Сергей Кремлев

Великий Сталин. Менеджер XX века

Часть первая

Гений у власти

«Исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно со своими предшественниками».

В.И. Ленин. Полное собрание сочинений, издание 5-е, т. 2, стр. 178

Глава первая

Абсолютно первый…

Слова Ленина о том, что заслуги исторических деятелей судятся по тому, что они дали нового сравнительно со своими предшественниками, впервые увидели свет в 1897 году, когда в журнале «легальных марксистов» «Новое слово» была опубликована ленинская работа «К характеристике экономического романтизма». Даже до возраста Христа Ленину было тогда далеко, а Сталин тогда пребывал вообще в юношеском возрасте. И поскольку гениальность в сфере социальной истории человечества выявляется лишь с годами, после того как влияние гения на общество становится очевидным, ни Ленин, ни Сталин обществом как гении не воспринимались.

Однако мысль Ленин высказал верную, и если судить исторические заслуги выдающихся исторических фигур по тому, что они дали нового по сравнению со своими предшественниками, Сталин оказывается здесь в первой «четвёрке» наиболее значительных реформаторов общества в мировой истории.

Как социальный мыслитель он, правда, замыкает эту «четвёрку», пропуская вперёд Маркса, Энгельса и Ленина, зато как практический преобразователь жизни человечества он её возглавляет, обходя даже Ленина. Ленин, в полном соответствии со своей формулой, дал миру новый тип общества, но Ленин успел лишь обозначить его контуры, а Сталин его создал. Он был продолжателем дела Ленина, но при этом Сталину пришлось столкнуться с такими небывалыми ранее социальными задачами, что их решение было невозможно без самобытного и масштабного социального новаторства ведущего политического лидера нации, то есть – Сталина.

В великой «четвёрке» Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин каждый твёрдо и последовательно стоял на стороне неимущего трудящегося большинства и считал, что интересы этого большинства может обеспечить лишь такой коренной политический переворот, который уничтожит источник эксплуатации человека человеком – частный капитал, частную собственность. Но мировой рейтинг политических гениев власти включает в себя также тех, кто мыслил противоположно, но был всё же гениальным властителем или, по крайней мере, таковым считался или считается.

К тому же реформатор реформатору рознь. Есть великие реформаторы, не испытавшие бремени реальной государственной власти. Так, удачливый гениальный реформатор религии и средневековой жизни Мартин Лютер никогда не обладал властными полномочиями. В то же время неудачливый гениальный реформатор религии и средневековой жизни Джироламо Савонарола одно (пусть и недолгое) время был не только властителем умов и сердец сограждан, но и фактическим правителем Флорентийской республики.

Есть государственные деятели, традиционно относимые к разряду гениев – тот же Черчилль, которые, по большому счёту, не были самостоятельны в своих действиях, а лишь обслуживали интересы имущих, подлинную власть. Встречаются промежуточные варианты, как, например, Наполеон. Его действия далеко не всегда программировались интересами французской элиты, его породившей, и часто император поступал так, как считал нужным сам, даже если это шло Франции или её элите во вред. А вот Пётр Великий действовал всегда в интересах, как он их понимал, «Отечества, ему вручённого». Зато действия Александра Македонского имели своим исходным импульсом почти исключительно его личные желания и устремления.

Но по каким бы признакам мы ни определяли гениального властителя, Сталин не уступает никому, в том числе и как гений власти в её, так сказать, химически чистом виде. Все остальные известные в мировой истории крупные лидеры наций и государств, включая Александра, Цезаря, Октавиана Августа, французского Генриха IV, Наполеона, Бисмарка, Франклина Делано Рузвельта, Черчилля, де Голля, Ганди, Мао Цзэдуна, Дэн Сяопина, Эрхарда и т. д., не выдерживают со Сталиным никакого сравнения. Он – не просто гений власти, но абсолютно первый гений власти, сумевший на протяжении всего своего возвышения наращивать не только личное величие, но и величие того общества, которым он руководил.

Что дал нового по сравнению со своими предшественниками на посту президента США Франклин Делано Рузвельт? Он дал «новый курс». Но это была хотя и выдающаяся, спасшая капитализм мера, однако мера вынужденная, без русского Октября 1917 года невозможная. Рузвельт мог бы стать действительно великой исторической фигурой, если бы остался жить после войны и обеспечил дружественное развитие отношений с СССР. Однако именно поэтому он так скоропостижно и «неожиданно» умер в самом конце войны. Имущей наднациональной элите Рузвельт более был не нужен, как не нужен был ей прочный мир в мире. Ей нужна была подготовка к новой войне или как минимум сохранение прибылей военного производства.

Что дал нового по сравнению со своими предшественниками в английской политике Черчилль? По сути – лишь «новые, «особые», отношения» Британии с Соединёнными Штатами Америки, означавшие переход Англии на положение то ли младшего партнёра, то ли старшего слуги США. Внешняя и внутренняя политика Черчилля ослабляла Британию. Недаром сразу же после окончания войны Черчилля отстранили от руля высшей власти сами английские избиратели.

А Сталин дал миру новую, полностью самобытную мировую державу и тем самым дал миру абсолютно новую эпоху! И влияние великого «русского грузина» на ход мировой истории оказалось так велико, что об эпохе, связанной с его именем, можно говорить как о длящейся поныне.

Сказать так – не значит преувеличить! В год 130-летия Сталина еженедельник «Коммерсантъ ВЛАСТЬ» привёл первую десятку лиц, чаще других упоминавшихся во «Власти» в 2009 году. По состоянию на ноябрь положение было таково: Путин – 163 раза, Медведев – 127, Обама – 68, Лужков – 41, Ходорковский – 35, Сталин – 34, Кудрин – 28, Р. Кадыров – 26, Буш – 24, Грызлов – 24.

Как видим, Сталин и сегодня реально участвует в текущем политическом процессе. При этом ставить ему в главную заслугу лишь индустриализацию и Победу так же глупо, как глупо ставить ему в вину репрессии 30-х годов или начало войны, которое, к слову, прошляпил кто угодно, но только не Сталин.

Со дня смерти Сталина прошло уже более полувека, но и сейчас вокруг его имени закипают отнюдь не академические страсти. «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» – сказал Маяковский тогда, когда Ленина уже не было, а Сталин лишь начинал свой трудный путь гения-реформатора. Но сегодня блестящую оценку поэтом значения Владимира Ленина для мира можно в полной мере перенести и на его единственного гениального соратника и ученика – Иосифа Сталина. При этом даже на Ленина сегодня не клевещут так злобно, как на Сталина. И это лучше чего-либо другого доказывает, что Сталин был, остаётся и будет вечно живой фигурой в бытии России.

Кто-то его проклинает, кто-то защищает, но Сталин не нуждается в защите. Он нуждается всего лишь в объективной, аргументированной, а не эмоциональной оценке. И объективный исследователь эпохи неизбежно придёт к практически полному историческому оправданию всех действий как лично Сталина, так и государственной власти, им возглавлявшейся, потому что Сталин как историческая фигура оказался – как никто другой в мировой истории, кроме, разве что, Петра Великого, – воплощением исторической необходимости.

Широко известны слова Сталина о том, что мы отстали от передовых стран на пятьдесят-сто лет и должны пробежать их за десяток лет, иначе мы погибнем. Это была не просто крылатая фраза, а точное определение того положения, в котором оказалась Россия после всех исторических передряг первой четверти ХХ века.

А развитая эпоха Сталина – период с 1939-го по начало 1953 года – стала временем наибольшего выявления и проявления творческих сил и возможностей тысячелетней России. При этом грандиозные последующие успехи России во всех сферах жизни в 50-е годы и даже в 60-е годы системно вытекали из предыдущих усилий СССР Сталина и самого Сталина как лидера СССР.

Фигура Сталина настолько объёмна, что даже в толстой книге невозможно охватить всё, что он сумел совершить. И совершить в настолько различающихся областях деятельности, что это выглядит для одного человека невероятным. Скажем, Сталин – при том, что он был компетентен как организатор экономики, науки и техники, как Верховный Главнокомандующий – оказался также крупным реформатором культуры. При его непосредственном идейном участии формировалась новая культура не факта, а поступка, причём поступка яркого, созидательного. Чтобы понять это, достаточно прочесть записи ныне опубликованных его бесед с литераторами, кинематографистами.

Впрочем, Сталин оказался оплотом не только умного новаторства, но и умной традиции – даже в мелочах, вернув, например, в русский алфавит ту звонкую букву «Ё», которая появилась в русской грамматике ещё в екатерининские времена.

А решение Сталина вернуть в жизнь страны русский офицерский мундир с его самыми широкими в мире погонами, делающими их носителя сразу статным?! Это ведь тоже элемент национальной культуры, в отличие от нынешнего антинационального «кича» уродливых генеральских и офицерских фуражек-«аэродромов»!

В этой книге о Сталине мне не хотелось бы сколько-нибудь подробно анализировать и опровергать приевшиеся любому мало-мальски нормальному человеку россказни о ГУЛАГе и т. д. Надоело, ибо тема «репрессий» ныне густо залеплена не столько кровью, сколько грязью. Но останавливаться на этой теме нам далее придётся, как и ещё на одном деянии, инкриминируемом Сталину в качестве преступного, а на самом деле – великого и для России спасительного. Это, конечно, коллективизация. И она имела в своей основе не произвол Сталина, а точное научное обоснование, сделанное выдающимся представителем классической русской экономической школы Василием Сергеевичем Немчиновым (1894–1964).

Специалист в области экономики сельского хозяйства и аграрных отношений, Немчинов был не политиком, а учёным и в конце 20-х годов входил в коллегию ЦСУ СССР. Тогда уже было ясно, что без форсированной индустриализации Россия окажется сметённой с исторической арены приближающимися глобальными бурями. Немчинов же показал, что некооперированное село прокормить индустриализованную страну не сможет. Иными словами, форсированная индустриализация была невозможна без форсированной коллективизации сельского хозяйства. И преступлением перед будущим страны был бы отказ от коллективизации, а не проведение её.

Правда обо всём этом всё чаще прорывается в массовое общественное сознание, и, как ни старались нынешние «влазтители во власть» и фальсификаторы истории, правда Сталина и о Сталине не убита. В последнее время это проявилось в серии телевизионных «Судов истории», «вчистую» проигранных «властью», а чуть ранее – в скандальном для «власти» ходе телевизионного же конкурса «Имя России», проводившегося телеканалом «Россия» при подключении к проекту Института российской истории РАН и фонда «Общественное мнение». Напомню, что гражданам России необходимо было выбрать одно – самое недюжинное, самое выдающееся, самое прославленное имя, которое наиболее точно олицетворяет собой Россию всех времён и которым Россия может гордиться и хвалиться перед всем миром.

Проект был объявлен, и вскоре начались конфузы: первые места в рейтинге устойчиво заняли Ленин и Сталин. И позиции Сталина всё укреплялись…

Замять скандал в «благородном семействе» до конца так и не удалось. А первым в итоге фактически стал ненавистный «власти» Сталин.

Текущие «тоталитарные» результаты голосования обсуждал конгресс США, о них толковали в Европе… Еженедельник «Аргументы и факты» устами Вячеслава Костикова ехидно сообщал о том, что элитная-де российская общественность в шоке: мол, что подумают о нас в Париже, Лондоне, Вашингтоне?.. Впрочем, тот же Костиков заявлял, что «высочайшие рейтинги Сталина – это откровенная народная пощёчина нынешней элите, вотум недоверия её морали и дееспособности».

Что ж, пощёчину от народа «россиянская» «элита» давно заслужила – за всё, совершённое ею во зло Отечеству в большом и малом. Заслужила не только за украденную мощь Державы, но и за украденную ныне у русского языка букву «Ё». Эту, самую молодую в русском алфавите букву ввела в оборот Екатерина II Великая по предложению своей подруги графини Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой, президента Российской академии.

После Октябрьской революции звонкая буква «Ё» была незаслуженно изъята из алфавита вместе с действительно утяжеляющими письменную речь старославянской буквой «Ять», твёрдым знаком в конце слов, оканчивающихся на согласную букву, и буквой «Фита». Последняя была заимствована старославянским алфавитом – по оценке Даля, «без нужды» – из греческого унциала для передачи греческого же межзубного звука («тэта»).

Но в декабре 1942 года Сталин, просматривая материалы, подготовленные для публикации в «Правде», проставил в них точки над всеми буквами «ё», и на следующий день, 7 декабря 1942 года, передовица «Правды» вышла с дважды екатерининской буквой «ё» в заголовке и в тексте.

В тот день, как и каждый день до этого, начиная с 19 ноября 1942 года, над русской зимней степью под Сталинградом ревели реактивные снаряды русских гвардейских миномётов со знаменитым названием «Катюша». Так – на первый взгляд причудливо, а в действительности глубоко закономерно, – в маленькой, но вовсе не мелкой детали жизни России Сталина переплелись тогда богатство русской речи, судьбы двух выдающихся русских Екатерин, имя русского грозного оружия и деятельность Председателя Государственного Комитета Обороны, Верховного Главнокомандующего, Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, Народного Комиссара обороны СССР и Генерального секретаря Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)…

Сталин стоял у кормила государственного корабля Российского государства почти тридцать лет. Почти четыре года из этих тридцати – с осени 1941 года по весну 1945 года – Сталин входил в состав «Большой Тройки» мировых лидеров, но как бледно выглядят на фоне личности, дел, обязанностей и задач Сталина два остальных члена этой «Тройки» – президент США Рузвельт и британский премьер Черчилль. А ведь они считаются, и не без оснований, двумя наиболее яркими и значительными политическими гениями Запада в ХХ веке.

Что ж, может, это и так.

Но Сталин всё равно – абсолютно первый!

Глава вторая

Воплощение исторической необходимости

Без Сталина и Ленина могучей России просто не существовало бы! Если бы Россия после Первой мировой войны осталась в мировой капиталистической системе, она была бы превращена в задворки Запада уже в силу огромной внешней задолженности. А расплачиваться России было бы нечем, кроме своих недр, лесов и прочих ресурсов.

Тем не менее имена Ленина и Сталина в России оклеветаны. Но это предвидел сам Сталин, когда в разговоре с Александрой Михайловной Коллонтай, тогдашним послом СССР в Швеции и старым своим товарищем по партии, он сказал осенью 1939 года: «Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплёваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже… И моё имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний».

Между прочим, как вспоминала Александра Михайловна, Сталин тогда, размышляя о роли личности в истории, выстроил собственный рейтинг славных имён России. Начал он с киевских князей, затем перечислил Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Калиту, Ивана Грозного, Петра Первого, Александра Суворова, Михаила Кутузова, а закончил – как нетрудно догадаться – Лениным.

А ныне объективному и знающему всю историю своей Родины гражданину России, выбирая имя России, непросто выбрать между Лениным и Сталиным.

Я приведу сейчас цитату, выделив её отдельно, а читатель пусть попробует отгадать, кто и когда это сказал.

Итак:

«…«По-видимому, «союзники» собираются превратить Россию в британскую колонию», – писал Троцкий в одной из своих прокламаций в Красной Армии. И разве на этот раз он не был прав? Инспирируемое сэром Генрихом Детердингом (международный «нефтяной» король, лишившийся в Баку немалого количества нефтяных скважин. – С.К.) или же следуя просто старой программе Дизраэли-Биконсфильда (британский лорд из евреев, самый деятельный ненавистник России во второй половине XIX века. – С.К.), британское министерство иностранных дел обнаружило дерзкое намерение нанести России смертельный удар… Вершители европейских судеб… надеялись одним ударом убить… возможность возрождения сильной России… С… другой стороны – на страже русских интересов стоял не кто иной, как… Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи».

Ну, кто оценил большевика Ленина так высоко? И когда?

Верный ответ: великий князь Александр Михайлович написал это в эпилоге своей «Книги воспоминаний» в Париже в 1933 году, незадолго до своей кончины.

И дядя императора – того самого Николая II, знал, что писал. Его племянничек к 1917 году довёл Россию до положения если не колонии, то будущей полуколонии Запада уже потому, что, вляпав Россию в абсолютно ненужную ей войну с немцами, он довёл внешний долг России, и до этого более чем немалый, до умопомрачительных размеров. Только краткосрочных обязательств у международных банкиров типа Ротшильда Николай набрал на сумму, равную трём довоенным годовым государственным бюджетам России.

То есть к 1917 году Николай II, которого ныне усиленно нахваливают, запродал Россию Западу три раза! Хорош «великий россиянин», нечего сказать!

И Запад прекрасно знал, чем станет для него Россия Николая ли Второго, Михаила ли Первого или Россия профессоров Милюковых и заводчиков Рябушинских. «То, что мы наблюдаем в России, является началом великой борьбы за её неизмеримые ресурсы сырья», – сообщал в мае 1918 года журнал англо-русских финансовых кругов «Россия».

А вот оценка «London finansial news» в ноябре 1918 года:

«События всё более принимают характер, свидетельствующий о тенденции к установлению над Россией международного протектората по образу и подобию британского плана для Египта. Такой поворот событий сразу превратил бы русские ценные бумаги в сливки международного рынка».

О том же 4 января 1920 года знаменитый кадет профессор П.Н. Милюков писал из Лондона на «белый» Дон графине Паниной:

«Теперь выдвигается (на Западе. – С.К.) в более грубой и откровенной форме идея эксплуатации России как колонии (выделение Милюкова. – С.К.) ради её богатств и необходимости для Европы сырых материалов…»

Это ничего не напоминает уважаемому читателю?

Подобных откровений того и более позднего времени можно было бы набрать на целую книгу, но и этих, пожалуй, хватит! Стоит ли разбавлять крепкий спирт исторической правды водопадом даже самых убийственных цитат?

В начале ХХ века «сливки надежд» Запада на разграбление России скисли – благодаря Ленину. И уже этим Владимир Ильич вошёл в число самых выдающихся русских людей за всю тысячелетнюю историю России. Но он ведь ещё и дал Ивану да Марье шанс избежать судьбы Ванек и Манек, живших в России испокон веку и испокон веку её не знавших, а значит, и не ценивших. Великий русский патриот, он сказал:

«…Учиться работать – эту задачу Советская власть должна поставить перед народом во всем её объеме. У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция, – чтобы создать действительно могучую и обильную Русь.

Русь станет таковой, если отбросит прочь всякое уныние и всякую фразу, если, стиснув зубы, соберёт все свои силы, если напряжёт каждый нерв, натянет каждый мускул… Идти вперёд, собирать камень за камушком прочный фундамент социалистического общества, работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил – таков путь к созданию мощи… Нам истерические порывы не нужны. Нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата».

Ленин дал великому народу великий социальный шанс.

Но реализовал его Сталин.

Ленин дал России много и мог дать неизмеримо больше. Но он погиб в 1924 году, и невыполненную им работу по преображению России выполнил Сталин. И она оказалась огромной даже по сравнению с той работой, которую Ленин выполнить успел. За свою государственную жизнь Сталин сделал для России так много, что здесь с ним можно сравнивать лишь русского же Петра Великого, но даже Пётр не выдерживает сравнения со Сталиным по масштабу и смыслу великих созидательных дел.

Так, один из российских экономистов десять лет назад писал: «Далеко не все поняли социально-экономический смысл сталинского периода российской экономики. Жесточайшими, часто варварскими методами (подобно эпохе Петра I) в кратчайшие сроки совершился переход от аграрной цивилизации к индустриальной. То, чего не успел сделать российский капитализм, сделала командная экономика».

Однако сталинская экономика, во-первых, не была ни варварской, ни командной – её подкреплял постоянно совершенствующийся механизм планирования и управления. Если же иметь в виду, например, знаменитый предвоенный Указ о запрещении самовольного оставления работы с установлением уголовной (к слову, очень мягкой) ответственности за трудовые нарушения, то он был вызван необходимостью укрепить расшатавшуюся трудовую дисциплину. Из-за прогулов и из-за «летунов» наша экономика даже в конце тридцатых годов не использовала по некоторым отраслям до трети своего потенциала!

Во-вторых, экономика сталинского СССР сделала то, чего российский капитализм не «не успел» сделать, а не сумел бы сделать, поскольку после Первой мировой войны России, опутанной внешними и внутренними долгами, была уготована судьба полуколонии Запада.

В-третьих, в сталинском СССР совершился переход не от «аграрной» цивилизации к «индустриальной», а переход от цивилизации полуфеодально-полубуржуазной к основам цивилизации социалистической. И уже поэтому сравнение Сталина с Петром, а петровской России – со сталинским СССР неверно. Ведь здесь различно всё: движущие силы, приоритетные интересы, конечные цели и методы их реализации.

Лично Петром двигали интересы государства, Отечества, но в своих реформах он был ограничен тем, что исполнителями его реформ могли быть и были представители и выразители воли и интересов имущих слоёв России. Целью Петра было развитие и укрепление экономического, военно-политического и технологического потенциала государства. Социальные реформы не были даже отдалённой его целью.

Сталин же проводил преобразование России с вполне ясной целью: создание общества, организуемого и управляемого в интересах массы выборными представителями этой массы. Уже в силу этого различались и методы. Пётр не мог широко действовать методом убеждения, потому что это – в его случае – ни к чему не привело бы. Как и чем можно было убеждать крепостных людишек фельдмаршала Шереметева или работных людей Демидова?

Для Сталина же методы убеждения, агитации, пропаганды, культурного строительства и просвещения являлись основополагающими. Принуждение же во всех его формах было вынужденной – крайней и временной – мерой.

А протаскиваемый ныне в «национальные герои» царь Николай Второй?

Что ж, в день Ходынской катастрофы, когда по больницам Москвы стонали тысячи людей, а в московских моргах лежали тысячи трупов, Николай отправился на коронационный бал в чужеземное посольство, за что и получил сразу прозвище «Николай Кровавый».

В день 9 января 1905 года Николай Кровавый устроил русскому народу Кровавое воскресенье, и пусть нынешние «россиянские» историки не сваливают вину на его генералов. «Приход» всегда и везде таков, каков у него «поп»…

Ленин же в 1918 году «за други своя», за рабочих русских людей, пролил кровь, раненный отравленными пулями Фанни Каплан.

Николая Второго прозвали ещё и «Царскосельским сусликом», потому что на протяжении всей своей императорской «карьеры» он прятался за оградой штыков в Царскосельском дворце.

А Ленин бесстрашно шёл к народу со словами правды и ранен был тогда, когда говорил с народом, не боясь его и презирая угрозы врагов народа.

«Царскосельский суслик» не верил в творческие силы собственного народа. И этому коронованному «суслику», в свою очередь, отказывали в праве на доверие все честные и развитые русские люди даже из «верхов» царского общества. Скажем, Владимир Ефимович Грум-Гржимайло – крупнейший учёный-металлург России.

Родился он в 1864 году, умер в 1928-м… А в 1924 году отправил за границу частное письмо. Как же видел жизнь своей Родины человек, проживший пятьдесят три года своей жизни в благополучии при царях и семь – в тяжёлых испытаниях при Советской власти? А вот как:

«Позвольте познакомить вас с тем, что такое русский народ и Россия сейчас… Главы революции… медленно, но неуклонно жмут и жмут публику, заставляя лодырей работать. Трудна их задача, так трудна, что надо удивляться их терпению и выдержке. Процесс длительный, мучительный, но необходимый. От благополучного его разрешения зависит, останется ли Россия самодержавным государством или сделается, к восторгу наших «друзей», колонией и цветной расой, навозом для процветания культурных народов.

Я потерял во время революции буквально всё, что имел. В войсках Колчака я потерял сына и племянника. Тем не менее я ни на минуту не сомневаюсь, что победа красных и провал Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля и проч., и проч. есть благо. Больна была вся нация, от подёнщика до министра, от нищего до миллионера – и, пожалуй, интеллигенция была в большей мере заражена, чем простой народ. Она была распространительницей этой заразы лени и лодырничества…

Я считаю современный строй исторически необходимым для России. Империя Романовых воспитала в русском народе болезнь, которая кончилась взрывом – революцией. Современное правительство медленно, но неуклонно ведёт русский народ к выздоровлению. Лечение всегда мучительно, лекарство всегда горько, но надо его принимать и делать то, что приказывает доктор.

Я всегда боялся, боюсь и сейчас, что иностранное вмешательство помешает русскому народу исцелиться от той болезни, которою заболел русский народ под глупым управлением последних Романовых. Как ни горько нам приходится, я вполне уверен в том, что переживаемые нами бедствия сделают нас великим и смелым, культурным народом-тружеником».

Интересно, как оценил бы Владимир Ефимович, один из выдающихся – на все времена – русских людей, состояние мозгов тех его потомков, которые в начале XXI века призывают голосовать или голосуют за «последнего Романова» как за олицетворение тысячелетней России?

Сам Владимир Ефимович не сомневался, как видим, в величии исторической миссии Ленина и его соратников даже тогда, когда эта миссия лишь начиналась. Но великий Ленин, повторяю, лишь дал России шанс на обновление. А создал новую Россию великий ученик Ленина – Сталин. И если бы металлург Грум-Гржимайло был перенесён некоей машиной времени в наши дни и узнал, как поднял Россию под руководством Сталина великий и смелый, культурный советский народ-труженик, то в нашумевшем конкурсе «Имя России» он бы без колебаний отдал свой интернет-голос за самого выдающегося сына России – Иосифа Сталина.

И вряд ли даже такой своеобразный наш современник, как Александр Минкин, из такого своеобразного издания, как московская газета «МК», смог бы по этому поводу что-то злобно съязвить.

Ведь «железного Грума» никак не запишешь ни в «красные», ни в «красно-коричневые».

Глава третья

Минкин, Млечин и Гитлер

О Минкины, о нравы! Или, вернее, «о Млечины, о нравы»!

Впрочем, один чёрт!

Понять ход мысли минкиных-млечиных вряд ли возможно хотя бы потому, что он явно шизофреничен. Ну, в самом-то деле, взять того же Минкина! Патологически ненавидя свою Родину и её советскую историю, быть то ли «золотым пером», то ли – «пером золотарским» в издании с названием «Московский комсомолец»! Ненавидеть комсомол и своё комсомольское прошлое и постоянно печататься в газете с таким названием? Такого раздвоения сознания никакая психика не выдержит! Волей-неволей, а чем-нибудь эдаким да заболеешь…

И вот, пытаясь заразить своей больной ненавистью всю нацию, от подёнщика до министра, от нищего до миллионера, «интеллигент» Минкин пишет о Сталине как о «недоучке», о «смолоду бандите», о «палаче», который якобы привёл к власти Гитлера и «уничтожил сельское хозяйство России»…

Николай Кровавый, между прочим, Минкину тоже не по нраву, и он – ценное признание – пишет, что «последний Романов был заурядный, слабовольный, недалекий господин» и «вообще ничего не сделал для России».

Тут спорить не с чем.

Зато Александр Минкин, имея в виду конкурс «Имя России», не прочь поставить на первое место в русской истории Александра Пушкина или Владимира Высоцкого, вопрошая: «А почему не эти Личности – первые?»

Мол, оба «гениально выразили характер и дух русского человека».

Что тут сказать? Судя по всему, у Минкина – надо же, тёзки светлого русского гения Александра Пушкина – не всё в порядке не только со знанием истории (даже самые злобные ненавистники Сталина не рискнули бы приписывать Сталину привод к власти Гитлера), но и с чувством юмора.

Зато с этим чувством всё и всегда было в порядке у самого Александра Сергеевича. И он – особенно если бы познакомился с «гениальным» творчеством Владимира Высоцкого – не оскорбился бы сравнению себя с хрипловатым певцом, а всего лишь искренне, по-пушкински, рассмеялся бы…

Причём он посмеялся бы над напыщенной глупостью Минкина не только по поводу сравнения себя с Высоцким, но и из-за минкинской попытки подольститься к памяти Пушкина, поставив его на первое место в пантеоне русской истории… Пушкин был не только поэтом, но также – мыслителем и философом, и он прекрасно сознавал свой исторический масштаб. Скажем, он был лишь певцом Полтавы, а Пётр – её творцом! Пётр говорил под Полтавой своим усачам: «Не за Петра, а за Отечество, Петру вручённое…»

Такого национального лидера Пушкин мог лишь воспеть. Но пытаться равняться с ним – увольте! В отличие от Александра Минкина, Александр Пушкин понимал суть исторических процессов.

Увы, Минкин не знает не только собственной истории и не разбирается не только в российской словесности, но ещё и слаб в знании нормативных для любого квалифицированного журналиста трудов современных европейских исследователей. Скажем, Минкин заявляет: «Самый известный немец на планете – Гитлер. Но у немцев сегодня ни в коем случае он не получил бы первое место. Его даже в список не включили бы. Для немцев отвратительна сама мысль, что у их страны может быть такое имя»…

Минкин здесь намекает, что и для него, мол, отвратительна сама мысль, что символом России может быть Сталин. В опровержение этого удивительного по злобе и несправедливости «намёка» по части Сталина я мог бы привести множество мнений даже не соотечественников Сталина, а иностранцев самых разных политических взглядов. Однако и по части оценок в Германии Гитлера – даже вполне респектабельными немцами – Минкин нахально невежественен. Возьмём, например, такого известного автора, как Иоахим Фест.

В 1973 году он, редактор одной из авторитетнейших германских газет «Франкфуртер альгемайне цайтунг», лауреат многих премий за деятельность в области науки и культуры, в том числе – премии имени Томаса Манна, опубликовал тысячестраничную биографию Гитлера, быстро переведённую на 15 языков и изданную в разных странах миллионными тиражами.

И в своём «Предваряющем размышлении» к биографии Гитлера этот буржуазный либерал и интеллектуал написал вот что:

«…Если бы в конце 1938 года Гитлер оказался жертвой покушения, то лишь немногие усомнились бы в том, что его следует назвать одним из величайших государственных деятелей среди немцев, может быть, даже завершителем их истории. Его агрессивные речи… и его планы мирового господства канули бы, вероятно, в забытьё как творение фантазии его ранних лет и лишь от случая к случаю вспоминались бы, к негодованию нации, её критиками».

Здесь налицо сожаление Феста о том, что Гитлер не ограничился возвратом в рейх Саара, Рейнской области, аншлюсом Австрии и включением в состав Германии этнически немецких Судет, а сломал себе голову на той самой России Сталина, глава которой – в интерпретации мировой истории А. Минкиным – якобы привёл фюрера к власти.

Любая попытка как-то сопоставить Сталина и Гитлера, уравнивая их, не только безнравственна, но и антиисторична. Они несопоставимы даже психологически! Сталин уже с молодости жил такой жизнью, которая закалила его нравственно раз и навсегда. Гитлер же формировался в среде даже не богемы, а полулюмпенов. В результате Гитлер оказался человеком стойкой внутренней идеи, но – без прочного нравственного стержня.

Сталин был могучим утёсом, о который разбивались любые бури. Гитлер же – бурной рекой, течение которой определяет не столько она сама, сколько обстоятельства.

Вот почему Сталина Золотой Запад всегда ненавидел и ненавидит.

Гитлера же этот Запад Золотой Элиты лишь недолюбливает, да и то в основном за то, что фюрер не смог одолеть Россию Сталина.

Вот и подтверждение сказанному…

В 1997 году «Нью-Йорк таймс» составила рейтинг ста наиболее выдающихся военных лидеров всех эпох. Не упомню сейчас, кто там оказался первым – то ли фельдмаршал Монтгомери, то ли – генерал Макартур, но Адольф Гитлер шёл в рейтинге «Нью-Йорк таймс» номером 14-м.

Во втором десятке присутствовал Пётр Великий. Где-то в задах – Иван Конев и Георгий Жуков.

А вот для того, кто пять лет управлял величайшей в мире войной, кто разгромил Гитлера и руководил Коневым и Жуковым, места в этом «рейтинге» не нашлось вовсе.

Почему?

Да как раз потому, что убеждённый, выдающийся большевик Сталин и есть военный лидер всех времён и народов номер один!

Никому другому в истории мира и близко не доводилось организовывать гигантские военные усилия громадной державы и её войск, взаимодействовать с союзниками, принимать стратегические решения в условиях постоянного дефицита времени, в быстро меняющейся обстановке и одновременно не упускать из рук политическое и хозяйственное руководство великой страной.

И при этом думать не только о её будущем, но даже не забыть о возврате в русскую литературу звонкой и одновременно очаровательно женственной буквы «Ё»…

Даже у Ленина, повторяю, были задачи скромнее! Не говоря уже о, например, Наполеоне…

Однако в рейтинг «Нью-Йорк таймс» попал не только Наполеон, но даже его маршал Мармон. Хотя Мармон в масштабах современной войны болтался бы где-то между уровнями командира корпуса и командующего армией. А у Сталина одних фронтов было более десятка, а число армий переваливало за полсотни!

Только один человек – его оппонент Гитлер – вынужден был решать задачи равного масштаба и характера, но он их в конечном счёте не решил. А Сталин – решил!

Александр Минкин сообщает, что в английском опросе, подобном затеянному телеканалом «Россия», а точнее – ставшему для телеканала «Россия» прототипом, первое место занял Черчилль, и заявляет, что это – «очень понятное решение».

Вообще-то для знающего новейшую мировую историю это решение не так уж и очевидно. Черчилль был одним из тех, кто сознательно, в интересах США, втянул Англию вначале в Первую мировую войну, в результате которой Англия из мирового кредитора превратилась в должника Америки, а затем – и во Вторую мировую войну, в результате которой рухнула Британская империя, а сам британский лев оказался на положении дворняжки на заднем дворе у Вашингтона.

Но чёрт с ним – с сэром Уинстоном! Он даже во время войны, будучи премьер-министром, до полудня не вылезал из постели – пил чай, читал письма, принимал клерков и министров. Даже не в халате «рулил» воюющей Англией, а в ночной рубашке, из постели!

Да если бы на него в одночасье свалилась хотя бы десятая часть военных проблем Сталина, то «англичанин № 1» в этой самой «руководящей» постели тут же, пардон, и описался бы!

А Сталин? Сегодня его облик фальсифицирован донельзя! Вот, например, книга двух не только генетических, но и «духовных» – если здесь можно говорить о духовности – близнецов Жореса и Роя Медведевых «Неизвестный Сталин». Издана без указания тиража в 2001 году неким издательством «Права человека»… Два её автора, два шустрых брата-«историка», издавна играют в объективность, и в своей книге они даже признают, что Сталин был «несомненным патриотом исторической российской государственности», что он имел «огромную волю, большое трудолюбие и немалый (н-да! – С.К.) интеллект»…

Однако это – фарисейские «хвалы». Братья Медведевы – занятная, к слову, в истории России фамилия – уже в предисловии определяют Сталина как «вождя, диктатора и тирана». Что ж, вождём Сталин действительно был, зато в его натуре не было черт ни диктатора, ни уж тем более – тирана. Хотя, вообще-то, реальный Сталин поднялся выше любых привычных оценок в большей мере, чем кто-либо другой.

Сталин, безусловно, отвечал всем требованиям политического гения – начиная с незаурядной памяти и способности быстро и точно входить в новые для него вопросы. Однако он был не просто великим политиком, а социальным реформатором. А от социального реформатора не требуется ярко выраженной гениальности сродни бетховенской или ньютоновской. Он должен быть своего рода «многоборцем», и тут Сталин оказался силён так, как никто до него!

Правда, и соревноваться в этой категории ему было почти не с кем, потому что выдающиеся реформаторы, движимые исключительно интересами трудящегося большинства человечества, почти неизвестны истории. Маркс, Энгельс, Ленин, ну, может быть, Махатма Ганди…

И Сталин.

Интересна его характеристика, оставленная нам Александрой Львовной Толстой. Дочь «зеркала русской революции» уехала из Советской России в 1929 году. По бумагам – в Японию, временно, с циклом лекций. По душевным же склонностям – навсегда, прихватив с собой (тоже «временно») коллекционную гитару работы Красощёкова 1828 года.

Толстая отнеслась к Советской России злобно. В этом смысле можно говорить об Александре Толстой как о «зеркале русской интеллигенции». Стоя посреди своей Ясной Поляны, она за поваленными старыми «деревьями» не увидела и тупо не хотела видеть молодого подроста нового советского «леса». Она была более лояльна даже к царизму, когда – как она заявила в книге воспоминаний – книги её отца издавались для простого народа якобы в миллионах экземпляров.

И как раз в силу антисоветизма Толстой то, что она написала о своей единственной встрече со Сталиным, ценно психологической подлинностью:

«По внешности Сталин мне напомнил унтера из бывших гвардейцев или жандармского офицера. Густые, как носили только такого типа военные, усы, правильные черты лица, узкий лоб, упрямый, энергичный подбородок, могучее сложение и совершенно не большевистская любезность. Когда я уходила, он опять встал и проводил меня до двери».

И я вот думаю: «А как бы голосовала в проекте телеканала «Россия» она – после всего, что произошло в России и с Россией с момента её «временного» из России отъезда?»

Попыткам извратить роль Сталина в русской истории много лет. Начал Троцкий, продолжают другие… Скажем, в предисловии к книге «Кто стоял за спиной Сталина?» её автор, историк Александр Островский, пишет:

«Если… вас интересует истина и вы действительно хотите понять, что представлял собою И.В. Сталин до 1917 г., как именно он, революционер, стал «могильщиком революции», давайте обратимся к фактам. Только на их основе может быть вынесен обвинительный или оправдательный приговор любому историческому деятелю. Только на основе реальных фактов можно понять трагедию русской революции, истоки советского термидора».

Увы, самого автора книги, изданной под названием, которое уже само по себе – провокация, истина интересует, похоже, постольку поскольку. И дело даже не в его непонимании того, что факты, вообще-то, всегда реальны, поскольку факт – это нечто бывшее в действительности, в реальности. Хуже то, что Островский и ему подобные вслед за Львом Троцким и ему подобными твердят о каком-то сталинском «термидоре» и т. д., не имея на то ни малейших оснований.

А ведь Лев Давидович Троцкий, заявив, что Сталин-де «ведет к термидору», сморозил одну из величайших глупостей в своей жизни. К тому же ещё и плохое знание истории обнаружил. Если уж вспоминать времена Французской революции, то надо было бы говорить (Троцкому) о некоем «18 брюмера» Сталина – по аналогии с переворотом Бонапарта, положившим конец полностью разложившемуся режиму Директории. Но «брюмер» Троцкому не подходил уже потому, что последняя фаза массового террора Французской революции приходится как раз на время сразу после «термидора», а после «брюмера» никаких массовых репрессий не последовало.

Вспомним, что это такое – «термидор»? Собственно, это название одиннадцатого месяца по республиканскому календарю, введённому Великой французской революцией. Он соответствовал периоду с 19/20 июля по 17/18 августа.

27/28 июля 1794 года (9-го термидора 2-го года республики) во Франции произошел переворот. Он привел к падению революционной якобинской диктатуры и поставил у власти крупную буржуазию. Термидорианский переворот поднял наверх самые растительные слои буржуазных политиков, ориентированных на удовлетворение своих самых низменных, примитивных, животных интересов, и не более того. Была образована Директория, которая в считаные годы довела Францию «до ручки», после чего в 1799 году ей, как уже сказано, дал по шапке Наполеон Бонапарт. Академик Евгений Викторович Тарле писал об этих временах так:

«Разбойничьи шайки… приобрели характер огромного социального бедствия… Развал и беспорядок в полицейском аппарате к концу правления Директории делали эти шайки почти неуязвимыми и подвиги их безнаказанными. Первый консул… (Бонапарт. – С.К.) переходил от одного неотложного дела к другому: от разбойников к Вандее, от Вандеи к финансам, а денег в казначействе (настоящих, металлических денег) не оказалось вовсе – хозяйничанье Директории привело к полному безденежью казны…»

Эта картина, замечу в скобках, характеризует не только прошлое Франции, но и весьма возможное будущее России – при сохранении в ней нынешнего положения вещей.

Так о каком сталинском «термидоре» может быть речь? В результате деятельности Сталина и его соратников было в считаные годы изжито даже минимальное влияние на жизнь страны остатков буржуазии – нэпманов и началось впечатляющее созидание нового общества. Позднее даже такой не имеющий особых поводов любить Сталина деятель, как Александр Керенский, сказал: «Сталин поднял Россию из пепла, сделал великой державой». А относительно «презренного металла» можно вспомнить, что в 70-е годы Молотов говорил поэту Феликсу Чуеву о том, что при Сталине в стране был накоплен такой огромный золотой запас, что платину «не показывали на мировом рынке, боясь обесценить».

Хорош «термидор»! Дай Бог такого «термидора» любой стране мира.

Вообще же в случае Сталина никакие исторические аналогии не работают, даром что Сталина порой сравнивали с Иваном Грозным.

Сталин абсолютно самобытен и уникален. Он являет собой тип гениального вождя в чистом виде. А пытающиеся облаять его неизбежно разоблачают себя как моську. Ту самую крыловскую Моську, лаявшую на Слона для того, чтобы выглядеть ему равной.

Глава четвёртая

Русская история, русские вожди, «вожди» и Вождь…

Конкурс «Имя России» в основе своей – пример обезьянничанья с Запада. Но его значение для России оказалось намного более важным, чем аналогичные «рейтинговые» конкурсы на Западе. И поэтому я буду ещё не раз возвращаться к этому конкурсу. Так, не лишним было бы, пожалуй, задуматься: «А что, если бы после знакомства с историей России за последние, скажем, триста лет в голосовании в рамках проекта телеканала «Россия» приняли бы участие все поколения русского и всех других народов, связанных с Россией общей исторической судьбой? Каким был бы итог такого голосования?»

Что ж, чтобы ответить на этот вопрос, надо сказать о самом русском народе.

Русский народ – великий народ, и лишний раз он доказал это тем, что, не ведя крупных завоевательных походов, почти мирно распространился от Заполярья до Памира, от Карпат, от Балтийского и Чёрного морей до Восточной Сибири и Дальнего Востока, и даже имел свою – Русскую! – Америку. Причём русские не просто распространились, а сумели отразить все внешние нашествия, да так, что с ходом веков Россия лишь усиливалась.

Но все выдающиеся события, все периоды в нашей истории показывают и доказывают, что для России особенно значимо то, что представляет собой верховная власть в России и чем эта власть руководствуется.

Если во главе России стоят умные патриоты, она обретает силу и перспективу.

Если у власти оказываются бездари и «Иваны, не помнящие родства», страна слабеет и дряхлеет.

Увы, в России чаще случалось второе. И очень часто её верховная власть была недостойна того народа, который был ей подвластен. Но даже в такие периоды разброда и шатаний Россия была сильна инициативой и жизненными силами наиболее славной части её народной массы.

Англичане говорят, что есть как бы два английских народа, отличающихся один от другого даже внешне – приземистое, несдержанное простонародье и стройная, сухощавая аристократия.

Так вот, и в русском народе – но во всём народе, как в самой толще его народной массы, так и в верхних его слоях, есть два принципиально отличающихся один от другого народа – народ Ивана да Марьи и народишко Ванек и Манек.

Причём подчёркиваю: Ванек и Манек всегда хватало и в самых «верхах» российского общества. Более того, в этих кругах они всегда преобладали.

Первый народ бил чужеземцев, второй народишко лизал им пятки.

Первый создавал певучие, берущие за душу песни, второй – похабные частушки.

Первый в тяжёлую годину хмурил лоб, подтягивал пояс и засучивал рукава, второй – юродствовал.

Второй жил абы как, не очень интересуясь даже тем, что там есть за дальним лесом. Второй норовил отлежаться на печи, а первый…

А первый шёл за тридевять земель – не завоёвывая их, а органически вбирая их в круг русского дела.

Это было именно движение нации… Запад посылал в заморские владения вначале хищных авантюристов, затем – миссионеров, а затем уж – администраторов, колонистов.

А русский Иван, сын Ивана да Марьи, шёл в новые земли Западной, Средней, Восточной Сибири сразу как выразитель общей русской воли – в силу широты характера. И даже если он шёл вроде бы за ясаком и «мягкой рухлядью», то – в итоге – он шёл за судьбой Русской земли.

Это и по сей день поняли не все, и издавна понимали не все. Скажем, очень неглупый русский человек, Николай Александрович Бердяев, писал в своё время:

«Размеры русского государства ставили русскому народу почти непосильные задачи… И это наложило безрадостную печать на жизнь русского человека… Нет у русских людей творческой игры сил. Русская душа подавлена необъятными русскими полями… Необъятные пространства России тяжёлым гнетом легли на душу русского народа… Огромность русских пространств не способствовала выработке в русском человеке самодисциплины и самодеятельности… Русская душа ушиблена ширью…»

Вот так! Кто-то смотрел на мир из петровского «окна в Европу» и видел из него будущую могучую Россию. А кто-то, как видим, поглядывал на Россию из «окошка» своих интеллигентских раздумий и не понимал, что сама огромность русских пространств стала итогом активной самодеятельности лучшей части русского народа, результатом его спокойного движения в мир!

Сказали бы Ярославу Мудрому, Святому Владимиру, Илье Муромцу с Добрыней Никитичем и Алёшей Поповичем, Александру Невскому с Дмитрием Донским, Ивану IV Грозному с Ермаком Тимофеевичем, Афанасию Никитину, Семёну Дежнёву, Ерофею Хабарову, Харитону Лаптеву, «бомбардиру» Петру Великому, Михайле Ломоносову, Александру Суворову, Ивану Крузенштерну с Юрием Лисянским, Фердинанду Врангелю, Николаю Муравьеву-Амурскому, Геннадию Невельскому, Дмитрию Менделееву и миллионам Иванов да Марий, что русская душа ушиблена (!) ширью…

Думаю, что они вначале бы просто не поняли, что это говорится об их душах, а когда поняли бы, то спросили бы – возможно, с гневом, а возможно – и со смехом: «А тебя, мил-человек, самого в детстве мамка случайно не ушибла?»

И если уж чем до кровавых синяков и ушибали русскую душу – так это идиотизмом правителей, абсолютно недостойных этой русской души. Как вот в наши дни.

Тысячу лет назад Россию в тёмной и бедной тогда Европе называли Гардарик – страна городов. И было их на Руси больше четырёх сотен!! Городов богатых, весёлых и праздничных, с людьми работящими и умелыми.

Говорят, что наши предки не смогли управлять и призвали на царство заезжих варягов… Это – ложь! Да, варяг Рюрик пришёл к нам из полуголодной Скандинавии на богатые русские меды и хлеба, но пришёл наниматься на службу, как нанимались несколько столетий спустя в Италии полководцы-кондотьеры… И, надо сказать, Рюрик и его потомки честно отрабатывали свой хлеб, служа новой Родине не за страх, а за совесть…

И Рюрикович, русский великий князь Ярослав Мудрый, выдавал дочерей за европейских королей: Анну – за французского Генриха, Елизавету – за норвежского и шведского Гаральда, Настасью – за венгерского Андрея. И те за честь считали русских княжон взять за себя.

Прошло шестьсот лет, великий русский царь Пётр оказался во Франции. И там ему показали Реймсский собор, где короновались французские монархи, и святые реликвии, используемые при коронации. Была среди них и старинная священная книга, написанная на неизвестном языке, на которой исстари присягали французские королевы.

Пётр книгу взял и начал… свободно читать старорусскую «Псалтирь», которую французская королева Анна Ярославна привезла с собой во Францию, где правил её неграмотный муж, из русского стольного города Киева…

Ярослав Мудрый, к слову, в те же поры основал в земле эстов русский город Юрьев – нынешний университетский город «суверенной» Эстонии Тарту.

Были, однако, на Руси вожди и глупые, жадные, охочие до междоусобиц и ссор. В 1097 году на съезде в Любече внуки Ярослава Мудрого разделили между собой Киевскую Русь на отдельные вотчины. Как видим, у горбачёвых, ельциных и последующих ельциноидов «идейные» предшественники отыскиваются в весьма далёком прошлом – на 1997 год пришёлся уже 900-летний юбилей древней «Белой Вежи».

А вскоре Русская земля попала на триста лет под татаро-монгольский сапог. История, которую не мешало бы помнить и нам.

Но и в то время, если становился над русскими людьми настоящий вождь, дела шли неплохо. И на льду Чудского озера под русским мечом русского князя Александра Невского шли на дно европейские псы-рыцари.

Пришло время, благословлённый святым Сергием Радонежским, под знаменем Димитрия Донского русский народ на поле Куликовом начал ломать Мамаеву рать и постылое иго.

С Ивана Калиты, с Ивана III, началось не просто расширение Российского государства до его естественных границ, но расширение, сознательно инициируемое на высшем государственном уровне, то есть – инициируемое и поощряемое главой государства.

Самодержцем же, «царём всея Руси», впервые назвался Иван Грозный в 1547 году… Как подлинный русский патриот, он был оболган и при жизни, и за гробом. Но когда в конце жизни по его приказу дьяки составили мартиролог всех, по приказу Ивана же убиенных, чтобы отмолить грехи царя, то в итоговом списке не набралось и пяти тысяч человек. А ведь в пору правления Грозного одна Варфоломеевская ночь 1572 года в одном лишь Париже стоила французам десятков тысяч жизней.

