тогда, когда я этого совершенно не заслуживаю. И, конечно, значительной частью успеха книги о похождениях Лэнга Рейлли обязаны Дону д’Ауриа и его чудесным художникам, редакторам и специалистам по рекламе.

Примечания

1

Ошибка автора. Данное ведомство было образовано в рамках Римской курии лишь в 1908 г.

2

Барристер — категория адвокатов высокого ранга в Великобритании.

3

Камербанд — широкий шелковый пояс-кушак под вечерний костюм.

4

Речь идет о Гражданской войне в Америке (1861–1865), во время которой «янки» было прозвищем жителей Северных штатов.

5

Инженер-неудачник из одноименного комикса.

6

Так президент США Р. Рейган назвал СССР.

7

«Атланта Брейвз» — профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола.

8

Мы и все наше — должники смерти (лат.).

9

Добродетель переживет смерть (лат.).

10

Компания «Zagat Survey» занимается изданием авторитетных путеводителей по ресторанам.

11

Персонажи популярного в США комик-шоу «Три балбеса».

12

Около 14 квадратных метров.

13

Более 4 гектаров.

14

«Избавление» (Deliverance, 1972) — приключенческий фильм режиссера Дж. Бурмена по роману Дж. Дики; в одной из главных ролей Б. Рейнольдс.

15

Производитель сельскохозяйственной техники. Компания названа по имени основателя — изобретателя стального плуга.

16

У. Шекспир. «Макбет» (пер. Б. Пастернака).

17

Бюро алкоголя, табака, оружия и взрывчатых веществ.

18

Об этом рассказывается в романе Г. Лумиса «Секрет Пегаса».

19

Элитная мебель эпохи рококо.

20

Истина восторжествует (лат.).

21

Симметричные кляксы, используемые в психологическом тесте Роршаха на ассоциации.

22

Истину выявляет время (лат.).

23

Об этом рассказывается в романе Г. Лумиса «Секрет Юлиана Отступника».

24

Археологические раскопки (итал.).

25

Джордж Кастер (1839–1886), американский кавалерийский офицер, бригадный генерал, прославившийся неожиданными рискованными маневрами в бою и полным безразличием к потерям, а также истреблением индейцев. Правда, автоматическим «кольтом» образца 1911 года Кастер пользоваться никак не мог.

26

Джи-aй (англ. абб. G.I.) — прозвище американских солдат в Европе во время Второй мировой войны. Аббревиатуру обычно производят от выражения government issue — «правительственный выпуск».

27

Глупая корова! (нем.)

28

Где туалетная комната? (ит.)

29

Прошу прощения, вы говорите по-английски? (ит.)

30

Американский террорист, член религиозной секты «Ветвь Давидова».

31

Ричард Лавлейс (1618–1658) — английский поэт. Имеется в виду его стихотворение «К Алтее из тюрьмы» (пер. А. Лукьянова).

32

Около 90 метров.

33

Неважно (нем.).

34

Kalpakçilar Caddesi (тур.) — улица Шляпников.

35

Элитная ассоциация частных американских университетов.

36

Более 8 кг.

37

Буль — декоративный стиль эпохи Людовика XIV, отличавшийся богатой инкрустацией мебельных фасадов.

38

Мамочка! (нем.)

39

Мгновение (нем.).

40

Речь идет об одноименном американском комедийном детективе 1963 года.

41

Действительно, директор ФБР (1924–1972) Джон Эдгар Гувер был убежденным холостяком; кроме того, ходили упорные — и небеспочвенные — слухи о том, что он был гомосексуалистом.

42

Вызов в суд с представлением оговоренных документов.

43

У. Шекспир, «Генрих V» (пер. Е. Бируковой).

44

Ошибка автора. В начале третьей части саги о семье Корлеоне Майкла не принимают в Мальтийский орден (это вообще было бы странно), а награждают его орденом Святого Себастьяна (кстати, вымышленным). Бандиты же, которые параллельно убивают людей в другой части города, делают это аж в первой части «Крестного отца», в конце фильма, когда Майкл крестит своего племянника.

45

Человек из множества букв (об интенсивно обучающемся) (лат.).

46

Я Дав, а не Эдип (т. е. я не мастер разгадывать загадки) (лат.).

47

Здесь и далее: еще одна ошибка автора. Великий магистр Мальтийского ордена избирается не раз в 5 лет, а на пожизненный срок. А Суверенный совет собирается в штаб-квартире ордена по меньшей мере 6 раз в год.

48

Оставим тягу американцев к темной стороне бытия — здесь они, пожалуй, впереди планеты всей — на совести автора.

49

Немедленно (фр.).

50

Пожалуйста (итал.).

Content

Грег Лумис
Секрет брата Бога

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Послесловие автора

Примечания