Расширился при Грозном русский удел, собирались русские земли под руку Москвы. Но вновь пошла у нас Смута и боярские раздоры.

И опять зашаталась Русская земля. В 1610 году в Московский Кремль вошёл на постой польский гарнизон: не одни Иваны Сусанины были у нас в предках, были и предатели.

История, которую не мешало бы помнить и нам.

Однако не предателями своими сильны народы, а героями. Козьма Минин поднял Нижний Новгород, а там поднялась вся Россия. И заоке… пардон – польские ставленники вылетели из Кремля вслед за своими хозяевами.

Не прошло ста лет, и в 1709 году петровские орлы вместе с первым воителем новой России – великим Петром разбили под Полтавой шведского короля Карла ХII.

И случилась с Петром ещё одна занятная история: взял он в трофей шпагу Карла, которую подарил шведу король польский Август. А Август получил её тоже в подарок, и тоже – от своего союзника, царя… Петра.

Предатель Август за несколько лет до Полтавы заключил за нашей спиной в Альтранштадте тайный союз с Карлом, а в знак своей «преданности» (или предательства?) отдал Карлу дарёную петровскую шпагу. Вскоре после Полтавы Пётр и Август встретились вновь, и русский царь, простив неверного короля польского, как бы невзначай осведомился: а где, мол, мой подарок? И преподнёс заюлившему было Августу «новую» шпагу, взятую с боя у шведов.

Вот такая бывала у нас, русских, история – при таких-то вождях!

Русское железо уральских заводов с сибирским собольком на клейме ценилось по Европе выше шведского.

Русский флотоводец Фёдор Ушаков применял такие тактические построения, что и адмиралу Нельсону не снились.

Русские солдаты били Фридриха Великого и входили в Берлин.

Наш Суворов побеждал того самого Моро, которому завидовал сам Наполеон.

Французские путешественники удивлялись чистоплотности русских крестьян…

Удивлялись, конечно, и другому.

Во время Первой мировой войны представители французской артиллерии, металлургической и химической промышленности говорили: «Мы удивляемся, что вы обращаетесь к нам за содействием. Одни ваши петроградские заводы по своей мощности намного превосходят весь парижский район. Если бы вы приняли хоть какие-нибудь меры по использованию ваших промышленных ресурсов, вы бы нас оставили далеко позади себя».

Об этом написал бывший русский военный агент во Франции, бывший камер-паж последней российской императрицы, граф Игнатьев, генерал-лейтенант Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Писал он и такое:

«Россия издавна дорого платила за свою техническую отсталость, представляя лакомый кусочек для иностранной промышленности: без затраты капиталов, одной продажей патентов на новейшие методы производства и технические чертежи, что и носило громкое название «техническая помощь», можно было снимать любые барыши с русских заводов… «Техническая помощь» являлась одним из самых надежных средств для обращения России в колонию»…

Слова, которые не мешало бы знать и помнить нам и сегодня.

Сталин прекрасно знал русскую историю. И когда он однажды сказал, что царскую Россию то и дело били, то не имел в виду унизить русских. Сталин всего лишь напоминал командирам Красной Армии и всей стране, что старая Россия раз за разом дорого платила за свою техническую отсталость, на неумение мобилизовать свои ресурсы, за неверие власти в силы народа.

Сталин прекрасно знал и народ – он сам вышел из него и уже в молодости начал руководить борьбой масс, а три последних года перед революцией провёл в глухих сибирских «станках», где, при всей немногочисленности жителей, пищи для наблюдений над народным характером в его как привлекательных, так и отвратительных чертах хватало.

Я ещё скажу об этих годах и о молодом Сталине, но чтобы закончить с темой старой, доленинской и досталинской России, забежим далеко вперёд.

9 мая 1945 года закончилась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. И можно было сравнить ход и итоги двух мировых войн, которые выпали на долю России.

Первая мировая война… Во главе России – один из претендентов на первое место в рейтинге телеканала «Россия» император Николай Второй.

Я уже не говорю о том, что этот «россиянин» поддался на все провокации антирусских сил и позволил стравить Россию с Германией – естественным партнером России на арене мировой политики и экономики. Так или иначе, война началась. И началась для России вроде бы успешно – армия Самсонова сильно потрепала «немца» в Восточной Пруссии.

Высшее руководство страны, включая императора, психологического шока от начала войны не испытало, потому что ничего неожиданного в происходящем не было – Россия даже первой объявила мобилизацию!

Промышленность начавшей войну России имела все возможности работать без перебоев в полную силу – за всю войну ни одна германская или австро-венгерская бомба или снаряд не упали ни на один из стратегически важных промышленных или военных объектов России. И все они всю войну сохранялись в неприкосновенности. Полностью – всю войну – сохраняется (за малыми потерями в Польше) вообще весь экономический потенциал России.

Причём с самого начала войны немцы вынуждены воевать на два фронта, ибо с самого начала войны у той России были могучие союзники.

А потом…

А потом, когда война получила дальнейшее развитие, Россия так и топталась на своих рубежах, постепенно сдавая свою пусть и окраинную, но всё же свою территорию: Варшаву, Ригу…

При этом Россия всё более разваливалась, всё более влезала во внешние долги. И ей всё более не хватало ресурсов.

А главное, не хватало того морального духа, который, по точной оценке Наполеона, соотносится с материальным фактором как три к одному. Показательно то, что за годы той войны не было создано ни одного значительного произведения искусства – одни «Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском…»

И в итоге войны царская Россия Николая Второго рухнула – позорно и бесславно!

Посмотрим теперь на Россию Советскую, на СССР Сталина… По уверениям вечно чем-то недовольных «россиянских» «интеллигентов», это была не страна, а мрачный концентрационный лагерь, «комендантом» которого был «палач» Сталин.

И вот коварный и сильный враг наносит по этому «колоссу на глиняных ногах» мощный, по территориальному и материальному размаху ранее в истории небывалый военный удар.

Фронт разваливается, в плен сдаются целые соединения. Враг быстро занимает миллионы квадратных километров территории страны. Многие представители власти позорно бегут на восток, бросив всё на произвол судьбы. В некоторых местах немцев встречают хлебом-солью…

«Тиран» Сталин и его «сатрапы» – на грани краха. Управление потеряно. Помощь извне мала, деятельных союзников нет, Второго фронта нет. Значительная часть страны оккупирована, часть – под бомбежками…

Бомбят даже столицу, а вторая столица попадает в блокаду.

Тысячи важнейших промышленных предприятий или потеряны из-за оккупации, или разрушены, или эвакуируются на восток. Добыча угля упала со 165,9 миллиона тонн в 1941 году до 75,5 миллиона тонн в 1942 году. Выплавка стали упала с почти 15 миллионов тонн в 1940 году до 4,8 миллиона тонн в том же 1942-м, чугуна – с 18 миллионов тонн до 8…

А потом…

А уж потом – когда война получила дальнейшее развитие, Россия мощно пошла вперёд, отбирая назад вначале пяди, крохи, а потом…

А потом уже и до «европ» дойдя!

Эта, новая, Советская Россия смогла в ходе войны воссоздать такую мощную экономику, которая дала армии десятки тысяч танков, самоходных артиллерийских установок, сотни тысяч самолетов, артиллерийских орудий!

И каких танков!

Каких орудий!

Эта Россия стала единым военным лагерем. Не на словах, а на деле она жила призывом «Всё для фронта, всё для Победы!». Эта Россия создала в ходе войны выдающиеся произведения искусства: симфонии и подлинно народные песни, романы и повести, поэмы и пьесы…

Эта Россия даже новые линии и станции метро строила!

И какие станции!

Она во время войны даже екатерининскую букву «Ё» восстановила.

Она разгромила врага и пришла в Берлин, отлив из ратной бронзы медаль и за его взятие, и за взятие Будапешта и Вены, и за освобождение Варшавы, Праги, Белграда.

В результате Второй мировой войны, ставшей для России второй Отечественной, Россия окончательно оформилась как великая сверхдержава.

Какая слава!

Какой итог!

И какой контраст по сравнению с итогами той, первой, «царской» войны…

Зная всё это, проголосовал ли бы за Николая Второго Пётр Первый? Или даже Екатерина Вторая? Она ведь тоже была патриотом России, она называла её «Вселенной».

Кому отдали бы свои голоса Александр Невский, Александр Суворов и Александр Пушкин, Димитрий Донской и Дмитрий Менделеев, Иван Суриков и Иван Грозный, Пётр Багратион и Пётр Чайковский, Михаил Ломоносов, Михаил Кутузов, Михаил Лермонтов, Николай Гоголь и Николай Лобачевский?

Монарху Романову или большевику Сталину?

Барду Высоцкому или Генералиссимусу Советского Союза?

Хрущёву, который в приступе откровенности как-то признался участникам пленума ЦК, что все они вместе с ним сталинского г… не стоят, или тому, кого Хрущёв предал и оклеветал, приписав ему руководство войной по глобусу?

И за кого, интересно, проголосовал бы сам последний венценосный Романов? Он был слабовольным человеком, но и последней сволочью его назвать всё же нельзя. Как-то по-своему, уродливо, но он ведь тоже Россию любил…

В 1944 году на Урале, в сталинском «Танкограде», 74-летний академик Патон написал заявление о приёме в ВКП(б).

Вот что он писал:

«Когда Советская власть взяла в свои руки управление нашей страной, мне было уже 47 лет. Проработав много лет в условиях капиталистического строя, я усвоил его мировоззрение… Начинания новой власти я считал нежизненными… Когда я познакомился с планом первой пятилетки, я не увидел возможностей для его выполнения. Время шло, развернулась работа по Днепрострою, которая никак не давалась прежней власти. Я начал понимать свою ошибку по мере того, как осуществлялись новые стройки… Всё больше менялось мое мировоззрение. Я стал понимать, что к Советской власти меня приближает то, что труд, который является основой моей жизни, Советская власть ставит выше всего. В этом я убедился на деле… Начавшаяся Великая Отечественная война явилась блестящим подтверждением мощности и стойкости советского строя. Перед моими глазами прошли две последние войны – японская и империалистическая. Я имел возможность сравнить положение тогда с тем, что происходит сейчас, во время Отечественной войны. Меня поражают выдержка и героизм, с какими советский народ борется на фронтах и в тылу под твёрдым руководством партии и Советского правительства»…

А вот оценка России Сталина и самого Сталина со стороны…

Генерал-майор Фридрих Вильгельм фон Меллентин был врагом, но врагом умным и опытным: воевал в Польше, во Франции, на Балканах, в Африке, на Восточном фронте, а затем опять во Франции, в Арденнах и в самой Германии… Закончил войну начальником штаба 5-й танковой армии в Рурском «котле». В 1956 году в Лондоне вышла его книга «Panzer battles 1939–1945», изданная у нас в 1957 году («Танковые сражения 1939–1945 гг.»), где он писал:

«Русский солдат любит свою «матушку Россию», и поэтому он дерётся за коммунистический режим, хотя, вообще говоря, он не является политическим фанатиком. Однако следует учитывать, что партия и её органы обладают в Красной Армии огромным влиянием. Почти все комиссары являются жителями городов и выходцами из рабочего класса. Их отвага граничит с безрассудством; это люди очень умные и решительные. Им удалось создать в русской армии то, чего ей недоставало в Первую мировую войну – железную дисциплину… Дисциплина – главный козырь коммунизма, движущая сила армии. Она также явилась решающим фактором и в достижении огромных политических и военных успехов Сталина…

…Умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом. Не может быть сомнений, что у русского всё больше развивается навык самостоятельных действий, а уровень его образования постоянно растёт…»

Генерал Меллентин писал, что русская пехота «полностью сохранила великие традиции Суворова и Скобелева», что русская артиллерия «является очень грозным родом войск и целиком заслуживает той высокой оценки, какую ей дал Сталин»…

Что танкисты Красной Армии «закалились в горниле войны», что «их мастерство неизмеримо возросло» и что «такое превращение должно было потребовать исключительно высокой организации и необычайно искусного планирования и руководства»…

При этом Меллентин констатировал: «Русское высшее командование знает своё дело лучше, чем командование любой другой армии».

Это ведь сказано прежде всего о Сталине! Стоит ли удивляться тому глубокому уважению к полководческому таланту Сталина, которое всегда выказывал рыцарственный Константин Константинович Рокоссовский – кристально честный и лучший советский полководец времён Великой Отечественной войны?

Причём Сталин руководил войной не только на фронте, но и в тылу. А каким был этот тыл новой России, можно судить, например, по признаниям знаменитого немецкого авиапредпринимателя и конструктора Хейнкеля. Советский авиаконструктор А.С. Яковлев писал, что выполнение советских заказов в начале 30-х годов заставило Хейнкеля резко улучшить технологическую дисциплину и методы заводского контроля. «Я думал, – удивлялся Хейнкель, – что у меня отличный завод, но большевики работают лучше».

«Россиянские» «демократы» ставят свечки перед образами «невинно убиенного злодеями-большевиками» «святого» Николая Второго…

Но величие Русской Державе обеспечила эпоха Сталина. И обеспечила не за счет ГУЛАГа, заградительных отрядов и страха, а за счет созидательных, творческих сил народа, во главе которого тридцать лет стоял Сталин.

Русская история знала великих вождей, но лишь Сталин, как до него Ленин, стал для народов России Вождём с не отменяемой большой буквы.

Глава пятая

Личность, в культе личности не нуждающаяся…

Передо мной – фотокопия письма Сталина дочери. Почерк, при яркой индивидуальности, настолько разборчив, что без всякой натуги читаешь:

«Моей хозяюшке-Сетанке – привет!

Все твои письма получил. Спасибо за письма! Не отвечал на письма потому, что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь, – терплю. Целую крепко-накрепко.

Твой секретаришка

Папка-Сталин.

Целую мою хозяюшку.

22/VII 39».

Так может писать не просто любящий отец, но и предельно несебялюбивый человек. Ведь тот, кто, как мажордом церемониальную трость, несёт перед собой своё «величие», ни за что не напишет ничего подобного! Выпяченное брюхо не позволит!

А ведь это написано уже многолетним главой мировой державы, одним из лидеров мировой политики – что тогда не все в мире признавали вслух, но не могли не признавать в реальных политических планах и расчётах! Это написано «товарищем Сталиным»!

И это же написано очень добрым, неспесивым человеком. Способным на самоиронию и…

И, кроме прочего, обладающего фактически идеальным душевным и духовным здоровьем. Ко временам «катастройки» относится гнусная акция, главным действующим лицом которой стала ныне уже покойная внучка академика Бехтерева – тоже академик Наталья Бехтерева. Тогда широко тиражировалось её заявление о том, что Сталин-де, по словам её деда, был параноиком. А уже в «россиянские» времена Бехтерева простодушно призналась, что ничего такого дед не говорил, а её просто «попросили» так сказать…

Случай для клеветы на Сталина не рядовой. Но – типичный. И тут невольно вспоминаются горькие слова Пьера Огюста Карона де Бомарше, который очень хорошо знал, что такое наветы клеветников: «Прежде оклевещем его, а уж затем вменим ему в вину дурную славу, которую сами и создали…»

Типичными примерами социального (в данном случае точнее будет сказать – антисоциального) заказа в чистом (или – в грязном?) виде являются и «биографии» Сталина, написанные авторами типа генерала «от идеологии» Волкогонова, Эдварда Радзинского, братьев Медведевых и им подобных. Возьмём «Взлет и падение Сталина» Федора Волкова – в 70–80-е годы заурядного «советско-агитпроповского» историка. Несмотря на антагонизм фамилий, Волков и Волкогонов оказались в одной «стае» – фальсификаторской. Так, ещё в 1989 году доктор исторических наук Волков вместе с другим доктором наук Арутюновым сообщил, что знаком-де с документом, подтверждающим сотрудничество Сталина с царской охранкой, а подлинник, мол, хранится в Центральном государственном архиве Октябрьской революции в фонде Департамента полиции Енисейского губернского жандармского управления.

При этом доктора наук цитируют заведомую фальшивку – так называемое «письмо жандармского полковника Ерёмина», запущенное в оборот американцем Левиным и сработанное весьма топорно, начиная от неверной формы углового штампа и его орфографии, продолжая ошибками текста и заканчивая явной подделкой подписи Ерёмина, хорошо известной архивистам по подлинным документам Департамента полиции.

Но что показательно! Волкову хочется остаться в рамках исторического исследования, а не пасквиля, и поэтому в его книге хватает не только злобы, но и фактов, цифр из жизни СССР сталинской эпохи. И при вдумчивом чтении результат оказывается противоположным авторскому замыслу. Перед нами предстаёт не злобная, а великая фигура Сталина в его многотрудных борениях за мощь и величие страны.

Пожалуй, было бы полезно и поучительно взять одну из антисталинских книг – ну, например, классическую по объёму лжи и концептуальной подлости книгу Эдварда Радзинского «Сталин», и проанализировать её, строка за строкой и страница за страницей.

Это было бы, повторяю, очень полезно, потому что после такого детального анализа вряд ли бы кто-то взял опусы, подобные книгам Волкова, Волкогонова и Радзинского, в руки – даже с целью предельно утилитарной и специфической. Но построчный анализ всегда утомителен как для автора, так и для читателя, да к тому же занимает печатного места примерно в три раза больше, чем анализируемый текст – его ведь тоже надо довести до сведения читателя, перед тем как анализировать… Так что вряд ли это было бы интересное чтение.

Поэтому для того, чтобы показать – как порой всесторонне искажается облик Сталина, мне придётся ограничиваться отдельными примерами…

Ну, скажем, в 1995 году в издательстве «Новая книга» вышел сборник «Сталин: в воспоминаниях современников и документах эпохи». Составитель и автор комментариев – Михаил Лобанов. В издательском предисловии было сказано, что книга может считаться первым вкладом в серьёзное изучение эпохи, что она далека от восхвалений Сталина, но также далека и от очернительства и т. п.

М. Лобанов действительно потрудился немало, и на фоне тогдашней «волкогоновской» антисталинской волны его труд был объективно неплох – если бы не… многие комментарии составителя. Да и позиция издательства оказалась странной – читателя сразу же уведомляли, о том, что книга-де «энциклопедическим» образом охватывает «образ поистине демонической (? – С.К.) фигуры, на счету которой сплетено без числа (странная для документального труда оценка. – С.К.) как злодеяний, так и спасительных дел для Российского государства».

Чепуха какая-то, но как часто и бездумно повторяемая чепуха! И дело даже не в пушкинском «гений и злодейство – вещи несовместные»… Сегодня многие мифы о якобы «злодействах» Сталина уже сильно подточены документами, но и в 1995 году можно было понять, что это – не более чем злонамеренные мифы. Увы, составитель очень интересного – в своей документальной и мемуарной основе – сборника так этого и не понял. А нередко подбавил кое-чего, ни в какие ворота не лезущего, ещё и от себя.

Например, М. Лобанов приводит отрывок из статьи Троцкого «Термидор и антисемитизм» и заявляет, что подобные обвинения Сталина – миф. Однако тут же сам в духе худшего антисталинского мифотворчества утверждает, что «в тех же тридцатых годах в литературе главный удар репрессий пришёлся не по космополитическим интернациональным литераторам, а по русским писателям, связанным органически с традициями русской культуры…».

Тогда, мол, «были уничтожены поэты «есенинского круга» (Клюев, Клычков, П. Васильев, Орешин и др.)».

Твардовский, Исаковский, Прокофьев, Тихонов, Толстой, Федин, Леонов, Соболев, Шолохов в миф Лобанова не вписываются. И о них он не говорит ни слова. Но разве сравним масштаб небесталанного, но духовно неряшливого, разболтанного в поведении Васильева с талантом того же Твардовского?

Или вот в той же книге М. Лобанова приведены «воспоминания» В. Бережкова – бывшего переводчика Сталина. Фигура это малодостойная уже потому, что Бережков под старость предпочёл сытные Штаты России, которую уже вовсю грабили духовные его собратья. Среди прочего, Бережков на странице 477 «вспоминает», что когда он впервые увидел Сталина вблизи, то был якобы близок к шоку, в том числе и от вида лица Сталина, «изрытого оспой».

«Изрыть» – глагол сильный. Словарь Ожегова сообщает, что он означает «всюду наделать ям, рытвин». Всюду!

А теперь открываем страницу 558, где помещены воспоминания Андрея Громыко, причём о тех же временах, о которых «вспоминает» Бережков, и читаем: «Мне случалось, и не раз, уже после смерти Сталина, слышать и читать, что, дескать, у него виднелись следы оспы. Этого я не помню, хотя много раз с близкого расстояния смотрел на него. Что же, коль эти следы имелись, то, вероятно, настолько незначительные, что я, глядевший на это лицо, ничего подобного не замечал».

Можно ли после этого верить таким вот «свидетельствам» Бережкова о Сталине: «Наигранной бодростью он прикрывал своё неверие в народ, презрительно обзывая аплодировавшую ему толпу (? – С.К.) «дураками» и «болванами». Но именно этот нелюбимый и пугавший его народ…», и т. д.?

Бережков не замечает, что это он относится к народу презрительно, именуя его толпой. Но как часто тот же Бережков некритически воспринимается даже «историками» как серьёзный источник… ещё бы: личный переводчик Сталина!

И ведь действительно – переводчик!

Конечно, о Сталине теми, кто был к нему в той или иной мере близок, написано и много хорошего. Собственно, случай Бережкова здесь фактически единичен, что характеризует не только Сталина, но и самого Бережкова. Но особенно впечатляют, как на мой вкус, свидетельства о Сталине бывшего командующего авиацией дальнего действия Главного маршала авиации Александра Евгеньевича Голованова. Сам высококлассный летчик, он всегда был человеком чести, не юлил, не лебезил. Достоверность его мемуаров если и не абсолютна (этим качеством, увы, не всегда обладают даже документы), то очень высока.

До личного знакомства со Сталиным Голованов – тогда шеф-пилот Аэрофлота – воспринимал его великим человеком без души и сердца. К тому же у Голованова были ещё свежи в памяти не самые приятные для него и ряда его ближайших родственников воспоминания о 1937 годе. Однако, начав сотрудничать со Сталиным с зимы 1941 года, он в конце концов проникся к нему чем-то вроде любви сына к строгому и мудрому отцу – иными словами я не могу определить тот тон, которым Голованов всегда рассказывает о Сталине. Он не раз подчеркивает сдержанность и воспитанность Сталина, его высокую внутреннюю культуру и как особо характерную черту выделяет поразительную требовательность Сталина не только к другим, но и прежде всего к себе.

Однажды во время войны, когда оба были измотаны какой-то особо сложной и срочной проблемой, Голованов сгоряча сказал Сталину: мол, чего вы от меня хотите, я простой летчик… И Сталин тут же отпарировал: «А я – простой бакинский пропагандист». А потом прибавил: «Это вы так только со мной можете говорить. С другими вы так не поговорите»…

Лишь с годами Голованов понял, как Сталин был прав.

А как часто приходится читать ложь о поощрении Сталиным собственного восхваления. Возможны и иные варианты «воспоминаний»: мол, для проформы возмущался, а на деле без фимиама жить-де не мог.

Но уже после смерти Сталина Анастас Микоян на июльском 1953 года Пленуме ЦК – том, где политически казнили Берию, говорил (цитирую по неправленой стенограмме):

«… о культе личности. Мы понимали, что были перегибы в этом вопросе и при жизни товарища Сталина. Товарищ Сталин круто критиковал нас. То, что создают культ вокруг меня, говорил товарищ Сталин, это создают эсеры. Мы не могли тогда поправить это дело, и оно так шло…»

Для верного представления об отношении Сталина к прославлению в его лучшие, боевые годы полезно познакомиться с историей о несостоявшемся посвящении Сталину некоей книги…

Старый партиец Б.Е. Бибинейшвили написал книгу «Камо» о знаменитом кавказском большевике-боевике Тер-Петросяне (Камо). 20 апреля 1933 года председатель правления и заведующий издательством Всесоюзного общества старых большевиков Илья Ионович Ионов-Бернштейн (1887–1942) обратился к секретарю Сталина Поскребышеву с просьбой. Бибинейшвили и сестра Камо просили показать Сталину посвящение с тем, чтобы получить его согласие на помещение в книге.

Текст посвящения был следующим:

«Тому

Кто первый вдохновил Камо на беззаветную героическую революционную борьбу,

Кто первый назвал его именем «Камо».

Кто стальной рукой выковал большевистские организации Грузии и Закавказья,

Кто вместе с гениальным вождем международного пролетариата Лениным руководил освободительной борьбой пролетариата и победой Великого Октября,

Кто после смерти Великого Ленина продолжает и развивает дальше учение Маркса-Ленина, теорию и практику основоположников марксизма-ленинизма, стратегию и тактику революционной пролетарской борьбы,

Тому, под непосредственным руководством которого партия осуществляет великую задачу построения бесклассового социалистического общества на одной шестой части мира.

Великому вождю Ленинской Коммунистической партии и Коминтерна, Гениальному организатору и стратегу международной пролетарской революции

Тов. СТАЛИНУ

посвящает автор эту книгу.

Б. Бибинейшвили»

На следующий день Сталин направил Ионову записку:

«Тов Ионов!

Я против «посвящения». Я вообще против «посвящений» с воспеванием. Я тем более против предложенного текста «посвящения», так как он насилует факты и полон ложноклассического пафоса воспевания. Не нужно доказывать, что никакой я не «теоретик» и тем более – «гениальный организатор» или «стратег международной революции». Прошу успокоить не на шутку разволновавшегося автора и сообщить ему, что я решительно против «посвящения».

Привет!

И. Сталин».

Тон этой записки, не лишённый иронии, абсолютно естественен и Сталину свойствен с самых его молодых лет как в частных и деловых письмах, так и статьях. Но я погрешил бы против собственного впечатления, если не сказал бы, что ближе к концу 30-х годов, и особенно позднее, эмоциональный настрой сталинских текстов претерпевает изменения. Уходят молодая задиристость и весёлая ирония. И их сменяет спокойная уверенность в значительности того, что пишет и говорит Сталин.

Но это не значит, что Сталин начинал почивать на лаврах. Просто конец 30-х годов – это время, когда авторитет Сталина окончательно окреп и стал ведущей силой в партийно-государственном руководстве. И дело не в подавлении «инакомыслия» в стране, а в том, что к концу 30-х годов все яснее и убедительнее стала выявляться правота Сталина и тех, кто шел за ним. Его правоту доказывали изменения во всех сферах общественной жизни. И это всё лучше видели объективно настроенные люди не только в России, но и вне её. В 1933 году, сидя в английской тюрьме, выстроенной на индийской территории, будущий глава свободной Индии 44-летний Джавахарлал Неру написал очерки мировой истории для своей дочери Индиры Ганди. Писал он там и о России, о Сталине:

«В прошлом случалось, что страны концентрировали все свои силы на решении какой-то важной задачи, но это бывало только в военное время. Советская Россия впервые в истории сконцентрировала всю энергию народа на мирном созидании, а не на разрушении. Но лишения были велики, и часто казалось, что весь грандиозный план рухнет. Многие видные большевики полагали, что напряжение и лишения должны быть смягчены. Не так думал Сталин. Непреклонно и молчаливо продолжал он проводить намеченную линию. Он казался железным воплощением неотвратимого рока, движущегося вперёд к предначертанной цели».

Да, тогда появилось выражение «железный сталинский нарком». И если уж толковые наркомы у Сталина имели железную волю, то у самого Сталина она была без преувеличений стальной.

Впрочем, в частной жизни Сталин оставался прежним, способным на шутку, на улыбку. До самого начала войны он забавлялся игрой в шутливые приказы, которые ему должна была писать дочь Светлана, которую отец называл в письмах «Сетанка-хозяйка» и «воробушка», подписываясь: «Секретаришка Сетанки-хозяйки бедняк И. Сталин»…

Но Сталин был так же естественно шутлив и с Кировым. Пожалуй, уникальными можно считать свидетельства Артёма Фёдоровича Сергеева, сына знаменитого «Артёма» (Сергеева), члена ВЦИК, погибшего 24 июля 1921 года во время испытания аэровагона на Московско-Курской железной дороге. После гибели мужа мать малыша, родившегося 5 марта 1921 года, серьёзно заболела, и его взял в семью Сталин.

Между прочим, когда старший Сергеев погиб и Будённый сетовал – мол, какая нелепая случайность, Сталин ответил: «Если случайность имеет политические последствия, то к такой случайности нужно присмотреться». Принцип, применимый и к «неожиданной» смерти самого Сталина.

38-летний «Артём» был яркой личностью: в партии с 1901 года, прямой соратник Ленина, в 1910 году бежал из ссылки вначале в Корею, затем переехал в Шанхай, а оттуда в Австралию, где вёл активную революционную работу. В 1917 году он вернулся в Россию, и нет никаких сомнений в том, что если бы не погиб, то вошел бы в сталинскую когорту очень сильным её членом.

Сын «Артёма», Артём Сергеев, прожил достойную жизнь, и его воспоминания можно считать фотографичными. В изданной издательством «Крымский мост-9Д» в 2006 году небольшой книге «Беседы о Сталине» он говорит:

«С самого начала, как я себя помню осознанно, я помню и его, и к нему самое высокое уважение. Казалось, что это самый умный, самый справедливый, самый интересный и даже самый добрый, хотя в каких-то вопросах строгий, но добрый и ласковый человек…»

Так или иначе, не упомянуть эти воспоминания в книге о Сталине сегодня просто невозможно – если ты хочешь написать о Сталине не только правдиво, но и объёмно. Но сейчас я вспомнил о Сергееве в связи с темой о чувстве юмора у Сталина и его якобы склонности к возвеличиванию. На вопрос, любил ли Сталин юмор, его приёмный сын ответил так:

«Всегда, что бы ни было, в любой ситуации, он всегда говорил образно, много цитировал Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Лескова, Зощенко, ещё какие-то забавные вещи. И он, и Киров хорошо знали писателей-сатириков, классиков этого жанра. Зощенко Сталин с Кировым часто цитировали, поскольку это был злободневный автор… высмеивавший пороки тогдашнего общества. Но никогда не цитировалась забавная история ради самой истории. Всегда это было к слову…

Между собой всегда у них с Кировым был юмор. Киров называл его «великий вождь всех народов, всех времён». Говорил: «Слушай! Ты не подскажешь, ты образованней меня, чей ты ещё великий вождь? Кроме времён и народов что ещё на свете бывает?»

А Сталин его называл «любимый вождь ленинградского пролетариата». И тоже подтрунивал: «Ага, кажется, не только ленинградского, а ещё и бакинского пролетариата, наверное всего северо-кавказского. Подожди, напомни, чей ты ещё любимый вождь? Ты что, думаешь, у меня семь пядей во лбу? У меня голова – не дом Совнаркома, чтобы знать всё, чьим ты был любимым вождем»…»

Так могут шутить абсолютно нечванные и абсолютно духовно здоровые люди. Какими, собственно, Сталин с Кировым и были.

Да и в самом-то деле! Мог ли ханжа и любящий – по нынешней модной присказке – «себя любимого» человек так ответить 26 октября 1936 года на запрос Чарльза Наттера, заведующего бюро Ассошиэйтед Пресс, по поводу сообщений западной печати о тяжёлом заболевании и даже смерти Сталина:

«Милостивый государь!

Насколько мне известно из сообщений иностранной прессы, я давно уже оставил сей грешный мир и переселился на тот свет. Так как к сообщениям иностранной прессы нельзя не относиться с доверием, если Вы не хотите быть вычеркнутым из списка цивилизованных людей, то прошу верить этим сообщениям и не нарушать моего покоя в тишине потустороннего мира.

С уважением

И. Сталин».

Классический юмор этой записки превосходит по своей силе, пожалуй, лишь классический же ответ Марка Твена: «Слухи о моей смерти чрезвычайно преувеличены». Причём это был не первый подобный случай. ещё 3 апреля 1932 года «Правда» опубликовала такой ответ Сталина на письмо представителя Ассошиэйтед Пресс Ричардсона:

«Ложные слухи о моей болезни распространяются в буржуазной печати не впервые. Есть, очевидно, люди, заинтересованные в том, чтобы я заболел всерьез и надолго, если не хуже. Может быть, это и не совсем деликатно, но у меня нет, к сожалению, данных, могущих порадовать этих господ. Как это ни печально, а против фактов ничего не поделаешь: я вполне здоров…»

Нет, Сталин был не только выдающейся личностью, он был ещё и просто по-человечески привлекательной личностью, умеющей без натуги драпировать свое естественное величие в естественный же для неё юмор.

Сопоставляя судьбы приемного сына Сталина Артёма Сергеева и родной сталинской дочери Светланы, можно уверенно сказать, что Светлана оказалась не лучшей дочерью, но не Сталин был в том виноват. Он Светлану любил, а она его – не очень-то, личностно походя скорее на мать, чем на отца, и зачастую его огорчая, особенно – уже во взрослой своей жизни.

К слову, её воспоминания нередко недостоверны не только психологически (в негативных оценках Берии, например), но и фактически. Так, она утверждает, что отец летом 1946 года уехал на юг впервые после 1937 года, но это была вторая такая дальняя поездка Сталина – первая пришлась на апрель 1944 года, о чем свидетельствует и генерал-майор Михаил Докучаев, бывший заместитель начальника 9-го Управления КГБ, ответственного за охрану правительства.

Во время обеих поездок Сталин очень нервничал, видя разруху, людей, живущих в землянках. А во вторую поездку на дороге от Симферополя до Ялты произошел описанный тем же М. Докучаевым случай, тоже характеризующий внутренний мир Сталина и его натуру очень ярко. Докучаев пишет об этом так:

«Как раз на перевале в его (Сталина. – С.К.) машину с полного хода врезалась старая полуторка. Естественно, бронированный «паккард» выдержал столкновение, а полуторка вся развалилась. Каково же было удивление, когда из неё вылезла женщина-водитель лет сорока пяти. Вышел тогда из машины и Сталин. Женщина, не разобравшись в ситуации, с наивной прямотой сказала: «Как же вы дальше поедете?» Сталин, увидев её жалкий вид и разбитую машину, поняв, что инцидент произошёл из-за дождливой погоды, ответил ей: «Мы-то поедем. А вот как вы поедете?»

Сталин сказал тогда министру госбезопасности Абакумову, следовавшему в кортеже, чтобы эту женщину не привлекали к ответственности…»

Ну, и где же здесь «кровожадность», «подозрительность» Сталина? И это при том, что Сталин всегда знал, что враги у новой России имелись. Но и эту проблему он видел объёмно. Вот психологический аспект вопроса, о котором Сталин хорошо говорил 9 сентября 1940 года на совещании в ЦК ВКП(б), разбиравшем кинофильм «Закон жизни», снятый по сценарию молодого, но быстро зазнавшегося писателя А. Авдеенко.

Знакомство с многостраничной стенограммой этого совещания, в котором вместе с членами Политбюро приняли участие Фадеев, Федин, Соболев, Асеев, Катаев, Лебедев-Кумач, Столпер, сам Авдеенко, способно развеять не один гнусный миф о Сталине и его эпохе. Но я ограничусь лишь фрагментом выступления Сталина:

«…Я бы предпочел, чтобы нам давали врагов не как извергов, а как людей, враждебных нашему обществу, но не лишённых некоторых человеческих черт. У самого последнего подлеца есть человеческие черты, он кого-то любит, кого-то уважает, ради кого-то хочет жертвовать… Я бы предложил, чтобы в таком виде врагов давать, врагов сильных. Какой же будет плюс, когда мы шумели, – была классвая борьба капитализма с социализмом, и вдруг замухрышку разбили… Разве не было сильных людей? Почему Бухарина не изобразить, каким бы он ни был чудовищем, – а у него есть какие-то человеческие черты. Троцкий – враг, но он был способный человек, – бесспорно, – изобразить его как врага, имеющего отрицательные черты, но и имеющего хорошие качества, потому что они у него были, бесспорно…»

Здесь Сталин говорил о врагах политических… А ведь за двадцать лет после 1917 года – к 1937 году в новой России не ушли в прошлое и её враги нравственные, которые были врагами не в силу некоей своей организованной борьбы против Советской власти, а в силу того, что были её духовными антиподами. Вот что писал 18 января 1938 года в пространном письме в Комиссию партконтроля при ЦК ВКП(б) консультант Главного управления кинематографии некто Г.В. Зельдович:

«Партия в 1937 году провела огромную очистительную работу в стране. Слабее всего расчищена среда работников искусства… Морально-бытовые устои здесь наименее слабы… Огромно безделье… Глубокие, тонкие и сложные корни имеют подхалимство, семейственность и пр. <…> Политический маразм – среди работников искусства, в большом ходу сексуальные и порнографические вещи… «Забавляются» всем этим весьма и весьма.

Любовь к «Западу» огромна. Мечтают о заграничных поездках. <…> Среди киноработников много политических сплетен об орденонаграждениях и др.».

Надо сказать, что Зельдович в своём письме, откровенном и толковом, выкладывал правду не по внутреннему убеждению, а с перепугу. Вот его официальная характеристика тех дней: «Зельдович Г.В., консультант – редактор по Мосфильму. Рождения 1906 года. Беспартийный, родился в гор. Тульчине. Образование среднее. Отец – сын богатых родителей. Один брат отца – в Польше, другой в Риге (тогда, как и сейчас, это была «заграница». – С.К.), а родственники матери в Америке. Подхалим. Пользовался особым доверием Шумяцкого (бывшего председателя Кинокомитета, о котором Зельдович написал в своём письме немало отрицательного и явно имевшего место быть. – С.К.). Проявлял внешнюю активность, по политическим вопросам не выявляет своего лица».

Зельдовича, несмотря на его отнюдь не дутые, но запоздавшие разоблачения, с Мосфильма уволили. Не знаю – возможно, он позднее тоже попал в «жертвы репрессий». Но был ли он виноватым без вины?

Ведь репрессии были обусловлены объективно. Скажем, если бы во главе РККА в 1941 году командовал тот «цвет» армии, олицетворением которого были Тухачевский и Якир и который «уничтожил» «тиран» Сталин, то всё в 1941 году и закончилось бы. Но закончилось бы не знаменем Победы над Берлином, а парадом вермахта на Красной площади, который принимал бы с трибуны Мавзолея Гитлер. Причём я имею в виду даже не несомненно предательскую роль «тухачевских», а полководческую и военную бездарность их и «выпестованных» ими «кадров».

Нет, в своей основе то, что было предпринято Сталиным в 1937–1938 годах, было даже не репрессиями в точном смысле этого слова, а чистками – тоже в точном смысле этого слова. И не имело никакого отношения к абсолютизации личности Сталина, к которой он якобы стремился.

Я уже предупреждал, что не буду заниматься здесь развёрнутым анализом проблемы 37-го года. Поэтому, не вдаваясь в оценку достоверности хрущёвско-горбачёвских цифровых данных о масштабах репрессий, скажу лишь, что они, судя по всему, завышены в несколько раз. Приведу на сей счёт два свидетельства, прозвучавших в разное (но одинаково послесталинское) время с разных «этажей» социальной лестницы…

В сборнике документов «Георгий Жуков», изданном под научной редакцией В. Наумова Международным фондом «Демократия» в 2001 году, приведены воспоминания маршала Жукова, датированные 1963–1964 годами, и на стр. 622 читаем:

«Партия ценила заслуги СТАЛИНА и верила ему. Тогда ещё не знали о размерах того зла, которое причинил СТАЛИН в 1937–1938 годах советскому народу».

А вот признание известного разработчика ядерных вооружений, профессора Н.З. Тремасова, автора мемуаров «Назначение отменяется, позвоните по телефону… (записки Главного конструктора радиоэлектронных систем ядерного оружия)», изданных в Нижнем Новгороде в 2000 году. На странице 72 он мимоходом сообщает:

«Видимо, репрессии носили избирательный, не массовый характер (я, во всяком случае, о них до смерти Сталина и не слыхал)»…

Жукову в 1937 году был сорок один год, и он уже занимал должность командира 3-го кавалерийского корпуса. Тремасов родился в центре России, в селе Репное Балашовского района Саратовской области, в 1926 году, и о временах 37–38-го годов уже мог иметь вполне сознательное представление. Но вот же – ни в его детском восприятии, ни в восприятии вполне взрослого Жукова «репрессии» тогда не отпечатались. Не такими уж, выходит, «массовыми» они были на деле.

И лишь после смерти Сталина Жуков, Тремасов и многие другие «вспомнили» о репрессиях, судя о них при этом вкривь и вкось.

Президент США Рузвельт собирал марки, маршал Тухачевский делал скрипки, а у Сталина с его молодых лет и до октября 1917 года было одно «хобби» – борьба за установление в России власти, озабоченной построением лучшей жизни для трудящихся. С осени 1917 года он сменяет его уже на другое «увлечение» – отстаивание этой, уже установленной, власти от посягательств внешних и внутренних врагов… К середине 20-х годов к этому новому «хобби» прибавилось ещё одно: построение в России развитого социализма.

И занимался всем этим Сталин без угрюмости, а даже как-то весело. 4 августа 1918 года он пишет Ленину из Царицына о критическом положении на Юге, но пишет без надрыва и истерики. Он как бы говорит: дела невесёлые, но если унывать, они не улучшатся… Да, положение на Юге не из лёгких, товарищ Ленин, но я же здесь, и со мной хорошие товарищи. И дело наше правое. А раз так – мы не печалимся, а работаем…

Формально подобных слов в письме Сталина нет – оно конкретно, предметно, информативно, и эмоции в нём не проявляются. Но подтекст этого и других писем Ленину с фронтов гражданской войны именно таков.

Лишь иногда юмор Сталина и его неумение унывать прорываются в признаниях типа следующего:

«В Астрахани скота не меньше, чем в Котельникове (где скопилось 40 тысяч голов крупного рогатого скота. – С.К.), но местный продкомиссариат ничего не делает. Представители Заготселя спят непробудным сном, и можно с уверенностью сказать, что мяса они не заготовят».

Однако это – не позиция крыловского Повара по отношению к коту Ваське. Просто к слову пришлось: вот, мол, Владимир Ильич, как живём, бестолочи и саботажа хватает, но мы и с этим справимся, мы ведь – большевики.

17 декабря 1936 года уже признанный лидер страны Сталин пишет письмо главным редакторам «Правды» Мехлису и «Известий» Талю, устроившим газетную перепалку Шумяцкого и Керженцева вокруг вопроса об использовании джаза в советском искусстве:

«Т-щу Мехлису, т-щу Талю.

Читал в «Правде» в номере от 17 декабря 1936 года статью «Обывательский зуд». Считаю, что тон критики, взятый «Правдой» в этой статье, неправилен и в корне противоречит товарищеским отношениям между двумя коммунистическими газетами.

Более того, мне кажется, что тон критики в указанной статье является выражением литературного хулиганства…

Предлагаю редакции «Правды» прекратить возню с вопросом о «джазе» и больше не повторять ошибок в деле товарищеской критики родственной коммунистической газеты.

И. Сталин».

Приходится ли удивляться, что за Сталиным, жившим всегда соображениями дела, а не амбициями, легко и уверенно шли люди дела же?!

И он этого, конечно, заслуживал. Теми, кто в разное время был рядом со Сталиным, написано о нём много такого, что само по себе опровергает антисталинскую клевету. Однако из множества таких свидетельств я в заключение этой главы опять выберу свидетельство Артёма Сергеева:

«Он умел вовлечь в разговор и в этом разговоре не допускал, чтобы ребенок чувствовал себя несмышлёнышем. Он задавал взрослые вопросы… он очень просто, доступно, ненавязчиво, не по-менторски вёл разговор и давал понять суть.

Один разговор, относящийся к 1929 году, я помню. Сталин меня спросил: «Что ты думаешь о кризисе в Америке?» Что-то мы (Сергеев имел в виду своего названного брата Василия Сталина. – С.К.) слышали: буржуи, мол, выбрасывают кофе с пароходов в море. «А почему это делается?» – спрашивает Сталин. Ну, а я в том смысле говорю, что они нехорошие, лучше бы нам, нашим рабочим и крестьянам, отдали, если им не нужно, если у них так много.

«Нет, – говорит он, – на то и буржуи, что они нам не дадут. Почему они выбрасывают? Потому что заботятся о себе, как бы побольше заработать. Они выбрасывают потому, что остаются излишки, их люди не могут купить… Чтобы держать высокую цену, он выбрасывает. Капиталист всегда так будет делать, потому что его главная забота – чтобы было больше денег.

Наша главная забота – чтобы людям было хорошо, чтобы им лучше жилось, потому ты и говоришь: лучше бы нам дали, потому что ты думаешь, что у них забота, как и у нас, – как сделать лучше людям»…»

Восьмилетний мальчишка не спрашивал у Сталина – зачем Сталин живёт? Подобный вопрос из уст маленького Артёма был, конечно, ещё невозможен – он был выше детского чувствования. А когда Артём Сергеев повзрослел, этот вопрос по отношению к Сталину тоже был невозможен – приёмный отец сантиментов не любил и приёмного сына к ним не приучил. Да и природная закваска у Артёма Сергеева была не та, чтобы терзаться чувствительными «умными» вопросами, – это и по его фото разных лет видно.

Однако Сталин сам – в разговоре с ребёнком, но в разговоре о взрослых, серьёзных вещах, дал ответ на этот вопрос. Дал он ответ и своей жизнью – жизнью личности, в культе личности не нуждающейся.

Глава шестая

Сравним ещё раз!

Проведём ещё одно сравнение… Возьмём периоды в два десятилетия, приходящиеся на времена, когда во главе России стояли такие исторические фигуры, как, например, Пётр Первый, Николай Первый, Александр Второй, Николай Второй и…

И, естественно, Сталин.

Итак…

Россия Петра..

1700 год… Позор первой Нарвы, ухмылки Европы, полное отсутствие современной науки и промышленности…

К 1710 году: основан Петербург, взята Нарва, одержана Полтавская победа… Россия имеет европейское значение, выходит первая русская газета «Ведомости», бурно развивается промышленность… Навигацкая школа готовит русские национальные кадры…

К 1720 году: Россия – морская держава с собственным судостроением, выигравшая в 1714 году славный Гангутский бой, а в 1720 году – Гренгамское сражение… Русские десанты доходили до Стокгольма, ставя предпоследние победные точки в Северной войне… Россия уже имеет весьма мощную промышленность. Созданы предпосылки для учреждения в 1724 году Петербургской академии наук…

Россия Николая Первого…

1834 год: крестьянство – в «крепости»… Николай неумно вмешивается в «восточный вопрос», однако всё же заключён выгодный для России Ункиар-Искелесский русско-турецкий договор… Наука и промышленность развиваются медленно… В 1836 году император – по воспоминаниям инженера Дельвига – произнёс своё знаменитое: «Мне учёные не нужны. Мне нужны исполнители»…

К 1844 году: крестьянство – в «крепости»… Николай продолжает вмешиваться в «восточный вопрос», промышленность развивается медленно… Внешняя политика в руках Нессельроде, Россия погрязает в трясине внешних долгов, готовится продать свои калифорнийские владения в Америке… Выдающийся русский химик Николай Зинин в 1842 году синтезировал анилин восстановлением нитробензола, однако серьёзной государственной поддержки не имеет…

К 1854 году: ценой ещё больших внешних долгов Россия подавила европейскую революцию 1848–1849 годов… Крестьянство – в «крепости», промышленность развивается медленно, пренебрежение к строительству железных дорог приобрело преступный характер и во многом запрограммировало позор Крымской войны.

Россия Александра Второго…

1860 год: Россия недопустимо медленно и малоуспешно пытается преодолеть всесторонний кризис, вызванный Крымской войной, и готовится к «освобождению» крестьян в 1861 году сверху ввиду угрозы проведения этой реформы низами…

К 1870 году: по-прежнему недостаточно развивая науку и промышленность, Россия утрачивает фантастические геополитические перспективы, бездарно продав свои огромные владения в Северной Америке… Относительно успешной можно назвать лишь туркестанскую политику закрепления за Россией Средней Азии… Барон Лайонелл Натан Ротшильд стал финансовым агентом правительства Александра…

К 1880 году: проведя избыточную с точки зрения национальных интересов России Балканскую кампанию 1877–1878 годов, Россия окончательно увязает во внешних долгах, увеличив их за несколько лет втрое! Промышленность, наука, техника развиваются удручающе недостаточно… Благосостояние народа абсолютно не соответствует ресурсам и возможностям России. Технический уровень армии, и особенно флота, в целом всё ещё низок.

Россия Николая Второго…

1894 год: начало царствования… Россию «дрейфуют» в сторону англо-французов в видах последующего стравливания её с Германией. Проникновение иностранного капитала в Россию принимает массовый характер, русские нефтеносные районы прибирают к рукам Нобели…

К 1904 году: в ближней перспективе – позор Цусимы и поражения в русско-японской войне; «столыпинские галстуки» – удавки виселиц; потеря половины Сахалина… Атмосфера во всём обществе накалена несправедливостью и бездарностью власти снизу доверху… Уровень экономического развития по-прежнему катастрофически отстаёт от уровня ведущих держав, хотя по валовым показателям Россия входит в их первую пятёрку. Половина населения страны неграмотна, система государственного народного образования фактически отсутствует.

К 1914 году: внешние долги приобрели характер кабалы, а влияние иностранного капитала носит уже почти колониальный характер… Россия Николая Второго – накануне ненужной ей войны, которая приведёт её к тотальной катастрофе.

В послепетровской истории царской России можно выделить лишь четверть века, пришедшиеся на развитую петровскую эпоху, когда жизненные цели, установки и усилия высшего национального лидера высоко совпадали с жизненно насущными, коренными национальными интересами…

«Дщерь Петрова», «весёлая Елизавет», больше развлекалась, хотя и не препятствовала своим подданным служить России, изредка даже поощряя их. Но – не более того…

Екатерина Вторая – немка, ставшая русской, возвеличившая Россию, а с ней и себя, была в своём служении России непоследовательной… Стареющая самодержица, она под конец жизни окончательно запуталась в интригах любовников-прощелыг.

Её сын Павел – отнюдь не полусумасшедший и не изверг, как его часто представляют, был убит тогдашними «перестройщиками» по заказу англичан, не успев сделать многого из задуманного. Но и успев, не сравнился бы, конечно же, даже с Петром…

Об остальных, не упомянутых здесь, российских монархах после Петра нечего и говорить.

Но что обидно – и в послепетровской России XVIII века, и в России XIX – начала XX века, то есть во времена трёх Александров и двух Николаев, народ созидателей, народ Иванов да Марий, не исчезал… Он жил в верхах общества, жил и в низах…

Так, было немало людей в привилегированных или образованных слоях, которые и тогда служили России верно, умно и успешно… Военачальники Румянцев, Суворов, Кутузов, Багратион, Скобелев, администраторы Мордвинов, Ермолов, Инзов, Головнин, Муравьёв-Амурский, химики Бутлеров, Марковников, Менделеев, Бородин (последний был ещё и выдающимся композитором), металлурги Соболевский, Аносов, Чернов, инженеры Вышнеградский, Журавский, Лодыгин, Славянов, Шиллинг, Шухов, Яблочков, мореплаватели Крузенштерн, Лисянский, Беллинсгаузен, Лазарев, флотоводцы Корнилов, Нахимов, Макаров, оружейники Гадолин и Мосин, исследователи новых земель Врангель и Невельской – это лишь малая часть представителей человечески и профессионально состоятельных верхов российского общества времён только пяти последних русских императоров.

Имена их человечески и профессионально состоятельных современников из народа в истории почти не сохранились… Даша Севастопольская, матрос Кошка, ещё несколько имён, и, пожалуй, всё… Но они были, эти безымянные великие сыны и дочери России – герои освоения Дальнего Востока и Русской Америки, обороны Севастополя и Петропавловска-Камчатского, мастеровые «Русского дизеля» и Сормова, пролетарии Путиловского и Балтийского заводов…

Однако России Александров и Николаев народ Иванов да Марий не очень-то был и нужен – ей более подходил народишко Ванек и Манек, как подходит он и «элите» нынешней «Россиянии».

А вот Россия Сталина была бы без опоры на великий народ Ивана-да-Марьи просто невозможной!

И поэтому посмотрим на два десятилетия из истории сталинской России…

1930 год: начата первая пятилетка, но многие проекты почти срываются, типичны поломки ценного оборудования уже в период пуска… «Великий перелом» на селе привёл к тому, что половину скота и лошадей крестьяне в одночасье пустили «под нож». Россия в очередной раз на распутье…

К 1940 году: СССР – вторая индустриальная держава мира с небывало динамичной экономикой и мощно набирающим обороты крупно товарным кооперированным сельским хозяйством. Национальная система образования обеспечила быстрое развитие национальной науки и техники, Россия превращается в страну учащихся… В состав России возвращены Западные Украина и Белоруссия, Прибалтика, Бессарабия…

И ещё одно сталинское десятилетие – первое послевоенное…

1946 год: Россия победила в тяжкой войне, возвратила себе весь Сахалин и Курилы… Однако вся европейская её часть – в развалинах, и хотя за время войны экономический потенциал России в некоторых отношениях даже возрос, положение страны крайне сложно, уровень благосостояния народа низок, в ряде регионов немало людей живёт под угрозой голодной смерти… России грозит ядерное уничтожение…

К 1956 году: страна преобразилась и внешне, и по своим социально-экономическим показателям! Голод и разруха забыты… Могущество державы растёт год от года… Хотя основная масса населения живёт ещё скромно, все честные, работящие люди смотрят в завтрашний день с уверенностью и обоснованным оптимизмом. Престиж образования и тяга к нему огромны, а возможности для образования у всех граждан – при желании и способностях – реальны. Россия – термоядерная и ракетная держава, которая через год пошлёт в космос первый искусственный спутник Земли…

Вот что могла совершать Россия под руководством первой фигуры русской истории – товарища Сталина.

Да, формально последние три года этого десятилетия Россия жила уже без Сталина, а на последний год десятилетия пришлось начало его хрущёвского шельмования… Однако рискнёт ли даже Александр-Леонид Минкин-Млечин утверждать, что успехи России в 1954–1956 годах не были подготовлены эпохой Сталина?

Глава седьмая

У истоков судьбы и эпохи

А когда началась эпоха Сталина? Пожалуй, она началась вместе с сознательной жизнью самого Сталина. Но раз так, нам надо обратиться к годам его становления.

Ведь все мы действительно родом из детства.

Передо мной – книга в строгом темно-вишнёвом переплёте с вытесненным потускневшей позолотой названием: «Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография». Второе издание, исправленное и дополненное… Книга подписана к печати 16 января 1947 года, тираж – 1 000 000 экземпляров.

Это – единственная прилично изданная в СССР биография Сталина, которую открывает лучший, пожалуй, из всех фотопортретов ещё молодого Сталина. В нём нет ничего парадного, официального – стоячий воротник знаменитого френча расстёгнут… И лицо…

Глядя на него, я однажды написал:

В этом взгляде – эпоха,

До последнего вздоха.

И она – не мелка…

Смотрит издалека

Он —

Эпохи той суть,

Говоря:

«Что же, в путь!»

О начале эпохи, много позднее названной эпохой Сталина, его официальная биография сообщает так:

«СТАЛИН (Джугашвили) Иосиф Виссарионович, родился 21 декабря 1879 года в городе Гори, Тифлисской губернии. Отец его – Виссарион Иванович, по национальности грузин, происходил из крестьян села Диди-Лило Тифлисской губернии, по профессии сапожник, впоследствии рабочий обувной фабрики Адельханова в Тифлисе. Мать – Екатерина Георгиевна – из семьи крепостного крестьянина Геладзе села Гамбареули.

Осенью 1888 года Сталин поступил в Горийское духовное училище. В 1894 году Сталин окончил училище и поступил в том же году в Тифлисскую православную семинарию».

Моя книга, уважаемый читатель, не относится к биографическому жанру. Но можно ли понять исторический масштаб даже известной всем исторической личности, если мы пребываем в неведении относительно её молодых лет?.. Кто-то из великих однажды заметил, что писатель-романист наделяет своего главного героя значительностью, умом, талантом, яркой незаурядностью, а история в этом отношении неразборчивей – она берёт того, кто оказывается под рукой. Сказано остроумно, а в отношении многих «исторических» фигур типа Гришки Отрепьева, Мишки Горбачёва, Тьера, Керенского, Трумэна, Ельцина и его ельциноидных последышей – верно.

Однако вышеприведённая мысль верна лишь в отношении истории, но не в отношении Истории с большой буквы… Эта Большая История выдвигает в выдающиеся исторические эпохи на первый план такие реальные фигуры, облику и судьбе которых позавидует фантазия самого талантливого романиста! Македонский и Цезарь, Карл Великий и Ярослав Мудрый, Людовик XI и Иван Грозный, Генрих IV и Пётр I с Екатериной II, Наполеон и Бисмарк, Махатма Ганди и Кастро – о каждом из них можно написать увлекательный роман, главный герой которого будет интересен и значителен прежде всего как личность, как человек, а не как исторический персонаж…

Что уж говорить о Ленине, о Сталине! Их верные и полные психологические портреты – при всей цельности и целеустремлённости натур обоих – должны содержать множество тонов, полутонов и сложное, диалектическое смешение различных красок и оттенков.

Но в мою задачу не входит намерение дать развёрнутый психологический портрет Сталина. И если я буду касаться этой стороны вопроса, то тоже – в связи с основной целью: показать не просто выдающуюся роль Сталина в русской истории, а роль не отменяемо первую – даже по сравнению с Лениным. Однако как тут обойтись вообще без «психологии»? А она тоже начинается с детства…

О детских годах тех, кто вошёл в Историю, придя на её «бельэтаж» с социального «чердака», всегда имеется много вымыслов и домыслов, но мало точной информации. И побасёнок о детских годах Сталина при желании можно начитаться в достатке. Тем не менее не приходится сомневаться, что детство у юного Сосо Джугашвили лёгким не было уже потому, что он родился в семье небогатой. Но первые годы его жизни не были наверняка и нищими, потому что – по позднейшему публичному свидетельству самого Сталина – его отец был не просто отличным сапожником, а владельцем мелкой сапожной мастерской. Разорившись, он вернулся работать на обувную фабрику Адельханова, однако мечтал о возврате из пролетарского в мелкобуржуазное состояние…

Американский политолог, профессиональный дипломат Роберт Такер написал в 1973 году одно из наиболее, пожалуй, интересных зарубежных исследований о Сталине. При этом Такер, так сказать, «честно» не понял ни сути эпохи Сталина, ни роли Сталина в ней, даром что со второй половины 40-х и почти до середины 50-х годов жил в Москве и даже женился в 1946 году на русской. И вполне типично то, что Такер излагает сведения о горийских годах юного Сосо по книге некоего тёзки Сталина – Иосифа Иремашвили «Сталин и трагедия грузин», изданной в 1932 году на немецком языке в Берлине. Иремашвили учился вместе с Сосо Джугашвили в Горийском духовном училище, позднее стал меньшевиком, а с установлением в Грузии Советской власти – эмигрантом. Пренебрегать его положительными сведениями о Сталине нельзя – Иремашвили действительно хорошо знал Сталина в детстве. Но вряд ли разумно будет воспринимать как достоверные практически все негативные сведения о жизни и натуре Сосо, исходящие от Иремашвили. Слишком уж специфическими оказались и судьба тёзки Сталина, и время и место выхода его книги, чтобы верить тому плохому, что эмигрант-меньшевик написал о Генеральном секретаре партии большевиков.

Ну, в самом-то деле! С одной стороны, Иремашвили утверждает, что квартира Сосо стала его вторым домом. С другой же стороны, он пишет, что дома у Сосо вечно были пьяные скандалы отца, сопровождавшиеся избиениями жены и сына. Но вряд ли один Сосо оставался бы охотно в гостях у другого Сосо, если бы это было так на деле. Сам Сталин в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом сказал коротко: «Мои родители были необразованные люди, но обращались со мной вполне неплохо…»

И что уж говорить о «сведениях» Эдварда Радзинского, который ссылается на «воспоминания» некоей Ханы Мошиашвили – 112-летней (!) грузинской еврейки, в 1972 году переехавшей в Израиль, которая якобы знала мать Сталина и «поведала» о якобы «жуткой семейной жизни» своей «подруги»?!

О подлинном же Сосо достоверно свидетельствует такой источник, как «Духовный вестник Грузинского экзархата», где в перечне учеников Горийского духовного училища, переходивших из класса в класс «по первому разряду», из года в год фамилия Джугашвили стояла первой. Юрий Васильевич Емельянов, автор отличного исследования о Сталине, справедливо замечает по этому поводу, что похвальные листы выдавали лишь при наличии отличной отметки по поведению, и это никак не укладывается в облик угрюмого строптивца и т. д.

Зато портрет худого, но крепкого мальчика с упорным безбоязненным взглядом живых темных глаз и с гордо откинутой головой, данный Иремашвили, явно точен. А место для становления характера будущего гения власти судьба выбрала умно.

Грузинский город Гори расположен у слияния горных рек Куры, Большой Лиахви и Меджуды в 76 километрах от Тифлиса (Тбилиси). «Стрелки» рек – это всегда, как сейчас говорят, энергетически благоприятные точки земного шара. Но слияние трёх горных рек – это нечто особое. Причём бурное течение ледяной воды не очень-то располагает к обучению плаванию. Возможно, поэтому, а также потому, что в детстве Сталин получил травму руки, плавать он так и не научился. Но жизнь на берегу Куры и созерцание Куры не могло не отпечататься в его сознании и подсознании глубоко.

Любая крупная река – это судьба и самой реки, и людей, на ней живущих. У полуторатысячекилометровой Куры – тоже своя судьба. Начавшись в горах Турции, она стекает на русский горный Кавказ, протекает через Гори, Тбилиси и далее спускается в низменную зону Азербайджана, а там питает болотистые Ширванскую, Мильскую, Муганскую степи, принимает в себя в нижнем течении Аракс и около Байрамлы не прорывается напрямую к Каспию, а резко спадает вниз, чтобы впасть в него в ста с лишним километрах к югу от Баку.

Конечно, Сталин, изучая географию, узнал об этом рано, а имея пытливый ум, он – как я понимаю – не раз устремлялся мыслью за течением Куры, и это течение мысли уводило его далеко.

Гори – это ещё и горы. Собственно, название города и означает по-грузински «холм, гора»…

А горы – это тоже особая судьба, особый строй мысли и чувств. Недаром Сталин, говоря о Ленине после его смерти, раз за разом сравнивал его с горным орлом. И это – явно образ из детства Сталина.

Сталин сам был орлиной породы, и то, что в его мальчишечьем восприятии символом яркой жизни стал именно орёл, говорит о нём, как о человеке, на мой взгляд, много больше, чем различные «воспоминания».

Сегодня о Гори тех лет, когда по его улицам ходил юный Сосо, узнать что-то не так просто, если, например, не заглянуть в 17-й том Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона за 1893 год, где мы можем прочесть…

Но перед тем как сообщать о том, что я там прочёл, хотелось бы уведомить читателя о следующем… Открыв этот том, я с удивлением обнаружил, что – во всяком случае в нём – буква «Ё» тоже отсутствует. В издании-то 1893 года! А все источники относят время её упразднения к послереволюционной реформе правописания 1917–1918 годов. Тёмная всё же история получается со звонкой русской буквой «Ё»… Скажем, современный «россиянский» историк Геннадий Костырченко, автор монографии «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм», изданной в 2001 году при финансовой поддержке Российского Еврейского Конгресса, излагая историю восстановления в правах буквы «Ё» Сталиным, почему-то намекает на «завуалированный личный антисемитизм» Сталина… Странно, господа-с, странно…

Вернёмся, впрочем, к сведениям о Гори конца позапрошлого века:

«Гори… у[ездный]. г[ород]. Горийского у[езда]., Тифлисской губ[ернии]., расположен при впадении (текст приведён в современном написании, включая отсутствие буквы «Ё»; у Брокгауза – «впаденiи» и т. д. – С.К.) рр. Лиахвы и Меджуды в Куру, в 72 в[ерстах]. от Тифлиса, на Закавказской жел[езной]. дор[оге]., на высоте около 2000 фут[ов]. н[ад]. ур[овнем]. м[оря]., у подошвы горы, увенчанной развалинами древней крепости Горисцихе, которая, по преданию, основана ещё византийскими императорами, во время войны с Персией… Время основания Г[ори]. в точности неизвестно; во всяком случае, крепость существовала раньше города…»

Брокгауз же сообщает, что в грузинской летописи Гори упоминается, по одним данным, в VII веке, а по другим – впервые в царствование Тамары. По армянским источникам, город был основан в 1123 году Давидом Возобновителем и населён армянами, искавшими в Грузии убежища. В XVI веке городом и крепостью овладели турки. В 1599 году царь Симон отвоевал Гори обратно, а когда царь Ростом пошёл под руку персов, шах Сейф поставил в Горисцихе персидский гарнизон. В 1710 году, при Вахтанге VI, здесь снова были турки, а позднее шах Надир, отняв Грузию у турок, разрушил Гори, и лишь в 1801 году, после присоединения Грузии к России, Гори стал весьма процветающим живописным уездным городом с грузино-армяно-русским населением около 8 тысяч.

В конце XIX века Максим Горький, путешествуя по Грузии, заглянул и в Гори.

26 ноября 1896 года газета «Нижегородской листок» опубликовала его очерк, где были и такие строки: «Знойное небо над городом, буйные и мутные волны Куры около него, неподалёку горы, в них какие-то правильно расположенные дыры – это пещерный город, – и ещё дальше, на горизонте, вечно неподвижные белые облака – это горы главного хребта, осыпанные серебряным, никогда не тающим снегом».

Надеюсь, читатель не будет на меня в претензии за такую подробную справку по старому Гори. Мало того, что она небезынтересна сама по себе, она к тому же позволяет нам лучше понять ту атмосферу, в которой рос Сталин. Ему – при его-то творческой, незаурядной натуре – не надо было читать толстые фолианты, чтобы проникнуться духом Истории и её великих событий…

Мысль и душа мальчика парили в горних высях, свободно перемещаясь из одной бурной эпохи в другую, но телу приходилось жить реальностями царской национальной окраины. И они оставляли Сосо единственный путь к образованию: то самое Горийское духовное училище, в которое он поступил осенью 1888 года. К слову, Брокгауз указывает среди учебных заведений в Гори конца XIX века лишь женскую прогимназию и Закавказскую учительскую семинарию с татарским отделением, о духовном училище умалчивая.

Ни в первое, ни во второе из этих заведений Сталин поступить не мог (во второе – по причине отсутствия начального образования), так что для девятилетнего грузина из обедневшей грузинской семьи выбора не было. Духовное училище – это был шанс на будущее. Это понимала прежде всего мать – её натура на формировании характера сына явно сказалась, и сказалась благотворно. Екатерина Геладзе несомненно желала для сына карьеры священника, однако нельзя исключать, впрочем, и того, что впечатлительный и охваченный высоким порывом мальчик переступил порог училища в той или иной мере сознательно, взыскуя духовных истин…

Имеет ли кто-либо право ухмыльнуться на такое предположение? Сосо Джугашвили было всего девять лет, и, в конце концов, он ведь не в купеческую лавку пошёл, будучи и до поступления в училище безусловно грамотным, а в обиталище Высшего – как ему тогда представлялось – Духа… Важно то, что он смолоду желал жить жизнью, наполненной служением высокой идее, и именно так он свою жизнь и прожил.

Как я уже сказал, я пишу не биографию. И поэтому далее сообщу кратко лишь следующее… В четырёхклассном Горийском духовном училище Иосиф Джугашвили проучился шесть лет – сказалась попытка отца сделать из сына сапожника, для чего он временно забирал его с собой в Тифлис.

А 2 сентября 1894 года Иосиф поступает в первый класс Тифлисской духовной семинарии, чтобы блестяще проучиться в ней почти пять лет и быть исключённым из неё 29 мая 1899 года за пропаганду марксизма.

Кобе – двадцать лет, но он уже почти сформировавшийся профессиональный революционер, причём явно большевистского толка, хотя в то время ещё и понятия «большевик» не существовало.

Сам Сталин в предисловии к первому тому своего Собрания сочинений писал в январе 1946 года, что его ранний период деятельности (1901–1907) пришёлся на период, «когда выработка идеологии и политики ленинизма не была ещё закончена…» Однако Сталин шёл к ленинизму и большевизму в немалой степени даже помимо Ленина – самостоятельно. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть передовую статью, опубликованную Кобой в сентябре 1901 года в первом номере газеты «Брдзола» («Борьба») от имени редакции. Газета вышла в Баку, а 11 ноября 1901 года Сталин, ещё с марта перешедший на нелегальное положение, избирается в состав первого Тифлисского комитета РСДРП и в конце ноября направляется в Батум для создания там социал-демократической организации.

5 апреля 1902 года его впервые арестовывают, и он полтора года отсиживает вначале в батумской, потом в кутаисской, а затем – опять в батумской тюрьме, откуда его 27 ноября 1903 года высылают по этапу в первую сибирскую ссылку, в село Новая Уда Балаганского уезда Иркутской губернии.

5 января 1904 года Сталин совершает свой первый в жизни побег, в феврале приезжает в Тифлис, и начинается активнейший период его нелегальной организаторской деятельности в Закавказье, прервавшийся лишь 25 марта 1908 года, когда Сталин под именем Гайоза Нижарадзе был арестован в Баку и заключен в Баиловскую тюрьму.

К этому времени он уже прочно входит в ленинское ядро партии, на I Всероссийской конференции большевиков в Финляндии, в Таммерфорсе, знакомится с Лениным, в апреле 1906 года участвует в работе IV «Объединительного» съезда в Стокгольме, а через год – в работе V Лондонского съезда. Замечу, что позднее Сталину приходилось бывать за границей ещё не раз, жить, например, в Вене, в Берлине, однако нередко приходится сталкиваться с ложью злонамеренных «биографов» насчёт того, что Сталин якобы никогда за границей не был и зарубежной жизни не знал…

Знал! И весьма неплохо.

Знал «Коба Иванович» (или – просто «Иванович») неплохо и царские тюрьмы. А как он там себя показал, можно судить хотя бы по свидетельству Семена Верещака, бывшего эсера, а в двадцатые годы – эмигранта. В парижской газете Керенского «Дни», в номерах за 22 и 24 января 1928 года, Верещак опубликовал о Сталине два фельетона.

Что мог, казалось бы, написать о Сталине его политический враг? А вот что…

«Я был ещё совсем молодым, когда в 1908 году Бакинское жандармское управление посадило меня в бакинскую Баиловскую тюрьму. Тюрьма, рассчитанная на 400 человек, содержала тогда более 1500 заключённых.

Однажды в камере большевиков появился новичок. И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это Коба» (Сталину было тогда тридцать лет. – С.К.).

Живя в общих камерах, поневоле сживаешься с людьми и нравами. Тюремная обстановка накладывает свой отпечаток на людей, особенно на молодых, берущих примеры со старших. Бакинская же тюрьма имела огромное влияние на новичков. Редкий молодой рабочий, выйдя из этой тюрьмы, не делался профессионалом-революционером. Это была пропагандистская и боевая революционная школа. Среди руководителей собраний и кружков выделялся и Коба как марксист. В синей косоворотке, с открытым воротом, всегда с книжкой…»

Верещак имел революционное прошлое, и, очевидно, поэтому у него не нашлось моральных сил клеветать на собственную молодость. Очевидно, поэтому и его портрет молодого Сталина вышел на удивление впечатляющим.

Я продолжаю цитирование:

«В личных спорах Коба участия не принимал и всегда вызывал каждого на «организованную дискуссию». Эти «организованные дискуссии» носили перманентный характер.

Марксизм был его стихией, в нём он был непобедим. Не было такой силы, которая выбила бы его из раз занятого положения. На молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Отсюда его совершенно особая ненависть к меньшевикам. По его мнению, всякий, называющий себя марксистом, но толкующий Маркса не по-большевистски – прохвост.

Он всегда активно поддерживал зачинщиков. Это делало его в глазах тюремной публики хорошим товарищем. Когда в 1909 году, на первый день пасхи, 1-я рота Сальянского полка пропускала сквозь строй, избивая, весь политический корпус, Коба шёл, не сгибая головы под ударами прикладов, с книжкой в руках»…

Вот так!

К слову, если всмотреться в помещаемую иногда в книги о Сталине сыскную карточку И.В. Джугашвили из архивов царской охранки (фото сбоку, анфас, стоя), где мелкими буквами набрано: «рост 1 метръ ___ сант.», то можно разобрать, что перед типографским «сант.» от руки проставлено «74».

Вполне средний рост. А сколько раз приходилось читать и слышать о «карлике» Сталине ростом в 155 и даже ниже сантиметров!

9 ноября 1908 года Сталина высылают из Баку в Вологодскую губернию под гласный надзор полиции сроком на два года. Далее работает испытанная схема: 24 июня 1909 года он нелегально покидает Сольвычегодск и вскоре опять оказывается в Закавказье.

С 1910 года Коба – уполномоченный ЦК, «агент ЦК». Однако 23 марта этого года его арестовывают под именем Захара Григоряна Меликянца и после полугодовой отсидки в Баилове опять высылают в Сольвычегодск.

Оттуда он через Вологду нелегально выезжает в Петербург, где его 9 сентября 1911 года арестовывают и заключают в Петербургский дом предварительного заключения, после чего следует высылка в Вологду сроком на три года.

А в январе 1912 года Сталин на шестой Пражской общепартийной конференции заочно избирается членом Центрального комитета РСДРП(б) и параллельно – руководителем Русского бюро ЦК для практического руководства революционной работой в России.

Это даже формально делало Сталина, пожалуй, вторым человеком в партии после Ленина. Для личной информации о решениях Пражской конференции к Сталину в Вологду приезжает Орджоникидзе, и 29 февраля 1912 года Сталин в очередной раз переходит на нелегальное положение. И вновь: Баку, Тифлис, Москва, Петербург…

Глава восьмая

Мастер революции и борьбы

22 апреля 1912 года вышел первый номер «Правды» со статьёй Сталина «Наши цели». Сталин писал: «…мы отнюдь не намерены замазывать разногласий, имеющихся среди социал-демократических рабочих. Более того, мы думаем, что мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий, – только на кладбище осуществимо «полное тождество взглядов»…»

Знающие эпоху Сталина поверхностно по прочтении этих слов могут ухмыльнуться – мол, вот для того, чтобы осуществить «полное тождество взглядов» в СССР, Генсек и превратил-де впоследствии всю страну в подобие кладбища.

Но зубоскалить подобным образом могут лишь те, кто пробавляется мифами о Сталине и его делах, не имея документальной информации или злостно игнорируя её. На самом же деле Сталин был в полном смысле этого слова толерантен (то есть терпим) по отношению к чужим заблуждениям, но – лишь к, так сказать, искренним заблуждениям. Современное понятие «толерантность» происходит от латинского «tolerantia» – «терпение». И Сталин – я готов это повторять и повторять – был в высшей степени терпелив по отношению к Троцкому, Томскому, Зиновьеву, Каменеву, Рыкову, Бухарину и прочим, им подобным…

Лишь неоднократно убедившись в их дальнейшей неспособности к лояльному сотрудничеству в интересах державы, в их предательстве, двоедушии и двурушничестве, он шёл на их устранение – не в силу мстительности, а в силу исторической необходимости.

Вот пример: 17 апреля 1923 года открывался XII съезд РКП(б). Когда в зале появился Лев Троцкий в сопровождении Карла Радека, Клим Ворошилов крикнул: «Вот идёт Лев, а за ним его хвост!»

Радек тогда в неумеренном печатном восхвалении Троцкого доходил до прямого лакейства – прошу читателя поверить мне на слово. Так что горячий и острый на язык Ворошилов (в молодости он взял себе партийную кличку «Антимеков», что означало «Против «меков», меньшевиков) был прав, хотя выразил свои чувства и грубовато.

А вот как ответил – письменно, что уже исключало запальчивость, – Радек. Он распространил среди делегатов съезда следующее неостроумное, но злобное четверостишие:

У Ворошилова тупая голова.

Все мысли в кучу свалены.

И лучше быть хвостом у льва,

Чем ж… у Сталина.

Сталин тогда заметил, что у Радека не язык подчинён ему, а он – языку.

Тем дело и ограничилось, и Радек-Собельсон долгое время находился в высшем руководстве, отправившись в 1936 году в тюремную камеру отнюдь не за те давние стишки… В 1934 году он, между прочим, писал о Сталине: «К сжатой, спокойной, как утёс, фигуре нашего вождя шли волны любви и доверия…» и т. д.

Вернёмся, впрочем, в день 22 апреля 1912 года. В этот день выхода первого номера «Правды» Сталина арестовывают и 2 июля высылают в Нарымский край сроком на три года.

И опять он бежит – почти сразу. Добравшись до невской столицы, всю осень 1912 года ведёт активную работу, а в ноябре Ленин вызывает его в Краков – тогда австро-венгерский. Вернувшись в Петербург, Сталин вскоре – опять по вызову Ленина – едет в Краков и Вену, а по возвращении в Россию вместе со Свердловым реорганизует «Правду».

Но 23 февраля 1913 года Кобу арестовывают в очередной и последний раз.

2 июля 1913 года он высылается по этапу в Туруханский край, а в марте 1914 года его переводят ещё дальше – за полярный круг в «станок» (посёлок) Курейка.

В Россию его вернула лишь Февральская революция в Петрограде.

Как жил Сталин в Сибири? Вот письмо молодого Кобы из туруханской ссылки, написанное им весной 1914 года Григорию Зиновьеву – тогда соратнику Ленина:

«20 мая. Дорогой друг! Горячий привет вам, В. Фрею (один из псевдонимов Ленина. – С.К). Сообщаю ещё раз, что письмо получил. Получили ли мои письма? ещё раз прошу прислать книжки Штрассера, Панекука и К.К. Очень прошу прислать какой-либо (общественный) английский журнал (старый, новый, все равно – для чтения, а то здесь нет ничего английского и боюсь растерять без упражнения уже приобретенное по части английского языка). Присылку «Правды» почему-то прекратили, – нет ли у вас знакомых, через которых можно было бы добиться её регулярного получения… Привет супруге Вашей и Н. (Крупской. – С.К.). Крепко жму руку… Я теперь здоров…»

А вот ещё письмо того же периода, направленное в ноябре 1915 года в заграничный большевистский центр:

«Дорогой друг! Наконец-то получил ваше письмо. Думал было, что совсем забыли раба божьего, – нет, оказывается, помните еще. Как живу? Чем занимаюсь? Живу неважно. Почти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном отсутствии или почти полном отсутствии серьёзных книг? Что касается национального вопроса, не только «научных трудов» по этому вопросу не имею (не считая Бауэра и пр.), но даже выходящих в Москве паршивых «Национальных проблем» не могу выписать из-за недостатка денег. Вопросов и тем много в голове, а материалу – ни зги. Руки чешутся, а делать нечего. Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли у вас случайно денежки и не думаете ли поделиться ими со мной? Что ж, валяйте! Клянусь собакой, это было бы как нельзя более кстати…

А как вам нравится выходка Бельтова (Г. Плеханова. – С.К.) о «лягушках» (Плеханов сравнил с ними большевиков. – С.К.)? Не правда ли: старая, выжившая из ума баба, болтающая вздор о вещах для неё совершенно непостижимых.

Видел я летом Градова (Л.Б. Каменева. – С.К.) с компанией. Все они немножечко похожи на мокрых куриц. Ну и «орлы»!..

Не пришлёте ли чего-либо интересного на французском или на английском языке? Хотя бы по тому же национальному вопросу. Был бы очень благодарен.

На том кончаю. Желаю вам всего-всего хорошего.

Ваш Джугашвили».

Но перед сибирской ссылкой были и другие… 16 июля 1911 года Сталин, арестованный 23 июня в Сольвычегодске и 27 июня освобождённый, приезжает на жительство в относительно близкую к Петербургу Вологду, поскольку ему было запрещено проживание на Кавказе, в столицах и фабрично-заводских центрах.

К «вологодскому» периоду относится его знакомство с 17-летней гимназисткой Пелагеей Онуфриевой, невестой друга и соратника Кобы по революционной борьбе Петра Чижикова, родом из крестьян Орловской губернии. Ученица седьмого класса Тотемской гимназии, она 23 августа приехала к жениху в гости.

6 сентября Сталин негласно выехал в Петербург и прописался там по паспорту П.А. Чижикова. На следующий день он встретился с большевиками С. Тодрия и С. Аллилуевым, а 9 сентября был арестован, помещён в Петербургский дом предварительного заключения, откуда 14 декабря был выслан опять в Вологду сроком на три года под гласный надзор полиции.

Я не останавливался бы так подробно на одной из многочисленных коллизий жизни Сталина-революционера, если бы не некоторые детали, характеризующие натуру Сталина, связанные с тем периодом.

Когда он уезжал в Петербург, Онуфриева подарила ему свой нательный крестик с цепочкой и попросила на память фотографию. Фотографии Кобы красавица-крестьянка (ее отец был состоятельным крестьянином из Сольвычегодского уезда) по понятным причинам не получила, зато Сталин подарил ей книгу «Очерки западноевропейской литературы» с надписью: «Умной, скверной Поле от чудака Иосифа».

Вернувшись из Северной столицы в Вологду не по своей воле, Сталин сразу же появился у Чижикова и в тот же день отправил Онуфриевой в Тотьму открытку с изображением Афродиты, где писал:

«24 декабря. Ну-с, «скверная» Поля, я в Вологде и целуюсь с «дорогим», «хорошим» «Петенькой». Сидим за столом и пьём за здоровье «умной» Поли. Выпейте же и вы за здоровье известного Вам «чудака» Иосифа».

Но пробыл в Вологде Сталин недолго. В январе 1912 года на VI (Пражской) партийной конференции 33-летний Сталин заочно избирается членом ЦК партии большевиков, а в середине февраля к нему в Вологду по поручению Ленина приезжает член Русского бюро ЦК Орджоникидзе – для личной информации Сталина о решениях, принятых в Праге.

И 29 февраля 1912 года Сталин бежит из ссылки. Незадолго до этого он посылает Пелагее Онуфриевой в Тотьму открытку:

«Уваж-мая П.Г.! Ваше письмо передали мне сегодня, и я тотчас направил его по адресу, т. е. на станцию Лугтомга Северной ж.д. (там служит Петька). По старому адресу больше не пишите… Если понадобится мой адрес, можете получить у Петьки. За мной числится поцелуй, переданный мне через Петьку. Целую Вас ответно, да не просто целую, а горячо (просто целовать не стоит). Иосиф».

Говорят: «Стиль – это человек»… Мысль очень уж рафинированная и не очень-то верная. Человек – прежде всего поступок. Недаром в известной формуле «Посеешь поступок – пожнёшь привычку, посеешь привычку…» и т. д. именно поступок является тем «зерном», из которого произрастает вся судьба человека. Однако стиль действительно многое способен сказать о характере человека и всей его натуре. И из стиля писем раннего Сталина, да и позднего тоже видна натура живая, немного ироничная по отношению как к другим, так и к себе, абсолютно лишённая позы и тревоги насчёт того, какое впечатление остаётся о тебе у других… Возможно, «записные» литературоведы и взъедятся на меня, но я бы назвал стиль писем (именно писем!) Сталина схожим в чем-то со стилем пушкинских писем. Но – только писем! Их роднит естественность, самоирония без самоуничижения и несомненное духовное здоровье.

Если вернуться к моменту побега Сталина из вологодской ссылки, то далее его жизнь разворачивалась весной 1912 года так…

В марте он был в Тифлисе и Баку, где провёл ряд совещаний, а 1 апреля выезжает из Баку в Петербург, куда приезжает 10 апреля. Находясь на нелегальном положении, он редактирует большевистскую газету «Звезда» и пишет для неё много статей («Новая полоса», «Жизнь побеждает!», «Они хорошо работают…», «Тронулась!..»).

А 22 апреля 1912 года, как читатель уже знает, выходит первый номер ежедневной рабочей газеты «Правда», подготовленный Сталиным вместе с членами социал-демократической фракции III Государственной думы Полетаевым и Покровским и с большевиками-литераторами Ольминским и Батуриным.

В тот же день Сталина арестовывают и помещают в уже хорошо знакомый ему дом предварительного заключения, откуда он 2 июля высылается в Нарымский край под гласный надзор полиции на три года.

Но вся рабочая Россия уже знает его статью «Наши цели», анонимно (без подписи) опубликованную как передовая № 1 «Правды».

В этой короткой блестящей статье есть слова, характерные не для фальсифицированного, а для реального Сталина на протяжении всей его жизни. Я ещё раз напомню их, они того стоят! Сталин писал, что целью «Правды» будет «освещать путь русского рабочего движения светом международной социал-демократии», «сеять правду среди рабочих о друзьях и врагах рабочего класса», и продолжал:

«Ставя такие цели, мы отнюдь не намерены замазывать разногласий, имеющихся среди социал-демократических рабочих. Более того, мы думаем, что мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий, – только на кладбище осуществимо «полное тождество взглядов»!..».

Здесь в полной мере проявлялся уже не эпистолярный, а публицистический и партийный литературный стиль Сталина – лишённый красот, но доходчивый и четкий. Причём стиль Сталина как политика сложился очень быстро! Первое серьёзное печатное выступление Кобы – редакционная статья первого номера нелегальной газеты левого крыла грузинских марксистов «Брдзола» («Борьба»), увидевшего свет в сентябре 1901 года. И уже эта статья была боевой и чисто большевистской – за год до появления самого понятия «большевик».

Да, как натура цельная Сталин сложился рано, а то, чем был он уже в ранней юности, хорошо показывает стихотворение 16-летнего семинариста из Тифлисской духовной семинарии Сосо Джугашвили.

Оно было опубликовано в грузинской газете «Иверия» в номере за 25 декабря 1895 года:

Ходил он от дома к дому,

Стучась у чужих дверей,

Со старым дубовым пандури,

С нехитрою песней своей.

А в песне его, а в песне,

Как солнечный блеск, чиста,

Звучала великая правда,

Возвышенная мечта.

Сердца, превращённые в камень,

Заставить биться сумел,

У многих будил он разум,

Дремавший в глубокой тьме.

Но вместо величья и славы

Люди его земли

Отверженному отраву

В чаше преподнесли.

Сказали ему: «Проклятый,

Пей, осуши до дна…

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»…

Строки горькие, но пророческие… Клевета и ложь преследовали Сталина всю его жизнь, не говоря уже о лжи о нём после его смерти. Впрочем, удивительным было бы обратное, ведь у Сталина и у дела Сталина всегда хватало врагов.

Но хватало ведь и боевых друзей, и верных учеников. Обретал он их в борьбе, а уж борьбы в жизни Сталина хватало! Борьбы за революцию, за победы в войнах, борьбы за страну, за её будущее и мощь.

Одна из глав дилогии Ю. Емельянова о Сталине называется «Мастер революции»… Безусловно – мастер. Но не просто мастер революции, а её признанный – уже до революции – вождь!

Причём с одним существенным дополнением: Сталин вёл борьбу за подготовку революции в России всегда непосредственно в России. В этом его отличие от всех остальных признанных вождей, кроме Якова Свердлова.

Лишь последний имел очень схожую со Сталиным дореволюционную биографию профессионального революционера. Моложе Сталина на шесть лет, Свердлов был арестован впервые в 16 лет. А потом, как и у Сталина, до 1913 года: нелегальное положение, революционная работа, тюрьмы, ссылки, побеги, тюрьмы, ссылки, побеги, нелегальная работа…

Все остальные вожди революции бывали в России наездами – как наездами бывал за границей Сталин.

Троцкий – одногодок Сталина, в августе 1902 года бежал из первой ссылки за границу. Арестованный в России в период первой русской революции и приговорённый в 1906 году к вечному поселению в Сибири, он тогда же бежал и уехал за границу окончательно.

Бухарин эмигрировал в 23 года, Зиновьев (моложе Сталина на четыре года) – окончательно в 1908-м, Рыков (моложе Сталина на два года) – в 1910 году.

Каменев, будучи моложе Сталина на четыре года и одно время входя вместе со Сталиным в состав Кавказского комитета РСДРП, эмигрировал в 1908 году. В 1914 году он, правда, был направлен Лениным в Россию для руководства думской фракцией большевиков. В Петрограде Каменева арестовали, однако он согласился осудить антивоенную агитацию большевиков и был сослан в Енисейскую губернию. Освобождённый Февралём 1917 года, Каменев прибыл в Петроград вместе со Сталиным 12 (25) марта 1917 года.

То есть Сталин знал не только заграницу, но прежде всего прекрасно знал Россию – от Балтики до Енисея и от Вологды до Закавказья.

Необходимость постоянного нахождения за границей Ленина была очевидна, а вот остальных лидеров большевиков…

Ленин был не только теоретиком партии, её «мозгом», но и – если продолжить сравнение с человеческим телом – «средостением» партии. Рисковать им было нельзя ни в коем случае! Но ведь кому-то из первых лиц большевиков надо было «тянуть» на месте повседневный «воз» внутрироссийской партийной работы!

Так вот, его всё более и более «тянул» прежде всего «Коба Иванович» Джугашвили… И если мы посмотрим на роль и значение Сталина в партии до 1917 года, то они оказываются уступающими однозначно лишь Ленину. Только после вынужденного отстранения от активной борьбы Сталин с лета 1913 года до 1917 года отходит в тень – как и Свердлов.

Причём изменить ситуацию побегом на этот раз не удавалось и не могло удаться для обоих. Дело в том, что из той, последней, их ссылки успешно бежать было просто невозможно – весь начальный маршрут полностью и эффективно контролировался полицией, поскольку другого маршрута не было в силу географических особенностей местности. Вот почему из Туруханского края не пытались бежать даже такие асы побегов, как Сталин и Свердлов – при всей потребности в их присутствии в центре назревавших событий.

Но Ленин помнил о Сталине…

23 июля 1915 года он спрашивает вначале Зиновьева: «Не помните ли фамилии Кобы?» Затем 9 ноября повторяет этот вопрос Карпинскому: «Большая просьба: узнайте (от Степко (Н.Д. Кикнадзе. – С.К.) или Михи (М.Г. Цхакая. – С.К.) и т. п.) фамилию «Кобы» (Иосиф Дж…..?? мы забыли). Очень важно!!»

До этого он сообщает тому же В.А. Карпинскому: «Коба прислал привет и сообщение, что здоров».

То, что в Швейцарии запамятовали фамилию Кобы, говорит об одном – уровне эффективной конспирации в партии большевиков. Ведь Ленин не жил вместе со Сталиным годами и лично виделся с ним нечасто – преимущественно на крупных партийных совещаниях и съездах.

И можно предполагать, что Ленин имел на Кобу серьёзные виды в расчёте на его побег из ссылки. Но побег, как я уже говорил, был нереален.

Лишь после свержения царя стала возможна телеграмма, ушедшая в Цюрих Ленину и Зиновьеву из Перми: «Salut fraternal Ulianow, Zinowief. Aujourdhui partons Petrograd…» («Братский привет Ульянову, Зиновьеву. Сегодня выезжаем в Петроград») с подписями: Каменев, Муранов, Сталин…

Глава девятая

На государственных высотах…

В апреле 1917 года в Петроград приезжает Ленин. Сталин – уже здесь. Утром 4 (17) апреля Ленин выступает в Таврическом дворце и провозглашает лозунг: «Вся власть Советам!» Начинается более чем полугодовая эпопея подготовки к Октябрю.

Сталин, введённый сразу после возвращения в Петроград в Бюро ЦК РСДРП(б) и в редакцию «Правды», на 7-й (Апрельской) партийной конференции избирается в ЦК и входит затем в Политическое бюро ЦК и в ВРК – партийный Военно-революционный комитет по подготовке вооружённого восстания. Это восстание, положившее начало Великой Октябрьской социалистической революции, стало реальностью 25 октября (7 ноября) 1917 года.

С этого дня Сталин – один из высших государственных лидеров новой России, намеренной стать социалистической не только по названию, а и по существу.

Некий Пшимаф Аскорбиевич Шевоцуков в издании, рекомендованном в качестве учебного пособия для «россиянских» преподавателей истории (в том числе и вузовских), пишет:

«В краткой биографии Сталина, изданной в 1950 году, говорилось: «Непосредственным вдохновителем и организатором важнейших побед Красной Армии был Сталин. Он был творцом важнейших стратегических планов. С именем Сталина связаны самые славные победы нашей Красной Армии». У современного читателя все это может вызвать лишь улыбку…»

Утверждение насчёт «улыбки» настолько же нагло и злобно, насколько и невежественно…

Во-первых, в 1950 году с именем Сталина сам народ связывал самые славные свои победы. А во-вторых, уже в гражданскую войну роль Сталина была исключительной. Кроме Троцкого, никто другой не помотался по всем фронтам так, как Сталин. Но Троцкий был официально председателем Революционного Военного Совета Республики и наркомвоенмором. Да и его пребывание на фронтах имело характер наездов. А Сталин и здесь выполнял огромный объём повседневной черновой работы.

В состав первого Совета Народных Комиссаров он вошёл как нарком по делам национальностей, а с 1919 года – ещё и как нарком государственного контроля.

Однако уже с мая 1918 года (то есть – с самого начала гражданской войны) Сталин бывает в Москве лишь наездами – как Троцкий наездами на фронте. В некотором смысле повторяется ситуация до 1917 года, когда вожди работали в эмиграции, а Сталин – в России. Теперь вожди – в столицах, а Сталин – на фронтах.

В мае 1918 года он назначается руководителем продовольственного дела на Юге России с диктаторскими полномочиями и 6 июня убывает в Царицын с отрядом особого назначения в 400 человек. У него две задачи: заготовка и вывоз хлеба с Северного Кавказа в промышленные центры и – как вскоре стало понятно – оборона Царицына от войск генерала Краснова.

Оборона Царицына – ключевой момент первого военного лета в гражданской войне. «Красные» назвали его «красным Верденом», а «белые» – например, генерал Врангель – с этим определением соглашались. Верденское же сражение в районе города и крепости Верден на северо-востоке Франции было ключевым моментом Первой мировой войны – общие потери сторон составили там около миллиона человек.

Сдача Царицына в гражданскую войну была бы равнозначна по военно-политическому и военному ущербу сдаче Сталинграда в Великую Отечественную войну. Вот что значил Царицын!

Прибыв туда, Сталин застал в Царицыне невесёлую картину, и 19 июля 1918 года был создан Военный совет Северо-Кавказского военного округа во главе со Сталиным. Членом Военного совета вскоре был назначен Ворошилов.

Успешная оборона Царицына – первый крупнейший успех Сталина в возникающей сталинской эпопее.

«Необыкновенное лето» 1918 года закончилось. В сентябре возник Южный фронт, и член уже его Военного совета Сталин борется с Троцким, который хотел насытить руководство фронта своими ставленниками (из-за этого мы имели ряд провалов, и дела наладились только после появления на Юге Сталина в качестве члена Военного совета Южного фронта).

А до этого Сталин ликвидирует катастрофические провалы на Восточном фронте. А после Юга Сталин входит в комиссию ЦК по расследованию причин падения Перми.

Весной 1919 года с мандатом уполномоченного ЦК он прибывает в зиновьевский Петроград, где не «вождь» Зиновьев, а «солдат ЦК» Сталин организует оборону Питера от наступающего Юденича.

В октябре 1919 года – январе 1920 года Сталин организует разгром Деникина – последней смертельной угрозы для Советской России. Но Деникин был угрозой и для России как таковой, потому что он, как и все остальные «белые» «лидеры», был лишь ставленником тех или иных внешних сил. «Белые» и сами не скрывали того, что весь вопрос в том – кто какой «ориентации»… Колчака, например, создали янки, однако он вынужден был считаться и с японцами, тем более что они поддерживали формально подчинённого Колчаку атамана Семёнова.

Деникин же был преимущественно англо-французской «ориентации». Так что, разгромив «белых», Россия Ленина и Сталина совершала исторически важнейшее общерусское дело – сохраняла страну как суверенную державу. Лозунг «Единой и неделимой России» был написан на «белых» знамёнах, а в жизни его реализовала – в тяжелейшей борьбе против иностранных интервентов и внутренних предателей – «красная» Россия. И масштаб заслуг Сталина в том был без преувеличения историческим.

Надо заметить также, что во время гражданской войны Сталин, кроме решения важнейших политических задач, занимался тем, чем позже – во время Великой Отечественной войны – занимались уже его, сталинские, особо уполномоченные представители Ставки Верховного Главнокомандования, в том числе Жуков и Василевский.

Возможно, и сам институт представителей Ставки ВГК возник как переосмысление личного полководческого опыта Сталина времён гражданской войны.

Пожалуй, надо пару слов сказать и о роли Сталина в советско-польской войне 1920 года… Эта война была неизбежна постольку, поскольку: а) «новодельная» Польша желала простираться «от моря до моря», то есть – от берегов Балтики до берегов Чёрного моря, и ещё в 1919 году оккупировала часть украинских и белорусских земель; б) Польшу подстрекала и вооружала против России Антанта, в расчёте на поляков как на антисоветский таран. Франция предоставила Пилсудскому кредит в миллиард франков, Америка – ещё более весомый кредит в сумме около 160 миллионов тогдашних долларов.

Однако начавшись, эта война в представлении Троцкого и леваков, сторонников немедленной «мировой революции», должна была принести эту революцию на концах сабель красных конников через Польшу в Европу. Командующий же Западным фронтом Тухачевский был креатурой Троцкого, имел непомерные амбиции и самомнение, но не умел мыслить системно. Он рвался и рвался к Варшаве, а точнее – сидя далеко от линии фронта, гнал и гнал к Варшаве всё более устающие советские войска.

Член Военного совета Юго-Западного фронта Сталин мыслил системно всегда. И поэтому хорошо понимал, что успех красные конники будут иметь лишь до того предела, пока они освобождают родные земли от польских панов. Киев они освободили на «ура»… А вот так же взять Варшаву?..

На этом Сталин с Тухачевским и разошлись… Сталин не хотел поддерживать Конармией Будённого троцко-тухачевские авантюры, откуда и пошёл позднее «звон» о конфликте Сталина и Тухачевского в польскую войну. Мол, завистник и военный невежда Сталин сорвал блестящие стратегические планы умницы Тухачевского, не дал последнему вовремя Первой Конной и т. д.

Увы, мало кем и по сей день понято, что Сталин поддерживал верное, реалистическое направление удара – на Львов. Львов – это Украина, это – законная часть западного края русской земли. Это – поддержка населения.

А Тухачевский шёл через чисто польские земли и уже видел себя воином Троцкого на просторах «революционной Европы». Именно воином Троцкого, потому что Ленин в конце августа 1920 года подписал такое постановление Политбюро: «Политбюро постановляет выразить самое суровое осуждение поступку тт. Тухачевского и Смилги, которые изда́ли, не имея на то никакого права, свой хуже чем бестактный приказ, подрывающий политику партии и правительства». Речь здесь о приказе Реввоенсовета Западного фронта № 1847 от 20 августа, где заявлялось, что польская мирная делегация сплошь состоит из шпионов и контрразведчиков и что мир может быть заключен только «на развалинах белой Польши».

В этом приказе – весь Тухачевский: троцкистские амбиции и спесь, склонность к самостоятельной политической роли, игнорирование директив, своеволие.

Не останавливаясь на этой истории подробнее, просто скажу, что правоту Сталина в стратегической оценке ситуации на польском фронте и неправоту ЦК, включая собственную неправоту, позже признал сам Ленин.

Сталин же после польской войны был направлен уполномоченным Политбюро ЦК РКП(б) на Кавказ и сыграл выдающуюся роль в возврате Закавказья в состав России.

Это ведь тоже было общерусское дело, необходимое одновременно и народам самого Кавказа. То, что происходит в Закавказье сегодня, у всех на глазах. Но и девяносто лет назад там происходило нечто подобное – откол от России, активные попытки установления влияния США, Англии, Германии, Турции при откровенно предательском по отношению к интересам грузин, армян и азербайджанцев поведении буржуазной политической «верхушки»: грузинских меньшевиков, армянских дашнаков, азербайджанских мусаватистов.

Но Сталин сохранил для России Закавказье… Безусловно, он был лишь выдающимся организатором кавказских масс в условиях, когда процесс советизации Закавказья был неизбежен объективно. Но всегда ли политические лидеры идут в ногу с историческим процессом? Скажем, сегодня объективно необходимо скорейшее воссоединение с Россией Абхазии, Южной Осетии, Приднестровья… Но бездарные ельциноиды в упор не видят этой объективной реальности и преступно упускают историческое время и исторический шанс – причём в ситуации, ещё более выгодной для России, чем девяносто лет назад.

В такие моменты и выявляется – кто является кем в русской истории и каково в ней место тех или иных исторических фигур и «фигур»…

Возвращаясь же в двадцатые годы, мы видим, что в апреле 1922 года Сталин на Пленуме ЦК РКП(б) был избран Генеральным секретарём ЦК.

Впереди были тридцать лет борьбы и труда, названных ещё при жизни Сталина эпохой Сталина. Но, возможно, при определённом развитии событий она могла бы стать эпохой, например, Троцкого?

Нет и ещё раз нет! Любой вариант, кроме сталинского, был для России проигрышным.

Если бы Россия не стала Советской, то она оказалась бы полуколонией Запада сразу же после окончания Первой мировой войны. Это ответ на вопрос: «Что было бы, если бы Россия стала в 1917 году не Советской, а буржуазной парламентской республикой или конституционной монархией?»

А что было бы, если бы после смерти Ленина во главе Советской России оказался не Сталин, а его главный оппонент Троцкий?

В 1918 году Троцкий и Сталин смотрели на развитие событий примерно одинаково. Оба они: один – изысканно, по-барски, другой – просто, по-мужицки, работали для мировой социалистической республики. Новой России отводилась в ней роль передового отряда. Роль почётная, да не очень-то штабная.

Впрочем, Троцкий при удачном развитии событий себя иначе чем в штабе мировых потрясений не мыслил. Он соглашался лишь на роль партийного «барина» – как когда-то Плеханов. Троцкий органически не был способен на жертвы, если речь шла о личных жертвах. Он охотно жертвовал другими – как политически, так и физически… Но собой… Такого не мог представить себе ни он, ни кто-либо из его окружения…

Сталин же был тем, что точно называли «солдат партии». Он знал, что каждый солдат носит в своём ранце маршальский жезл, но знал и то, что солдат должен быть готов лечь костьми в любую минуту, не дослужившись и до капрала. И, даже став уже «маршалом», Сталин сохранил в себе эту вечную готовность истинного солдата к жертве во имя долга, вплоть до жертвы своей жизнью.

Кончилась гражданская война, образовался в 1922 году СССР. Для Троцкого и большинства тогдашней большевистской элиты это означало лишь «мирную передышку» перед новыми мировыми боями.

Сталин же и его соратники слово «передышка» в такой формуле всё чаще и охотнее заменяли словом «строительство». С обязательным прибавлением – «социалистическое».

Вот по этой разнице и начали пролегать вначале трещины различных «оппозиций» и «уклонов», а потом – пропасть, разделяющая уже два противоположно различающихся мировоззрения.

Одно мировоззрение – сталинское, осознавшее: «Начинается Земля от советского Кремля». Это мироощущение формировалось как новый уровень самобытного русского чувства – уже свободного от первоначальной петровской наивности, от провинциального киреевского «славянофильства» и от кадетской, светящей отраженно-европейским светом, «милюковщины».

Русский монарх Александр Третий говорил хорошо: мол, у России есть лишь два надёжных союзника – «ея армия и флот». Однако на деле, а не на словах он вогнал Россию в гибельный для неё франко-русский союз, уже при его сыне преобразованный в ещё более гибельную для России тройственную Антанту.

Русский монарх Александр Третий оставил истории крылатую фразу: «Когда русский монарх удит рыбку, Европа может и подождать…» Но уже при его сыне – Николае Втором Кровавом Европа предоставляла русскому монарху право невозбранно избивать зубров и оленей в Беловежской пуще да стрелять ворон в Царском Селе, а к серьёзной европейской и мировой политике его не подпускала.

Генералиссимус Суворов не только делал всё с толком, но и говорил хорошо. Он говорил: «Где олень пройдёт, там русский солдат пройдёт. Где олень не пройдёт, и там русский солдат пройдёт!» Когда австрийский гофкригсрат (высший военный совет) решил отчеканить медаль в честь суворовского перехода через Альпы, Суворов в ответ на шутливый вопрос адъютанта – как он представляет себе такую медаль – ответил, что на аверсе медали изобразил бы русского солдата и написал: «Бог с нами!», а на реверсе (обратной стороне медали) он изобразил бы гофкригсрат и написал бы: «Бог с ними…»

Этими же чувствами и мыслями жил и Сталин – как великий патриот России. И такое мышление – даже само о том не зная – могло бы вести свой отсчёт от идей, например, выдающегося русского геополитика Данилевского. Первое издание его книги «Россия и Европа» вышло через год после рождения Ленина, а за два года до Октября Владимир Ильич в своих феноменально интересных «Тетрадях по империализму» (в тетради «ни») записал: «Данилевский доказывал, что России выгоден разгром Франции в интересах ссоры и вражды Франции и Германии для господства России».

Интересная всё-таки штука – история! Она протягивает тонкую нить от Николая Яковлевича Данилевского к внимательно читавшему его Ленину. А от Ленина, с его пониманием значения для России Германии, – к Сталину, уже с его пониманием значения Германии для нас, с его противодействием попыткам Троцкого и Радека поссорить Российское и Германское государства с начала 20-х годов.

Впрочем, я отвлёкся… Дело не в предтечах политики Сталина, а в сути дела! Впервые в своей истории новая, то есть сталинская, Россия не созерцала собственный пуп, как Россия боярская, не смотрела в прорубленное Петром окно на завидную европейскую жизнь, не подсматривала в замочную скважину парижских борделей…

Россия впервые посмотрелась в зеркало и… начала приводить себя в порядок.

Себя! И для себя!

Писаная, но только-только отмывающаяся от грязи красавица, она поглядывала то на людей, то – в зеркало, чтобы видеть там, опять-таки, себя.

Эта Россия все яснее сознавала свою красоту и верила в собственные судьбу и звезду.

Вот чем уже в первые годы своей самостоятельной политики был велик Сталин, вот чем он зарабатывал себе первое место в истории России – выработкой у русских чувства национальной полноценности! Лишь в России Сталина поэт мог сказать: «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока!» В том числе и поэтому Сталин уже после смерти этого поэта сказал: «Маяковский был и остаётся лучшим поэтом нашей пролетарской эпохи…»

Второе мировоззрение, пытавшееся после окончания гражданской войны утвердиться в России, было троцкистским. Враждебное первому, сталинскому, оно было пропитано неверием в самоценность России и в её личный творческий путь.

Наиболее ярким представителем такого мышления был даже не сам Троцкий, а его ближайший сподвижник Христиан Раковский – революционный космополит по всей своей биографии (он даже родился в Румынии). Фигура ныне почти забытая, а в двадцатые годы – знаменитая. Председатель Совнаркома и нарком иностранных дел Украины, секретный эмиссар в Европе и собеседник основателя веймарской Германии Вальтера Ратенау в 1922 году, посол СССР в Англии в 1923–1924 годах, посол во Франции в 1925–1927 годах!

Заслуги Раковского во внешнеполитическом становлении СССР без преувеличения можно определить как выдающиеся. Но он был предан не России как России, а СССР как базе для организации «мирового пожара». Утром 5 декабря 1927 года, на XV съезде ВКП(б), он обратился к собравшимся в Кремле делегатам с речью, которая стала его последним публичным появлением в роли крупного государственного деятеля. Слово ему предоставил председательствующий Рыков, а закончить выступление Раковский не смог. Под бушевавшую в зале бурю и крики «Долой! Исключить его из партии!» он ушёл в политическое небытие.

Почему?

В 1927 году Раковский с трибуны съезда чётко выявил как свою позицию, так и позицию своего оппонента Сталина. Раковский – «глашатай непримиримых», как его называли, – обвинил Сталина в том, что он не просто берёт курс на «закрепление и расширение мирной передышки», но более того – уверовал в возможность «мирного сожительства СССР с капиталистическими странами».

Раковский же, как убеждённый троцкист, считал, что победу социализма обеспечит только «священная революционная война». Только так можно-де «разжать тиски, которые душат первое пролетарское государство», и перевести в лагерь социализма крупные промышленные страны Западной Европы, затем их колонии и в конечном счете – весь мир.

Раковский заявил, что создалась трагическая (его собственная оценка!) ситуация: СССР «перестал быть идеологической опасностью для капиталистических правительств».

То, что СССР Сталина готовился к первой пятилетке, Раковского не ободряло. Наоборот – в этом (конкретно в этом!) он видел доказательство «контрреволюционности сталинского ЦК».

И выходило, что со сталинским Советским Союзом, превращавшимся из пролетарской базы мировой революции в социалистическую Россию, ни Раковскому, ни Троцкому, ни десяткам и сотням тысяч их сторонников было не по пути!

Тогда не все в России осознали это до конца, с полной ясностью. А вот опытный Мировой Капитал сразу разобрался в смысле деятельности Троцкого, и не иронией истории, а точным расчётом надо объяснять то, что в период, когда Троцкий, находясь внутри Союза, хотел свалить Сталина, буржуазные газеты вроде бы поддерживали… Сталина.

Скажем, «Нью-Йорк таймс» перед XV съездом заявляла: «Не уничтожить (политически. – С.К.) оппозицию (то есть троцкистов. – С.К.) означало сохранить то взрывчатое вещество, которое было подложено под капиталистический мир».

Выходило, что Сталин уничтожал в лице Троцкого «мину», подложенную под Капитал. Но если Сталин оказывался чуть ли не агентом капитала, надо ли было «Нью-Йорк таймс» заявлять об этом так громогласно, разоблачая перед русскими коммунистами «капиталистического приспешника» Сталина? Зачем было усиливать позиции в СССР Троцкого, так якобы опасного для Капитала? Тем не менее крупнейшая газета Капитала сама давала козыри в руки Раковского, и он предъявлял их с трибуны съезда!

Странно?

Нет!

«Нет» потому, что это была умная поддержка Троцкого Западом по принципу «от противного». Капитал уже понял тогда, что не так страшен советский штык, как советские серп и молот.

Революционный «штык» – это Троцкий. Это – изнуряющая Россию внешняя распря со всем миром.

А за Сталиным – укрепляющие Россию «серп и молот».

Троцкий – это красивая идея для сотен тысяч увлекающихся идеалистов.

А Сталин – если он прочно окажется во главе мощной и богатой страны, где не властен Капитал, – это убедительный пример для миллиардов простых людей.

Считать же Капитал умел.

А когда Троцкий был изгнан, буржуазные газеты сочувственно отзывались об изгнанном из СССР Троцком и клеветали на Сталина. Теперь нужнее было это, потому что Сталин и СССР Сталина приобретали в глазах всех честных людей всё более привлекательный облик.

Да ведь Сталин того и заслуживал! Он ведь – вспомним свидетельство мадам Толстой – обладал, кроме всё ярче проявляющейся политической гениальности, ещё и несомненным человеческим обаянием.

Глава десятая

«Но был же ГУЛАГ?»

«Большой террор» – это, пожалуй, последний крупный антисталинский «козырь» «демократов»… В ответ на любые цифры роста, примеры энтузиазма и героизма, в ответ на упоминание всех былых фантастических наших успехов от млечинопитающихся «россиян» даже сегодня, на фоне растущего в России капиталистического тоталитаризма, раз за разом слышишь одно: «Но был же ГУЛАГ!»

Был, был…

Вопрос: какой и почему?

Есть, скажем, сравнительное жизнеописание Сталина и Гитлера, принадлежащее перу знаменитого английского историка сэра Алана Буллока. Его «Гитлер и Сталин. Жизнь и власть» – книга известная, в разных странах мира изданная и переизданная.

Два тома могут вместить многое, и сэр Алан многое в них вмещает. Но чего? Казалось бы, такая книга – если это труд историка, написанный для широкой публики, – просто обязана быть не только популярной, но и историчной, то есть точной в фактах и аккуратной в концепциях.

Однако можно ли всерьёз принимать историка, который ссылается на цифровые оценки, касающиеся репрессированных в СССР, сделанные физиком Сахаровым? Крупнейший специалист в своей области, физик Сахаров в истории и политике разбирался чуть лучше, чем в палеонтологии, и источником исторической истины быть, конечно же, не может.

Но это так, мелочи. Чтобы понять уровень «историчности» и «основательности» сэра Алана, достаточно открыть наугад почти любую из страниц его «сталинско-гитлеровской» эпопеи и сравнить утверждения, там имеющиеся, с историческими данными. Скажем, Буллок может написать так:

«Хотя рабский (?!. – С.К.) труд в лагерях был и не очень производителен, всё же он составлял часть советской экономики: миллионы трудились в шахтах, полтора миллиона на стройках, прокладывали железнодорожные пути».

Это написано не фантастом или бульварным писакой. Это написано историком, который может не приводить цифр, но обязан их знать, а не зная, не имеет права какими-то цифровыми данными оперировать.

Так вот, по Буллоку, в сталинском СССР только на шахтах трудились миллионы «рабов-шахтеров». Что ж, сверимся с цифрами…

В 1913 году в России имелось 643 745 горнозаводских и горнорудных рабочих. Это всего – не только на шахтах. На шахтах работало 194 тысячи человек. Число врубовых машин не достигало тогда 100 (ста), а удельный вес механизированной добычи угля не достигал и двух процентов (1,7 %). Практически вручную добывалось 29 117 тысяч тонн угля.

Ко временам, описываемым Буллоком, добыча угля в СССР возросла до 64 миллионов тонн в 1932 году и 128 миллионов тонн в 1937 году. При этом одних лишь тяжёлых врубовых машин в СССР имелось 1278. Отбойных молотков – почти семь тысяч! А механизированная выемка угля достигла к 1937 году 89,6 % (в Германии тогда – 84,7 %, в США – 77 %, в Англии сэра Алана – 51 %). Правда, катали добытый уголь ещё больше чем наполовину вручную.

По сравнению с 1913 годом число шахтёров в стране увеличилось к 1935 году до 425 тысяч человек… Немало, однако «миллионами» «рабов», «отысканными» где-то Буллоком, на шахтах и не пахло. К тому же каменноугольная промышленность СССР тогда была чуть ли не самой передовой в мире, и иначе быть не могло! Это ведь не шутка – увеличив число работающих вдвое, увеличить добычу более чем вчетверо. Это могут обеспечить не «рабы», а новейшая механизация производства, что в СССР и произошло, и весьма квалифицированные работники.

Увы, «объективность» в кавычках Буллока типична для всех антисталинских «исследований». Так, уже доморощенные клеветники братья Медведевы (один из которых, Жорес, уже давно, правда, пробавляется британской овсянкой) в книге «Неизвестный Сталин» ничтоже сумняшеся утверждали, что «главную роль в быстроте практического решения» всех задач советского Атомного проекта «в форме реакторов, заводов, полигонов и всей инфраструктуры играл безусловно гулаг (именно так, строчными буквами. – С.К.), уникальный гигантский резерв высокомобильной и, по существу, рабской, но квалифицированной рабочей силы»…

В системе Главгорстроя СССР МВД СССР, ответственной за строительные – не более того – работы в Атомном проекте, действительно работало в некоторые периоды до ста и более тысяч заключённых, находившихся, к слову, в достаточно удовлетворительных – для заключённых – условиях.

Но, во-первых, заключённые работали на крупных стройках и в 60-е, и в 70-е годы, что, вообще-то, вполне объяснимо. При этом все стройки могли бы быть успешно завершены и без них.

Во-вторых, ни о каком интеллектуальном участии заключённых в создании реакторов, заводов, полигонов и прочей инфраструктуры атомной отрасли говорить не приходится (участие немецких специалистов в атомных работах – это отдельная статья, к тому же они жили и работали, не будучи заключёнными, в местах хотя и изолированных, но курортных в точном смысле этого слова).

В-третьих, за сведениями, опровергающими «гулаговские» инсинуации Медведевых, я отсылаю читателя даже не к своей книге «Берия: лучший менеджер ХХ века», а к официальному многотомному изданию документов «Советский атомный проект» под редакцией Л.Д. Рябева, над которым уже много лет работают два таких опытных ветерана атомной отрасли, как Г.А. Гончаров и П.П. Максименко. Там, к слову, имеются любопытные данные о тех «художествах», которые творили на «объектах» освобождённые по окончании срока «жертвы сталинизма»… Из-за них научные и инженерные работники и члены их семей одно время вечером нос на улицу боялись высунуть.

Так обстояли дела с «миллионами рабов» Буллока на шахтах Советского Союза и прочими «рабами», включая «атомных»… А как там было в СССР Сталина вообще с «рабским трудом» – как категорией социальной и нравственной?

Репрессии и система ГУЛАГа в СССР тридцатых годов – сложное явление, и настоящий (то есть честный) историк должен подходить к ней особенно тщательно.

Например, сегодня «продвинутые» журналисты охотно иллюстрируют свои статьи о «Большом терроре» фотографией, где на переднем плане замурзанный парень в ватнике и ушанке держит в руках большое долото, поставленное на валун, а второй парень в ватнике готовится ударить по нему кувалдой. И это – на фоне каменных склонов, групп других заключённых, занятых кто чем, чекистов в шинелях и кожанках…

Начало того, что «демократы» называют «Большим террором» и о чём я в своё время ещё скажу, относится к августу 1937 года, а излюбленное «демократами» фото сделано не позднее 1933 года, потому что запечатлело эпизод строительства знаменитого Беломорканала, который вступил в строй в 1934 году.

Но не это даже главное… Замечательно то, что фото взято из официальной фактически книги об истории строительства Беломорско-Балтийского канала имени Сталина, написанной коллективом советских писателей по предложению Горького, который её и редактировал.

Эта книга поражает своей психологической достоверностью не из-за такой уж сверхталантливости её профессиональных авторов, среди которых были Е. Габрилович, М. Зощенко, В. Инбер, В. Катаев, В. Шкловский, а из-за помещённых в ней исповедей ряда «каналоармейцев» из числа бывших вредителей-инженеров, которые и на Беломорканале работали инженерами, а также – из числа бывших уголовников.

В книге была описана, например, жизнь бывшего дельца-инженера, бывшего начальника обороны Зимнего дворца полковника Ананьева… И там же был помещён портрет инженера К.А. Вержбицкого с подписью: «Бывший вредитель, а затем один из авторов проекта Беломорстроя. Награжден орденом Ленина».

Это были судьбы, действительно перекованные трудом и эпохой Сталина. И это поражало тогда и ещё более поражает сегодня!

Чтобы показать неоднозначность той эпохи, я остановлюсь лишь на одной из её трагических судеб…

Георгий Иванович Поршнев, в своё время – весьма известный книговед… Работал, ездил в Германию. А в начале 30-х стал заключённым как раз на Беломорканалстрое. Его письма к дочери, изданные в 1990 году, показывают, как тогда всё было непросто…

Вот письмо от 3 апреля 1932 года: «Устремлений никаких… Я разучился размышлять, сознание не озаряется мечтой… Я по-прежнему верю в прогрессивный ход исторического процесса, восхищаюсь соцстроительством и сам по мере сил и разумения участвовал в нём, но меня давит обрушившийся на меня позор и полное игнорирование личности, человека…»

Казалось бы, вот он, приговор «рабскому труду» устами самого «раба». Но тон письма от 1 мая уже иной: «Мир хорош! Май – праздник не хуже Пасхи. Природа его ещё ласковее, а смысла неизмеримо больше. Сегодня меня не смущают даже гримасы истории и превратности судьбы. Я слушаю прибой общественного возбуждения Москвы, Ленинграда, Харькова (у «рабов» Беломорстроя было не только радио, но и свои газеты, журналы. – С.К.), завидую идущим в колоннах и созерцающим их и радуюсь. Да, мир хорош, дочка! Умирать ещё рано, тем более, что в наши беспокойные годы и покойникам покоя нет…»

А уж письмо от 4 июля вообще рисует очень странный для «сталинского раба» образ жизни: «Вновь, милая, роюсь в книжной пыли, купаюсь в легендарном Онего и брожу по медвежьим горам. Погода прекрасная, столь же очаровательно озеро (и пляжи, как в Евпатории)».

Прошёл год.

И «рабские» письма приобретают вообще невероятный вид: «От книжной повинности, дорогая, ты совсем освобождаешься. Премного сыт. В очереди стоят Роллан, Гёте, Блок, Тынянов («Восковая персона»). Рука тянется к журналам («Кр. Новь», «Нов. Мир», «Звезда», «Октябрь» и проч.), к Реформатскому («Техническая редакция книги»), Кугелю, Боборыкину… Жду и ищу Белого «Маски». «Поэзия и правда» Гёте разочаровала…»

Как это понимать? Это зачем же «рабам» (а речь – о рабочей библиотеке для заключённых и вольнонаёмных) Тынянов?

Ну, писал бы «раб» о том, что его разочаровала баланда – тут бы всё было на месте. А Гёте?..

Ну, искал бы он лишний чёрный сухарь, так нет – подай ему Белого! Да не хлеба, а поэта…

Через три дня новое сообщение – о некоем «открытии». Что могло обрадовать «раба» на этот раз – дыра в колючей проволоке или в стене продовольственной кладовой? Нет: «Калевалу» открыл!…»

Н-да…

В «рабскую» концепцию это всё втискивается едва ли. Хотя трагедию не отменяет. Но что до наших болей сэру Алану Буллоку. Ему сподручней довольствоваться фальшивками типа солженицынских. Уж они-то в его «историческую» концепцию вписываются идеально.

Как и многочисленные фальшивки и клевета о сталинской коллективизации сельского хозяйства.

Глава одиннадцатая

Коллективизация…

Суть реального Сталина лучше, чем в любых его делах при жизни, выявилась в первые дни после его смерти: страна плакала. Что значат по сравнению с этим все опусы стаи волкогоновых с волковыми и радзинскими? Когда умер Брежнев, страна ухмыльнулась. Смерти Ельцина она не заметила. Смерти Горбачёва наверняка обрадуется. А по Сталину она рыдала. Между прочим, 5 марта 1953 года величайший богослов двадцатого века Карл Барт говорил, что он годами молился за Сталина… Не грехи его отмаливая, а желая ему здравия.

А ведь даже в тот, 1953, год более половины населения России жило на селе. Ко времени же года «великого перелома», к 1930 году, Россия была сельской более чем на три четверти.

Плакала ли бы Россия по Сталину, если бы коллективизация сельского хозяйства не была насущной необходимостью, которую Сталин осознал раньше других, но, к слову, и не первым.

Впрочем, обо всём – по порядку…

В 1929 году в СССР начиналась первая пятилетка. Её успех или неуспех определял всё – и положение России в мире, и судьбу России.

19 ноября 1928 года Сталин выступал на пленуме ЦК:

«…Вопрос о быстром темпе развития индустрии не стоял бы у нас так остро, как стоит он теперь, если бы мы имели такую же развитую промышленность и такую же развитую технику, как, скажем, в Германии, если бы удельный вес индустрии во всём народном хозяйстве стоял у нас так же высоко, как, например, в Германии. В том-то и дело, что мы стоим в этом отношении позади Германии и мы далеко ещё не догнали её в технико-экономическом отношении.

Вопрос о быстром темпе развития индустрии не стоял бы так остро, если бы мы представляли не единственную страну диктатуры пролетариата, а одну из стран пролетарской диктатуры. При этом условии вопрос об экономической самостоятельности нашей страны, естественно, отошел бы на задний план, мы могли бы включиться в систему более развитых пролетарских государств, мы могли бы получать от них машины для оплодотворения нашей промышленности и сельского хозяйства, снабжая их сырьем и продовольственными продуктами. Но вы знаете, что мы не имеем этого условия. Вот почему вопрос о том, чтобы догнать и перегнать экономически передовые страны, Ленин ставил как вопрос жизни и смерти нашего развития…»

Итак, вопрос индустриализации для России был вопросом жизни и смерти. Но чтобы работать, рабочему надо есть. А тогдашнее село хлеба городу не давало – даже на полуголодный паёк…

15 января 1928 года литерный поезд со Сталиным отправился на три недели в Сибирь.

Новосибирск, Барнаул, Рубцовск, Омск…

Разговоры выявляли ситуацию невесёлую: сельскохозяйственная проблема заходила в тупик. В 1926/27 году СССР вывез 2 миллиона 178 тысяч тонн зерна, а через год – только 344 тысячи, и 248 тысяч даже пришлось ввезти. Причина была не в неурожаях, а в том, что село не хотело отдавать зерно «задёшево». Кулаки саботировали хлебопоставки и выжидали повышения рыночных цен втрое (!).

Чем должна была Советская власть кормить тех, кто на заводах и фабриках должен был заложить основу новой индустриальной мощи России?

Чем она должна была кормить тех, кто должен был строить тысячи новых заводов и фабрик?

Ещё пятнадцать лет назад на среднего жителя Российской империи приходилась в день одна чайная ложечка сахара. Среднестатистический же крестьянин сахара не видел, по сути, вовсе. В докладе Пятому съезду уполномоченных объединённых дворянских обществ 1909 года его автор В. Гурко писал:

«Вывоз хлеба происходит не от достатка, а от нужды, происходит за счет питания населения. Наш народ, как известно, вынужденный вегетарианец, то есть мяса почти никогда не видит».

Советская власть дала мужику землю и сытость – во второй половине двадцатых годов, при восстановлении дореволюционного производства зерна, его вывозилось в четыре-пять раз меньше, чем раньше!

В наследство же от столетий царизма остался у села кругозор не дальше воробьиного носа. Заканчивалась первая треть двадцатого века, а психология среднего крестьянина недалеко ушла от века этак восемнадцатого. В обстановке тех лет такой разрыв грозил уже не отсталостью, а гибелью страны. Россия не смогла бы ни развиваться, ни защищаться.

К тому же могло ли тогдашнее село Россию прокормить – даже при желании?

При «демократическом» кандидате на право олицетворять собой в XXI веке всю историю России – царе Николае – хлеба вывозили много за счёт голодного брюха крестьянина, а не за счёт крупного товарного производства зерна, о чём, как видим, беспокоились даже дворяне на своих съездах. Когда началась Первая мировая война, эта слабость русского сельского хозяйства проявилась очень быстро. И не большевики, а царское правительство 29 ноября 1916 года впервые ввело понятие «принудительная продразвёрстка», выпустив постановление «О развёрстке зерновых хлебов и фуража».

Всё это вполне определённо показал профессор Кондратьев в своей книге «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции». В 1922 году её издали тиражом в две тысячи экземпляров, и один из них был в личной кремлёвской библиотеке Ленина. Второе издание, 1991 года, тоже массовым не назовёшь: четыре тысячи экземпляров.

Из данных Кондратьева сразу было видно, что хлебный экспорт царя держался на недоедании мужика без всякой пользы для последнего, зато с большой выгодой для первого. Не было бы заплат на заду у Ивана, и любовница царя и великих князей, балерина «Малечка» Кшесинская, не имела бы ни дворца, ни бриллиантовых гарнитуров.

Теперь, в конце двадцатых годов, надо было пойти даже на крайность, на «перелом», на заплаты для того, чтобы взамен у крестьянина появились трактор и свой, русский, ситец. Но главное – чтобы у России появились в необходимых для обороны количествах свои самолёты и танки!

Но для этого надо было накормить миллионы новых рабочих России…

Понимала ли необходимость этого деревня?

Нет.

Что оставалось? Только то, что предлагал…

А кто и что предлагал?

Читатель наверняка ответит: «Конечно, Сталин! Это ведь он предложил немедленно обобществить крестьянские хозяйства!»

Однако, ответив так, читатель ошибётся!

И тут я должен сообщить, что форсированную коллективизацию российского сельского хозяйства предложил не Сталин и вообще не член партии, а беспартийный – выдающийся русский экономист Василий Сергеевич Немчинов.

Родившийся в 1894 году (умер в 1964-м), он был представителем той же русской экономической школы, из которой вышел один из крупнейших экономистов мира Василий Леонтьев и которая сложилась в конце XIX – начале XX века. Специалист в области экономики сельского хозяйства и аграрных отношений, к середине 50-х годов автор более 40 научных трудов, среди которых был удостоенный в 1946 году Сталинской премии учебник «Сельскохозяйственная статистика с основами общей теории», и кавалер двух орденов Ленина, Немчинов был не политиком, а учёным и в конце 20-х годов входил в коллегию Центрального статистического управления СССР.

Немчинов и написал историческую, без преувеличений, докладную записку, собственно – исследование, в котором были не декларации, а цифры. И они показывали, что до 1917 года более 70 % товарного (то есть на продажу) хлеба давали крупные хозяйства капиталистического типа, использовавшие в 1913 году четыре с половиной миллиона наёмных работников! Что к 1928 году в сельском хозяйстве СССР преобладал середняк, не способный обеспечить страну хлебом при всём желании… Что село конца 20-х годов, хотя и обеспечивало общее производство хлеба на 40 % больше, чем дореволюционное крестьянство в целом, почти всё потребляло само, отправляя на продажу только 11,2 % производимого зерна!

Для Сталина знакомство с исследованием Немчинова означало, без преувеличения, коренной переворот в сознании! Ещё 13 февраля 1928 года, сразу после сибирской поездки, Сталин направил обращение ко всем организациям ВКП(б) под названием «Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии». И там он объяснял неудачи в заготовках, во-первых, ошибками центральных и местных властей и, во-вторых, тем, что крестьянам не было обеспечено потребное количество промышленных товаров в обмен на зерно, а точнее – в обмен на деньги, выплаченные им за хлебопоставки.

И вдруг Немчинов строго научно, с цифрами в руках, доказал, что даже если бы село завалили граммофонами, бальными платьями и сарафанами, штиблетами и бочками с «карасином», то всё равно тогдашнее село с его структурой производства не смогло бы дать стране необходимого ей для развития продовольствия!

Слишком отсталым было сельское хозяйство даже Советской России в конце 20-х годов. И «благодарить» за это надо было прежде всего «демократического» кандидата на право олицетворять собой в XXI веке всю историю России – царя Николая Второго… А также его отца, царя Александра Третьего, а также деда Николая – царя Александра Второго, а также прадеда царя Николая Второго – царя Николая Первого…

Это они, вместо того чтобы отдавать делу государственного управления и развития вверенного им государства – как это делал Сталин – все свои силы и всё свое время, тешили гордыню, устраивали смотры, ублажали элиту, закатывали балы, строили любовницам хоромы, попустительствовали казнокрадам… А Россией занимались так – между делом. И даже когда занимались ею, делали это до преступного бездарно!

Что оставалось делать Сталину после того, как он ознакомился с докладной Немчинова?

Ещё 13 февраля Сталин заявлял:

«Разговоры о том, что мы будто бы отменяем нэп, вводим продразвёрстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовнёй, против которой необходима решительная борьба…»

Теперь же он узнал из записки Немчинова, что в урожайном 1926 году село произвело 65,5 миллиона тонн зерна – на 25 миллионов тонн больше, чем в хороший год до революции, а продано было всего 7,4 миллиона тонн. Собственно, саму цифру Сталин знал и до этого, но общую картину и её анализ мог дать лишь умный и хорошо знающий проблему профессионал. Выдающийся профессионал Немчинов общий анализ проблемы и дал.

Решение же проблемы должен был дать политик, глава государства. То есть – Сталин. Через год начиналась первая пятилетка с её неизбежным увеличением городского населения… Да и без этого к концу 1928 года в городах пришлось ввести хлебные карточки.

Что оставалось Сталину, да и вообще любому ответственному перед прошлым и будущим России государственному деятелю?

Отказаться от форсированной индустриализации? Это означало скорее всего безнаказанную оккупацию России в перспективе ближайших пяти-десяти лет.

Восстановить те хозяйства, которые давали до 1917 года почти весь товарный хлеб? Это означало, по сути, возврат к капитализму, то есть возврат к ситуации, когда кто-то жрал устрицы в Париже, а кто-то не имел к столу даже чайной ложечки сахара. Этого Россия, пережившая три революции и две войны, позволить себе уже не могла и не позволила бы этого Сталину.

Да и он сам на это не пошёл бы – он что, за это харкал кровью на сорокаградусном морозе в Туруханском крае?

Так что же оставалось Сталину и России?

А то, что Сталин и народ Ивана да Марьи и сделали: преодолевая сопротивление Ванек и Манек всех уровней, они в кратчайшие сроки создали такое сельское хозяйство, которое смогло накормить и село, и город…

Причём Сталин – это коллективизация. А волкогоновы и радзинские того времени – это её намеренные «перегибы». Хотя хватало перегибов и ненамеренных, потому что наиболее «виновной» в эксцессах коллективизации, а точнее – без вины виноватой, оказалась извечная темнота крестьянской массы – как части тех, кто одобрил коллективизацию и активно в ней участвовал, так и тех, кто её вначале не принял и ей противодействовал.

Скажем, в 1929 году – в году, по точному выражению Сталина, «великого перелома» – в стране было (между прочим, все сведения взяты из массового календаря-справочника на 1941 год) почти тридцать пять миллионов лошадей.

А в 1932 году – всего двадцать миллионов.

Овец с козами стало за два года меньше на две трети, свиней – наполовину, коров – на треть. Их вырезали сами крестьяне!

Но резал-то их не Сталин, а мужик, сбитый с толку кулацкой пропагандой тогдашних волкогоновых, местечковой спесью тогдашних радзинских и собственным куцым: «Не съем, так надкушу».

Вдумайся, читатель! Десятки миллионов зарезанных в одночасье, то есть, по сути, загубленных голов скота! Вот цена упрямой «единоличности» середняка и классового сопротивления кулака. И это же – одна из причин скудного народного стола в тридцатые годы, одна из причин голода 1933 года…

А вот ещё цифры.

Частные, относящиеся к одной лишь местности, но – красноречивые.

Несколько лет в селе Новики Рязанского уезда оперировала банда в 35 человек. 38 краж, 28 поджогов, 13 убийств, 11 избиений, 3 вооружённых налёта. «Кроме того, – писала «Вечерняя Москва» 17 ноября 1928 года, – бандиты преследовали и избивали комсомольцев, загнав ячейку в подполье. Запуганное население молчало».

Неумение народа думать, его неспособность верно оценить ситуацию и видеть перспективу – страшные вещи, страшные прежде всего для самого народа.

Скажем, в 1991 году это неумение привело к реализации самых злых замыслов врагов России и дало начало тем гибельным процессам, которые развиваются в пределах границ СССР и вне их по сей день. Причём страшный для народов СССР «момент истины» ещё впереди – когда начнут вымирать профессионалы, когда начнут быстро распадаться уже сегодня распадающиеся общественные связи, когда углеводородную энергетику (на нефти) сменит водородная энергетика (на водороде) и дутое «нефтяное» «благополучие» «россиян» в считаные годы лопнет…

Так ведь и будет – если народы СССР не одумаются хотя бы на краю пропасти.

Для тогдашних крестьян «момент истины» – но благодетельный – был тоже впереди, и потом они будут говорить: «Перед войной мы начали жить…»

А в реальном масштабе времени было всякое…

Историк Вадим Валерианович Кожинов в своих оценках, на мой вкус, точен далеко не всегда. Однако его книги содержат много интересных фактов. Относятся к ним и данные, которые В.В. Кожинов приводит со ссылкой на крайне малотиражную книгу современного тюменского писателя К.Я. Лагунова о Тобольском крестьянском восстании 1921 года.

Далее я цитирую книгу Лагунова по книге В.В. Кожинова «Правда сталинских репрессий»:

«Дикая ярость, невиданные зверства и жестокость – вот что отличало крестьянское восстание 1921 года… Коммунистов не расстреливают, а распиливают пилами или обливают холодной водой и замораживают. А ещё разбивали дубинами черепа; заживо сжигали; вспарывали животы, набивая в брюшную полость зерно и мякину; волочили за скачущей лошадью; протыкали кольями, вилами, раскалёнными пиками; разбивали молотками половые органы; топили в прорубях и колодцах. Трудно представить и описать все те нечеловеческие муки и пытки, через которые по пути к смерти прошли коммунисты и все те, кто хоть как-то проявлял благожелательное отношение к Советской власти…»

Вот он – народ Манек и Ванек в своём логически, психологически и исторически завершённом виде. Даже читать это непросто… Но знать это надо – для верной оценки значения Ленина и Сталина для России, для понимания того, от чего они уводили Россию.

А чем всё закончилось? Что ж, Лагунов – надо отдать ему, при его явном, хотя и вялом антикоммунизме, должное – этого не скрывает. Он хотя и лаконично, но сообщает, что сибиряки быстро разочаровались «в созданной в ходе восстания власти» и «не только спешили покинуть повстанческие полки, но и помогали Красной Армии поскорее затушить пламя восстания… Народ запалил восстание, народ его и гасил…»

Лагунов, как и сам, пожалуй, Кожинов, – вялый антикоммунист, что для россиянствующих интеллигентов достаточно типично. И он, похоже, искренне не понимает, что гасил-то зверский, бессмысленный русский бунт против Советской власти народ вместе с Советской властью…

А вот «запаливал» его отнюдь не народ. Сам Лагунов описывает одного из истинных поджигателей (точнее, конечно, агента истинных поджигателей) – сельского священника Булатникова. Этот «служитель Божий» приговаривал к мучительным казням людей даже тогда, когда к ним были снисходительны сами «повстанцы»… Лагунов сообщает:

«Приговорённых Булатниковым учителей, избачей, коммунистов убивали специальным молотком с напаянными зубьями и вилами с зазубренными концами…»

А ведь это – не только реальная историческая деталь из нашей истории, уважаемый читатель!

Это ещё и «знаковая» деталь, обобщённая суть противостояния того времени!

С одной стороны – Ленин и Сталин, Советская власть и коммунисты, пришедшие к власти в России для того, чтобы сплотить и просветить её народ, а значит, сделать его истинно свободным. И на их стороне – учителя и просветители…

С другой стороны – жадные собственники, любой ценой желающие сохранить старую, тёмную, невежественную, разобщённую Россию и не останавливающиеся для этого перед любыми, самыми зверскими способами. И на их стороне – мракобесы и изуверы.

Стоит ли удивляться, что сегодняшние «россиянские» церковники призывают начать новый Крестовый поход против коммунизма? Ведь прозревший народ всегда смертельно опасен для режима олигархов, щедро «отстёгивающих» «батюшкам» неправедные «пожертвования».

Нечто подобное тому, что совершали провокация и невежество в начале двадцатых годов и что описал К. Лагунов, повторится и в период коллективизации на переломе двадцатых и тридцатых годов.

И я об этом сейчас расскажу.

Увы, не только в 1921 году и не в одном Тобольске хватало жестокого и жадного кулацкого желания сохранить свою неформальную власть и жестокого мужицкого невежества.

Шёл февраль 1930 года. В Пителинском районе Рязанского округа Московской области начиналась коллективизация. Председатель окружного исполкома троцкист Штродах поставил во главе района трёх бездарных, но ретивых «начальников» Федяева, Субботина и Олькина, и они принялись «коллективизировать» район без всякой предварительной подготовки. Зато к такому повороту дела заранее хорошо подготовилась другая сторона.

В сёлах района появились «странники» и «предсказатели», которые рассказывали о колхозах дикие вещи, пугали обобществлением жён и детей по приказу Сталина. Зрело восстание, а штабная «пятёрка» была готова давно: эсер, кулак, поп села Веряево, бывший белый офицер и бывшая уголовница «Алёна-богатырь».

2 марта из семи сёл и четырёх деревень вышла толпа под три тысячи человек, в основном – женщин. Кулаки знали, что делали… Знаток русской деревни, народник Александр Николаевич Энгельгардт, о котором читатель позднее узнает подробнее, тонко заметил в своё время: «У баб гораздо больше инициативы, чем у мужиков. Бабы как-то мелочно жадны, без всякого расчёта на будущее. Кулакам это всегда на руку, и они всегда стремятся зануздать баб, и раз это сделано, деревня в руках деревенского кулака, который тогда уже всем вертит и крутит».

Это было сказано о деревне 70-х годов XIX века, но было верно и для деревни XX века.

Из села Веряево шли на Пителино. Шли с топорами, вилами и берданками, с иконами и хоругвями, с пением «Боже, царя храни», под набат колоколов.

Толпа росла, а вела её хмельная Алёна с двумя наганами в карманах и гранатами за поясом.

Современник этой смуты пишет так:

«Навстречу обезумевшей от злобы толпе из Пителина вышли милиционер Горюнов с агрономом, чтобы уговорить разойтись по домам, но не успели они открыть рты, как со всех сторон раздались выкрики: «Бей их! Долой!.. Дави!.. Дави!» И после этого послышались глухие удары колов, треск черепных коробок, и не стало милиционера и агронома. Они были убиты мятежниками, которые, двигаясь дальше, продолжали сметать всё ненавистное им на своём пути».

Районный центр Пителино окружали…

Со стороны Сасово подошёл отряд в триста красноармейцев, впереди которого были командир и Штродах с «наганом».

– А, ты приехал нас стращать и в колхозы загонять? Не пойдём! Долой колхозы! – ревела толпа, подбираясь к Штродаху, чтобы разорвать его.

Крепкая Алёна повернулась к Штродаху спиной, взорам красноармейцев открылся громадный голый зад, и его обладательница заорала под улюлюканья толпы:

– Вот тебе колхоз! Погляди!

Штродах выстрелил, Алёна упала.

Новый рёв:

– Бей! Смерть коммунистам!

И командир отряда приказывает дать первый залп поверх голов, но только после третьего, всё так же поверх, толпа начала разбегаться…

Тем не менее в тот же день были убиты три председателя колхоза, коммунисты, комсомольцы и некоторые колхозники.

С 5 по 11 мая 1930 года в Пителине шёл суд. За превышение власти разные сроки с последующим запрещением занимать руководящие должности получили председатель райисполкома Субботин, его заместитель Олькин, судья Родин, начальник районного административного отдела Юрков, районный уполномоченный по коллективизации Косырев, секретарь райкома партии Васильченко и ещё несколько человек.

Был снят и Штродах.

А пителинцы, как когда-то и тобольцы, опомнились.

Но никто из них так и не узнал, что о «героических рыцарях борьбы с коммунизмом под Москвой» уже вовсю писали газеты Лондона, Парижа, Нью-Йорка…

Такое вот было это «стихийное» народное волнение.

Много шума на Западе наделала тогда и история внешне совсем другого рода. Почти тысяча колонистов-шведов из села Старошведское Херсонского округа Украинской ССР решила возвратиться в Швецию под влиянием антисоветской пропаганды.

Шведы уехали, но газеты Запада уже не писали о том, что на «исторической родине» у переселенцев сразу возникли сложности с землёй, с работой. Приходилось наниматься в батраки.

И херсонские шведы потянулись обратно. Надо отдать должное шведскому правительству – оно не препятствовало им, как и Советское правительство.

В 1931–1932 годах большинство вернулось.

Коллективизация проходила по-разному. Уполномоченный по организации колхоза, военный комиссар Павлоградского округа на той же Украине, бывший чапаевец Сидор Ковпак перед тем, как созвать собрание селян, две недели жил в селе и ходил по хатам.

И уж тут с колхозного пути людей не смогла бы сбить никакая Алёна с выпуклостями любого размера и в любом месте.

Сталин обо всём этом знал. Точная информация о положении на селе ложилась ему на стол в виде сводок ОГПУ. И ответом Сталина были вначале секретные директивы и телеграммы, рекомендующие снизить темпы коллективизации. Но ожесточение штродахов, нетерпение шолоховских нагульновых, подстрекательство кулаков и тёмное исступление крестьянства уже сплелись в один колючий клубок. Телеграммы не помогали.

И тогда появилась статья Сталина «Головокружение от успехов». Вздыбленная страна начинала приходить в себя. И много позже елецкий крестьянин Димитрий Егорович Моргачёв признавался в своей статье в крестьянскую газету: «Да, уважаемый читатель, трудно и очень трудно отказаться от личной собственности природному крестьянину».

Зато легко отказаться от личной ответственности «природному интеллигенту». Скажем, философ Михайлов и экономист Тепцов через шестьдесят лет после «переломного» 1929 года, в 1989-м «перестроечном» году заявили, что якобы даже в 1940 году колхозные поля давали лишь 88 % зерна, хотя занимали 99,1 % посевной площади. Выходило, что урожайность на личной делянке превышала колхозную в 13 раз? Конечно, это глупая и злобная чепуха.

Правдой, впрочем, было то, что в конце тридцатых годов личное стадо колхозников превышало колхозное, однако росло оно намного быстрее, чем в доколхозные годы. Количество свиней с 1923 по 1929 год увеличилось на девять миллионов, а с 1932 года по 1938-й – на пятнадцать миллионов.

Но ведь и это – не по щучьему велению… Пленум ЦК ВКП(б) в июне 1934 года постановил «в кратчайший срок ликвидировать бескоровность колхозников». Выражение корявое, однако смысл искупал все литературные изъяны.

А вскоре улучшился и сам словарь коллективизации. VII Съезд Советов СССР в феврале 1935 года решил повести дело так, чтобы «к концу второй пятилетки не осталось ни одного колхозника, который не имел бы в личном пользовании коровы и мелкого скота».

Но до этого стране пришлось пережить трагический 1933 год. Год голода.

Тогда в одно сплелось многое… Под ножом провокации недавно полегли миллионы голов скота. Привычка к коллективному труду укреплялась не очень-то. Профессор-народник Энгельгардт когда-то написал известную книгу писем «Из деревни», где в письме седьмом описал типичный крестьянский двор из нескольких родственных семей так:

«Все отлично умеют работать и действительно работают отлично, когда работают не на двор, а на себя. Каждая баба смотрит, чтобы не переработать, не сделать больше, чем другая. Каждая моет свою дольку стола (выделение моё. – С.К.), за которым обедают».

Дольку, читатель!

Многие сыновья и дочери (вдумайся, читатель, – всего лишь сыновья и дочери!) энгельгардтовских «баб» работали в колхозе ни шатко ни валко – «боясь, как бы не переработать за соседа, даже если работали с утра до вечера». Это – не моя выдумка, читатель, а цитата из седьмого номера журнала «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства» как раз за 1933 год.

К слову сообщу, что Сталин 31 декабря 1928 года на заседании Политбюро по вопросу «Доклад Донугля и ЦК горняков о работе Донугля» говорил:

– Факт является фактом, что прогулы растут. Факт является фактом, что профсоюзы прямой открытой борьбы с прогулами не ведут, не выступают открыто. Недавно было сообщение из Шахтинского района, что есть рабочие, которые 25 дней в месяц ходят к врачу. На предприятии их считают героями…

Это ведь тоже – от крестьянской темноты, от психологии «дольки» народишка Ванек и Манек… В 1921 году обрусевший немец М.М. Гаккебуш, уехавший в Германию, издал в Берлине под псевдонимом «М. Горелов» книгу с заглавием «На реках Вавилонских: заметки беженца», где было написано:

«…«Богоносец» выявил свои политические идеалы: он не признаёт никакой власти, не желает платить податей и не согласен давать рекрутов. Остальное его не касается…»

Практически в то же время – 11 сентября 1922 года – и писатель Михаил Пришвин, живший в деревне, записал в своём дневнике:

«…Крестьянин потому идёт против коммуны, что он идёт против власти…»

Имелось в виду – вообще против «власти»!

Любой…

Ни Гаккебуш-Горелов, ни Пришвин не были социально активными людьми, занятыми вместе с Лениным и Сталиным делом преобразования России. И писали они не об Иванах да Марьях, а о Ваньках и Маньках… Но ведь таких было большинство!

И вот тут пришла засуха. Недород… Особенно на Украине стихии помогли тогдашние волкогоновы и радзинские – это был удобный повод вызвать недовольство Сталиным. Всё, что ослабляло Сталина, было выгодно Троцкому, даже если это ослабляло СССР.

А кроме троцкистов были выжидающие своего шанса эсеры, монархисты, белогвардейцы, националисты, просто саботажники и, как ни странно, действительно агенты иностранных разведок.

Монархическая газета «Возрождение» писала 28 марта 1930 года:

«Необходимо подумать, как отомстить этой сволочи, да отомстить так, чтобы не только завыли, но чтобы земной шар лопнул надвое, услышав стоны большевиков. Месть, месть и месть, на истребление! И не здесь, за границей… Там, в самом гнезде этой сволочи».

18 апреля эта же «газета» повторила: «Нужно что-то делать сейчас, не откладывая, желать хоть конца мира, только чтобы уничтожить большевиков».

Такое вот «возрождение» готовила нам эмиграция. А в самой России хватало её единомышленников и прямых порученцев.

Стервятники по натуре, они тут же слетались на поле смерти. Ведь ещё во времена голода в Поволжье 1921 года член кадетского «Всероссийского комитета помощи голодающим» (известного и как «Прокукиш», от фамилий его сопредседателей Прокоповича, Кусковой и Кишкина) Булгаков в своём дневнике писал: «И мы, и голод – это средство политической борьбы».

Тогда им удавалось действовать открыто, теперь они действовали тайно.

Но действовали.

Однако основная причина была всё же в недороде. Люди пухли, ели лебеду и умирали. Умерли тогда миллионы.

И тут опять не обошлось без природной безнравственности «природных интеллигентов». Трагедией спекулировали тогда, спекулируют и поныне. Английский ученый Виткрофт изучил эти годы пристально и пришёл к выводу: просчёты коллективизации и голод 33-го унесли около трёх миллионов жизней. Это – уже очень много. И это, очевидно, и есть истинная цена, заплаченная напоследок русским народом за былую социальную инертность, за темноту и отсталость.

Увы, «тельцы мнози тучны», помянутые Сталиным однажды в 1917 году, окружают историческую правду, перемалывают её своими крепкими зубами в труху, и цифры растут: 9 миллионов, 18 миллионов, 20 миллионов «загубленных и репрессированных».

Вначале – Стивен Розфилд, потом – Роберт Конквест… За ними – волкогоновы и радзинские всех сортов…

И чёрт ли для русского интеллигента в том, что по «статистике» Конквеста получается, что к концу 1937 года в СССР за решёткой, не считая уголовников, был якобы каждый четвёртый мужчина, а в городах – каждый второй.

Так кто же тогда срывал распустившиеся «в парке Чаир» розы для юных и не очень юных подруг? Кто обеспечивал постоянно растущую рождаемость?

Бирмингемец Виткрофт назвал свою работу «Ещё одна (! – С.К.) клюква Стивена Розфилда», а отечественное интеллигентское «болото», которое высмеивал молодой русский грузин в серой шинели в 1917 году, жадно набрасывается на эту развесистую «клюкву» и заглатывает её, не морщась. И объявляет раскулаченного (справедливо ли, несправедливо) – фигурой с «типичной для нашего народа судьбой».

Хотя для простого человека всё более типичной становилась судьба уверенная, осмысленная.

Большая…

Интеллигенция высокомерно объявляла сама себя совестью народа, но на самом деле та её часть, которая была враждебна новой власти, оказывалась лишь сгустком народного политического невежества. Русский народ – народ крестьянский. А русского крестьянина веками отучали быть хозяином своей судьбы. И вот теперь, когда Сталин и большевики эту привычку ломали, слишком многие держались за неё по привычке к привычному.

Хотя за старым стояли невежество, голод, иностранная кабала, гибель и смерть…

У мужицкой серости и кулацкой злобы оказалась и ещё одна высокая человеческая цена: четверть миллиона кулацких и середняцких семей отправились в ссылку. Это – немало, потому что это – трагедия полутора миллионов человек. Но это и немного, если знать, что ломкой одного процента было оплачено будущее остальных девяноста девяти процентов. Да и многих из этого же одного процента.

Среди воспоминаний современников тех событий можно найти показательные свидетельства. Потомок древнего княжеского рода Гедиминовичей Сергей Голицын после революции мальчиком остался с семьёй в России, скончался в 1989 году и оставил «Записки уцелевшего». За всю свою долгую жизнь Голицын, похоже, так и не понял сути происходившего с его Родиной – он и не хотел её понимать, и судил об эпохе как обыватель. Но именно искренней непосредственностью восприятия и ценны такие вот его строки:

«Для крестьянства самыми страшными временами были последние три месяца 1929 года и первые три месяца 1930-го, когда, точно под ударами топоров, рушились вековые устои, обычаи, привычки жителей села. Брат Владимир высказывал мысль о группе садистов, захвативших власть, которые довели страну до такого состояния, что казалось, она покатилась в пропасть. И нет таких сил, чтобы её удержать…»

Голицын, к слову, признаёт и то, что началось массовое уничтожение скота самими крестьянами.

Итак, в восприятии русских дворян князей Голицыных, большевики – это «группа садистов», а их политика – «пропасть».

А вот немецкий дворянин, генерал Фридрих фон Меллентин, битый большевиками, оценивал ту эпоху по её результатам иначе.

Напомню, он писал: «…Дисциплина – главный козырь коммунизма. Она явилась решающим фактором в достижении огромных политических и военных успехов Сталина… Умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом. Не может быть сомнений, что у русского всё больше развивается навык самостоятельных действий…»

Впрочем, нельзя упускать из виду то, что в первый период коллективизации, как и в более поздний период массовых репрессий, на объективные процессы, историческая необходимость которых для обеспечения будущего России была несомненной, враждебные России силы наложили ряд сознательно негативных факторов.

Сталин об этом знал. Вот, например, типичный для того времени документ – совершенно секретная записка, направленная Сталину заместителем председателя ОГПУ Ягодой и начальником Секретно-Оперативного Управления ОГПУ Евдокимовым 20 марта 1930 года… В этой объёмной, содержащей как конкретные факты, так и верные обобщения записке, в частности, говорилось:

«Массовые перегибы и извращения в ходе коллективизации и раскулачивания по многим округам Сибири приняли угрожающие размеры. Непрекращающиеся извращения вызывают серьёзные колебания в настроении середняцко-бедняцких масс, что создает благоприятную почву для развертывания кулацкой к[онтр].-р[еволюционной] агитации и для распространения кулацкого влияния на часть середняков и даже бедноты. <…>

Необходимо отметить, что в ряде районов (Ачинского, Славгородского окр[угов]. и др.) массовые перегибы и грубейшие извращения не были только результатом непонимания и искажения директив вышестоящих организаций низовыми аппаратами, но являлись в значительной мере следствием неправильных директив, преподаваемых районными организациями (РИКи и райкомы) и уполномоченными окружных организаций. <…>

Приводим ряд фактов, иллюстрирующих грубые ошибки руководства. <…>

Крутинский Райком ВКП(б) Канского окр. дал такую директиву:

«Конфискации (у кулаков. – С.К.) подлежит всё имущество, с оставлением необходимой одежды и посуды, исключая ценную посуду»…

<…>

В с. Ярском Томского окр. секретарь ячейки ВКП(б) арестовал двух бедняков за то, что они выступали на общем собрании против коммуны и высказались за организацию с.х. артели…»,

и т. д. и т. п.

А вот три конкретные фигуры, чьи имена прочно связаны с эксцессами коллективизации.

Иосиф Варейкис – сын рабочего, в то время первый секретарь обкома Центрально-Черноземной области…

Карл Бауман, сын крестьянина, окончивший в 1916 году Киевский коммерческий институт…

Мендель Хатаевич, сын торговца, в 1930 году первый секретарь Средне-Волжского крайкома.

Все трое – большевики с дореволюционным стажем, активные участники революции и гражданской войны. И все трое – активные, жестокие «перегибщики» в деле коллективизации, лично виновные в том, что в их регионах она была связана с ненужным насилием, погоней за процентами и прочим подобным…

Что двигало ими?

Троцкистские взгляды и планы? Возможно.

Вульгарное моральное разложение и самомнение? Очевидно, и не без того.

Несогласие со Сталиным и сознательный подрыв его авторитета и его политики? Пожалуй, было и такое…

Но требовалось время, чтобы со всем этим разобраться – ведь это были не явные враги, а старые члены партии, профессиональные её кадры. В 1937 году всех троих расстреляли. Но в 1930 году их Сталин всего лишь одёрнул – за неумную ретивость.

Князья Голицыны воспринимали происходящее как гибель, но их опровергает уже статистика быстрого роста колхозных валовых сборов хлеба при меньшем количестве занятых на селе. России ещё предстояло пережить голод 1933 года, но это был последний в российской истории массовый голод – послевоенный голодный 1946 год уже не был отмечен таким ужасающим количеством голодных смертей, как это было в 1933-м…

Во второй половине тридцатых годов в России была создана база кооперированного крупного товарного производства всех видов продовольствия с хорошими перспективами развития этой базы. Но уже в отягощённом эксцессами 1930 году, в октябре, ОГПУ перехватило и направило Сталину донесение английского дипломата Вильяма Стрэнга в Лондон, где он сообщал, кроме прочего, следующее:

«…Народу тяжелее теперь, чем было год тому назад, и вероятно, ему придётся перенести весьма тяжелую зиму… В некоторых отношениях многим теперь живётся лучше, чем жилось до революции, или, по крайней мере, имеют представление о лучшей жизни. В то время как до революции их стол состоял главным образом из чёрного хлеба, капусты и огурцов, теперь они считают себя вправе есть мясо и масло и по возможности достают эти продукты. Многие теперь носят кожаную обувь, чего раньше не было <…>

Не похоже, что пятилетний план рухнет, хотя на основании информации самой советской прессы можно нарисовать самую печальную картину его выполнения… Конечно, постоянно что-то где-то не ладилось благодаря высоким темпам… Но, обыкновенно, в конце концов ошибки исправляются. Налицо имеется очень много путаницы, но, с другой стороны, очень много достижений.

У русских есть умение добиваться осуществления огромных планов исключительно благодаря своему упорству…»

Ещё недавно тон донесений английских дипломатов был иным – злобно-снисходительным.

Теперь же Западу приходилось задумываться: какой станет Россия под руководством Сталина уже в ближайшие годы?

Глава двенадцатая

Среди врагов и друзей

Новая страна – это новый человек, её создающий и осваивающий. Встав во главе страны, Сталин и большевики с самого начала понимали, что без формирования массового слоя сознательных строителей социализма социализм строить невозможно. Однако на пути к новому человеку Сталин сталкивался с противодействием старого в умах и душах многих своих соотечественников. И чтобы лучше понять психологическую сторону жизни некоторых тогдашних общественных кругов, вернёмся к известному читателю князю Голицыну…

В 1929 году он жил в Москве и развлекался со своими сверстниками вечеринками с фокстротом. Молодой, здоровый, достаточно образованный парень. Как «классового чуждого», его арестовали, но вскоре выпустили. А перед этим следователь с искренним, по словам самого Голицына, участием сказал ему:

– Я хочу вам дать совет от себя лично. Сейчас по всей стране началось грандиозное строительство. А вы фокстроты танцуете. Вам следует включиться в общенародный созидательный процесс. Мой вам совет: уезжайте из Москвы на одну из строек, усердным трудом вы докажете свою приверженность Советской власти.

Голицыну не хотелось уезжать из Москвы, и он начал отговариваться:

– Но меня не примут, я лишенец, да ещё с таким социальным происхождением.

– В избирательных правах вы будете восстановлены, – убеждённо ответил следователь.

Но разве мог такой честный совет дойти до души Голицына из старинного рода Гедиминовичей, если он и его приятели на вечеринках с фокстротами забавлялись в 1929 году разгадкой таких вот «предметных» шарад: под потолок нагромождали башню из стульев, а потом она рушилась.

Отгадывали замысел все: «Это социализм строится».

Да, ломали не только судьбы, но и гибельную для страны психологию. Ломали и спесь князей древнего рода, и серость их бывших смердов.

«Психологию» сломали, а Россия получила крупную индустрию, надёжную базу производства товарного зерна и новое село. Мужик – при «божьей помощи» дождями – мог порой дать в двадцатые годы рекордный урожай получше колхозного середины тридцатых. Но только колхозник обеспечивал устойчивый рост производства.

Через десять лет после переломного 29-го года Советская Россия уже имела такое сельское хозяйство и сельскохозяйственное машиностроение, что смертный голод её народам больше не грозил при любой погоде. Впервые за всю историю России.

И только колхоз и Советская власть в считаные годы вычищали из села многовековой навоз темноты и выводили крестьянскую молодежь на просторы двадцатого века. В 1917 году шестнадцатилетний Иван Чистяков – будущий генерал-полковник, Герой Советского Союза – приехал в Питер из тверской деревеньки Отрубенёво, чтобы помогать дяде мести двор дома 33 по Вознесенскому проспекту.

А через десять лет молодой краском уже изучал книгу Шапошникова «Мозг армии».

В то время кадровый военный не мог жениться без разрешения командира полка. Товарищ Чистякова Лобачёв такое разрешение получил без проблем: его симпатичная избранница Таня была из крестьянок-беднячек. Втроём друзья пошли в ЗАГС, где улыбающаяся женщина протянула книгу регистрации браков вначале жениху:

– Распишитесь.

Краском Лобачёв поставил лихой росчерк и протянул ручку невесте:

– Держи, Танюша…

А та лишь молчала и краснела.

– Распишитесь, гражданка, – нетерпеливо поторопила служащая, а Таня расплакалась:

– Я… Я неграмотная…

В тот день невеста поставила три креста не только на бумаге, но и на всей своей прошлой жизни. В конце тридцатых Чистяков вновь встретился со старыми друзьями Лобачёвыми. «Таня, – вспоминал он, – к тому времени уже имела высшее образование, закончила исторический факультет университета».

Ничего подобного в планах Троцкого не было и в помине. И это, читатель, не мнение, а факт. Заверил его сам Троцкий, заявляя в западной прессе: «Оппозиция никогда не бралась «в кратчайший срок догнать и перегнать капиталистический мир». Социалистическую переустройку крестьянских хозяйств мы мыслили не иначе, как в перспективе десятилетий. Это осуществимо лишь в рамках международной революции. Мы никогда не требовали ликвидации классов в рамках пятилетки Сталина – Кржижановского…»

Краском Чистяков пошёл за Сталиным и стал советским генералом. Крестьянка Таня пошла за ним же и стала историком. А вот такой их ровесник, как краском Бармин, пошёл за Троцким. И кончил тем, что из выпускника военной академии, разведчика и дипломата превратился в «невозвращенца» и очень скоро – в открытого агента спецслужб США. Ещё один их младший современник, князь Голицын, выбрал позицию стороннего наблюдателя, высокомерно посматривающего на то, как его народ ликвидирует последствия господства голицынских же предков. Чистопородный вроде бы русский, в переломный момент истории Родины он оказался ей духовно чуждым. До смертного конца он видел эпоху через её невзгоды и не принял её свершений. Но и ему пришлось-таки поработать на стройках пятилеток, пройти по войне инженером-геодезистом, получить ордена и медали, написать книги для детей…

В царской России Голицын прожил бы жизнь припеваючи – бездельником или полубездельником. В России Сталина ему пришлось, пусть и без особой охоты, стать тружеником.

И в этом тоже сказались сила и правота Сталина как народного вождя и строителя державы. И вот почему он не нуждается в приукрашивании.

Точная историческая правда, извлечённая не из сомнительных по нынешним «фальшиво-архивным» временам «фондов хранения», а из зримых дел сталинской эпохи… Правда факта и логики… Этого достаточно для того, чтобы Сталин предстал перед нами тем, кем был в действительности, то есть крупнейшим созидателем во главе миллионов созидателей, самым могущественным патриотом среди миллионов молодых советских патриотов.

Ещё в конце двадцатых годов враги Сталина начали обвинять его в подавлении инакомыслия. И действительно, в стране жёстко пресекалась такая «свобода мысли», которая не делала различия между насилием в интересах Капитала и насилием в интересах Труда. Инако мыслить в Советском Союзе Сталина было занятием небезопасным. Но это не значило, что не позволялось или не поощрялось стремление мыслить широко и оригинально. И как раз это было стилем Сталина. Он не прощал верхоглядства и недобросовестности, но всегда был готов уважать подлинную самобытность.

Хороший пример здесь – его инициатива по отношению к Михаилу Булгакову. В непростое для писателя время Сталин позвонил Булгакову сам и потом помог ему. А вот травили Булгакова как раз те московские интеллигенты, которые признавали единственный вид многообразия: мелочные мнения собственного круга.

Был среди гонителей Булгакова и Фёдор Раскольников – будущий посол-«невозвращенец» и автор знаменитого «Открытого письма к Сталину», а в 1929 году – «начальственно-снисходительный» (выражение жены Булгакова) председатель Худполитсовета при Главреперткоме, претендовавший, по свидетельству опять же Елены Сергеевны Булгаковой, на лавры Шекспира, Мольера и Софокла с Еврипидом, вместе взятых.

В интеллектуальном и духовном отношении этот слой, в котором процветали раскольниковы, чаще всего был литературным ответвлением троцкизма, в национальном же…

Вот критики знаменитого в двадцатые годы литературного журнала «Красная новь»: Лелевич, Авербах, Волин, Гельфанд, Гроссман-Рощин, Гурштейн, Сергиевская, Маца, Нельс, Пикель, Нахамкес, Стецкий, Осип Бецкин, Поляк, Гурвич, Брайнина, Тагер, Чарный, Рамм, Мейлах, Гоффеншефер…

В журналах «Печать и революция», «Литература и марксизм» подвизались Азарх, Гельфанд, Нусинов, Коган, Мац, Эйхенбаум, Фохт, Дынник.

Редакторами «Молодой гвардии» были Авербах и Киршон. В журнале «На посту» рецензировали стихи критики Г. Перекати-Поле (Г. Кальмансон) и Гербстман. Там же могла появиться статья о Горьком с названием «Бывший Главсокол, ныне Центроуж» или такие вот строки: «Бой беспощаден, патронов не жалко и пленные – излишни».

И там же некто Свердлова писала так: «Прилавки книжных магазинов услужливо предлагают дошкольнику книжку, насквозь пропитанную чуждой пролетариату идеологией». Это – о «Цирке» и «Чудесах» Маршака и «Муркиной книжке» с «Мойдодыром» Чуковского.

«На литературном посту» (в другом «журнале марксистской критики») стояли Авербах, Волин, Либединский и барственный Раскольников. А литературные разборы писали критики Гальперина, Исбах, Левин, Мессер, Поляк, Серебрянский, Машбиц-Веров, Коган, Запровская, Кор.

А вот актив журналов «РАПП» и «Литература и искусство»: Ральцевич, Гурштейн, Кронман, Аптекарь, Усиевич, Бочачер, Зивельчинская, Мессер, Альтман, Нусинов, Шупак…

Журнал «Огонёк» начинали Михаил Кольцов-Фридлянд, ещё один Фридлянд – фотограф и фотограф Шайхет.

Уже в 1928 году Габор даёт в журнале «Прожектор» очерк из Берлина с названием «В лагере врага»… А этот «враг» вот-вот начнёт поставлять в СССР оборудование для промышленных гигантов первой пятилетки.

И пишут о Западной Европе Иоффе, Юст, Кушнер, Альский.

Возможно, кого-то утомили эти перечни… Но как же утомляла многих в те годы эта комариная возня вокруг жизни и литературы, создаваемой талантом Маяковского, Шолохова, Твардовского, Тихонова, Булгакова, Федина, Толстого, Гайдара, Ильфа и Петрова, Леонида Соболева, Багрицкого…

Среди делегатов Первого Всесоюзного Съезда советских писателей из 582 делегатов русских было 243 человека… Из них великороссов – 201, украинцев – 25, белорусов – 17. Евреев насчитывалось 113 человек.

А Московская делегация выглядела вообще хоть куда: из 175 делегатов великороссов – 91, белорусов – 1, украинцев – 1, евреев – 57.

Белорус Франциск Скорина и великоросс Иван Фёдоров явно промахнулись, занимаясь первопечатным делом на русском языке. Вернее было бы сразу осваивать идиш… Ибо к тридцатым годам двадцатого века нация Пушкина и Шевченко статистически пасовала перед литературными наследниками Шолом-Алейхема в десятки раз.

Вот кто создавал атмосферу нетерпимости и местечковости, мелкой групповой возни и группового же, фракционного попустительства «своим». Вот тот слой, который мельтешил вокруг дела, а не делал его. В конце двадцатых и начале тридцатых годов так было не только в литературе, но и в политике. Травили не только Булгакова, но и Сталина. Позднее многие из тех, кто его травил, будут славословить его так, что даже направление кое-кого на лесоповал не умеряло иудиного «восхищения» оставшихся…

Заболевающий нарком иностранных дел Чичерин в 1929 году уже отошёл от дел, точнее – его от них оттеснили, даром что Сталин считал, что Чичерина надо оставить, даже если он будет работать по два часа.

22 марта 1929 года Чичерин пишет Сталину из-за границы:

«Когда я сейчас пишу вам, вспоминаю Ройземана (член Президиума ЦКК с 1924 года. – С.К.), Литвинова (будущий преемник Чичерина Меер Валлах. – С.К.), Мифа (деятель Коминтерна Фортус. – С.К.), у меня сразу обостряются боли. Если вместо хороших работников нам навяжут учеников Ломинадзе, Шацкина, Семенова (заведующий издательством «Правда». – С.К.), я могу быть лишь за тысячу верст…»

И весь этот последний перечень относится к молодой гвардии троцкизма. В 1927 году выражался Чичерин и так: «Что же это делается! Проституированный Наркоминдел! Хулиганизированный Коминтерн! Зиновьевцы руководят делами». Это – взгляд на ситуацию изнутри глазами знающего человека. Не Сталин, а Троцкий, Зиновьев и их ярые приверженцы делали невозможными нормальные рабочие дискуссии о том, как лучше строить страну, а не ввергать её во внешние и внутренние авантюры.

И не жажда власти, не нетерпимость, а законное чувство занятого по горло практической работой человека заставляло Сталина писать Молотову в июле 1929 года:

«Статьи Стэна и Шацкина – это либо глупость редакции «Комсомольской правды», либо прямой вызов Центральному Комитету партии. Называть подчинение комсомольцев (а значит, и членов партии) генеральной линии партии «службизмом» – значит призывать к пересмотру генеральной линии партии, к расшатке железной дисциплины, к превращению партии в дискуссионный клуб. С этого начал свою «работу» Троцкий. От этой же печки танцевал Зиновьев. Этот же путь избрал себе Бухарин. На этот путь становится и группа Шацкина – Авербаха – Стэна – Ломинадзе. Пора призвать к порядку эту группу, сбивающуюся на путь мелкобуржуазного (троцкистского) радикализма, так как только таким образом можно будет выправить этих молодых товарищей и сохранить их для партии».

А вот письмо находящемуся в отпуске Молотову от 5 декабря 1929 года:

«Молотштейну привет! Какого черта забрался как медведь в берлогу и молчишь? У нас дела идут пока неплохо. Сегодня решили увеличить неприкосновенный фонд продовольственных до 120 миллионов пудов. Подымаем нормы снабжения в промышленных городах вроде Иванова-Вознесенска, Харькова и т. п. О наших внешних делах должно быть уже известно тебе. Дела с Китаем должны пойти. Видно, здорово их попугали наши ребята из Дальневосточной (речь тут о конфликте на Китайской Восточной железной дороге, КВЖД. – С.К.). Только что получили от Чан Сюеляна телеграмму. Америку и Англию с Францией с их попыткой вмешательства довольно грубо отбрили. Мы не могли иначе поступить. Пусть знают большевиков. Думаю, китайские помещики тоже не забудут наших предметных уроков…»

Письмо человека – это его стиль, это сам человек. И человек, умевший писать такие письма, – хороший, духовно здоровый, энергичный, но очень занятой человек. Через три недели он пишет Молотову так:

«Привет Вячеславу! Я знаю, что в душе ругаешь меня за молчание. Нельзя отрицать, что имеешь на это полное право. Но войди в мое положение: перегружен до безобразия, спать некогда (буквально!)…»

В стране начинается обесценивание бумажных денег, потому что шустрые дельцы начинают скупать серебряную монету, спекулировать ею и припрятывать. Пятаков предлагает ввезти дополнительное серебро из Англии, но Сталин рекомендует другой метод – «проверочно-мордобойный».

Читатель, я не боюсь сообщить тебе эти слова Сталина, потому что применять такой метод к тем, кто ходит «весёлыми ногами» в часы народных трудностей, – это и есть высший гуманизм настоящего народного политического вождя. Ведь у труженика возможности скупать и припрятывать просто нет. Он деньги тратит на жизнь.

Не так ли?

Причём у Сталина всегда, всё время, которое он находился во главе государства, находилось время на всё… В том числе на литературу, театр, на искусство вообще и особенно на кинематограф.

Так, в том же 1929 году он просматривает программный для тогдашнего советского кинематографа фильм Эйзенштейна, Александрова и Тиссэ, вначале имевший название «Генеральная линия» и потом, по совету Сталина, названный скромнее – «Старое и новое»… К слову, Сталин «переименовывал» фильмы неоднократно и каждый раз – удачно, точно!

О «Старом» же и «новом» Григорий Александров вспоминал в 1939 году вот что:

«Как-то днем, когда Эйзенштейн и я проводили обычную лекцию со студентами ГИК, в аудиторию вбежал дежурный. Он сообщил, что нас спрашивает товарищ Сталин. Через мгновение мы были у телефона.

– Извините, что я оторвал вас от занятий, – сказал Иосиф Виссарионович. – Я бы хотел поговорить с вами, товарищи. Когда у вас есть свободное время? Вам удобно завтра в два часа дня?..»

Когда же назавтра режиссеры были в Кремле, Сталин сказал им:

– Вы – киноработники – даже сами не представляете, какое ответственное дело на вас возложено. Относитесь серьёзно к каждому поступку, к каждому слову вашего героя. Помните, что его будут судить миллионы людей. Нельзя выдумывать образы и события, сидя у себя в кабинете. Надо брать их из жизни – изучайте жизнь…

Под конец разговора Сталин предложил изменить финал и заметил: «Вам нужно поездить по Советскому Союзу, всё пересмотреть, осмыслить, сделать обо всём свои собственные выводы…»

Авторы фильма «Старое и новое» ездили по путёвке Сталина по стране два месяца, и Александров признавался, что, когда он через несколько месяцев делал в Берлине, Париже и Лондоне доклады о пятилетнем плане Советского Союза, он «реально представлял себе грандиозные результаты, проглядывавшие уже в контурах строительства нашей страны»…

Во время просмотра окончательного варианта ленты, кто-то бросил реплику, что образы её недостаточно характерны… И Сталин на это возразил, что художник намечает типы и их образы не только простым перенесением их в своё произведение, но главным образом путём создания.

«Мог же Гоголь, – заметил Сталин, – создавать ставшие ныне классическими образы и типы – бровь, нос, походка, привычки одного, поступок или характерные внешние черты другого – и путём смешения этих черт, путём комбинации наиболее типических создавать свои ныне ставшие уже классическими образы»…

В таком замечании Сталина видно не только хорошее знание истории литературы, но и тонкое понимание природы и методологии художественного творчества.

Впрочем, эти сталинские качества крупные мастера культуры отмечали не раз… Он умел не только понять суть произведения, но и дать точный творческий совет.

И это всегда был совет, а не приказ, хотя случалось и так, что тот, кто к нему не прислушивался, получал трёпку. Но и она не была барственным капризом – Сталин был жёсток (но не жесток!) с деятелями искусства тогда, когда они изображали жизнь политически неверно – что, надо сказать, влекло за собой, как правило, и творческие просчёты.

В этом смысле характерен случай кинорежиссёра Александра Довженко и его фильма «Щорс». Лента украинского кинематографиста стала классической и того заслуживала. Но мало кто знает, что саму идею фильма об «украинском Чапаеве» подсказал Довженко Сталин.

Впервые Довженко встретился со Сталиным 14 апреля 1934 года в его кремлёвском кабинете. 5 ноября 1936 года в «Известиях» он вспоминал об этом так:

«Меня побудила обратиться непосредственно к товарищу Сталину сумма обстоятельств, сложившихся перед постановкой фильма «Аэроград». Мне было очень трудно. И я подумал: один раз в трудную минуту моей жизни художника я уже обращался письменно к товарищу Сталину, и он спас мне творческую жизнь и обеспечил дальнейшее творчество; несомненно, он поможет мне и теперь. И я не ошибся. Товарищ Сталин принял меня ровно через двадцать два часа после того, как письмо было опущено в почтовый ящик.

Товарищ Сталин так тепло и хорошо, по-отечески представил меня товарищам Молотову, Ворошилову и Кирову, что мне показалось, будто он уже давно и хорошо меня знает. И мне стало легко…»

Однако надо сказать, что «Щорс» дался Довженко не очень-то легко, в том числе и потому, что Сталин весьма тщательно и критически изучил сценарий фильма и добивался от его автора максимально широкого политического взгляда на события. Тему о Щорсе Сталин предложил Довженко после «Аэрограда», но сказал:

– Мои слова ни к чему вас не обязывают. Вы – человек свободный. Хотите делать «Щорса» – делайте, но если у вас имеются иные планы – делайте другое. Не стесняйтесь. Я вызвал вас для того, чтобы вы это знали…

Довженко вспоминал:

«Иосиф Виссарионович сказал мне это тихо и уже без улыбки, но с какой-то особенной внимательностью и заботой. Среди трудов огромной государственной важности товарищ Сталин нашел время вспомнить о художнике, проверить его душевное состояние, снять с него чувство хотя бы воображаемой несвободы (выделение моё. – С.К.) и предоставить ему полную свободу выбора…»

Вот такой вот «тиран»…

Этот же «тиран» стал инициатором разработки и принятия новой Конституции СССР. При этом, раздумывая над её обликом, он писал Лазарю Кагановичу:

«У меня такой предварительный план. Конституция должна состоять из (приблизительно) семи разделов: 1) Общественное устройство (о Советах, о социалистической собственности, о социалистическом хозяйстве и т. п.); 2) Государственное устройство (о союзных и автономных республиках, о союзе республик, о равенстве наций, рас и т. п.); 3) Органы высшей власти (ЦИК или заменяющий его орган, две палаты, их права, президиум, его права, СНК СССР и т. п.); 4) Органы управления (наркоматы и т. п.); 5) Органы суда; 6) Права и обязанности граждан (гражданские свободы, свобода союзов и обществ, церковь и т. п.); 7) Избирательная система…»

Характерно то, что Сталин прибавлял: «Я думаю, что нужно ввести референдум».

Принцип референдума в Конституцию ввели, и мнение Сталина о необходимости референдумов доказывало, что он не только не боялся возможности прямого совета власти с народом, но считал такую практику в будущем просто необходимой.

Сегодня в конституции РФ пункт 3 статьи 3 главы 1 «Основы конституционного строя» тоже гласит:

«Высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы»…

Однако насчёт «свободных выборов» нынешний «россиянский» «электорат» оскомину уже набил. Относительно же референдума могу сообщить, что действующего федерального закона о референдуме, определяющего его порядок, в «Россиянии» нет. А тот законопроект, который одно время рассматривали, начинается с того, что там перечисляются вопросы, которые на референдум выносить не разрешается.

Вот такая вот «свобода»!

Сталин же…

11 декабря 1937 года, накануне первых выборов в Верховный Совет СССР, он выступил на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа Москвы. На следующий день его речь была опубликована в «Правде», и для современного, сытого картинами «россиянских» предвыборных кампаний читателя познакомиться с одним фрагментом этой речи будет, пожалуй, ещё более интересно, чем тогдашним слушателям и читателям Сталина.

Он говорил тогда так:

«Я хотел бы, товарищи, дать вам совет, совет кандидата в депутаты своим избирателям… Если взять капиталистические страны, то там между депутатами и избирателями существуют некоторые своеобразные, я бы сказал, довольно странные отношения. Пока идут выборы, депутаты заигрывают с избирателями, лебезят перед ними, клянутся в верности, дают кучу всяких обещаний. Выходит, что зависимость депутатов от избирателей полная. Как только выборы состоялись и кандидаты превратились в депутатов, отношения меняются в корне. Вместо зависимости от избирателей получается полная их независимость. На протяжении четырёх или пяти лет, то есть до новых выборов, депутат чувствует себя совершенно свободным, независимым от народа, от своих избирателей. Он может перейти из одного лагеря в другой, он может свернуть с правильной дороги на неправильную, он может запутаться в некоторых махинациях не совсем потребного характера, он может кувыркаться как ему угодно – он независим».

Не напоминает ли это уважаемому читателю нечто, знакомое до отвращения?

Но это ещё не все!

Сталин сказал и следующее:

«Можно ли считать такие отношения нормальными? Ни в коем случае, товарищи! Это обстоятельство учла наша Конституция, и она провела закон, в силу которого избиратели имеют право досрочно отозвать своих депутатов, если они начинают финтить, если они свертывают с дороги, если они забывают о своей зависимости от народа, от избирателей».

Вот бы такой закон, да «электорату» «демократической» «Россиянии» – если уж на нынешних «народных избранников» нет товарища Сталина…

Глава тринадцатая

Строительство Державы

На XVI съезде ВКП(б) Сталин говорил: «Мы отстали от передовых держав на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние за 10 лет, или нас сомнут».

XVI съезд – это 1930 год, это съезд «развёрнутого наступления социализма по всему фронту».

1930 год минус сто лет – это 1830 год… Чуть ли не наполеоновская эпоха… Может, Сталин тут перебрал через край?

Что ж, пусть читатель судит сам, учтя, что даже в Австрии промышленных рабочих было в сороковые годы девятнадцатого века больше, чем в Российской империи в наиболее «пиковом» для её экономики 1913 году.

В начале двадцатого века расходы по народному просвещению на душу населения в России были в двенадцать раз меньше, чем в Англии… Длина железных дорог на ту же душу – почти в пятнадцать раз меньше, чем в США.

Причём российские железные дороги в отличие от европейских были сплошь однопутными, а половина паровозов приходилась чуть ли не младшими братьями паровозу Черепановых (два из трёх были построены до 1880 года).

Уже знакомый нам В. Гурко докладывал на дворянском съезде уполномоченным объединенных дворянских обществ:

«Все без исключения страны опередили нас в несколько десятков раз. Годовая производительность одного жителя составляла в России в 1904 г. всего 58 руб., в то время как в Соединенных Штатах она достигла за пятнадцать лет до того 346 рублей».

Неглупый, хотя нередко и ограниченный исследователь советской науки, профессор Лорен Грэхэм из США писал:

«Революции 1917 г. произошли в стране, находившейся в критическом положении. В общем, Советский Союз был отсталой и слаборазвитой страной, для которой скорейшее решение основных экономических проблем было жизненно необходимым. Как это часто бывает в слаборазвитых странах, которые всё же располагают небольшим слоем высокообразованных специалистов, предыдущая научная традиция России имела преимущественно теоретический характер».

Грэхэм попал здесь, что называется, «в точку». В 1913 году российские вузы выпустили 2624 юриста, 236 священнослужителей и всего 65 инженеров связи, 208 инженеров путей сообщения, 166 горных инженеров, сотню строителей вместе с архитекторами.

И даже инженеров фабрично-заводского производства прибавилось в тогдашней России всего на 1277 человек.

Нынешняя ельциноидная «Россияния» усиленно идеализирует то прошлое… Не для того ли, чтобы обеспечить народам России подобные «впечатляющие» цифры в будущем?

Среди членов-корреспондентов Императорской академии наук по разряду физических наук на 10 отечественных имён приходилось 38 (!) зарубежных.

Зато по разряду историко-филологических наук «свои» преобладали: 16 на 14. Что ж, разводить псевдоисторические и окололитературные турусы на колёсах российские интеллигенты всегда были горазды…

Вот каковыми оказываются цифровые дополнения к мнению американца Грэхэма.

Однако этот профессор обнаружил способности не только учёного, а ещё и карточного шулера, когда заявил, что такую особенность советской науки, как необычайно большая роль центральной власти, советское правительство якобы унаследовало от своего царского предшественника. Чуть позднее мы увидим, как центральная царская власть «поддерживала» русскую науку, а что касается молодой советской науки, то надо сказать, что в первые годы Советской власти внимания к науке было больше на словах, чем на деле, потому что на иное не всегда хватало средств.

И хотя уже в двадцатые годы наука в СССР находилась в лучшем положении, чем в царское время, на её серьёзное развитие сил тогда не было. Тем не менее ниже я приведу характерное свидетельство крупного советского оптика, потомка обрусевших шведов Сергея Фриша – между прочим, никогда не ущемлявшегося при Советской власти сына и внука сенаторов и внучатого племянника Председателя Государственного Совета Российской империи!

Учитель Фриша, профессор Бурсиан, сразу после революции ворчал: «Наши комиссары – вчерашние полуграмотные рабочие. Они думают, что всякий наш учёный, если он из прежних, перекинется к буржуям. Нет, нас никогда не пустят за границу. Мы обречены на полный отрыв от мировой науки». Однако с начала двадцатых годов начались длительные научные командировки за границу.

Пример любимца Резерфорда Петра Капицы лишь наиболее известен, но более чем не единичен. Фриш пишет:

«Во второй половине 20-х годов советская физика быстро продвинулась вперёд и во многих направлениях получила мировое признание. Эти успехи были вызваны не только возникновением большого числа щедро финансируемых институтов, но и широким общением советских учёных со всей мировой наукой».

Фриш уже двадцатые годы оценивает как бурный рост. Но на самом деле качественный скачок пришёлся как раз на те годы, которые сиятельные братья Голицыны воспринимали как гибель России. Если в 1929 году научно-исследовательских институтов и их филиалов было в СССР 438, то к концу 1932 года – уже 1028.

Но это был лишь разбег. В 1929 году страна имела двадцать тысяч научных работников, а через десять лет – почти сто тысяч.

Уже в 1928 году «папа советских физиков» Абрам Фёдорович Иоффе, пользовавшийся у Сталина большим авторитетом, организует Первый Всесоюзный съезд физиков. В Москву приехало и много иностранцев, среди которых блистали Дирак, Бриллюэн, Борн, Дебай…

После недели московских заседаний съезд переехал по железной дороге в Горький, а оттуда на специально зафрахтованном пароходе доехал до Сталинграда.

Заседания продолжались на пароходе и в больших университетских городах Казани и Саратове.

Из Сталинграда поездом перебрались в Орджоникидзе, а оттуда автомобилями – в Тбилиси.

В Тбилиси съезд официально закрылся, но большинство ещё поехало на море, в Батуми, и уж оттуда стали разъезжаться по домам.

И в таком воистину празднике мысли проявлялось действительно заинтересованное внимание центральной власти к нуждам и проблемам русской науки и учёных России. То есть лишь в России Сталина высшая власть – впервые с петровских времён – начала относиться к науке и учёным как к национальному достоянию.

Но вот двое «учёных», Жорес и Рой Медведевы, заявляют, что наука-де в СССР «не стала… главным двигателем технического и экономического прогресса» и что она якобы всё время лишь «возрождалась», а развитие техники шло путём копирования того, что было достигнуто в других странах.

Что ж, во-первых, чтобы что-то с толком скопировать, и самому надо много знать и уметь.

Во-вторых, если пользоваться не «испорченными телефонами» медведевых, а знать историю развития науки и техники, то можно понять, что в истории России Сталина имеется лишь один масштабный пример технического копирования, который был обусловлен не соображениями исторического цейтнота (как в Атомной проблеме), а действительно прорывными достижениями другой державы. Я имею в виду «ракетный» отрыв от остальных развитых стран Третьего рейха, где Вернер фон Браун с сотрудниками уже во время войны добился выдающегося научно-технического успеха, создав баллистическую ракету Фау-2. Но здесь от немцев катастрофически отстали все, включая Америку. Причём США не только пошли по пути копирования немецкой техники, но и вообще не смогли обойтись без таланта фон Брауна.

Россию же в космос вывел со своими сотрудниками – воспитанниками эпохи Сталина – русский инженер Сергей Королёв. Да и аббревиатуру, относящуюся к первой советской атомной бомбе РДС-1, её создатели расшифровывали как «Россия делает сама», хотя имела хождение и другая неофициальная расшифровка: «Реактивный двигатель Сталина».

А вот в науке и технике России досталинской – царской положение было совершенно иным.

За одиннадцать с половиной лет до Первого Всесоюзного съезда физиков, в январе 1917 года, профессор Богданович на заседании Комиссии по изучению производительных сил России, созданной при Императорской академии наук стараниями академика Вернадского, делал доклад «О месторождениях вольфрама в Туркестане и на Алтае».

Шла война… Вольфрам – это быстрорежущая сталь и, значит, возможность удвоенного выпуска шрапнели.

Богданович закончил сообщением:

– Итак, господа, для изучения туркестанских руд необходимы 500 рублей.

– А наш запрос в правительство? – поинтересовался профессор Ферсман.

– Недавно получен очередной ответ – денег в казне нет. Собственно, господа, как вы знаете, правительство отказывает нам вот уже два года.

Читатель! Богданович не оговорился, и здесь нет описки. У царизма не находилось ПЯТИСОТ РУБЛЕЙ на экспедицию. А по росписи государственного бюджета на 1913 год последний царь России Николай II получал 16 миллионов на нужды Министерства Императорского двора, да ещё 4 миллиона 286 тысяч 895 рублей «на известное его императорскому величеству употребление».

И это – не считая его доходов от личных земель и прочего.

И это – только царь! А ведь была ещё и свора великих князей и прочих бездельников из «августейшей фамилии».

Таким вот был кандидат телеканала «Россия» на первое место в русской истории…

Богданович уныло поблёскивал очками, и тогда встал академик Крылов, математик и кораблестроитель. Тоном твёрдым и раздраженным одновременно он сказал:

– Что касается Туркестана, тут всё просто – вот пятьсот рублей. Для спасения армии, погибающей от отсутствия снарядов.

– А Алтай? – не унимался Ферсман.

– С Алтаем сложнее… – Крылов задумался, потом ответил: – Карл Иванович не указал, что рудники находятся на землях великих князей Владимировичей…

И вдруг взорвался:

– Это чёрт-те что! Царская семья захватила в свои руки ещё и вольфрамовые месторождения Забайкалья! Вот где уместна реквизиция или экспроприация…

Неловко протиснулась в заседание комиссии тишина, но тут же перешли, впрочем, к другому вопросу. Насчёт пятисот рублей было занесено в протокол, а вот насчёт династии…

Эта ситуация полностью документальна вплоть до диалога… Так что вольно было американцу Грэхэму обвинять Сталина в «безумных темпах» индустриализации и коллективизации.

Темпы определялись простым расчётом.

Вот 1929 год с его крестьянством уровня прошлого века и наукой – уже ушедшей от былой неприкаянности при царе, но ещё не ставшей крупной производительной силой.

А вон там – год 1939-й. Год, по трезвым оценкам, выводящий мир в эпоху нового серьёзного военного противостояния.

Разница – всего десять лет.

За этот срок надо было пройти путь от сохи до танка Т-34, штурмовика «Ил-2» и мобильных систем реактивной артиллерии БМ-13, более известных как «катюша».

А ещё надо было от подола рубахи вместо носового платка прийти к массовому владению этой техникой, к сотням тысяч лётчиков, танкистов, авиамехаников, радистов.

Так что глупости писал «скрупулёзный – как его кое-кто аттестует – исследователь истории советской науки» Грэхэм. Темпы-то были взяты с умом, да вот задачи такими темпами надо было решить безумно сложные!

Но – надо.

И можно лишь удивляться тому, насколько остро Сталин – с его всего-то духовной семинарией, прошлым боевика, профессионального ссыльного и бегуна из ссылок – понимал необходимость для страны мощной науки.

Не вообще понимал, а понимал практически, вот прямо сейчас.

Ведь не сами по себе начали расти в СССР научные центры всего спектра знаний! Они создавались по постановлениям Политбюро ЦК партии большевиков.

Тот же академик Крылов, ставший, как и Ферсман, и Вернадский, членом Академии наук СССР, знал, что говорил, когда говорил вот что:

«Русская наука в прошлом не пользовалась уважением царского правительства. Тогда учёный-одиночка работал в основном «на свою науку». Сейчас учёный работает на народ: он решает задачи гигантского строительства, он создаёт новую промышленность, новую технику. Впервые в нашей стране учёный стал подлинно государственным деятелем».

Но кому нужны были такие государственные деятели? Троцкому? Зиновьеву? Им были нужны деятели новой революции, революции как минимум в европейском масштабе, а не отечественные учёные в области фундаментальных и прикладных наук.

Нет, не стараниями троцкистов готовились те постановления Политбюро ЦК, которые давали начало академическим институтам: Энергетическому, Геологическому, Палеонтологическому, Зоологическому, Институту химической физики, Ботаническому, Институту генетики, Институту географии, Институту физиологии растений, Физическому, Институту общей и неорганической химии, Институту физических проблем, Институту органической химии, Математическому, Микробиологии, Институту горючих ископаемых, Институту биохимии, Коллоидно-электрохимическому, Институту эволюционной морфологии и палеозоологии…

Это только новые институты только Академии наук СССР только за пять лет, с 1930-го по 1934-й.

И за этим блестящим перечнем стоял именно сталинский – лично сталинский взгляд на то, чем должна заниматься страна: дискуссиями о строении партии или работой под партийным руководством.

Вот бы такой взгляд на отечественную науку – да нынешним «россиянским» «лидерам»!.. Но уж чего не дано – того не дано…

Пётр Капица пробыл в Кембридже у Резерфорда тринадцать лет. В 1934 году ему намекнули из дому: «Пора бы и честь знать». Отдадим Капице должное – он вернулся в СССР и сразу же стал крупной фигурой в теоретической и прикладной физике, директором Института физических проблем Академии наук.

Вот как писал он Сталину и Молотову о проблемах с материальной базой этих проблем: «Какое же Вы правительство, если не можете заставить построить?»

Тираны такой запальчивости не прощают, а Сталин против такой критики не возражал, потому что за ней стояло не мелочное самолюбие позёра, не брюзжание завистника и не злорадство скрытого врага, а деловое желание увидеть поскорее построенными новые лаборатории, установки, цеха. Желание делать новую науку новой державы.

И во имя этой же цели Сталин умел видеть разницу между, скажем, Львом Давидовичем Троцким и Львом Давидовичем Ландау. Первый показывал кукиши Сталину, а внешний мир видел кукиши в сторону СССР.

И это было не прощаемо.

Второй держал фигу Сталину и Советской власти в кармане. Однако при этом в Харькове, в Украинском физико-техническом институте, основанном в 1928 году, он был занят хотя и особого рода, но тоже строительством. Строительством нового знания.

И этого оказывалось достаточно для того, чтобы враждебный социализму Ландау мог продолжать работать.

В 1932 году из Харькова на имя Сталина, Молотова и Орджоникидзе ушла телеграмма директора Украинского физико-технического института (УФТИ) Обреимова:

«10 октября научным сотрудникам УФТИ первыми в СССР и вторыми в мире удалось осуществить разрушение ядра лития путём бомбардировки ядрами водорода, ускоренными в разряженной трубке».

Да, мы были вторыми, но после кого? Первый ускоритель протонов в том же 1932 году построила страна Ньютона, Максвелла, Фарадея, Кельвина, Резерфорда! В Англии умели ценить труд учёного издавна. Однако ни англосаксы Черчилль и Рузвельт, ни тем более череда тогдашних французских и германских парламентских политиканов не шли ни в какое сравнение со Сталиным в уровне осознания перспектив научного знания и его будущего места в прогрессе общества.

Политический лидер, он имел здесь точность взгляда организатора науки, соединённого с расчётом умного промышленного воротилы, знающего, что вложенное в науку всегда окупится с лихвой. Собственно, по хозяйскому и глубокому отношению к науке Иосифа Сталина нельзя сравнить ни с одной другой исторической фигурой в мировой истории, кроме Петра Великого и, естественно, Ленина.

Но Пётр жил во времена, когда Россия вынуждена была пользоваться плодами чужого научного поиска… Петру приходилось заботиться не столько о науке, сколько об элементарном образовании.

Ленин, сам обладая качествами блестящего учёного, успел лишь наметить подходы Советской России к науке.

А Сталин повседневно эти подходы конкретизировал, расширял и углублял, реально создавая научно-техническую базу строительства социализма.

Гедиминовичи-Голицыны «строили» в это время пирамиды из стульев…

Троцкий строил планы свержения Сталина…

Сталин и СССР Сталина просто строили.

Недаром Горький создал журнал с названием «СССР на стройке», где в редакционной статье первого номера заявлялось:

«Чтобы лишить наших врагов внутри и вне Советского Союза возможности искажать и порочить показания слов и цифр, мы решили обратиться к работе солнца – к фотографии. Солнце не обвинишь в искажениях, солнце освещает то, что есть, так, как оно есть…»

Однако вне СССР и в самом СССР было немало тех, кто не мог согласиться с местом под солнцем для первой державы, создаваемой не «героями», а народом. А точнее – создаваемой самым выдающимся в мировой истории строителем великой державы Сталиным, величие которого заключалось также и в том, что он прекрасно понимал: герой может иметь успех, лишь опираясь на лучшие силы народа и служа ему.

Могли ли согласиться с таким взглядом те, кто привык опираться лишь на собственный интерес или на интерес своих хозяев?

Нет, конечно.

А могли ли они не противодействовать Сталину?

Тоже, конечно, нет.

Они, как читатель увидит, и противодействовали.

Глава четырнадцатая

Откуда произрос ГУЛАГ

Говоря о Сталине, этим вопросом надо задаться уже потому, что тему ГУЛАГа сегодня рассматривают почти исключительно спекулятивно, причём методами не науки, а идеологической войны. Вся тема подло выдирается из конкретного исторического контекста, а потом начинается не менее подлое жонглирование цифрами – у кого в миллионы, а у кого и в десятки миллионов «жертв режима».

При этом полностью умалчивается о том, что могло бы быть с Российским государством, если бы не были подавлены внутренние его враги, ориентировавшиеся на врагов внешних. Умалчивается, каким мог бы быть вот уж действительно многомиллионный террор, если бы в конце 20-х или начале 30-х годов в России совершился успешный белогвардейский, троцкистский или бонапартистский переворот! Помалкивают «продвинутые историки» и о том, какую цену заплатила бы Россия за поддержку заговорщиков силами внешней агрессии, без чего успешный антисталинский переворот был бы невозможен.

А ведь этой ценой была бы утрата Россией её суверенитета и контроля над собственными национальными богатствами!

Октябрь 1917 года в России был вполне логичен, хотя он вряд ли стал бы возможен без энергии, напора и гения Ленина – он один обладал не только идеальным пониманием исторического момента, но и был непререкаемым авторитетом для революционных масс, для партии большевиков и для руководства партии.

Но Октябрь был всё же логичен уже потому, что лишь большевики-ленинцы неуклонно усиливали своё положение в сознательных массах! Манек и Ванек можно было обмануть, но Иваны да Марьи всё уверенней шли за большевиками. К осени 1917 года на всех выборах в Петрограде и Москве большевики ещё при Временном правительстве получали не менее половины голосов, а среди гарнизонов – и более двух третей!

Россия действительно выстрадала – по выражению Ленина – большевизм. Большевизм Ленина отстоял Россию от интервенции. Затем большевизм Сталина Россию возвеличил. И эту историческую задачу Россия могла решить под руководством только гениального большевика Сталина.

В начале марта 1920 года Ленин выступал на Всероссийском съезде трудовых казаков:

– Эсеры и меньшевики говорят, что большевики залили страну кровью в гражданской войне. Но разве эти господа не имели 8 месяцев для своего опыта? Разве с февраля до октября 1917 года они не были у власти вместе с Керенским, когда им помогали все кадеты, вся Антанта? Тогда их программой было социальное преобразование без гражданской войны…

Ленин остановился, окинул взглядом внимательно слушающий зал, а потом озорно улыбнулся и продолжил:

– Сегодня мы вправе сказать этим господам: «Нашёлся ли бы на свете хоть один дурак, который пошёл бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу?».

По залу пошел понимающий хохот, а Ленин отмахнул рукой, и во вновь наступившей тишине опять зазвучало:

– Почему же они этого не сделали? Потому, что их программа была пустой программой, была вздорным мечтанием. Потому что нельзя сговориться с капиталистами и мирно их себе подчинить, особенно после четырехлетней империалистической войны. Как можно согласиться с этим капитализмом, который 20 миллионов людей перекалечил и 10 миллионов убил?…

Ленин ошибся тогда в одном, потому что точной статистики потерь тогда ещё не было. Капитализм убил не 10, а 26 миллионов человек, из них 13 миллионов – гражданских лиц.

Ни в Европе, ни в самом СССР противники нового строя ЭТИХ цифр видеть не хотели. Кто-то просто показывал при этом фигу в кармане. Кто-то имел более серьёзные намерения.

«Промпартию» профессора Рамзина не раз объявляли выдумкой ОГПУ, а расстрелянного в 1929 году горного инженера Петра Пальчинского – «невинной жертвой сталинского террора» и всего лишь «идеологом технократии».

Именно так о нём пишет профессор из США Лорен Грэхэм. Однако кто мешал этому «идеологу» проводить свои якобы благодетельные для народа идеи в жизнь в 1917 году, когда Пальчинский был товарищем министра торговли и промышленности в правительстве Керенского? Да и ещё раньше – когда он руководил капиталистическим синдикатом «Продуголь» и был тесно связан с российскими и международными банковскими кругами.

Но вот как он «технократствовал» в 1917-м…

5 мая 1917 года создано коалиционное министерство, в которое входит Пальчинский. Оно обещает контроль и даже организацию производства.

16 мая меньшевистско-эсеровский Петроградский Совет требует немедленного государственного регулирования производства, и тут же министр Коновалов уходит в отставку, а Пальчинский начинает саботировать все меры контроля.

В Донбассе создаётся катастрофическая ситуация. Не большевистская, а проправительственная газета «Новая Жизнь» сообщала:

«Безвыходный круг – отсутствие угля, отсутствие металла, отсутствие паровозов и подвижного состава, приостановка производства. А тем временем уголь горит, на заводах накопляется металл, когда там, где он нужен, его не получишь».

Донецкий комитет через Советы солдатских и рабочих депутатов организует анкету (всего лишь анкету!) о количестве металла. Промышленники жалуются, и товарищ министра Пальчинский запрещает «самочинные контрольные комиссии». Правительственных же комиссий этот «технократ» не назначает, зато срывает все попытки учёта и регулирования. Возмущение настолько велико, что Пальчинского удаляют из правительства, обеспечив «хлебное» местечко губернатора Петрограда с доходом в 120 тысяч рублей. В качестве такового Пальчинский и организовал оборону Зимнего дворца, выставив вокруг него пушки, предлагая их народу вместо масла.

Этот-то Пальчинский и стал одним из ведущих первых организаторов «профессорского саботажа» и вредительства. В 1926 году это был «Союз инженерных организаций», позднее образовалась «Промышленная партия».

В начале 20-х годов чекисты провели блестящие операции «Трест» и «Синдикат-2» по внедрению своих людей в круги эмиграции. И как раз «Трест» обеспечил тайную поездку по СССР выдающегося деятеля «белого» движения Шульгина. Его не арестовали, позволили вернуться в Европу, и в Берлине он издал книгу «Три столицы» о впечатлениях от Москвы, Ленинграда и Киева. Шульгин ожидал увидеть умирающую страну, а увидел «несомненное её воскресение» и признался, что в Советской России «быстро теряешь отвращение к тамошней жизни, которое так характерно для эмигрантской психологии».

Однако многие «технократы» внутри России это отвращение скрывали с трудом и надеялись на возврат старого тем или иным, но обязательно насильственным образом. В 1921 году много шума наделала поездка в США деятелей так называемого Торгово-промышленного комитета, «Торгпрома», образовавшегося ещё при Временном правительстве, – Петра Рябушинского, Гукасова, Лианозова, Денисова. «Торгпром» и другие объединения промышленников пытались активно влиять на процессы в СССР. Методы при этом избирались, естественно, конспиративные, тайные. В середине 1918 года представители «Торгпрома» внедрились в учётные комитеты при Госбанке, в Главное управление текстильной промышленности ВСНХ – Центротекстиль.

Тогда ВЧК сработала оперативно, однако Пётр Рябушинский в мае 1921 года с трибуны торгово-промышленного съезда в Париже заявил:

– Мы смотрим отсюда на наши фабрики, а они нас ждут, они нас зовут. И мы вернёмся к ним, старые хозяева, и не допустим никакого контроля…

Пальчинский остался в стране как один из тех, кто должен был эту программу подготавливать «на местах». А с кадрами у Пальчинского с Рябушинским проблем не было. Вот сословный состав студентов российских университетов в 1914 году: детей дворян, чиновников и офицеров – более трети, детей почётных граждан и купцов – треть. Остальные – это дети мещан, цеховых, крестьян, казаков, духовенства (каждый десятый), иностранцев и «прочих».

В высших технических учебных заведениях «белоподкладочники» составляли четверть, дети почётных граждан и купцов – половину студентов.

Так обстояло дело с теми, кого учили.

А кто учил их ещё в 1917 году?

А вот кто: в университетах профессорско-преподавательский состав из потомственных и личных дворян, из чиновников и обер-офицеров составлял 56 процентов, а если сюда прибавить почётных граждан с купцами, то получится уже 64 процента.

Из крестьян и казаков происходило 2,8 процента, а сыновья врачей, юристов, художников, учителей и инженеров профессорствовали в размере всего 4,7 процента.

В технологических институтах, высших технических училищах и политехникумах выходцев из этой последней («инженерской») категории было среди преподавателей, как ни странно, ещё меньше – всего 4 процента. Зато «белых» профессоров насчитывалась примерно половина (ещё 15 процентов давало купечество с почётными гражданами и пятую часть – мещане и цеховые).

Многие из них не захотели сотрудничать с «быдлом» и вместо того, чтобы остаться в трудный час с Россией, эмигрировали. Хотя удалось это далеко не всем.

Своим благополучием их прадеды, деды, отцы и они сами были обязаны народу, его поту и крови. А когда пришло время отдавать долги, они высокомерно увильнули, лишив страну большой части её образованного слоя. Если до революции в одном лишь Лысьвенском горном округе работало 66 инженеров, то в 1924 году на всём Урале их было 91. Теперь от каждого инженера зависело намного больше, чем раньше. Он мог принести исключительную пользу, а мог и нанести серьёзный вред.

И здесь уж каждый выбирал своё.

Кстати, любителям мифов о «зверствах» ОГПУ не мешает напомнить мнение знаменитого нашего правоведа Анатолия Фёдоровича Кони. Кони царская власть терпела лишь постольку, поскольку он был выдающимся юристом. Родившись в 1844 году, к 1917 году он успел стать членом Государственного совета, сенатором и действительным тайным советником (чин II класса), то есть штатским генералом, кавалером орденов Анны и Станислава I степени, Владимира II степени, Белого орла и Александра Невского.

Это был высший класс чиновных заслуг, но после революции Кони ни минуты не сомневался в том, на чьей стороне его симпатии. И он предупреждал большевиков:

«Вам нужна железная власть и против врагов, и против эксцессов революции, которую постепенно нужно одевать в рамки законности, и против самих себя. А сколько будет болезненных ошибок! И всё же я чувствую, что у вас действительно огромные массы приходят к власти».

Увы, не все обладали таким безоговорочным чувством Родины, как Анатолий Фёдорович.

Были среди специалистов просто недалёкие, растерявшиеся люди. Горный техник Краснянский весной 1927 года писал в газету «Красный шахтёр» Шахтинского округа Северо-Кавказского края: «Мы не догоняем Америку, а наоборот – в противоположную сторону бежим с быстротой американского поезда, занимаемся самообманом».

Это была, так сказать, «честная паника». Хотя перед наступлением (а дело шло к первой пятилетке) паникёры – явление не лучше предателей.

Были, однако, и просто предатели…

В марте 1928 года Северо-Кавказский крайком партии обсуждал «Шахтинское дело» о вредительстве в угольной промышленности. Шахтинский процесс, прошедший парой месяцев позже, сразу же многие расценили как «очередную штуку большевиков», но председатель краевого исполкома Богданов не ошибался, когда делил старых специалистов на три группы: первый тип – связанные с буржуазией и враждебные Советской власти, второй – связавшие свою судьбу и работу с большевиками и третий – большинство, промежуточная масса, которая свои убеждения скрывает и работает из-за хлеба.

Что ж, оценка трезвая и без истерики. Главное же – оценка верная в том смысле, что первый тип, увы, существовал реально.

Никто на помянутом выше заседании крайкома не собирался сваливать на вредительство все грехи. Полномочный представитель ОГПУ по Северному Кавказу Евдокимов сообщил: «За 1926–1927 операционные годы несчастных случаев, происшедших на рудниках Шахтинского округа, 6213. Неполадок у нас зарегистрировано 1733 и проходит 500 вредительских актов».

Итого вредительством объяснялся лишь каждый двенадцатый случай. И он-то чаще всего выдумкой не был…

Ильф и Петров хорошо описали настроения «бывших» в то время. Интервенции ждали с часу на час в уверенности, что «Запад нам поможет». И это было не только литературным образом. Вот цитата из стенограммы всё того же заседания крайкома: «На последнем этапе они настолько обнаглели, настолько уверены, что интервенция на носу, что решили вести себя более активно по подготовке свержения Советской власти».

Что ж, и это звучало убедительно. Скажем, в Донбассе чекисты обнаружили у арестованного инженера Павленко записку хозяина каменноугольного рудника действительного статского советника Парамонова, помеченную… «июня 2-го дня 1919 года».

«Милостивый государь Василий Петрович! – писал Павленко хозяин. – В случае захвата рудника большевиками прошу Вас не оставлять предприятия, всеми мерами заботиться о сохранении шахт, машин и инвентаря…»

Статский советник в 1919 году, на втором году гражданской войны, явно рассчитывал на скорое возвращение, но ожидание затянулось. Оказалось, что прежде чем свергать «Советы», надо было их расшатать. И теперь актуальным стал вопрос не о сохранении, а о порче оборудования.

Но зачем хранил столько лет старую записку инженер Павленко? Конечно, он хранил её как своего рода пароль на случай успешной интервенции. Ну, действительно, не для коллекции же держал инженер Павленко этот небезопасный документ где-то в тайнике целых десять лет!

Да, по мере усложнения обстановки – а она усложнялась потому, что в стране назревали новые огромные перемены, – всё активнее действовали не только большевики, но и наши внутренние враги.

Тут могли быть частные ошибки, но в общем настроении многих «спецов» ошибиться было уже нельзя. И «настроениями» дело не ограничивалось! Так, с 25 ноября по 7 декабря 1930 года в Москве прошёл открытый судебный процесс «Промышленной партии».

Судили людей, в СССР видных. Профессора Калинников и Ларичев были членами президиума Госплана СССР, профессор Рамзин – директором Теплотехнического института. По «торгпромовской» традиции не обошлось без крупных руководителей из Оргтекстиля ВСНХ.

Подсудимые не раз бывали в заграничных командировках, и возможностей для контактов со старыми знакомыми из эмиграции у них хватало.

Главной на процессе была тема возможной интервенции. Профессор Рамзин говорил:

– Нашей основной ставкой была ставка на интервенцию против Советского Союза, ибо лишь интервенция признавалась верным и быстрым способом совершения контрреволюционного переворота…

Без интервенции рассчитывать на переворот не приходилось так же, как без внутреннего переворота внешняя интервенция была обречена ещё до её начала, потому что, хотя имущие классы Антанты и желали страстно падения Советской власти, народные массы Франции и Англии в поход на Москву не пошли бы.

Оставалось одно: действовать руками Польши, Румынии, прибалтийских «лимитрофов» и сил белой эмиграции. И вот такой вариант был вполне реален, потому что каждый возможный участник интервенции был у Антанты в кармане. Кроме того, у каждого из этих клиентов Антанты и США были в СССР свои планы.

Мировой экономический кризис 1929 года ударил по Польше очень больно, и война могла здесь «спустить пар» (не говоря уже о Киеве – сладкой мечте белополяков).

Румыны постоянно опасались утраты оккупированной ими Бессарабии и тоже поддержали бы интервенцию.

Лимитрофы большого значения не имели, но были бы не лишними.

О настроении же офицерской эмиграции можно и не говорить.

То есть шанс был. Но обязательно – при серьёзном внутреннем заговоре. Так что ОГПУ никак не могло выдумать его уже потому, что тут чекистов явно опережали спецслужбы Запада.

Рамзин признавался:

– От прямого технического вредительства центр быстро пошёл к «плановому» вредительству, которое сводилось к таким способам планирования отдельных отраслей народного хозяйства, которые искусственно замедляли бы темп экономического развития страны, создавали диспропорцию между отдельными участками народного хозяйства…

Это говорилось в конце 30-го года – всего через год после начала первой пятилетки. Ещё не время было подсчитывать её успехи и просчеты, и у Сталина не было необходимости объяснять неудачи вредительством. Совсем не с руки было Сталину и расхолаживать народ, «выдумывая» сообщения о том, что в пятилетний план уже при его создании были заложены «мины» планового вредительства. Ведь первой мыслью при этом было бы: «А надо ли выполнять такой план?»

То есть Рамзин говорил правду. И это подтверждается одним письмом Сталина, который – надо же! – «россиянские» фальсификаторы истории трактуют как доказательство того, что Сталин якобы придумывал «показания», которые следовало получать у арестованных по делу якобы несуществующей партии.

А ведь это письмо Сталина председателю ОГПУ Менжинскому от октября 1930 года доказывает обратное, а именно то, что Промпартия была реальностью и что показания её руководителей не изобретали в сталинском кабинете.

Письмо же Сталина было вызвано вот чем…

Описание деятельности Рамзина и его коллег (стенограмма процесса и материалы, приобщённые к делу) составило приличную книгу и было издано в Москве в 1931 году. А материалы следствия были вообще многотомными, и за этой массой показаний и деталей могло легко ускользнуть основное – политический момент.

Тянуть с процессом не позволяла обстановка, а следствие разрасталось. Чекистам были важнее конкретные детали внутреннего заговора, но Сталина – как политика, как ответственного вождя страны, интересовали, естественно, не столько явки, сколько общий замысел заговора, стержнем которого была внешняя интервенция.

С мыслью о необходимости такого – «внешнеполитического» – подхода к следствию Сталин и писал:

«Тов. Менжинский!

Письмо от 2/Х и материалы получил. Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях – это вопрос об интервенции вообще и особенно вопрос о сроке интервенции. Выходит, что предполагали интервенцию 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. <…> Может показаться, что ТКП (Трудовая крестьянская партия. – С.К.) или «Промпартия» представляет главную силу. Но это не верно. Главная сила – … «Торгпром». ТКП, «Промпартия», «партия» Милюкова – мальчики на побегушках у «Торгпрома». Тем более интересны сведения о сроке интервенции, исходящие от «Торгпрома». А вопрос об интервенции вообще, о сроке интервенции, в особенности, представляет, как известно, для нас первостепенный интерес…»

Как видим, выше идёт речь об уже имеющихся показаниях, о реальных планах интервенции… Но «россиянскими» «историками» ставится в вину Сталину следующая часть его письма:

«Отсюда мои предложения:

а) Сделать одним из важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, «Промпартии», и особенно РАМЗИНА, вопрос об интервенции и сроке интервенции (1. Почему отложили интервенцию в 1930 г.? 2. Не потому ли, что Польша ещё не готова? 3. Может быть потому, что Румыния ещё не готова? 4. Может быть потому, что лимитрофы ещё не сомкнулись с Польшей? 5. Почему отложили инт-цию на 1931 г.? 6. Почему «могут» отложить на 1932 г.? 7. И т. д. и т. п.)…

б) Привлечь к делу Ларичева и других членов ЦК «Промпартии» и допросить их строжайше о том же, дав им прочесть показания РАМЗИНА. <…>

Если показания РАМЗИНА получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых… то это будет серьёзным успехом ОГПУ, так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной форме достоянием секций КП и рабочих всех стран, поведём широчайшую кампанию против интервенционистов и добьёмся того, что парализуем, подорвём попытки к интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно.

Понятно?

Привет! И. Сталин».

Вот каково это письмо…

Но ведь из его контекста ясно, что предложение Сталина сделать одним из важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки Промпартии вопрос об интервенции и сроке интервенции является указанием не фальсифицировать такие показания (из письма Сталина видно, что показания об интервенции уже имелись), а всего лишь перенести акцент в следствии с оперативных вопросов на аспект интервенции…

Казалось бы – всё очевидно! Но вот же из этого письма, которое я привёл почти полностью, выпустив лишь те части, где Сталин говорит о группе Лианозова – Нобеля и руководстве ТКП, «россиянские» «историки» делают обвинительную для Сталина «улику».

Н-да…

Заговоры старых специалистов были, увы, реальностью, потому что были внешние силы, прямо заинтересованные в них. Рябушинские, Пальчинские и Рамзины ещё со времён «бывшей» жизни сидели за одними столами и дышали одной атмосферой. Было время – все они были единомышленниками. Прошло десять лет, и одни старые специалисты порвали былые связи, а другие их сохранили.

Известный книжный график Евгений Кибрик молодым парнем в 1936 году проиллюстрировал знаменитого «Кола Брюньона» Ромена Роллана. На Всемирной выставке в Париже в 1937 году эти иллюстрации получили серебряную медаль. А весной 1931 года Кибрик приехал с творческой агитационной бригадой ЦК ВЛКСМ на строительство Бобриковского химического комбината на Валдайской возвышенности.

Голая серая равнина, ветер, угрюмый пейзаж с недостроенными газгольдерами. Москвичей встретил комсомольский секретарь строительства – маленький весёлый чёрный парень с оторванными кистями рук. Раздвоенные кости предплечья – и для еды, и для письма, и для «рукопожатия».

Этот секретарь и рассказал, что проект комбината был составлен так, что заводы строятся, а электростанция для них уже сдана. Стройплощадку под Соцгородок химиков вырубили подчистую, и до ближайшего деревца – три километра. Да и руки он потерял в аварии, происхождение которой было явно вредительским.

Это и был метод работы коллег Рамзина. Они закладывали в проекты цехов дорогие мраморные полы, а в ответ на недоумение отвечали, что, мол, новый труженик должен работать в дворцах. Это был действительно «профессорский» класс подрывной работы.

Где-то хватало ума заменить мрамор на цемент, а кое-где и проходило.

Против новой России пошло меньшинство старых специалистов – примерно один из дюжины. Но под подозрением оказывались и остальные одиннадцать. Кто-то из них оказался и под несправедливым арестом. Но вот что писал из британской тюрьмы на индийской территории Джавахарлал Неру своей юной дочери Индире Ганди:

«Есть старая русская пословица: «У страха глаза велики». Она удивительно верна независимо от того, идет ли речь о младенцах или же о странах и обществах. Нервы у большевиков всегда напряжены, и глаза у них расширяются при малейшей провокации, ибо империалистические страны всячески стараются уничтожить коммунизм, затевая с этой целью всевозможные маневры и интриги. У большевиков достаточно часто имелись основания для беспокойства, и даже внутри страны им приходится сталкиваться с многочисленными попытками саботажа…»

Да, глухая, а то и открытая злоба буржуазных специалистов на Советскую власть родилась в один день с Советской Россией. И сразу же приняла формы прямой гнусности. Чего стоила одна забастовка, провозглашённая Пироговским обществом в 1917 году! Великий хирург в гробу, наверное, переворачивался, глядя, как порочат его имя те, кому сама профессия предписывала сострадать. А врачи Москвы и Петрограда забастовали уже 22 ноября 1917 года – через полмесяца после Октябрьской революции.

И врачами саботаж не ограничивался.

Осенью 1918 года видный кадет профессор Карташев говорил в Гельсингфорсе (Хельсинки): «Мы уже не те кадеты, которые раз выпустили власть. Мы сумеем быть жестокими».

Кто же собирался быть жестоким в составе, скажем, кадетского подпольного «Национального центра» на территории РСФСР? Вполне цивилизованные люди: инженер Штейнингер – совладелец патентной конторы «Фосс и Штейнингер», профессора Котляревский, Муравьёв, Устинов, Сергиевский, Муралевич, Каптерев, Фельдштейн, бывший попечитель Петроградского учебного округа Воронцов…

Профессора-экономисты Плетнёв, Букшпан, Кафенгауз были всего лишь «техническими экспертами» центра.

Этот «Национальный центр» готовил сдачу Петрограда Юденичу. И шанс у него был – в заговоре участвовали крупные военные, служившие в Красной Армии: адмирал Бахирев, начальник сухопутного отдела штаба Балтфлота полковник Медиокритский, начальник штаба 7-й армии полковник Люндеквист, начальник авиаотряда Ерёмин.

В министры-председатели правительства намечался профессор Технологического института Быков.

Директора Института экспериментальной биологии Кольцова мы знаем как генетика, «пострадавшего» в конце тридцатых годов. А в 1920 году он был казначеем «Национального центра», хозяином конспиративной квартиры и явки для курьеров Колчака и Деникина.

Инженер Жуков готовил взрывы на железной дороге Пенза – Рузаевка, чтобы не допустить переброски войск с Восточного фронта на Южный.

О научных премиях Альфреда Нобеля знает весь мир. Но в 1918 году существовали и ещё одни «нобелевские» премии. Их назначил перед отъездом из России член правления акционерного общества нефтяных предприятий «Нобель» Густав Нобель русским служащим фирмы за саботаж указаний Советской власти и экономический шпионаж. Среди «лауреатов» были профессор Тихвинский, лаборант «Главнефти» Казин, начальник технического управления «Главнефти» в Москве Истомин, председатель «Главнефти» в Петрограде Зиновьев.

Финансирование и «присуждение» премий было прервано лишь с раскрытием в 1921 году заговора «Петроградской боевой организации». Руководил ею, между прочим, профессор Таганцев – бывший член «Национального центра».

Так что у более поздних угольного «Шахтинского дела», рыбной «Астраханщины» и обширной «Промпартии» были глубокие, прочные корни.

Осенью 1929 года прошла чистка Академии наук СССР. Примерно сотню (из примерно полутора тысяч) сотрудников уволили, некоторых – арестовали. Среди уволенных далеко не все были учёными, и эту чистку никак нельзя было сравнить с увольнением более сотни университетских профессоров царским министром просвещения Кассо за семнадцать лет до этого – в 1911 году.

Но даже в 1936 году далеко не все академики голосовали за исключение из Академии эмигрировавших химиков Ипатьева и Чичибабина. Эти двое, став выдающимися мастерами своего дела, так и не стали русскими патриотами. Такие, как они, и представляли остатки того «белоподкладочного» слоя, который всегда помнил о своём дворянстве больше, чем о долге перед народом Родины.

Даже выдающийся русский математик Лузин, которому наука в СССР обязана многим, в тридцатые годы две трети своих работ публиковал на… французском языке. Кончилось тем, что ему мягко намекнули: мол, ваши идеи, академик, не станут менее привлекательными, если будут становиться известными миру на языке родных осин.

Да, каждый выбирал своё и получал своё. Но даже получая «путёвку ОГПУ» на, скажем, Беломорканалстрой как заключённый, инженер-вредитель к окончанию строительства канала мог стать не только свободным человеком, но и орденоносцем, вновь крупным руководителем.

Судьба многих такой и оказалась, в том числе – и судьба профессора Рамзина. Осуждённый на расстрел, он был помилован. Вначале занимался научной работой в заключении, потом его освободили.

Рамзин был действительно крупным учёным, получил орден Ленина и Сталинскую премию, но «промпартийные» страницы его жизни написал всё-таки он сам, а не Сталин.

Сталин же писал вместе с Россией её новую историю. На страницах этой истории было много ошибок, помарок, зачёркиваний, корявостей и клякс. Однако эти страницы, где летопись перемежали репортажи, где сиюминутное смешивалось с вечным, а наивное с новаторским, читал весь мир.

Равнодушных или снисходительных к началу тридцатых не осталось. И друзья и враги всё лучше понимали, что Россия Сталина – это, похоже, всерьёз.

И всё чаще и те и другие тревожились и задумывались, хотя и по разным причинам.

Не лучше прямого промышленного саботажа оказывался и саботаж нравственный. Бывший конногвардейский офицер Георгий Осоргин в «нэповские» годы занялся перекупкой. Принимал у знакомых – «бывших людей» – драгоценности, золото и перепродавал маклерам-евреям.

Знакомые считали его «безупречно честным» человеком: брал «определённый процент» и «не обманывал». Когда его спрашивали, почему он – офицер, дворянин – занимается маклачеством, Осоргин с гордостью отвечал:

– Я присягал государю-императору и Советской власти служить не хочу.

В конце двадцатых и начале тридцатых годов таких осоргиных хватало. Считали они себя русскими, но вместо того, чтобы помочь новой России стать на ноги, тупо и мелочно предпочитали холуйствовать «на подхвате» у тёмных еврейских дельцов.

И у тех, кто эту Россию строил и обязан был думать о её безопасности, всё чаще возникала резонная мысль: «А если завтра запахнет порохом? Как поведут себя эти бывшие конногвардейцы? Ведь никаких моральных обязательств перед СССР они за собой не числят, Родиной его не считают».

20 марта 1935 года было опубликовано постановление НКВД:

«В Ленинграде арестованы и высылаются в восточные области СССР: бывших князей 41, бывших графов 32, бывших баронов 76, бывших крупных фабрикантов 35, бывших помещиков 68, бывших крупных торговцев 19, бывших царских сановников 142, бывших генералов и офицеров царской и белой армий 547, бывших жандармов 113. Часть их обвинена в шпионаже».

Высылали тысячу человек. Кого – в Казахстан, кого – всего лишь в Саратов и Самару.

Жестоко?

Что ж – по отношению к этим «тысячникам» и тем трём тысячам членов их семей, что уезжали вместе с ними, действительно не очень-то милосердно. Но ведь правомерен и такой вопрос: «А как насчёт тех десятков миллионов, с которыми эти тысячи не ощущали себя в национальном и духовном родстве?» Ведь из этих четырёх тысяч вряд ли кто-то искренне считал себя гражданином Советского Союза.

Как и конногвардеец Осоргин, эти тысячи бывших русских считали себя согражданами не десятков миллионов русских, живущих в России, а тех, тоже – бывших русских, кто в тридцатые годы утюжил за рулём парижского такси асфальт рю Ришельё и пляс Пигаль или преподавал в эмигрантских кадетских корпусах военную науку тем детям бывших русских, которым предстояло пойти войной на Россию, чтобы отвоевать у миллионов утраченные привилегии для тысяч…

Высылаемые, их «безупречно честные» родственники и приятели всегда считали само собой разумеющимся наследственный блеск меньшинства и наследственное же прозябание остальных. А ведь на достойную жизнь имели право и эти «остальные», то есть то большинство, которому царская Россия отказывала в таком праве из поколения в поколение.

Но, может, на восемнадцатом году Советской власти «бывшие» тысячи уже не представляли опасности для «остальных» ста семидесяти с лишком миллионов граждан СССР?

Увы, очень многие из этих «бывших» имущих таили глухую злобу и думали о будущем с надеждой на возврат прошлого. А если они даже не стремились к возврату, то всё равно были вредны для страны своими претензиями на избранность, на особое понимание жизни. Хотя они так ничего и не поняли – по обе стороны границы России. Родственника конногвардейца Осоргина – писателя Михаила Осоргина выслали из России весной 1922 года с советским паспортом. С ним он и жил, писал книги, переписывался с Горьким, просился обратно.

А зачем?

В 1936 году, через год после ленинградского «исхода бывших», Горький пишет старому (с 1897 года) другу в Париж:

«Время сейчас боевое, а на войне как на войне надо занимать место по ту или иную сторону баррикады».

Осоргин отвечал:

«Против фашизма, положительно захватывающего прямо или косвенно всю Европу, можно бороться только проповедью настоящего гуманизма… Моё место неизменно по ту сторону баррикады, где личная и свободная общественность борется против насилия над ними, чем бы это насилие ни прикрывалось, какими бы хорошими словами ни оправдывало себя. Мой гуманизм готов драться за человека. Собой я готов пожертвовать, но жертвовать человеком не хочу. Лучше пускай идет к чёрту будущее».

Однако ни Сталин, ни Россия посылать своё будущее к чёрту не собирались и не были намерены кому-либо это позволить.

Осоргин упрямо не хотел видеть, что его «баррикада» стоит поперёк жизни и борьбы за человека. Но было ли это так уж безобидно? Если бы он вернулся в СССР, то вначале путался бы под ногами. А потом?

А потом…

Нет, не стоило испытывать ещё одного путаника-интеллигента на верность идее реального социалистического строительства. Осоргин ведь и в 1936 году писал надменно:

«Вы нашли истину. Ту самую, которую ищут тысячи лет мыслители. Вы её нашли, записали, выучили наизусть, возвели в догму и воспретили кому-либо в ней сомневаться.

Она удобная, тёпленькая, годная для мещанского благополучия. Рай с оговорочками, на воротах икона чудотворца с усами».

Писал Осоргин и так:

«Поражает ваша научная отсталость. Русские учёные – типичные гимназисты. Я просматриваю академические издания и поражаюсь их малости и наивности».

Во-первых, уж не знаю, что мог понять литератор Осоргин, листая «Успехи физических наук» или иной специализированный научный журнал. Во-вторых же…

Во-вторых, нужен ли был новой России этот «кадровый» литературный «борец за человека», уверявший Горького, что не менее его «верует в советскую молодежь и многого от неё ждёт»?

Парижанин-эмигрант Осоргин строил свою баррикаду поперёк жизни… А молодой москвич, авиаконструктор Саша Яковлев, взволнованный одобрением своего первого «настоящего» самолета «УТ-2», в это время улыбался и смотрел в объектив фотографа, уткнувшего треногу аппарата в дёрн Тушинского аэродрома.

А на плече Яковлева лежала рука стоящего сзади…

Кого?

По мнению Осоргина – «чудотворца с усами».

А по мнению Саши – товарища Сталина.

Старшего его товарища…

И этот товарищ не просто ждал многого от советской молодёжи. Он её растил, воспитывал и поддерживал её державные начинания.

Поэтому товарищем Сталина считал не один Яковлев и не только те, кто – полный молодого задора – окружал Сталина в тот немного пасмурный, но всё равно радостный и весёлый день. Своим товарищем Сталина называли и искренне считали его таковым миллионы людей в России.

При этом из года в год число этих миллионов не уменьшалось, а росло и росло.

Глава пятнадцатая

Ученик, превзошедший учителя…

В очерке «В.И. Ленин» Максим Горький писал: «Должность честных вождей народа – нечеловечески трудна». А ведь Ленин и Сталин были всего лишь людьми. Добровольно исполнявшими, однако, должность нечеловеческую.

Имена Ленина и Сталина давно стали синонимами фундаментальных понятий мировой истории. Однако друг для друга они были живыми людьми, соратниками и – хотя для дружбы в обычном смысле биографии обоих не очень подходили – друзьями. Ленин, родившийся в 1870 году, был старшим. Сталин, родившийся в 1879 году, – младшим как по возрасту, так и по положению в общем их деле.

Сейчас нередко пытаются оторвать Сталина от Ленина и даже противопоставить их. И нет ничего странного в том, что эти попытки исходят как из «националистического», так и либерального лагеря. Всё верно: «Пойдёшь налево – придёшь направо», как говаривали и Ленин, и Сталин.

В действительности Сталин был единственным, о ком можно было после смерти Ленина по праву сказать: «Это – Ленин сегодня».

Сталин называл себя всего лишь учеником Ленина, и это не было позой уже потому, что Сталин и поза всегда были вещами несовместными. Сталин действительно и ощущал себя учеником Ленина, и был им по существу. Чтобы понять это, достаточно вчитаться в ленинские труды и в сталинские труды. Литературные стили двух партийных литераторов и социальных мыслителей Ленина и Сталина внешне различны, причём у Ленина эмоциональный накал текстов выше, стиль же Сталина суше и даже тяжеловеснее. Однако умные текстологи давно заметили, что как Ленину, так и Сталину был свойственен приём, которым пользовались ещё в Древнем Риме. Оба выдвигали какой-то тезис, обосновывали его, двигались дальше, но с какого-то момента вновь возвращались к этому основному тезису и обосновывали его уже иными аргументами. Этим же были характерны и публичные речи обоих. В результате то, что Ленин и Сталин хотели донести до аудитории, удерживалось в головах слушателей и читателей так же прочно, как умело вбитый гвоздь в доске.

И еще одно…

Есть такой анекдот… Когда Цицерон выступал перед римлянами, аудитория восхищалась: «Как красиво говорит Марк Туллий!» А когда свои речи перед афинянами произносил Демосфен, афинская агора ревела: «Вперед, на Спарту!»

Так вот, речи и печатные работы Ленина тоже были рассчитаны не на эффект, а на эффективность, на реальный результат. И результат был, как правило, налицо! Однако у Сталина этот же подход был доведён почти до совершенства. Не исключено при этом, что при выработке литературного стиля Сталин учёл и тот опыт, который он приобрёл в духовной семинарии – теологи тоже умели добиваться эффективности, а не эффектности. Так или иначе, он спокойно, уверенно и методично раз за разом бил в одну точку – как неподатливый чурбан клином колол… И так раскалывал самые крепкие проблемы – от вскрытия несостоятельности оппозиции до вопросов языкознания.

К слову, насчёт последнего… Как уж в последние десятилетия изгалялись все кому не лень над сталинскими работами по этому вопросу. Мол, «невежественный вождь» самоуверенно возжелал и тут «отметиться». А несчастные «рабы-подданные» должны были его «галиматью» изучать и восхищаться…

Но несколько лет назад я оказался случайным свидетелем разговора крупного обществоведа-марксиста Ричарда Ивановича Косолапова, издателя дополнительных томов Собрания сочинений Сталина и известного профессора-лингвиста. И этот профессор сообщил, что коллектив исследователей в одном из академических институтов проанализировал работы Сталина по языку с современных позиций и пришёл к выводу, что в основных своих положениях они научно корректны, что грубых ошибок там нет, зато есть ряд интересных, самобытных мыслей, которые ещё предстоит осмыслить. Вот так!

Но это – к слову. Вернёмся к тому, чем был Ленин для Сталина… В сталинском кабинете лежала посмертная маска Ленина. И это тоже не было деталью «на публику», тем более что публика в сталинском кабинете собиралась не впечатлительная и на дешевые эффекты не «ловилась». Нет, Сталину действительно нужен был Ленин – нужен для его внутренней напряжённой жизни духа. Маяковский заметил точно: «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше…» Думаю, и поэтому именно Сталин после смерти Маяковского прекратил недостойную крысиную возню вокруг судьбы самого талантливого русского поэта ХХ века, сказав, как припечатав: «Маяковский был и остается лучшим поэтом нашей пролетарской эпохи».

У меня нет сомнений в том, что Сталин внутри себя постоянно советовался с Лениным. И ему нужен был рядом с ним не скульптурный или живописный портрет – пусть даже самый распрекрасный и талантливый, а именно маска, фотографически точно передающая знакомые черты лица так, чтобы можно было всматриваться в них и всматриваться…

Не сомневаюсь, что и легенды о Сталине, периодически приходящем по ночам в Мавзолей, имеют под собой реальную основу. Глядя на знакомые черты, Сталин мог лучше вспомнить голос, те или иные ситуации, те или иные повороты ленинской мысли, свидетелем которых он был… Он мог вспоминать всё это и в ночной тишине думать о своём…

А точнее – о том же, о чём думал и Ленин… Кажется, меньшевик Дан, имея в виду Ленина, однажды в сердцах бросил: «Да разве можно тягаться с человеком, который двадцать четыре часа в сутки думает об одном и том же – о пролетарской революции!».

Сталин не был бы учеником Ленина, если бы не думал те же двадцать четыре часа о том же, что и учитель. Но ученик был достоин учителя, и поэтому он пошел дальше него.

Учитель заложил фундамент.

Ученик строил уже здание и поэтому не мог не превзойти Учителя – если был его достоин.

А Сталин был достоин.

Ленин сказал: «Из России нэповской будет Россия социалистическая»…

А Сталин её социалистической сделал.

Ленин был для Сталина учителем и остался им после смерти. Сталин постоянно подчёркивал это публично, но так он считал и внутри себя. Однако верно сказано: «Учитель! Воспитай ученика, чтоб было у кого учиться…» Думаю, если бы Ленин мог ознакомиться с державной работой Сталина за те почти сорок лет, которые Сталин стоял во главе России без Ленина, Владимир Ильич понял бы и одобрил бы все основные политические и управленческие решения Сталина.

Да и, надо полагать, признал бы, что ученик оказался достоин учителя, а в результатах работы по укреплению и развитию России даже превзошёл его… Даже Ленину было бы чему поучиться у Сталина в деле созидания новой великой России.

Вот это последнее обстоятельство как раз и позволяет ставить на первое место в истории России рядом с Лениным именно Сталина. И даже отдавать первенство всё же ему, ученику Ленина.

Ленин мог бы вывести Россию во вторую в мире великую державу с отличными перспективами на первое место не просто по всему спектру традиционных показателей, но главное – по безусловно ведущему нравственному влиянию в мире.

Ленин, проживи он ещё лет двадцать, мог бы обеспечить России не спесивое, а товарищеское лидерство в мире – как первой среди равных.

Ленин мог бы…

Сталин – смог.

И не вина Сталина, что эти его усилия послесталинская Россия не только не подкрепила всесторонним, включая нравственное, развитием, но и позволила врагам России их обесценить и оболгать.

Ленин и Сталин…

Сталин и Ленин…

Ленин сказал: «Лишь та революция чего-нибудь да стоит, которая умеет защищаться…»

Сталин создал и могучую научно-техническую и индустриальную базу защиты социалистического Отечества, и прямой инструмент этой защиты – ракетно-ядерную Советскую Армию.

Ленин поставил задачу: «учиться работать»… Он знал, что у нас «есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция», чтобы «создать действительно могучую и обильную Русь…»

При этом Ленин заявлял, что «нам истерические порывы не нужны», и призывал «работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил…»

А Сталин решил задачу воспитания нового русского человека так блестяще, что германский генерал фон Меллентин вынужден был признать, что «умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом», что «у русского всё больше развивается навык самостоятельных действий, а уровень его образования постоянно растёт…»

При этом Сталин, как я понимаю, после смерти Ленина постоянно сверялся с теми ленинскими оценками, которые касались непосредственно его, Сталина. В первую очередь я имею здесь в виду, конечно же, ленинское «Письмо к съезду».

24 декабря 1922 года уже болевший Ленин продиктовал этот знаменитый текст, где были и следующие слова:

«Наша партия опирается на два класса и поэтому возможна её неустойчивость и неизбежно её падение, если бы между этими двумя классами не могло состояться соглашение… На этот случай принимать те или иные меры, вообще рассуждать об устойчивости нашего ЦК бесполезно. Никакие меры в этом случае не окажутся способными предупредить раскол <…>

Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий.

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью».

Через некоторое время – уже 4 января 1923 года – Ленин продиктовал ещё более знаменитое дополнение к предыдущей диктовке, где о Сталине было сказано так:

«Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места (Генерального секретаря ЦК. – С.К.) и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличался бы от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.».

Пожалуй, Ленин тут был к Сталину не очень справедлив – на позицию Владимира Ильича повлиял, надо полагать, известный конфликт, когда Сталин сделал выговор Крупской за нарушения утвержденного в ЦК режима лечения Ленина, исключающего его ознакомление с политическими документами и т. п. Но для Сталина вряд ли было очень существенным то, насколько Ленин был к нему справедлив или несправедлив. Как любой самокритичный человек, Сталин вряд ли задавался этим вопросом. Скорее его могло волновать иное: «Что же такое есть у меня в характере, что Ильич счел возможным сказать об этом публично?» И, как я догадываюсь, эта мысль, укоренившись в душе Сталина, год за годом помогала ему быть сдержанным и некапризным в самых острых ситуациях.

Если ориентироваться не на антисталинские мифы, а на объективные мемуарные свидетельства и на документы, в том числе и на стенограммы, фиксирующие реакцию Сталина на те или иные речи, и т. д., то не так уж и сложно понять, что Сталин был не нетерпим, как в этом уверяют его недоброжелатели, а, напротив, терпим. Да, представьте себе, он был явно терпим к проступкам и даже серьёзным грехам товарищей, если надеялся на то, что товарищи выправятся. Бил он только неисправимых, и то не сразу. Но уж если бил, то – крепко.

Однако без унижения человеческого достоинства тех, кого приходилось бить. Причиной была несомненная высокая внутренняя культура и самодисциплина. Малоизвестная деталь: одна из дочерей Льва Толстого уже в эмиграции (уехала из СССР на время, осталась за границей навсегда) написала мемуары. И в них, рассказывая о своей встрече со Сталиным, она отмечала его «совершенно небольшевистскую вежливость». Впрочем, о вежливости и сдержанности Сталина писали многие.

Не влиянию ли ленинской критики обязан был Сталин этой своей почти безграничной сдержанностью, которую лишь в редких случаях опрокидывал его кавказский темперамент? Весьма вероятно – да! Ведь, вскипая, Сталину достаточно было вспомнить слова Ленина, чтобы удержать себя в руках.

Походить на Ленина – не копируя его, конечно, а развивая лучшие в себе свойства, присущие Ленину, – это для Сталина, вне сомнений, было рабочим правилом всю его жизнь после смерти Ленина.

Да и могло ли быть для Сталина иначе?

Однажды мне попался на глаза некий очерк эсера Виктора Чернова, политического оппонента Ленина и Сталина, об одном из них. Я приведу цитату из этого очерка, а к кому из двух она относится, пусть читатель пока догадывается сам:

«Счастливая целостность его натуры и сильный жизненный инстинкт… делали из него какого-то духовного «Ваньку-Встаньку». После всех неудач, ударов судьбы, поражений, даже… позора он умел духовно выпрямляться… Его волевой темперамент был как стальная пружина, которая тем сильнее «отдает», чем сильнее на неё нажимают. Это был сильный и крепкий политический боец…

Он никогда не был блестящим фейерверком слов и образов… говорил он всегда не красно. Он бывал и неуклюж, и грубоват… он часто повторялся… но в этих повторениях, и в грубоватости, и в простоте была своя система и своя сила. Сквозь разжевывания… пробивалась живая, неугомонная волевая стихия, твёрдо шедшая к намеченной цели…

Его… считали честолюбцем и властолюбцем; но он был лишь естественно, органически властен, он не мог не навязывать своей воли, потому что был сам «заряжен двойным зарядом» ее, и потому, что подчинять себе других для него было столь же естественно, как центральному светилу естественно притягивать в свою орбиту и заставлять вращаться вокруг себя меньшие по размеру планеты… Но… пышность и парадность не радовали его глаз; плебей по привычкам… он оставался прост и натурален в своём быту…

Он был профессиональным борцом, он был политическим боксёром на арене социальных распрей и в этом смысле знал «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть»: этой страстью была сама его профессия, сама борьба, само переливание своей воли в формы политических событий…»

О ком это? Характеристика настолько подходит и Ленину, и Сталину, что, не раз предлагая собеседникам угадать, о ком это было сказано, я слышал в ответ: «О Сталине, конечно!»

Но это – отрывок из очерка Чернова «Ленин», опубликованного в эмигрантском журнале «Воля России» в марте 1924 года – сразу после смерти Ленина. И в конце этого очерка бывший министр земледелия во Временном правительстве и бывший председатель однодневного Учредительного собрания писал:

«Он умер. Его партия, возглавляемая людьми, которых он долго формовал по своему образу и подобию, людьми, которым легко быть его подражателями и столь же трудно – его продолжателями, уже в последнее время повторяла в своей коллективной судьбе его личную судьбу: становилась живым трупом…

На свежей могиле учителя и вождя… она… произнесёт обеты верности… завещанию учителя. А затем – погрузится в будни и подпадет опять под власть неумолимых законов размагничивания и распада».

Так закончил свой очерк о Ленине эмигрант Чернов, и, говоря об «обетах верности», он имел в виду, вне сомнений, клятву Сталина над гробом Ленина. Однако жизнь ещё раз опровергла Чернова – Сталин стал именно продолжателем Ленина, и вместо погружения в будни и распад Россия под руководством Сталина начала грандиозную, никогда ранее ей неведомую в подобных масштабах работу созидания.

Причём Сталин, как и Ленин, был в этой работе универсален и вездесущ. Он продолжал Ленина и шёл дальше, постоянно углубляя и совершенствуя свой управленческий универсализм. В подтверждение сказанного приведу лишь два примера…

Горький оставил интересное свидетельство об уровне понимания Лениным специальных вопросов. В своём известном очерке 1924 года он писал:

«Я предложил съездить ему (Ленину. – С.К.) в Главное артиллерийское управление посмотреть изобретённый одним большевиком, бывшим артиллеристом, аппарат, корректирующий стрельбу по аэропланам.

– А что я в этом понимаю? – спросил он, но поехал. В сумрачной комнате… собралось человек семь хмурых генералов, все седые, усатые старики, учёные люди… Изобретатель начал объяснять… Ленин послушал его минуты… три… и начал спрашивать изобретателя так же свободно, как будто экзаменовал его по вопросам политики…

Изобретатель и генералы оживлённо объясняли ему, а на другой день изобретатель рассказывал мне:

– Я сообщил моим генералам, что вы придёте с товарищем. Но умолчал, кто товарищ. Они не узнали Ильича, да, вероятно, и не могли себе представить, что он явится без шума, без помпы, охраны. Спрашивают: это техник, профессор? Ленин? Страшно удивились – как? Не похоже! И – позвольте! – откуда он знает наши премудрости? Он ставил вопросы как человек технически сведущий! Мистификация! – Кажется, так и не поверили, что у них был именно Ленин…»

Изобретателем, удивившим профессоров-артиллеристов, был, между прочим, Александр Михайлович Игнатьев (1879–1936). Большевик с 1903 года, он окончил Петербургский университет, после революции занимался изобретательской и научной работой, его самозатачивающийся резец был запатентован в США, Англии, Франции, Германии, Италии и Бельгии…

Итак, Ленин был государственным деятелем нового типа ещё и потому, что не только хорошо понимал значение научно-технической базы для развития общества, но и умел видеть ключевые чисто специальные моменты, а также и поддержать «техников».

Сталин был его продолжателем и в этом, и продолжателем выдающимся. Он оказался и единственным из всех большевистских деятелей первого ряда с дореволюционным стажем, который приложил огромные усилия по самообразованию себя как технократа.

Его базовое образование было чисто гуманитарным, да ещё и с теологическим уклоном – духовная семинария. Затем он рос как революционер-интеллектуал, занимаясь, опять-таки, социальными, а не техническими проблемами. И так было до революции, которую Сталин встретил 38-летним, так было и в первые годы после революции – во время гражданской войны и сразу после неё, когда почти всё время Сталина было занято политической борьбой с троцкизмом и разного рода другими оппозициями.

Тем не менее с началом технической реконструкции страны, с началом первых пятилеток, Сталин всё более уверенно заявляет о себе как об универсальном руководителе, способном разбираться и в чисто технических вопросах на том уровне, на каком в них обязан разбираться компетентный деятель социалистического государства.

С металлургами, с геологами, со строителями и машиностроителями он говорит на их языке и не просто понимает их, но нередко видит проблему лучше многих профессионалов.

Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и в этом отношении отличались от Сталина в глубоко худшую сторону. После 1917 года они оказались во главе огромной державы с огромным комплексным потенциалом, державы, перед которой стояли грандиозные задачи научно-технического и технологического развития. Но даже после этого Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и те, кто к ним примыкал, исповедовали принципы подхода к специальным знаниям, мало отличающиеся от философии фонвизинского «недоросля» Митрофанушки, убеждённого, что географию-де учить незачем, ибо извозчики и так куда надо довезут.

Бухарин мог часами обсуждать со своей женой Лариной тонкости художественной манеры Кнута Гамсуна…

А Сталин в это время осваивал учебник электротехники для монтёров. Хотя и в литературе разбирался – в той мере, в какой это требуется компетентному государственному лидеру.

В итоге он удивлял конструкторов танков тем, что с ходу отсекал тупиковые варианты развития отечественных танков, а авиационных конструкторов восхищал тем, что поддерживал перспективные технические решения и – что ещё более важно – тех, кто способен их выдвигать.

Примеров здесь можно привести немало, начиная с классических воспоминаний авиаконструктора Яковлева, однако я обращусь к воспоминаниям лишь одного специалиста – конструктора артиллерийских систем Грабина. Герой Социалистического Труда, кавалер четырёх орденов Ленина и лауреат четырёх Сталинский премий, Василий Гаврилович Грабин – это целая эпоха в развитии советской артиллерии. Но, весьма вероятно, могло быть так, что Грабин не смог бы подняться, если бы не внимательное отношение Сталина к молодому конструктору.

36-летний Грабин познакомился со Сталиным 14 июня 1935 года – на артиллерийском полигоне в ходе показа новой артиллерийской техники. Тогдашний законодатель мод в подходах к вооружениям Тухачевский ствольную артиллерию жаловал не очень и носился с глупейшей (если не сказать больше) идеей перевода всей (!!!) артиллерии на диномореактивный принцип. Будущие «безвинные жертвы сталинизма» из военного ведомства ему не возражали, а даже поддакивали.

Однако новые ствольные системы создавались, и с ними захотел познакомиться Сталин, приехавший на полигон вместе с Молотовым, Ворошиловым, Орджоникидзе и другими.

Была выставлена и новая пушка Грабина Ф-22. Но вышло так, что Грабин не получил возможности доложить о ней подробно, и вот как описывает дальнейшее сам Грабин:

«Не было никакой возможности исправить положение, хоть уходи. В общем, горькие мысли прямо роились в моей усталой голове. Вдруг вижу, Сталин отделился от всей группы и направился в мою сторону…

Сталин подошел к дощечке, на которой были выписаны данные о нашей «жёлтенькой» (пушка была окрашена в жёлтый цвет. – С.К.), остановился и стал внимательно знакомиться с ними.

Я всё ещё стоял в стороне, затем подошёл. Сталин обратился ко мне и стал задавать вопросы. Его интересовала дальность стрельбы, действие всех типов снарядов по цели, бронепробиваемость, подвижность, вес пушки, численность орудийного расчета, справится ли расчёт с пушкой на огневой позиции и многое другое. Я отвечал. Долго длилась наша беседа, под конец Сталин сказал:

– Красивая пушка, в неё можно влюбиться. Хорошо, что она и мощная и легкая…»

Вскоре на совещании в Кремле судьба грабинской дивизионной пушки специального назначения была решена положительно. Сталин, вопреки мнению большинства военных, многие из которых были тогда «тухачевского» образца, лично дал ей «добро». Но более того – Сталин отверг тогда же негодный принцип универсализма и, по сути, определил тот концептуальный подход к развитию отечественных артиллерийских систем, который блестяще оправдал себя в ходе войны.

Вот лишь один из чисто военных результатов сталинского решения 1935 года… День артиллериста (ныне – День ракетных войск и артиллерии) страна празднует 19 ноября. И празднует потому, что именно в этот день в 1942 году мощной артиллерийской подготовкой с участием более 15 тысяч орудий и миномё-тов началось контрнаступление советских войск под Сталинградом.

Для проведения этой переломной в ходе войны стратегической операции Ставка Верховного Главнокомандования передала под Сталинград 75 артиллерийских и миномётных полков. «Точка» была поставлена в конце операции, когда 1 февраля 1943 года на головы окружённых немцев обрушился заключительный огневой русский тайфун… Синоптики тогда не дали ему никакого имени, но если бы необходимость в том возникла, то с учётом того, что тайфунам дают ласковые женские имена, этот «тайфун» по праву надо было бы назвать «Катюшей».

Маршал Василий Иванович Казаков (тогда генерал-лейтенант), командовавший артиллерией Донского фронта, позднее вспоминал:

«Ровно в 8 часов 30 минут заговорили тысячи наших орудий, минометов и «катюш»… Земля дрожала под ногами так, что наблюдать (! – С.К.) за полем боя в бинокль было совершенно невозможно: всё плясало перед объективом. Пришлось без помощи приборов обозревать местность, кипевшую в море огня. 15 минут длился огневой налёт, и этого было достаточно… Враг не выдержал…»

Как только огонь утих, к нашей передней линии потянулись сдающиеся немцы и румыны. Они твердили, что их «взяла артиллерия». Казаков писал:

«Первый допрошенный пленный, ещё не оправившийся от потрясения, сказал, что «во время огневого налёта целые батальоны опускались на колени и молились Богу, прося о спасении от огня русской артиллерии»…»

Артиллерия войны – это многолетний труд оружейников-артиллеристов до войны. И в том, что советская артиллерия была во время войны лучшей в мире, есть, как видим, и прямая заслуга Сталина не только как политического руководителя и организатора государственной работы, но и тонкого знатока специальных артиллерийских проблем!

Как ему это удавалось? Что ж, однажды он сказал об этом сам – в узком товарищеском кругу на обеде после праздничной демонстрации 7 ноября 1940 года. В тот день Георгий Димитров сделал в своём дневнике запись, в которой зафиксировал и такие слова Сталина:

«…Только при равных материальных силах мы можем победить, потому что опираемся на народ, народ с нами. Но для этого надо учиться, надо знать, надо уметь….

С этим я сейчас каждый день занимаюсь, принимаю конструкторов и других специалистов…

Но я один занимаюсь со всеми этими вопросами. Никто из вас об этом и не думает. Я стою один.

Ведь я могу учиться, читать, следить каждый день; почему вы это не можете делать? Не любите учиться, самодовольно живёте себе. Растрачиваете наследство Ленина…»

В отличие от тех, кто проматывал наследие Ленина или пренебрегал им, Сталин показал себя достойным учеником Ленина. Достойным в том числе и потому, что превзошёл учителя в деле практического руководства самыми различными сторонами жизни огромной социалистической страны. Но при этом постоянно сверялся с Лениным, в том числе и публично.

9 сентября 1940 года, на уже упоминавшемся мной ранее совещании в ЦК ВКП(б) о кинофильме «Закон жизни», Сталин говорил:

«Как Ленин ковал кадры? Если бы он видел только таких, которые лет 10–15 просидели в партийной среде на руководящих постах и проч., и не замечал тех молодых, которые растут как грибы,… если бы он этого не замечал и не ломал традиций стажа, пропал бы. Литература, партия, армия – всё это организм, у которого некоторые клетки надо обновлять, не дожидаясь, пока старые отомрут…»

Это была, конечно, не апология репрессий, в том числе и потому, что перед этим Сталин напоминал об умении ломать устои, имея в виду «лучшего, – как он сказал, – полководца нашей страны» Суворова:

«Он монархист был, феодал… сам граф, но практика ему подсказала, что нужно некоторые устои ломать, и он выдвигал людей, отличившихся в боях. И только в результате этого он создал вокруг себя группу, которая ломала всё… Его недолюбливали… а он двигал малоизвестных людей… создал вокруг себя группу способных людей, полководцев. То же самое, если взять Ленина. Как Ленин ковал кадры?..»

Нет, это была не апология репрессий, а призыв к естественному обновлению, в том числе – и самообновлению. И поэтому со Сталиным присутствующие тут же вступали в дискуссию, и Асеев, например, запальчиво заявлял: «Я ничего не боюсь, я верю, что здесь всё будет учтено и взвешено, но иногда получается так: «Как же, Сталин сказал!» Конечно, это надо учесть, но… не значит, что делать повторение, триста тысяч раз повторять это произведение…» А Сталин тут же откликался: «Не значит».

При этом он судил о литературе глубже многих профессиональных литераторов и литературоведов. Отвечая 2 февраля 1929 года драматургу Билль-Белоцерковскому, возмущавшемуся творчеством Михаила Булгакова, Сталин писал:

«Конечно, очень легко «критиковать» и требовать запрета в отношении непролетарской литературы. Но самое лёгкое нельзя считать самым хорошим. Дело не в запрете, а в том, чтобы шаг за шагом выживать со сцены старую и новую непролетарскую макулатуру в порядке соревнования, путём создания могущих её заменить настоящих, интересных, художественных пьес советского характера. А соревнование – дело большое и серьёзное…»

И прибавлял: «Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда…» И лишь через десять лет, когда уже было создано много прекрасных советских фильмов, пьес, книг, Сталин мог жёстко сказать по адресу Авдеенко: «…посмотрите, какого Дон Жуана он рисует для социалистической страны, проповедует трактирную любовь, ультра-натуральную любовь – (Я вас люблю, а ну ложитесь). Это называется поэзия. Погибла бы литература, если бы так писали люди…»

Сталин успевал действительно всё и всегда продолжал Ленина так, что доводил замыслы и мечты Учителя до реальности, до факта.

Скажем, Ленин лишь ставил перед молодой Россией задачу её преобразования в умное, развитое и образованное общество. На III съезде РКСМ от бросил лозунг: «Учиться, учиться и ещё раз учиться». А реализовала завет Ленина всерьёз уже Россия ленинского ученика Сталина.

17 ноября 1935 года он выступил с большой речью на Первом Всесоюзном совещании стахановцев. 22 ноября текст её опубликовала «Правда», и там были и такие слова:

«Ленин учил, что настоящими руководителями-большевиками могут быть только такие руководители, которые умеют не только учить рабочих и крестьян, но и учиться у них. Кое-кому из большевиков эти слова Ленина не понравились. Но история показывает, что Ленин оказался прав и в этой области на сто процентов. В самом деле, миллионы трудящихся, рабочих и крестьян трудятся, живут, борются. Кто может сомневаться в том, что эти люди живут не впустую, что, живя и борясь, эти люди накапливают громадный практический опыт?.. Стало быть, мы, руководители партии и правительства, должны не только учить рабочих, но и учиться у них…»

Сталин умел и учить, и учиться… В том числе и поэтому в СССР Сталина были воспитаны миллионы молодых энтузиастов новой жизни. Суть их воззрений на то, чем надо жить, хорошо передавали строки «Марша энтузиастов» – истинного гимна новой Державы:

В буднях великих строек,

В весёлом грохоте, в огнях и звонах,

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна учёных…

В России тех лет хватало, конечно, и пессимистов, и невежд, однако не они определяли тонус времени, а те, кто пел:

Нам ли стоять на месте?

В своих мечтаниях всегда мы правы,

Труд наш есть дело чести,

Есть дело доблести и подвиг славы…

Эти новые люди страны Сталина действительно не боялись преград ни на море, ни на суше, и их не страшили ни льды, ни облака. И они вместе со Сталиным смеялись, когда он с трибуны XVI съезда ВКП(б) летом 1930 года говорил о людях отживающего прошлого:

«Они болеют той же болезнью, которой болел известный чеховский герой Беликов, учитель греческого языка, «человек в футляре»… Он боялся, как чумы, всего нового, всего того, что выходит из обычного круга серой обывательской жизни…»

Тогда, в начале первой пятилетки, Беликовы лишь пятились, но ещё не отступали. Нередко они ещё и наступали, но ситуация стремительно менялась не в их пользу. 13 мая 1933 года полковник Роббинс из США в беседе со Сталиным сравнивал виденные первомайские демонстрации 1918 и 1833 годов и говорил, что в 1918 году демонстрация была обращена вовне, а сейчас «мужчины, женщины и юноши вышли на демонстрацию, чтобы сказать: вот страна, которую мы строим…»

И в 1937 году наш выдающийся педагог и гуманист Антон Макаренко имел все основания написать в своей «Педагогической поэме»:

«Я крепко верю, что для мальчика в шестнадцать лет нашей советской жизни самой дорогой квалификацией является квалификация борца и человека».

А другой прекрасный человек и писатель – Аркадий Гайдар – в 1938 году писал о главной героине своей повести «Военная тайна» так:

«Натка Шегалова – только что выросла. Человек она умный. У нее чувство легкой иронии, и оно проявляется не только по отношению к другим (что встречается часто), но и к самой себе.

Она культурная советская девушка – такая, каких сейчас ещё не так много, но зато через три-четыре года будет уйма».

Через три года после написания этих строк началась война.

Макаренко скончался за два года до её начала – пятидесяти одного года от роду. Не выдержало сердце, изношенное не столько борьбой за нового человека, сколько борьбой со старыми людьми типа чеховского «человека в футляре», о котором говорил Сталин в 1930 году.

Гайдар на войне погиб, как погибли на ней и миллионы молодых энтузиастов, воспитанных Сталиным, Макаренко, Гайдаром и всем строем новой советской жизни.

Об этом написано много. Здесь же я приведу лишь слова командующего сталинградской 62-й армией генерал-лейтенанта Василия Ивановича Чуйкова, сказанные им о молодых гвардейцах 37-й дивизии 37-летнего генерал-майора Виктора Жолудева. Это была особая гвардейская часть. Она ушла под Сталинград после переформирования в июле 1942 года в стрелковую дивизию из 1-го воздушно-десантного корпуса, до этого в боевых действиях не участвовавшего. То есть жолудевцы получили гвардейское звание как бы авансом. И эту честь оправдали.

Чуйков написал о них так:

«Это была действительно гвардия. Люди все молодые, рослые, здоровые, многие из них были одеты в форму десантников, с кинжалами и финками на поясах. Дрались они геройски. При ударе штыком перебрасывали гитлеровцев через себя, как мешки с соломой… Отступления не знали, в окружении дрались до последних сил и умирали с песнями и возгласами: «За Родину! Не уйдем и не сдадимся!»… Через полки 37-й дивизии рвались не одна и не две гитлеровские дивизии, а целых пять, в том числе две танковые».

Десантники Жолудева приняли на себя жестокий удар в октябре 1942 года, и через месяц боев потери 37-й дивизии составили 99 процентов. Из десяти тысяч молодых парней, в основном комсомольцев, у стен Сталинграда легли девять тысяч девятьсот человек. Через два года погиб в Белоруссии и их командир, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза.

А за два года до него на Украине погиб Громенко, командир партизанской роты из соединения первого секретаря Черниговского обкома партии Алексея Фёдоровича Фёдорова-Черниговского, будущего дважды Героя Советского Союза. Позднее Фёдоров вспоминал:

«Он был убит, когда поднимал бойцов в атаку. Пуля пробила ему лоб, он упал навзничь в снег…

Громенко был… очень храбрым, решительным и толковым, но… он не был ни партизаном, ни командиром по призванию. Он был агрономом, строителем жизни. И, конечно, не война, а именно творческий труд в полной мере раскрывал способности этого человека…»

Громенко вёл дневник, и вот что он записал в нём 8 февраля 1942 года, незадолго до гибели:

«Февраля 8. Перечитываю «Войну и мир». Не понимаю этих людей. Совсем не думают о будущем, как будут строить жизнь после войны. О работе совсем не говорят».

Из одной последней фразы была видна глубина пропасти между старой Россией Болконского и Безухова и новой Россией питомцев сталинской эпохи Жолудева и Громенко. Между прочим, Фёдоров далее сообщает, что на место Громенко пришёл педагог, бывший заведующий областным отделом народного образования, командиром второй роты был историк, третьей – председатель колхоза, четвёртой – секретарь райкома. «Они стали хорошими партизанами, командирами, – заключал Фёдоров, – потому, что необходимость ими была осознана. Но все они… предпочли бы мирный созидательный труд».

Это и была Молодая Гвардия Сталина, гениального последователя Ленина… Это было поколение, шедшее макаренковским «Маршем 30-го года», поколение гайдаровского Тимура и гайдаровской Натки Шегаловой.

Да, эту молодую сталинскую поросль жестоко проредила война, и многие из этой поросли полегли под её ветрами… Как показало будущее, вместе с ней было подрублено и будущее социализма в России – ведь это будущее держала в руках она… Но эта поросль советских энтузиастов была! Она встретила войну, она её и выиграла. И после войны, повзрослев, она же совершила ещё много великих дел, вершиной которых стал взлёт Гагарина.

А всего за девятнадцать лет до сталинградских свершений гвардейцев Жолудева, за пятнадцать лет до появления в Стране Советов Натки Шегаловой – в 1923 году, известный читателю Максимилиан Волошин в стихотворении «Русь гулящая» писал о доленинской и досталинской России:

В деревнях погорелых и страшных,

Где толчётся шатущий народ,

Шлёндит пьяная, в лохмах кумашных,

Да бесстыжие песни орёт.

Сквернословит, скликает напасти,

Пляшет голая – кто ей заказ?

Кажет людям соромные части,

Непотребства творит напоказ…

Какой огромный сдвиг в толще народного мироздания и осознания мира и себя в мире! Причём за такой короткий не то что по историческим меркам, но по меркам обычной человеческой жизни срок…

Еще недавно – массовые непотребства.

А теперь – массовый героизм!

Эти ребята, эти сталинские соколята, с молодых лет повторяли вслед за Маяковским: «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока». И они с младенчества вместе с воздухом новой жизни впитывали на всю жизнь высокие и прочные понятия о чести.

Той, что берегут смолоду.

Далеко не все в стране Ленина – Сталина смотрели на жизнь так же, как эти питомцы сталинской эпохи. Но подлинные питомцы этой эпохи стали носителями невиданной ранее в мировой истории свободы духа человека!

Именно так – не более, но и не менее, о чём и будет сказано в следующей главе.

Глава шестнадцатая

Сталин как творец невиданной свободы духа человека

Как много сказано лжецами о якобы искоренении Сталиным духа свободы в СССР. Попробуем посмотреть на этот устоявшийся миф с непривычного ракурса. Любой специалист по детской психологии знает, что основы личности закладываются к пяти-шести годам. Не расходится с наукой и народная мудрость: «Воспитывай, пока лежит поперёк кровати. Лёг вдоль – уже не выправишь…»

Выправить-то можно и позже, но с каким трудом! И уж, во всяком случае, к двадцати-то годам человек в основном «отформован».

Не так ли?

И если так, возьмёмся за тезис номер два… Символом пытливой ершистости, не приемлющей соглашательство, символом отношения к миру, как к дому, где главное – чувство хозяина жизни, стали знаменитые «шестидесятники», которые сами называли себя «детьми хрущёвской «оттепели»…

«Накройте стол на площади Восстанья» – это ведь масштабный стихотворный «заказ» для конкретного состава «сотрапезников»: Вознесенский, Рождественский, Евтушенко, Ахмадуллина.

Но «шестидесятники» – не группа и даже не слой. Это – действительно поколение. Поколение Московского фестиваля, песен Визбора и Пахмутовой… Поколение гагаринской весны, Братской ГЭС, молодых стихов тех же Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, фильмов Хуциева, Муратовой, Шепитько, фантастики братьев Стругацких и Ивана Ефремова…

В начале шестидесятых годов этому поколению было лет тридцать. Значит, рождения примерно тридцатого – тридцать третьего годов.

Если верить клеветникам на Сталина и эпоху Сталина, основы личности этих будущих «раскованных носителей нового сознания» закладывались «под стоны узников ГУЛАГа», «рёв толпы, приветствующей «московские процессы», и «скрип сапогов палачей НКВД», поголовно-де арестовывающих целые кварталы.

Причём ко дню смерти Сталина, то есть к 5 марта 1953 года, это были уже двадцатилетние парни и девушки, вся жизнь которых от первого крика до первого и – не очень первого – поцелуя прошла исключительно в сталинскую эпоху!

Так откуда, спрашивается, тогда у них нестандартность мышления и раскованность чувств? И не формировала ли их на самом деле энергия новых песен, не западало ли ещё с детского сада: «Нам нет преград на море и на суше», «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», «За правое дело ты гордо и смело иди, не боясь ничего!», «Кто привык за победу бороться, вместе с нами пускай запоёт»?..

Это ведь поколение будущих «шестидесятников» одним из первых разучивало «Багаж», «Кем быть?», «Рассеянного с улицы Бассейной», «Дядю Степу» и «Тараканище», «Мистера-Твистера» и «Мойдодыра»…

Это поколение одним из первых зачитывалось книгами Бианки, Бажова, Кассиля, Фраермана, Гайдара, Житкова…

Это для него работали блестящие мастера книжной графики Лебедев, Сафонова, Конашевич…

Для них писали академики Обручев и Ферсман.

Это их ещё несмышлёный, но податливый на хорошее умок слушал рапорты Чкалова, Громова, Папанина, Коккинаки.

Это они ловили горящими глазёнками блеск первых Звёзд Героев Союза и Героев Труда.

Нет, свобода поведения этих тридцатилетних в шестидесятые годы – результат не гнилой хрущёвской «оттепели», а итог сталинских русских холодов тридцатых, которые вымораживали нечисть и закаляли юную душу для умной, деятельной жизни.

«Здоровью моему полезен русский холод» – это Пушкин.

Поэтому не приходится удивляться, что в холодный для врагов России 1937 год страна отметила столетний пушкинский юбилей как государственное событие. Это было столетие со дня не рождения, а смерти поэта, но это был юбилей его нового возрождения в России и прихода к тому массовому читателю, о котором он писал в «Памятнике»…

Нет, всё здоровое в молодых «шестидесятниках» – это от эпохи большевика Сталина. А прибившая позже души многих из них гниль – от межеумочных лет карьериста и нераскрытого троцкиста Хрущёва, которого сегодня тоже кое-кто прочит в первую фигуру российской истории.

Я перелистываю затрёпанную книгу…

Н. Верзилин. «По следам Робинзона», Ленинградское отделение Детгиза, издание второе, исправленное и дополненное, 1953 г.

Год смерти Сталина…

К этому году мироощущение нового человека уже сформировалось. В октябре 1920 года, на III съезде комсомола, Ленин только мечтал: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». К 1953 году с той поры прошло тридцать три года. И книга Верзилина из серии «Школьная библиотека» зримо и убедительно доказывала, что слова Ленина из программы превратились в факт повседневной практики.

Выросли новые – свободные от нищеты духа люди… Люди, настолько обогатившие свой ум знанием духовных и научных богатств человечества, что они уже были способны писать новые книги для тех, кто может стать ещё свободнее, ещё интеллектуально, духовно и физически развитее, чем их предшественники.

Всего лишь, казалось бы, книга об истории культурных растений и о полезных дикорастущих растениях. Однако на её страницах естественно соседствуют герои Жюль Верна и Дефо, Твена и Купера, Майн Рида и Арсеньева…

Стихи Лонгфелло об индейце Гайавате и стихи Майкова, Ивана Сурикова, Всеволода Рождественского, Петра Комарова о русской природе…

Цитаты из Саади и Миклухо-Маклая, рассказы о мумиях Древнего Египта и войнах Алой и Белой розы, о приключениях советской лётчицы Марины Расковой…

История чая, кофе, красок, бумаги…

И советы, как эту бумагу, эти краски сделать в походе по русскому лесу, как разложить костёр, испечь лепёшки и найти верную дорогу в чаще.

Узник Шлиссельбурга народоволец Новорусский, натуралисты Бёрбанк и Мичурин, отважные капитаны де Клие и Картье, академики Пётр Паллас, Тимирязев и Обручев, легионеры Древнего Рима, лотофаги Древней Греции, Садко и Василий Буслаев…

Сотни имён, дат, ситуаций! И всё это не распадается, а живёт единой жизнью единого в творчестве, поисках и труде человечества.

Скромная книга…

И одновременно – величественный итог эпохи Сталина. Один из её логических результатов, обращённый вперёд, в умное бытие Человека – друга и хозяина Планеты…

Впрочем, в начале тридцатых до этого ещё было далеко. Собственно, тогда ещё была под вопросом сама возможность такого будущего в СССР. Под вопросом и потому, что настоящая работа в стране только начиналась, и потому, что было много желающих охаять её и сорвать.

В сентябре 1930 года Сталин пишет Молотову:

«Вячеслав! Уйми, ради бога, печать с её мышиным визгом о «сплошных прорывах», «нескончаемых провалах», «срывах» и т. п. брехне. Это – истерический троцкистско-правоуклонистский тон, не оправдываемый данными и не идущий большевикам. Особенно визгливо ведут себя «Экономическая жизнь», «Правда», «За индустриализацию», отчасти «Известия»…

Ну, пока. Жму руку.

И. Сталин».

Да-а, не позавидуешь! С одной стороны – бывшие князья, за глаза числящие тебя «садистом». С другой – вчерашние соратники, товарищи по партии, честящие «авантюристом»… В конце двадцатых годов в толстом учебнике Бердникова и Светлова по политграмоте ещё доказывалась «невозможность построения социализма в одной стране».

Прошло пять лет, и «провалившийся» – в глазах князей Голицыных – «садист» пишет всё тому же Молотову:

«Здравствуй, Вячеслав! 1) Письмо получил. Думаем организовать кадетские школы по артиллерии, авиации и морскому флоту. 2) Посылаю директиву СНК и ЦК по составлению контрольных цифр на 36-й год. В случае снижения стоимости капитальных работ на 8 % – а это является обязательной директивой, капитальные работы будут доведены до 27 миллиардов при выдаче со стороны государства 25 миллиардов. Это создаёт заинтересованность в снижении стоимости.

Увеличение по школьному строительству (+760 миллионов), по легпрому, лесу, пищепрому и местпрому (всего +900 с лишним миллионов), по обороне – (+1 миллиард 100 миллионов), по здравоохранению, москаналстрою и другим статьям (более 400 миллионов рублей) определили физиономию и размер контрольных цифр на 36-й год.

Я не жалею, так как всё, что умножает продукцию ширпотреба, необходимо усиливать из года в год. Без этого нет возможности двигаться теперь вперёд.

Ну, привет!

И. Сталин».

С 1 октября 1935 года была отменена карточная система на мясные и рыбные продукты, на сахар, жиры и картофель. А с 1 января 1936 года – на промышленные товары.

В декабре же 1931 года, когда Сталин беседовал с немецким писателем Эмилем Людвигом, карточки были, но – не как принцип, а как необходимость.

Что касается принципов, то Сталин говорил Людвигу:

«Уравниловка не имеет ничего общего с марксистским социализмом. Только люди, не знакомые с марксизмом, могут представлять себе дело так примитивно, будто русские большевики хотят собрать воедино все блага и затем разделить их поровну. Такого социализма, при котором все люди получали бы одну и ту же плату, одинаковое количество мяса и хлеба, носили бы одинаковые костюмы – такого социализма марксизм не знает. Совершенно ясно, что разные люди имеют и будут иметь при социализме разные потребности. Социализм никогда не отрицал разницу во вкусах, в количестве и в качестве потребностей»…

И это не было только принципом. Скажем, социализм Сталина не навязывал единообразие вкусов так навязчиво и нагло, как это делает сегодня капиталистическая реклама, от которой порой устают даже те, кто не может представить себе жизни без капитализма, невозможного без наглой, назойливой и лживой рекламы.

Собственно, социализм Сталина вообще не навязывал кому-либо каких-либо вкусов. Он развивал вкус – к спорту, к настоящему искусству, к подлинно здоровой жизни, наполненной умной работой…

ЛЕНИН дал России лозунг: «Учиться, учиться и учиться…»

Но Сталин реализовал его, создав лучшую в мире систему и народного, и высшего образования. И, как истинно великий ученик Ленина, он развил ленинскую мысль в своей последней выдающейся работе – в «Экономических проблемах социализма»:

«Необходимо добиться такого культурного роста общества, который обеспечил бы всем членам общества всестороннее развитие их физических и умственных способностей, чтобы члены общества имели возможность получить образование, достаточное для того, чтобы стать активными деятелями общественного развития…»

Другими словами, Сталин считал образование народных масс главным «нервом» общественной жизни. В образовании народа Сталин видел не просто средство обеспечения его экономического процветания, но прежде всего средство создания интеллектуально и социально активного общества!

Ведь не только, да и не столько для того приходит человек в мир, чтобы съесть определённое количество котлет или даже ананасов с рябчиками и трюфелями.

Человек, достойный называться человеком, получив образование и свободу, должен не жить, чтобы есть, а есть, чтобы жить – жить умно и весело! Жить, развиваясь так, чтобы от этого жизнь становилась всё лучше и лучше не только для него, но и для окружающих.

Общество, состоящее из таких людей, стало бы кошмаром для любого бюрократа, для каждого начальственного самодура и тирана! И очень быстро изжило бы их, избавилось бы от них – без репрессий, а просто вышвырнув – за ушко, да на солнышко – на обочину общественной жизни.

Вот какой видел будущую социалистическую Россию Сталин. И он писал:

«Было бы неправильно думать, что можно добиться такого серьёзного культурного роста членов общества без серьёзных изменений в нынешнем положении труда. Для этого нужно прежде всего сократить рабочий день по крайней мере до 6, а потом и до 5 часов (выделение моё. – С.К.). Это необходимо для того, чтобы члены общества получили достаточно свободного времени, необходимого для получения всестороннего образования.

Для этого нужно, далее, ввести общеобязательное политехническое обучение, необходимое для того, чтобы члены общества имели возможность свободно выбирать профессию и не быть прикованными на всю жизнь к одной какой-либо профессии. Для этого нужно, дальше, коренным образом улучшить жилищные условия и поднять реальную зарплату рабочих и служащих минимум вдвое, если не больше, – как путём прямого повышения денежной зарплаты, так и особенно путём дальнейшего систематического снижения цен на предметы массового потребления».

Я предлагаю читателю ещё раз вчитаться в эти строки и подумать вот о чём…

Сталин не был теоретиком-публицистом, он был реальным, практическим, обладающим огромным общественным весом главой могучего государства. И если он писал о необходимости перехода в будущем к пятичасовому рабочему дню, то это было не благое пожелание мечтателя, а перспективная задача для общества.

Государственная директива на будущее!

Россия Сталина должна была стать – в его представлении – страной, где гарантией подлинной свободы будет фундаментальное образование…

А труд – не Ажиотаж Фондовой Биржи, а Труд, будет гарантией устойчивого процветания каждого, занятого производительным трудом на благо общества.

При этом Сталин оказался единственным в мировой истории главой государства, который практически ставил грандиозные социальные задачи, условием, а не следствием выполнения которых был пяти(!)часовой рабочий день!

И Сталин прекрасно понимал, что «нужно пройти ряд этапов экономического и культурного перевоспитания общества, в течение которых труд из средства только поддержания жизни будет превращён в глазах общества (выделение везде моё. – С.К.) в первую жизненную потребность, а общественная собственность – в незыблемую и неприкосновенную основу существования общества»…

Заметим – Сталин говорил не о принуждении общества, а о его перевоспитании! Так мог говорить лишь великий гуманист.

Но Сталин и был им!..

Более того, он был, пожалуй, наиболее выдающимся в мировой истории практическим гуманистом, утверждающим права гуманизма в мире наиболее весомым образом – державным делом строительства России как Державы Добра.

Да, Сталин оказался наиболее крупным практическим гуманистом в мировой истории потому, что он заложил основы единственно гуманного по своей сути реального общества. И не его вина, что Россия и внешний мир не оценили по достоинству тот потенциал мирового исторического развития, который был заложен трудами Сталина.

Глава семнадцатая

ГУЛАГ так ГУЛАГ!

А сейчас автор уведомляет читателя, что, по здравом размышлении, он изменяет подход к освещению в этой книге темы ГУЛАГа. Вначале я не был склонен очень уж анализировать её, давно набившую мне оскомину, зато излюбленную обществом «Мемориал». Однако по ходу повествования мне пришлось возвращаться к этой теме не раз. И вот теперь я окончательно решил: «Гулять так гулять!», «ГУЛАГ так ГУЛАГ!». И поэтому снова коснусь репрессий 1937–1938 годов, но – уже в иной постановке.

И вначале напомню, что период с середины до почти конца 30-х годов оказался периодом, когда новая Россия стала фактом и год от года набирала внутри страны мощь и влияние, но когда ещё сильной и влиятельной внутри страны была старая Россия.

Старая в широком смысле слова! Я имею здесь в виду то, что ко второй половине 30-х годов в СССР накопилось немало отжившего, связанного как с дореволюционной, так и с послереволюционной (!) жизнью. Стране мешали не только не примирившиеся с новым «бывшие» классического образца. Стране мешали и несогласные со Сталиным в силу политической скудости ума (при огромном самомнении) или просто разложившиеся старые партийцы, а также часть новой партийной и государственной элиты послереволюционного происхождения. Две последние категории к середине 30-х годов стали даже опаснее классических «бывших» с княжескими родословными.

Потомки этого старого и нового «старья» и создали позднее миф о ГУЛАГе, где на один процент правды приходится десяток процентов лжи.

В качестве же своего рода «заставки» к излагаемому ниже я приведу историю командира роты запаса А.Ф. Андреева из села Здоровец Ливенского района Центрально-Чернозёмной области.

Зимой 1931 года он написал заявление на имя секретаря Центрального Комитета ВКП(б) тов. Сталина, начав его так:

«1 октября 1918 года я добровольно поступил на службу в ряды Красной Армии, где находился до 1923 года. Все это время был на фронтах, занимая командные должности до командира полка включительно, ранен…»

Вернувшись домой в село, Андреев стал активным селькором, и его неуступчивость встала многим чинушам костью поперёк горла. В 1930 году его «вычистили» из колхоза и хотели лишить избирательных прав, причём Андреев сообщал, что «в избиркоме в это время был белогвардейский офицер Кожухов Иван Иванович». А потом Андреева и вообще арестовали и посадили за решётку.

Описав свои мытарства, комроты запаса заканчивал:

«…Все заявления затушеваны, а прокурор даже предупредил меня, чтоб я со своими заявлениями не беспокоил. Я водил в бой с белогвардейцами роты, батальоны и полки не для того, чтобы теперь через этих же белогвардейцев сидеть под арестом… Обращаясь к Вам, тов. Сталин, прошу обратить внимание на мое заявление и оказать содействие выйти из создавшегося положения. Революционная законность должна победить, виновники в моем беспричинном аресте должны быть наказаны. Материал на меня находится в Ливенском ГПУ – всё мною изложенное я подтверждаю документальными данными, которые у меня имеются».

На этом заявлении Сталин написал: «Тов. Ягоде. Просьба немедля двинуть кого-либо из Ваших людей (совершенно надежного) и по-большевистски – честно, быстро и беспристрастно разобрать дело и «невзирая на лица». 2.II–31. Сталин».

Как видим, простой человек, уже сидя в камере провинциального отдела ОГПУ, мог невозбранно, не униженным тоном просителя, а как к равному обратиться к Сталину и добиться справедливости.

И этот принцип строго соблюдался все последующие годы. Но когда начались широкомасштабные репрессии 1937–1938 годов, стол Сталина почему-то не оказался завален письмами, подобными андреевскому. Хотя «наверх» писали не без успеха и тогда… Показательный, но далеко не единственный пример здесь – будущий маршал Рокоссовский.

Так не потому ли в те годы не хлынул в Кремль поток писем, что большинство репрессированных знало за собой реальную, а не «выбитую» в НКВД вину? Ныне, правда, приходится читать в публикациях «демократов» о том, что письма-де шли сотнями тысяч, но «не доходили» до Сталина. При всём при том в «демократических» публикациях документов почему-то по сей день не приведено хотя бы два-три таких «нерассмотренных» письма, «осевших» в «подвалах НКВД».

Но это так – присказка!

Быль же была таковой…

В августе 1936 года в Москве начался первый Московский процесс по делу «антисоветского террористического центра» Зиновьева и Каменева.

В январе 1937 года прошёл процесс по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра», где среди обвиняемых были Муралов, Пятаков, Радек (двух первых приговорили к расстрелу, третьего – к заключению).

На лето 1937 года пришёлся процесс Тухачевского по делу о военном заговоре в РККА, а на март 1938 года – процесс «право-троцкистского» блока Бухарина.

Одновременно шла серьёзная чистка в Наркомате иностранных дел. Послов вызывали в Москву, и многих расстреливали. На процессе Бухарина судили заместителя наркома иностранных дел Крестинского…

Не обошли репрессии и Коминтерн.

Причины чисток и репрессий среди советской элиты второй половины тридцатых годов не укладываются в какую-то одну общую схему. Только очень недобросовестный или очень неосведомлённый человек может рассматривать их как нечто цельное. И уж нет объяснения более далёкого от верного, чем видеть за ними борьбу Сталина за власть.

Сталин здесь действительно боролся, но – не за «кресло», а за будущее страны, за державу народа.

Что же до якобы «кровожадности» Сталина, то вот как видели судьбу Бухарина и Рыкова, арестованных в феврале 1937 года в ходе пленума ЦК, члены комиссии ЦК. В неё, образованную под председательством Микояна, вошло тридцать шесть человек, в том числе – все члены Политбюро, Н.К. Крупская, М.И. Ульянова, Н.С. Хрущёв, С.М. Будённый…

Итак…

Нарком внутренних дел Ежов: исключить из партии, предать обоих суду Военного трибунала и расстрелять. Его поддержали – уже после выступления Сталина, кстати, – Мануильский, Косарев, Шверник и Якир.

Постышев – исключить и судить, но – «без применения расстрела».

Сталин же, который выступал четвёртым, предложил обоих исключить из партии, «суду не предавать, а направить дело в НКВД». Остальные члены комиссии поддержали Сталина.

Думаю, не случайно позднее сами арестованные и расстрелянные Косарев и Якир были вот уж действительно кровожадны. Им расследование преступной (тут уж читателю придётся поверить мне на слово) деятельности Бухарина и Рыкова в НКВД было ни к чему.

И даже поверхностный анализ показывает, что в истории, например, с «московскими процессами» переплетаются сразу несколько разнородных явлений, порой враждебных друг другу даже на одной скамье подсудимых.

Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Путну и Примакова судило Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР во главе с председателем Военной коллегии Верховного суда Ульрихом. Пятерых из семи членов присутствия – Алксниса, Блюхера, Белова, Дыбенко, Каширина – через год тоже расстреляли. Кто-то был авантюристом, кто-то – троцкистом, кто-то вульгарно «зажрался», спился и переродился, а кто-то погиб и безвинно.

Но последних было меньшинство.

Впрочем, безвинно – не беспричинно. Клеветой политические авантюристы устраняли тех, кто мешал тем же авантюристам, троцкистам или…

Или – умело скрывающим свою суть прямым врагам Советской власти…

Ещё резче проявилась эта черта чисток внутри органов госбезопасности. Примитивное объяснение Троцкого, троцкистов и других противников Сталина – убирают, мол, неудобных свидетелей, не заставило себе ждать. Но дело было не в этом. И даже не в том, что Ежов в процессе чисток резко уменьшил процент чекистов-евреев. Сама чекистская среда, как и среда вообще политическая и военная, была политически и психологически многослойной.

Сегодня стали доступными, хотя и в малотиражных (от 1 до 3 тысяч экземпляров) сборниках документов, такие данные, которые не оставляют сомнений в картине ряда широких не только антисталинских, но и, в точном смысле этого слова, антигосударственных заговоров, сформировавшихся по разным причинам в период с конца 20-х по вторую половину 30-х годов.

Только в одних сборниках Международного фонда «Демократия» из серии «Лубянка. Сталин», охватывающих период с 1922 по 1953 год, опубликовано суммарно более 1700 (тысячи семисот) различных документов, изучение которых опровергает «демократические» же инсинуации против Сталина, включая обвинение в санкционировании массового применения пыток и мер физического воздействия в ОГПУ – НКВД. Хотя меры физического воздействия – как исключительное средство для получения сведений от месяцами не сознающихся и явно виновных – в 1937 году были допущены.

Но для этого, как правило, требовались особые указания… И, много рассусоливая о массовых санкционированных «пытках» в НКВД, «демократические» «историки» приводят единичные конкретные документы о санкционировании мер физического воздействия по отношению, например, к Уншлихту, Белову и ряду других высокопоставленных арестованных. Но очень уж тогда острая сложилась ситуация – приходилось убеждаться в предательстве многих надёжных, казалось бы, людей.

Я не собираюсь чрезмерно утомлять читателя этой – надеюсь, достаточно простой для чтения и восприятия, – книги многочисленными выдержками из архивных бумаг, но кое-что приведу.

Вот, скажем, заявление от 13 апреля 1939 года одного из бывших руководителей ОГПУ и НКВД времён Ягоды и Ежова – Михаила Фриновского, личности колоритной и незаурядной, на имя народного комиссара внутренних дел СССР Берии, вскоре попавшее на стол и к Сталину.

Оно начинается так:

«ЗАЯВЛЕНИЕ

Следствием мне предъявлено обвинение в антисоветской заговорщицкой работе. Долго боролась во мне мысль необходимости сознаться в своей преступной деятельности в период, когда я был на свободе, но жалкое состояние труса взяло верх. Имея возможность обо всем рассказать Вам и руководителям партии, членом которой я недостойно был последние годы, обманывая партию, – я этого не сделал. Только после ареста после предъявления обвинения и беседы лично с Вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца, как о своей преступно-вражеской работе, так и о лицах, являющихся соучастниками и руководителями этой преступной вражеской работы.

Стал я преступником из-за слепого доверия авторитетам своих руководителей ЯГОДЫ, ЕВДОКИМОВА и ЕЖОВА, а став преступником, я вместе с ними творил гнусное контрреволюционное дело против партии…»

И далее идут подробные, конкретные не столько даже показания, сколько воспоминания с изложением различных ситуаций и разговоров, с упоминанием многих фамилий… Эти «воспоминания» даже в печатном варианте занимают более 16 страниц типографского формата 70(1001/16. Причём в конце Фриновский обещает рассказать «с исчерпывающей полнотой» ещё многое из того, что ему известно…

Такое не продиктуешь и не выбьешь «пытками»… Такое может написать лишь запутавшийся, очень виновный, но осознавший бессмысленность запирательств человек, много повоевавший за народное дело, много для страны потрудившийся, но с какого-то момента переоценивший свои и своих единомышленников возможности обойтись без руководства Сталина, а взять «руль» управления страной самим…

Или вот показания от 1 июня 1937 года бывшего Маршала Советского Союза Михаила Тухачевского, раздел II «План поражения»… Начало таково:

«Центр антисоветского военно-троцкистского заговора тщательно изучал материалы и источники, могущие ответить на вопрос: каковы оперативные планы Гитлера, имеющие целью обеспечение господства германского фашизма в Европе?…»

Затем следует подробный анализ, на который способен не следователь НКВД, а лишь один из высших военачальников и штабников, каким Тухачевский в РККА и был… И это тоже не показания в чистом виде, а военно-политический разбор, в ходе которого Тухачевский увлекается и начинает полемизировать со своими же «подельниками» и пишет, например:

«Уборевич указывает на то, что вредительством являются операции вторжения, если они имеют разрыв во времени с окончанием сосредоточения главных сил. Это неправильное, ошибочное заключение…

Что касается указаний Уборевича на то, что им разрабатывался вредительский план овладения Барановичским укрепленным районом конницей, поддержанной лишь слабо вооруженными механизированными бригадами, без всякого участия пехоты, то это служит лишь примером того, как проводилось вредительство в оперативном плане, но никак не служит доказательством вредности операций вторжения…»

Этот военно-стратегический анализ занимает почти 14 страниц печатного текста в книге типографского формата 60(901/16.

А вот начало письма командарма 1 ранга Ионы Якира на имя наркома внутренних дел Ежова от 10 июня 1937 года – накануне заседания Специального судебного присутствия Верховного суда СССР, приговорившего Якира к расстрелу:

«Если сочтете возможным и нужным, прошу передать в ЦК и НКО.

Я всё сказал. Мне кажется, я снова со своей любимой страной, с родной Красной армией. Мне кажется, я снова тот честный, преданный партии боец, каким я был около 17 лет, и поэтому я смею поставить ряд вопросов перед вами, ряд последних мыслей и предложений…»

Это что – выбито?

Ведь человек уже одной ногой стоит психологически в могиле. Он подводит итог жизни, потому что знает – уже вот-вот итог его жизни подведут другие. А уходить из неё уж полностью замаранным не хочется. Хочется хоть немного отмыться.

Суть последнего письма Якира именно в этом.

Далее идут – на 7 страницах печатного текста в книге типографского формата 60 × 90 1/16 – квалифицированные, компетентные оценки недостатков РККА и предложения по их устранению, по развитию войск, которые никто в НКВД продиктовать Якиру не мог, даже если очень постарался бы…

При этом Якир признаётся:

«Не то всё пишется, что обязательно нужно бы. Получается всё у меня не так, неконкретно, неорганизованно в этой последней записке. Трудно работать, но я попробую продолжать еще. Пишешь, и всё время возвращается мысль: как ты попал в лагерь врагов, как ты пошёл против своей страны, как ты оказался по ту сторону баррикад…»

Думаю, этого достаточно для того, чтобы понять: Якир был виновен!

Если ввести «демократические» якобы документальные и точные документальные данные о тех двух-трёх годах в суперкомпьютер, то непротиворечивой версии событий выстроить не удастся. Ну как совместить, скажем, то, что троцкисты обвиняли Сталина в «сговоре с Гитлером», а на московских процессах обвиняемым инкриминировалось сотрудничество с германской разведкой?

Герои гражданской войны, удостоенные Почётного революционного оружия, становились «к стенке», а бывшие царские офицеры Шапошников, Говоров, Карбышев, граф Игнатьев жили, здравствовали, носили звания генералов Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Кто-то скажет: раболепствовали, потому, мол, и выжили. Но они, во-первых, были людьми не той закваски и вели себя сдержанно и достойно. А во-вторых, среди расстрелянных хватало действительно славивших Сталина во всю силу командных лёгких.

Или вот: Антонова-Овсеенко, арестовавшего Временное правительство, репрессируют, а эсер Абрам Гоц и меньшевик Лев Дейч спокойно доживают свой век на покое, как и ряд бывших министров Временного правительства, оставшихся в СССР.

Члены первого Советского правительства осваивают тюремные нары, а бывший меньшевик и бывший министр труда «Самарской учредилки» Иван Майский спокойно трудится советским полпредом в Лондоне. И никто не вызывает его в Москву на расстрел – как это произошло со многими из его коллег с безукоризненным революционным прошлым.

Генерал-майор Елисеев в двадцатых годах командовал береговой обороной Морских сил Балтийского моря. Участник революции, он в 1937 году – уже на Тихоокеанском флоте – был оклеветан, арестован, осуждён. Но через два года его освободили, восстановили в партии и в звании и назначили командиром базы Ханко. Причём с его судьбой оказалась схожа судьба как минимум сотен командиров РККА и РККФ.

Авиаконструктора Туполева арестовали (к слову, за дело), и он со своим ближайшим окружением разрабатывал новые конструкции самолётов в стенах закрытого КБ, подчинённого НКВД. Объяснение сегодня отыскивают в том, что Сталин-де считал: в атмосфере страха за свои жизни инженеры будут лучше работать.

Но авиаконструкторы Яковлев, Ильюшин, Микоян, заместитель Туполева Архангельский ни в какие ГУЛАГи не попадали. Архангельский как был заместителем Туполева до вынужденной «посадки» шефа, так им и остался после ареста Туполева.

Что же касается советских танков, артиллерии, стрелкового оружия, то практически все их конструкторы если и отправлялись в лагеря, то в воинские учебные – для полевых испытаний своих конструкций. Обходилось без ГУЛАГа.

Почему?

Казалось бы, политически не раз испытанные кадровые разведчики из Разведуправления РККА и дипломаты из Наркоминдела становились «невозвращенцами».

А политически нейтральные советские инженеры, учёные, специалисты уезжали из СССР в деловые и научные командировки и приезжали обратно в СССР.

В чём была разница?

Из советских портов каждый день уходили за границу суда с советскими экипажами, и массового бегства с них в иностранных портах не наблюдалось.

Что ж так?

Как ни странно, из всех существующих версий событий 1937 года самая непротиворечивая (хотя и далеко не полная) – это версия официальная. То есть такая: троцкистская и антисталинская оппозиция в конце концов выродилась в нечто прямо враждебное интересам социализма в СССР, была разоблачена, и её пришлось выжечь калёным железом.

В выражении «калёным железом» суть выражена точно. К такому сильнодействующему средству прибегают тогда, когда организм поражён язвами смертельной опасности, а времени на терапию или тонкую хирургию нет. Выжигание язв болезненно именно потому, что вместе с больными клетками выжигают и оказавшиеся рядом с ними клетки здоровые.

Но тут уж ничего не поделаешь: или выжечь – и выжить.

Или смалодушествовать – и погибнуть.

Впрочем, масштабы репрессий «верхов» не были такими значительными, как это лживо утверждали вначале хрущёвцы и ныне утверждают ельциноиды. Маршал Жуков уже в послесталинские времена простодушно признался однажды, что в то, мол, время он и не знал, насколько обширными были репрессии.

Что ж, Люксембург, конечно, великая держава, но тот, кто едет через неё из Франции в Германию, Люксембурга почему-то не замечает. Вот так и с репрессиями – например, в РККА. Их масштаб не был всеобъемлющим и катастрофическим, почему Жуков о них тогда и не знал. А характер их был таков, что в перспективе скорее повышал командный уровень в войсках и их боеспособность. Ныне рассекреченные и публикуемые самими «демократами» документы 1937–1938 годов показывают удручающую картину состояния РККА, до которого армию довели «гениальные» тухачевские с якирами, уборевичами и блюхерами.

«Ельциноидный» историк Генерального штаба генерал Юрий Горьков в своей книге 1993 года «Кремль. Ставка. Генштаб» заявляет: «То, что Сталин и его подручные сделали с армией, сравнимо только с крупной военной катастрофой».

Но это – просто чепуха! Катастрофой было бы оставление тухачевских на их командных постах. Достаточно сказать, что Уборевич (начальник вооружений РККА в 1930–1931 годах) и Тухачевский (начальник вооружений РККА в 1931–1936 годах) наплодили избыток устаревающих лёгких танков, однако не позаботились о радиосвязи для них, почему немцы с их радиосвязью так легко и переигрывали наших танкистов в начале войны.

Не было раций и на заказанных Уборевичем и Тухачевским промышленности истребителях, хотя Сталин давал указания об их радиофикации ещё в первой половине 30-х годов.

И ведь не только Уборевич, Тухачевский, Халепский, Якир были виноваты в подобной военно-технической политике. Ей не противились и другие военачальники рангом пониже. И почти все почему-то – из тех, кого расстреляли в 1937–1938 годах.

По уставам, разработанным «творческим гением» этого генералитета, в первом эшелоне дивизии из 17 000 (семнадцати тысяч) человек наступало всего 640 (шестьсот сорок) человек. В это трудно поверить, но это – данные из доклада начальника Генерального штаба генерала армии Кирилла Мерецкова на совещании высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 года.

Вот ещё пример… Уже после раскрытия и ликвидации заговора Тухачевского, с 21 по 27 ноября 1937 года в Москве проходило расширенное заседание Военного совета при наркоме обороны СССР Ворошилове. На нём рассматривались итоги боевой подготовки за 1937 год, задачи на 1938 год и меры, предпринимаемые в РККА по очистке её рядов от заговорщиков и вредителей.

Среди выступавших был и командующий Закавказским военным округом 44-летний комкор Николай Куйбышев – родной младший брат Валериана Куйбышева, к тому времени уже умершего. Николай Куйбышев был назначен на ЗакВО в 1937 году, в том же году его избрали депутатом Верховного Совета СССР.

И вот на заседании Военного совета он докладывал о том, что боевую подготовку войск округа надо оценивать как неудовлетворительную и…

Впрочем, я лучше приведу прямые извлечения из стенограммы заседания:

«Куйбышев. … Подготовка стрелковых войск и войсковых штабов неудовлетворительна.

Ворошилов. Почему?

Куйбышев. Я дальше скажу, товарищ народный комиссар, почему получились такие результаты и как мы это изживаем.

Ворошилов. Изживаем, изживаем. Теперь уже поздно изживать. Вы должны были изжить это в процессе работы (к тому времени Куйбышев командовал округом около полугода. – С.К.).

Куйбышев… Основная причина того, что мы не изжили всех этих недостатков, заключается в том, что у нас округ был обескровлен очень сильно…

<…>

Голос с места. Куда же девались командиры?

Куйбышев... Переведены в ведомство НКВД без занятия определённых должностей…»

Язвительный ответ Куйбышева был вряд ли уместен, как и его ссылки на то, что у него тремя дивизиями, в том числе Армянской, командуют капитаны, причём командир Армянской дивизии до этого «даже батальоном не командовал»… Ещё в начале июня 1937 года Куйбышев был начальником военной группы Комитета партийного контроля ЦК, принимал активное участие в заседании Военного совета при наркоме обороны СССР 1–4 июня после раскрытия заговора Тухачевского и с пристрастием (свидетельство – стенограмма) допрашивал кое-кого из тех, кто вскоре после этого заседания тоже был арестован. Так что Куйбышев, во-первых, знал ситуацию, а во-вторых, при желании мог бы найти в кадрах РККА и более подготовленных армян в звании более высоком, чем «капитан»… Например – подполковника Баграмяна, закончившего в 1934 году Военную академию им. Фрунзе, в период 1936–1938 годов – слушателя Академии Генерального штаба, а в 1934–1936 годах – начальника штаба 5-й кавалерийской дивизии Киевского военного округа, будущего маршала…

Читаем стенограмму далее:

Куйбышев. Вторая причина – очковтирательство. Я со всей ответственностью заявляю, что в округе очковтирательство существовало как система во всех видах подготовки. Проверка состояния стрелковой подготовки показала, что отбирались лучшие люди. Для артиллерийской стрельбы – одни и те же командиры, которые стреляют из года в год на смотровых стрельбах…

Егоров. Это всегда (?! – С.К.) было позорным явлением.

<…>

Куйбышев. Третья причина – крайне пониженная требовательность комсостава всех степеней (выделение моё. – С.К.) как к себе, так и к своим подчинённым… Как правило, на тактических занятиях перебежка условная, самоокапывание условное, маскировка условная… (смех).

Егоров. А кормят тоже условно?

Куйбышев. Кормят не условно…»

До Куйбышева ЗакВО командовал командарм 2 ранга Михаил Левандовский. С июня 1937 года он был назначен командующим Приморской группой ОКДВА – Особой Краснознамённой Дальневосточной армией, 23 февраля 1938 года арестован и 29 июля 1938 года расстрелян.

И расстрелян, как видим, за дело.

Хрущёвцы его реабилитировали – 28 апреля 1956 года.

Но за что?

За разложение войск?

Что же до Куйбышева, то из его же собственных слов следовало, что основные причины слабой подготовки ЗакВО – не аресты, а многолетнее преступное пренебрежение или сознательное вредительство тех, кого арестовали.

Но и это не всё! Присмотримся к самому Куйбышеву. Для начала сообщу вот что….

На том же заседании Военного совета в ноябре 1937 года выступал комкор М.А. Антонюк – командующий Сибирским военным округом с июня 1937 года. Он заменил командарма 2 ранга Дыбенко, который, в свою очередь, заменил комкора Гайлита, командовавшего СибВО с декабря 1933 года.

Обратимся вновь к стенограмме:

«Антонюк. В Сибирском военном округе, как и в других округах, враги народа, шпионы, вредители крепко приложили свою руку, чтобы подорвать боеспособность войск. Нет ни одной отрасли работы, товарищ народный комиссар, где бы не было вредительства. Чем глубже копнёшь, тем больше находишь… <…>

Я считаю, что части для ведения сложного общевойскового боя по-настоящему не обучены, взаимодействие родов войск… продолжает оставаться на низком уровне.

Слабо сколочены штабы…

<…>

Округ совершенно отстал и не проводил в прошлом боевых стрельб… По-настоящему вести стрельбы с полузакрытых, закрытых позиций, пулемётными взводами, пулемётными батареями наши командиры не умеют…

Упрощенчество в огневой подготовке налицо… Командный состав на сегодня не овладел по-настоящему стрелковым оружием, в особенности ручным пулемётом, …неудовлетворительно стреляет из револьвера ТТ…»

Замечу, что «ТТ», то есть «Тульский Токарева» – это пистолет, а не револьвер, и не знать этого комкору Антонюку было зазорно. Но продолжим цитирование, предоставив слово члену Военного совета СибВО дивизионному комиссару Н.А. Юнгу:

«Юнг. Контрреволюционная деятельность… в войсках Сибирского военного округа… приняла очень широкие размеры. 70 % уволенных из армии оказались врагами народа, и они были сразу же арестованы (уволено было 352 человека, из них арестовано 249. – С.К.). <…>

Колчаковцев (то есть служивших у Колчака. – С.К.), товарищ народный комиссар, в кадрах у нас имеется несколько сот человек. Мы подходили к ним персонально, но нужно доложить Вам, что среди них значительная часть завербована врагами. Это вскрывается каждый день…

<…>

За какую область ни возьмёшься, всюду безобразия… Продовольственные запасы НЗ (неприкосновенного запаса. – С.К.) заражены амбарными вредителями… не скомплектовано имущество. Например, …штанов 80, сапог 100, шинелей 50…

<…>

…В авиации имеется очень много беспорядков… тылы авиабригад находятся в разрушенном состоянии… Машины по 3–4 – 5 лет стоят под открытым небом, гниют, материальная часть портится…»

Антонюк и Юнг обвиняли – и, конечно, справедливо – бывшего командующего округом Гайлита. Он был арестован 15 августа 1937 года и расстрелян 1 августа 1938 года. Его хрущёвцы тоже реабилитировали – 28 ноября 1956 года.

Но кого сменил в декабре 1933 года комкор Гайлит?

Да вот то-то и оно, что сменил он комкора Н.В. Куйбышева, который командовал СибВО с 1928 по 1933 год (по некоторым источникам, включая БСЭ – даже до 1936 года, но это – вряд ли).

И если бы предшественник Гайлита готовил войска как надо, то за неполных четыре года Сибирский военный округ не пришёл бы в плачевное состояние. Ведь автопарки авиабригад начали гнить ещё при Куйбышеве. И мог ведь Куйбышев, хотя бы после того, как стал первой военной фигурой в КПК, поинтересоваться – как там мой старый округ живёт, которым я командовал пять лет?

К тому же Куйбышев не мог не бывать периодически в Сибири в служебных командировках. И ещё одно… Если бы он, командуя СибВО, приобрёл там репутацию истинного «отца-командира», то ведь кто-то из его старого округа мог бы и сам в Москву приехать к бывшему командующему – со своими тревогами за ситуацию в округе.

Однако и Куйбышев был замешан в шашнях заговорщиков, и 2 февраля 1938 года его арестовали, а 1 августа 1938 года расстреляли.

Жаль, конечно… Но жаль не потому, что погиб безвинный – Куйбышев был виновен. Жаль, что «красные маршалы», вышедшие из гражданской войны, не поняли, что им надо готовиться уступать дорогу новым поколениям, и пошли по дороге заговоров против якобы ничего не смыслящего в военных и прочих делах Сталина.

Приведённые выше отрывки из стенограммы заседания ВС в ноябре 1937 года (вместе со стенограммами заседания ВС 1–4 июня 1937 года они занимают объём около семисот страниц типографского текста) – лишь капля в том озерце информации («моря» всё ещё плещутся в архивных «берегах»), которая сегодня рассекречена. Но и эти стенограммы были впервые опубликованы лишь в 2006 и 2008 годах тиражом каждая в… 1000 (тысячу) экземпляров.

Из них, в частности, и становится ясным, что РККА образца 1937 года «стараниями» тухачевских представляла из себя грустное зрелище, хотя стараниями Сталина у России уже имелся экономический и кадровый потенциал, который позволял быстро довести армию до вполне современной кондиции. Такая работа велась все 1938, 1939, 1940 годы и первую половину 1941 года.

Увы, даже к началу войны последствия командования тухачевских, гайлитов, левандовских и прочих оказались изжиты не до конца.

Как не до конца, к слову, удалось ликвидировать и все корни заговора Тухачевского – Якира – Уборевича. Провалы первых дней войны были запрограммированы настолько странным поведением части высшего генералитета в последний предвоенный период и особенно в последнюю предвоенную неделю, что это поведение в ряде случаев сложно квалифицировать иначе как прямо предательское…

Хватало своих «тухачевских» и в управлении экономикой. И если бы репрессии среди управленцев были для неё губительными, то откуда, спрашивается, взялись бы впечатляющие успехи советской экономики в период с 1938-го и до начала войны? А они ведь были налицо!

Что же до масштабов, то в РККА репрессировали – далеко не всех расстреляв – менее десяти процентов тогдашнего командного состава.

Часть, к слову, просто уволили из армии и флота. И 31 июля 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло особое постановление, которым «обкомы, крайкомы и ЦК нацпартий» обязывались «обеспечить размещение на работу по предприятиям и учреждениям хозяйственных наркоматов лиц комначсостава, уволенных из РККА, в том числе и уволенных, как исключенных из партии по политическим мотивам».

О подобных деталях того периода историки-«демократы» если и сообщают, то лишь в малотиражных специализированных изданиях. Между прочим, немалая часть репрессированных лишь называлась командирами. Так, братья-«историки» Рой и Жорес Медведевы представляются публике сынами «безвинно» погибшего боевого командира РККА бригадного комиссара Александра Медведева. Однако их папа был всего лишь преподавателем философии в военной академии, почему и носил ромбы.

Исключая меньшинство тех, кто пал действительно безвинной жертвой не только антигосударственных, но и фактически антисталинских провокаций врагов России, репрессии 1937–1938 годов убирали заевшихся и некомпетентных, обленившихся и деградировавших, амбициозных, но малосведущих.

А молодые и энергичные советские специалисты, пришедшие на их место, были взяты ведь на руководящие посты не с улицы. Инженеры и красные командиры – воспитанники эпохи Сталина, они уже прошли хорошую профессиональную школу, учась не столько у тухачевских, сколько у самой бурной эпохи, у самой жизни.

Говорят, что молодость – это недостаток, но он быстро проходит с годами. Что ж, такой недостаток, как недостаток опыта, тоже проходит с годами.

И при желании – тоже достаточно быстро.

Особенно – в СССР Сталина.

Впрочем, вернёмся к ГУЛАГу…

Мне придётся сказать о репрессиях и ещё кое-что, поскольку попытка представить их как «людоедский» произвол Сталина – это, как я уже говорил, чуть ли не последнее, что остаётся в запасе у «демократов» против эпохи Сталина.

Неизбежность будущего конфликта в руководстве ВКП(б) можно было увидеть уже при знакомстве с одним из основополагающих документов троцкизма – «Платформой большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б)». У «Платформы» имелся и подзаголовок: «Кризис партии и пути его преодоления».

Авторами были обозначены 13 членов ЦК и ЦКК. Причём обращала на себя внимание не только характерная цифра «13», но и странный порядок подписания «Платформы» – не по старшинству и не по алфавиту: Муралов, Евдокимов, Раковский, Пятаков, Смилга, Зиновьев, Троцкий, Каменев, Петерсон, Бакаев, Соловьев, Лиздин, Авдеев.

Я не специалист по каббале, но что-то каббалистическое тут ощущается.

XV съезд партии… Это с его трибуны уходил под свист зала после своего провокационного выступления убеждённый троцкист Христиан Раковский. И это на нём оппозиция дала свой самый отчаянный бой Сталину. В её состав входило немало блестящих партийных интеллектуалов, поэтому просчёты и даже пороки партийного аппарата, где был уже силён Сталин, оппозиция подметила верно.

Но в увлечённом своём замахе против Сталина оппозиция сама себя разоблачала. И за её речами видна была невесёлая перспектива для СССР в том случае, если оппозиция взяла бы верх.

О профессиональных партийных работниках «Платформа» говорила так: «Фактически власть этого слоя громадна. Именно этот слой «управленцев» требует «деловой работы» – и всегда против дискуссий».

Платформа требовала:

«Расширить сеть партийных дискуссионных клубов; взять твердый курс на орабочение партийного аппарата в целом. Рабочие от станка должны составить решающее большинство всего партаппарата, который вовсе не должен целиком состоять из оплачиваемых лиц. Можно и должно значительную часть партработы вести бесплатно, возлагая её на членов партии после производственной или иной работы. Одной из мер регулярного освежения партаппарата должна явиться систематическая отправка части товарищей из аппарата на производство или на низовую работу»…

На бумаге выглядело это броско, и многим могло понравиться. Однако на деле это привело бы к полной утрате государственного управления.

Среди лидеров оппозиции почти не было людей с рабочими мозолями. Если они их где и натирали, так на языках. Даже при самом смелом воображении невозможно было представить Троцкого или Раковского (любившего щеголять в «бабочке») отходящими «от станка» после рабочего дня, чтобы тут же направиться на пленум ЦК.

Вряд ли они понимали, какую пороли чушь! Сегодня управлять паровозом, а завтра сразу же пересесть за стол секретаря горкома и решать проблемы большого города или хотя бы маленького посёлка. А потом, только-только освоив эту непростую науку, опять отправляться на паровоз…

Да и о «низовой работе» троцкисты говорить-то говорили, а не терпели её начисто. И в порядке личного, так сказать, примера ни один из 13 авторов «Платформы» в глушь или к станку не отправился.

Более того!

Знаменитая Елена Стасова из знаменитого русского рода Стасовых рассказала в своих воспоминаниях занятную историю. В марте 1920 года возникла необходимость перед IX съездом партии немного обновить состав ЦК. Стасова и Евдокимов (не упоминавшийся выше чекист Ефим Георгиевич Евдокимов, а видный участник троцкистско-зиновьевского блока Григорий Еремеевич Евдокимов, подписавший и Платформу 13-ти) сказали, что их можно из ЦК вывести. «Но тут, – сообщает Стасова, – получился такой курьёз: когда подвели итоги голосования, то оказалось, что я проголосовала за свой вывод, а Евдокимов – за своё сохранение в составе ЦК».

Однако все интриги различных «оппозиций» первой половины двадцатых годов в первой половине тридцатых выглядели юношескими шалостями. Дела закручивались всё круче.

Уже 25 октября 1930 года в Постановлении Политбюро (вопрос № 13, п. 2/7, пп. в) было сказано: «Обязать т. Сталина немедленно прекратить хождение по городу пешком».

В сентябре 1932 года Молотов был в Кузбассе. Возвращались с очередной шахты, машина шла по крутой насыпи. Вдруг она свернула с дороги, покатилась под уклон, перевернулась и остановилась на краю оврага. Из машины сопровождения бежали к месту аварии чекисты, но Молотов сам пытался выбраться из салона, а рядом стоял бледный шофёр и плакал. Валентина Арнольда, члена местной троцкистской организации, в последний момент подвели нервы и он начал тормозить. Молотова ему было не жаль, но себя он пожалел.

В Москве троцкистские боевики следили за перемещениями Клима Ворошилова, однако машина «первого красного офицера» шла всегда так быстро, что покушение пришлось отменить.

В мае 1934 года террорист Богдан уже прикидывал дистанцию стрельбы в зале заседаний конференции, где за столом президиума сидел Сталин, но до Сталина было далековато.

К тому же нервы у троцкиста Богдана оказались не крепче, чем у троцкиста Арнольда. Стрелять он не решился, зато назавтра его застрелил на собственной квартире Бакаев – бывший председатель ЧК в Ленинграде и один из «ближних» Троцкого. В гражданскую Бакаева однажды по приказу Льва Давидовича чуть не расстреляли, а теперь он сам расстреливал тех, кто колебался в выборе между Сталиным и Троцким.

Колеблющихся тогда хватало. Но если для Троцкого любой такой «выбирающий» был потенциальным союзником, то для Сталина он был потенциальным предателем, человеком опасным не для Сталина, а для дела Сталина, которое давно стало делом России.

Троцкий рассчитывал на перебежчиков.

Сталин не смог бы опираться на них ни при каких условиях.

Если же вернуться к теме военного заговора, то надо заметить, что Тухачевский тоже решал, кого ему выбрать – Троцкого или Тухачевского?

Своей быстрой карьерой Тухачевский был обязан вначале окружению Троцкого, а потом – и лично Председателю Ревввоенсовета Республики Троцкому. В польскую войну Тухачевский рвался на Варшаву в полном соответствии с концепциями своего политического «шефа».

Это были дела прошлые.

А что же было в настоящем?

В 1929 году Троцкого выслали из СССР, а в 1930 году в Берлине на немецком языке вышла его книга «Mein Leben» («Моя жизнь»). Если учесть, что в Германии тогда была популярна книга «Mein Kampf», то некие ассоциации возникают.

Касаясь в книге польской войны, Троцкий возводил напраслину на Ленина, а на Сталина – само собой! Он обвинял Ленина в стремлении безудержно наступать на поляков. Троцкий не был бы Троцким, если бы не выгораживал здесь себя, но темы гражданской войны Лев Давидович коснулся в целом скупо. Он явно не хотел показывать, к кому из красных полководцев он относится лояльно, а к кому – нет. Похвалил лишь Эфраима Склянского, к тому времени утонувшего во время командировки в США.

Промолчал Троцкий и о Тухачевском. Расчёт здесь был, конечно, с дальним прицелом, однако на Тухачевского рассчитывал не только Троцкий, но, как уже было сказано, и сам Тухачевский. И вокруг «яркой» личности бывшего КомандЗапа давно группировался ряд его давних военных коллег.

И подбор их был вполне определённым…

Дворянин Михаил Тухачевский в гражданскую командует 8-й армией. Еврей Иона Якир – член её Роеввенсовета.

Двадцатые годы…

Якир – лучший друг еврея Гамарника, ставшего политическим руководителем Красной Армии. В этот круг входят активный троцкист Смилга – правая рука Тухачевского на польском Западном фронте, активные троцкисты из военных: комкоры Виталий Примаков и Витовт Путна. И здесь же – Фельдман, Уборевич, Гарькавый, заместители Якира Блюхер, Дубовой, Каширин и десятки других блестящих или числящих себя таковыми командармов, комкоров, комдивов.

К Троцкому примыкают и два бывших начальника Политуправления РККА Антонов-Овсеенко и Бубнов. Начальник ВВС Алкснис – старый друг открытого предателя Бармина, который из нашего афинского полпредства уже вот-вот уйдёт на хлеба американских спецслужб.

В конце двадцатых годов Якир уезжает на учёбу в германскую Академию Генерального штаба. После её окончания старый маршал Гинденбург, президент веймарской Германии, вручает ему основной военный труд Шлиффена «Канны» с надписью: «Господину Якиру – одному из талантливых военачальников современности». Это – откровенный моральный подкуп, поскольку Якир не был крупной военной фигурой даже в ходе гражданской войны.

Среди тех, кто близко контактирует с рейхсвером, – Корк, Уборевич, Фишман.

Тухачевский же ходит в личных друзьях самого главы рейхсвера генерала фон Секта и знает многих других генералов рейхсвера.

А они знают его.

Знает Тухачевского и Троцкий. А Тухачевский знает Троцкого. Льву Давидовичу нужен новый революционный пожар, но это – новые походы под водительством заматеревших в потреблении плодов славы гражданской войны и застоявшихся в «стойлах» командно-штабных учений подчинённых Тухачевского, Якира, Уборевича, Блюхера.

И вот уже бывший подполковник Первой мировой войны, а ныне маршал Егоров и бывший поручик Первой мировой войны, а ныне маршал Тухачевский доверительно беседуют о том, что Сталин-де «в военном деле не смыслит». Зато Тухачевский всё более утверждается в уверенности, что он хорошо смыслит и в военных делах, и в политике, и может играть в СССР без Сталина не «вторую» – при Троцком, а «первую скрипку».

Учтём и такую цифру: за двадцатые и первую половину тридцатых годов из армии уволено пять тысяч бывших оппозиционеров. Читай – троцкистов.

В партийном аппарате, в советских учреждениях, в промышленности троцкистов в середине тридцатых было ещё больше. Троцкист в то время – это уже автоматически в первую очередь противник политического курса Сталина и лишь во вторую – участник государственной и производственной работы. И уже поэтому троцкизм всё более становится средством саботажа и прямого вредительства.

Итак, с одной стороны, амбициозность «красных наполеонов», с другой – р-р-революционность красных интернационалистов с местечковым прошлым. Плюс – просто карьерные авантюристы.

Смесь весьма взрывоопасная.

И это – не «химера НКВД», а реальность. Так же как реальность – публичные заявления Троцкого: «Недовольство военных диктатом Сталина ставит на повестку дня их возможное выступление».

И Троцкий же открыто призывает коммунистов в СССР к государственному перевороту.

Итак, самозваных претендентов на высшую власть в огромной стране имелось, по сути, два.

Тухачевский был тайно не прочь сыграть роль или военного диктатора, или «сабли Троцкого».

Троцкий своих вождистских претензий не таил.

Любой из вариантов означал гибель страны, но был ли хоть один из них реален? Страна уже стала такой, что не дала бы себя погубить. В час кризиса она пошла бы за Сталиным, и поэтому троцкистско-тухачевские планы были авантюрой, заранее обречённой на провал.

За исключением, правда, одного варианта развития событий – физического устранения Сталина в самом начале переворота.

Вот тут крах СССР был бы неизбежен, потому что не то что равноценной, но хоть на что-то годной замены Сталину Россия не имела.

А крах СССР означал бы в тридцатые годы и крах великой России, что подтверждает разрастающаяся трагедия России после развала СССР врагами России в 1991 году.

С годами возникла легенда о Кирове как альтернативе Сталину. Однако так могли думать лишь наивные люди, плохо понимающие самые основы механизма возникновения и существования высшего политического лидера. Любитель красивых женщин, Киров был такой же фигурой второго ряда, как и Орджоникидзе, Дзержинский, Фрунзе, Рыков, Куйбышев, Бухарин, Каменев, Рудзутак, Пятаков, Томский и многие другие.

И крупный политический масштаб Кирова полностью сказался в том, что он не мыслил себя как замену Сталину. Это было не угодничество, а ясное понимание своих возможностей. Кирова потому и устранили в декабре 1934 года, что он был опорой Сталина в Ленинграде, ранее «зиновьевском», то есть – троцкистском. Но Киров не считал себя способным нести бремя высшего руководства Россией. Киров мог быть и был лишь сознательным и деятельным соратником Сталина, и не более того.

Давно сказано: «Много званых, да мало избранных»…

У России же был тогда лишь один избранный – Сталин.

Тем не менее даже ко второй половине тридцатых годов противники Сталина в СССР чувствовали себя весьма вольготно. Будущий глава «Красной капеллы», резидентуры Разведывательного управления РККА, еврей Леопольд Треппер после окончания университета имени Мархлевского в 1935 году был направлен на работу в редакцию ежедневной еврейской газеты «Дер Эмес» («Правда»). По сути, это было издание «Правды» на идише, хотя там публиковались и оригинальные материалы.

Главным редактором «Дер Эмес» был Моше Литваков. И он абсолютно не скрывал от молодого сотрудника ехидного и даже издевательского отношения к Сталину. Фактически главный редактор активно воспитывал (и, к слову, воспитал) из Треппера оппозиционера-троцкиста.

Накануне Октябрьской годовщины 1935 года Литваков заказал статью в юбилейный номер Карлу Радеку. Просьбу Радек выполнил быстро, но вот что услышал он от Литвакова после знакомства последнего со статьёй:

– Никогда мы не опубликуем в нашей газете подобное дерьмо!

– В чём дело?

– Это же сплошное восхваление Сталина…

Затем Литваков прибавил:

– Послушайте, Радек! Я в последний раз заказал вам статью. Вы сильно ошибаетесь, полагая, будто ради вашей подписи я готов печатать что попало. Ваша статья не стоит ломаного гроша.

То есть «просталинская» статья не прошла в еврейском органе ЦК ВКП(б) даже в 1935 году!

А вот описание с натуры Днепропетровска 1935 года, сделанное одним из участников Всесоюзной физико-химической конференции Сергеем Фришем:

«Неприятное впечатление произвело торжественное общее собрание, на котором выступил секретарь обкома партии Хатаевич. Это был еврей небольшого роста, широкоплечий, с очень грубыми чертами лица. Местное начальство, рангом пониже, окружало его с подобострастным и угодническим видом. Все, встав, начали аплодировать. Кто-то крикнул: «Наш великий Хатаевич! Ура!» Сцена выглядела совершенно карикатурно. Через год или два я прочел в газете, что его расстреляли…»

Так чьи культы личностей вызревали тогда во вполне определённых общественных кругах? И мог ли Моше Литваков позволять себе такое открыто агрессивное поведение, если бы не имел мощной поддержки и не рассчитывал на весьма вероятное падение Сталина?

А кто мог Сталина «свалить», если масса – и партийная, и беспартийная – шла за Сталиным? Ответ очевиден: это могла попытаться сделать оппозиционная часть политических «верхов» и оппозиционеры-заговорщики, носящие на воротниках гимнастёрок петлицы с большими «командармовскими» ромбами.

Заговор против Сталина этих слоёв, амбициозных и претенциозных, самовлюблённых и исторически ограниченных, оказывался почти неизбежен. Но по форме антисталинский, он уже не мог быть по содержанию ничем иным, кроме как антисоветским и антироссийским.

Это хорошо показал в своей книге «Москва. 1937» Лион Фейхтвангер. «Демократы» утверждают, что Сталин просто «втёр очки» «простодушному писателю» и «пустил ему пыль в глаза». Однако знакомство с книгой – тонкой, но увесистой по своему историческому и политическому значению, – убеждает в обратном. Фейхтвангер во всём разобрался так точно, что лишний раз подтвердил этим свой класс выдающегося писателя и психолога.

В главе «Конформизм и индивидуализм» в главке «Два класса – борцы и работники» он писал:

«Я заметил в Советском Союзе одно разделение. Молодая история Союза отчётливо распадается на две эпохи: эпоху борьбы и эпоху строительства. Между тем хороший борец не всегда является хорошим работником, и вовсе не обязательно, что человек, совершивший великие дела в период Гражданской войны, должен быть пригоден в период строительства… Однако ныне Гражданская война давно стала историей; хороших борцов, оказавшихся негодными работниками, сняли с занимаемых ими постов, и понятно, что многие из них теперь стали противниками режима».

Блестяще распознал Фейхтвангер и суть самого «вождя» этих «борцов», написав так:

«Троцкий представляется мне типичным только-революционером; очень полезный во времена патетической борьбы, он ни к чему не пригоден там, где требуется упорная, планомерная работа вместо патетических вспышек»…

Фейхтвангер присутствовал на процессе «Параллельного антисоветского троцкистского центра», проходившем с 23 по 30 января 1937 года. И описанию процесса Пятакова – Радека посвящена в его книге глава «Ясное и тайное в процессах троцкистов».

Фейхтвангер понял то, что кое-кто не хочет понять по сей день. И, поняв, написал вот что:

«Объяснять эти процессы… стремлением Сталина к господству и жаждой мести было бы просто нелепо. Иосиф Сталин, осуществивший, несмотря на сопротивление всего мира, такую грандиозную задачу, как экономическое строительство Советского Союза, марксист Сталин не станет, руководствуясь личными мотивами, как какой-нибудь герой из классных сочинений гимназистов, вредить внешней политике своей страны и тем самым серьёзному участку своей работы».

Что ж, немецкий еврей Фейхтвангер – писатель умный и тонкий – дал настолько верную психологическую картину процесса, что она убеждает в виновности оппозиционеров не менее весомо, чем прямые стенограммы процессов или ныне опубликованные архивные документы.

Можно привести и ещё один комментарий к ситуации. В дни процессов над троцкистами академик Вернадский в личном дневнике, для чужих глаз не предназначенном, записал:

«Политика Сталина – Молотова – русская и нужна для государства. Их партийные враги – враги и русского народа».

Академик, хотя и был членом Академии наук СССР, не любил ни Сталина, ни коммунизм. Дневник он вёл исключительно «для души», а не для куратора НКВД. Но Россию Вернадский любил и поэтому понимал, что вести её вперёд может лишь Сталин, а погубить и выдать Западу с головой могут как раз троцкисты.

Оппозиция отдавала все силы борьбе со Сталиным, а Сталин всё больше уходил в строительство заводов, электростанций, рудников и нефтепромыслов.

Троцкий готовил мировую революцию, а Сталин к декабрю 1936 года подготовил новую Конституцию СССР, и 5 декабря её принял 8-й Чрезвычайный Всесоюзный съезд Советов.

Год 1937-й был последним годом второй пятилетки. Страна окончательно окрепла. За пять лет промышленный потенциал СССР где – утроился, где – удвоился. Теперь мы выплавляли стали и чугуна почти столько же, сколько и Германия, а электростали – на уровне США. Мы вышли на третье место в мире по выплавке алюминия, выплавив его 37 тысяч тонн, но США и Германия были тут пока вне конкуренции – 132 и 127 тысяч тонн.

Соединённые Штаты в 1937-м произвели 121 миллиард киловатт-часов электроэнергии, немцы – 49, англичане – 17, а Союз – 36.

Да, мы ещё отставали от янки и немцев, но…

Но в 1932 году мы имели только 13 миллиардов киловатт-часов – столько же, сколько и Франция. У Франции за пять лет прибавилось пять миллиардов, а у нас – двадцать три! И к концу второй пятилетки Союз имел электроэнергии столько же, сколько Франция, Италия и Бельгия, вместе взятые.

В Ленинакане, Фергане, Кировабаде, Баку, Ашхабаде, Ташкенте и Барнауле выросли хлопчатобумажные комбинаты.

В Кутаиси, Маргелане, Сталинабаде – шёлкомотальные

В Новосибирске и Тбилиси – трикотажные.

Во второй пятилетке появилась первая советская шёлковая и штапельная вискоза. В Смоленске открылся крупнейший льнокомбинат, в Мурманске – крупнейший рыбный порт.

В 1937 году ленинградская «Электросила» изготовила первый в мире двухкорпусной быстроходный (пятьдесят оборотов огромного ротора в секунду!) турбогенератор мощностью в 100 тысяч киловатт.

А Харьковский турбинный завод имени Кирова стал крупнейшим в мире комбинатом турбогенераторов и обошёл английскую «Метрополитен Виккерс» и американскую «Дженерал электрик». Семь лет назад инженеры «Метрополитен Виккерс», приехав по направлению фирмы на работу в СССР, смотрели на нас свысока. Теперь ситуация изменилась.

За семь лет!

Краматорский завод тяжёлого машиностроения переплюнул заводы Круппа и Шкоды.

Какими мелкими выглядели «р-р-еволюционные» амбиции оппозиционеров по сравнению с этой реальной громадой великих дел, преображающих лапотную «Расею» в могучую Российскую державу.

Впрочем, и сталинское руководство готовило во внутренней жизни СССР самый настоящий переворот. Только не государственный, а хозяйственный!

28 апреля 1937 года Молотов подписал постановление Совнаркома о третьем пятилетнем плане. И это был план, выполнение которого давало нам качественно иную Россию!

К 1937 году страна окрепла, но жила ещё бедно. По общему количеству миллиардов киловатт-часов мы производили электроэнергии в два раза больше, чем Франция. А на душу населения – в два раза меньше! И в три раза меньше, чем Англия, в три с половиной – чем Германия, в пять с половиной раз меньше, чем США.

За третью пятилетку мы должны были сократить разрыв почти вдвое… В полтора раза должны были вырасти заработная плата и розничный товарооборот.

Россия Сталина готовилась окончательно преобразиться!

Вернёмся, впрочем, опять к ГУЛАГу!

Раз ГУЛАГ, так ГУЛАГ!

Ведь на эту тему, как и на тему «Голодомора» (второй засаленный «козырь» разного рода ельциноидов, «либерастов» и «демократов»), можно сказать кое-что, для «демократизированного» уха непривычное, но тем не менее – объективное…

Однажды я уже цитировал блестящее по мысли и стилю эссе «Окончательное решение сталинского вопроса» блогера Авраама Болеслава Покоя и сейчас сделаю это с удовольствием ещё раз.

Итак:

«…"Как вы думаете – Сталин был хороший или плохой? Вот хороший или плохой, а?" – спрашивают меня.

«Сталин – это тот парень, который курил трубку и пил вино, – отвечаю я, усмехаясь чему-то своему. – При нём победили Гитлера и придумали Буратино».

Дело в том, что подобный вопрос немедленно воскрешает в моей памяти далёкий февральский вечер 1945 года в Крыму… Стоя с коньяком в окружении разнообразных дипломатов, шпионов, мнящих себя журналистами, и журналистов, мнящих себя шпионами, я внимательно наблюдал за посмеивающейся троицей победителей (Сталин, Рузвельт и Черчилль. – С.К.). Рядом со мною кто-то вздохнул и произнёс: «Я не понимаю, как они могут беседовать с этим палачом народов».

Я обернулся. Говоривший был смугл и очкаст – позже я неоднократно ездил к нему в Бомбейский университет для обмена опытом.

– Вы сами понимаете, голубчик, что я не готов поддерживать разговор о своём лидере в таком тоне, – ответил я.

– При чём тут ваш лидер? – удивился индус. – Я про Черчилля.

Я тоже удивился: о Черчилле я знал лишь, что это дядька, который курит сигары, пьёт коньяк и воспитывает бульдога, а также – что при нём победили Гитлера и придумали Винни-Пуха.

Но доктор рассказал мне, что реальный Черчилль несколько шире своего образа…»

Вот именно что – «шире»! Объективная история, с реальностями которой был хорошо знаком доктор Кумар из Бомбея, но которые игнорируют нынешние «продвинутые» «историки», говорит нам, что только голод 1943 года унёс в Бенгалии жизни от полутора до двух с половиной миллионов индусов, а британские власти мешали голодающим бежать в более благополучные районы… И это – не считая жертв полицейского и военного колониального террора, начиная с конца XVIII века.

Что же до Черчилля, то когда он в начале ХХ века стал заместителем министра по делам колоний, Британия перестала публиковать данные о жертвах голода, и было почему – только в Индии от голода погибло до 80 (восьмидесяти) миллионов человек.

Куда там «людоеду» Сталину, особенно с учётом того, что он никаким людоедом и тираном не был!

Мсье «реформаторы», как вам нравится такой взгляд на вещи и на «великого защитника свободы Черчилля»? Доктор же Кумар этому Черчиллю не удивлялся, заметив: «Но он же начал с крови невинных, ему не привыкать». И далее в эссе Авраама Болеслава Покоя излагался внушительный послужной список убеждённого карателя:

«Свою карьеру молодой аристократ начал с подавления восстания Хосе Марти на Кубе (если быть точным, Черчилль оказывал там испанцам «всего лишь» моральную поддержку, как журналист. – С.К.) и карательных операций в Судане… Затем участвовал в геноциде буров. Затем, как мог, душил ирландцев, сомалийцев, родезийцев и индусов. Ныряя и выныривая из власти, он сгонял с земли голодных кенийцев, высылал тысячами английских беспризорников в трудовые австралийские колонии, бомбил беженцев в Дрездене (за это кое-кто даже в Англии сравнивал Черчилля с Атиллой и Чингисханом. – С.К.)…»

Об индусах Черчилль говорил так: «Тупая раса, спасаемая только своим размножением от судьбы, которую она заслужила», а что он имел в виду под «заслуженной судьбой» для «цветных» рас, можно было понять из его заявления 1937 года: «Я не считаю, что по отношению к аборигенам Австралии была совершена несправедливость – более мудрая, более чистая раса пришла и заняла их место». Это говорил якобы антагонист Гитлера и нацистов.

«Черчилль и его империя грабят полмиллиарда человек, уродуют завоёванные страны, убивают миллионами, вырезают цвет местных наций, а вы всё думаете, что это милый хитроватый дядька в цилиндре», – с горечью говорил в 1945 году доктор Кумар из Бомбея. И он, конечно, знал, что говорил, – Индия тогда ещё была «главной жемчужиной» в короне Британской империи.

Я немало прочёл о Черчилле, сам кое-что написал о нём, однако более сжатой и талантливой его характеристики, чем у то ли бомбейского доктора Кумара, то ли у самого А.Б. Покоя, я не встречал. Здесь расставлены все точки над истиной: Черчилль и его наднациональный круг – неизменные палачи народов. Причём они – убеждённые сторонники только такого, на все времена, решения проблемы взаимоотношений имущих и неимущих. Это благодаря последователям и продолжателям «дела Черчилля» мир по сей день покрыт прыщами больших и малых вооружённых конфликтов.

А для Сталина репрессии были временной вынужденной мерой – Россия не могла позволить себе «роскошь» накануне великих испытаний иметь внутри страны мощную «пятую колонну».

Но я не сказал пока вот о чём ещё… Чтобы закончить с темой репрессий – в рамках этой книги, конечно, – надо не забыть о массовых репрессиях 1937–1938 годов, которые имели место не только в «верхах», но и в «низах». Да, и эти репрессии – факт нашей истории. Вот только не факт, что верны те цифры массовых репрессий, которые подбрасывают нам с хрущёвских времён.

В Докладе Комиссии ЦК КПСС (в составе были П. Поспелов, А. Аристов, Н. Шверник и П. Комаров), представленном Президиуму ЦК КПСС 9 февраля 1956 года – накануне XX съезда КПСС, были названы следующие суммарные цифры по репрессированным за эти два года…

1937 год: арестовано 918 671 человек, из них расстреляно 353 074 человек.

1938 год: арестовано 629 695 человек, из них расстреляно 328 618 человек.

К слову, там же указано, что в 1939 году (когда во главе НКВД стоял уже Берия) было арестовано 41 627 человек, из них расстрелян 2601 человек.

Сразу скажу, что достоверной надо считать лишь две последние цифры. Что же до остальных, я сейчас о них кое-что сообщу, обратив внимание читателя на иезуитскую формулировку поспеловцев «арестовано», а не «осуждено»…

Ведь арест – это не обязательно приговор.

С 1956 года – с года начала шельмования Сталина не только за рубежом, но и на его родине – хрущёвцы и «демократы» налгали так много, что не всегда сводят концы с концами. Так, в сборнике «Лубянка. Сталин и ГУГБ НКВД. 1937–1938», изданном Международным фондом «Демократия», на стр. 659 приведены следующие суммарные данные «статистической отчетности НКВД за 1937–1938 годы» (прошу читателя сравнить с первыми цифрами в этой главке, взятыми из сборника Фонда «Реабилитация. Как это было…»): арестовано (и тут – «арестовано») в 1937 году – 936 750 человек, в 1938 году – 638 509 человек.

Расхождение «демократических» цифр вроде бы невелико, но ведь оба раза «подсчёт» приведён с точностью до одного человека. И оба раза – как я понимаю – «данные» лживы. Как лживо, например, утверждение Роя и Жореса Медведевых о том, что арестованный в 1949 году (за многие реальные грехи, надо заметить) член Политбюро Николай Вознесенский был якобы во время войны заместителем Сталина по Государственному Комитету Обороны. В действительности заместителем Председателя ГКО был вначале Молотов, а с 1944 года до упразднения ГКО в конце 1945 года – Берия. Вознесенский же стал одним из членов ГКО лишь в 1942 году.

Вернёмся, впрочем, к цифрам… Со ссылкой на оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Союза ССР Н.И. Ежова № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» в докладе комиссии Поспелова заявлялось, что по приказу № 00447 первоначально планировалось арестовать 258 950 человек.

И это число даже несколько меньше подлинного, потому, что в приказе № 00447 предусматривался суммарный лимит по I категории (расстрел) в 82,7 тысячи человек, включая 10 тысяч уже находящихся в лагерях НКВД, и по II категории (от 8 до 10 лет лагерей или тюрьмы) – 193 тысячи человек. Итого – 275 700 человек.

Данные доклада комиссии Поспелова и легли в основу данных знаменитого якобы «секретного» (по секрету всему свету) доклада Хрущёва на ХХ съезде партии. С тех пор эти данные и кочуют из одной книги в другую, приобретя к нашим дням статус непререкаемой истины.

Однако Хрущёв в «своём» докладе (в кавычках потому, что готовил доклад, конечно же, не Хрущёв и даже не Поспелов), если и говорил в каких-то местах «правду», то следующим, например, образом.

Пункт 3-й раздела II приказа № 00447 он процитировал так:

«В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утверждённых цифр, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны представлять мне соответствующие мотивированные ходатайства».

Такие слова в пункте 3-м раздела II приказа № 00447 действительно имелись. И из этого Хрущёвым и прочими, ему подобными, делался вывод о том, что данный-де пункт сразу намекал на возможность увеличения лимитов и поощрял «процентоманию».

Но полностью этот пункт выглядел так:

«…3. Утвержденные цифры являются ориентировочными. Однако наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД не имеют права самостоятельно их превышать. Какие бы то ни было самостоятельные увеличения цифр не допускаются (выделения везде мои. – С.К.).

В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утверждённых цифр, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны представлять мне соответствующие мотивированные ходатайства.

Уменьшение цифр, а равно и перевод лиц, намеченных к репрессированию по первой категории – во вторую категорию, и, наоборот – разрешается».

Надо ли отдельно комментировать суть трюка, предпринятого хрущёвцами с текстом приказа № 00447?

Но и это ведь ещё не всё!

Во-первых, в число репрессируемых входили откровенные бандиты! Например, в Калининской области из примерно 4 тысяч расстрелянных в итоге по I категории их доля составила более 10 процентов. И даже нынешние тверские «демократические» историки об их «внесудебной» участи не жалеют.

Во-вторых, в приказе 00447 суммарный «расстрельный» лимит по регионам СССР (он составился, к слову, из учётных данных, представленных местными органами НКВД) был определён в 72,7 тысячи человек. Репрессировать по II категории предполагалось 193 тысячи человек.

В современных же источниках – со ссылкой на Поспелова – Хрущёва – фигурирует цифра 681 692 (353 074 + 328 618) только расстрелянных за два года.

Где правда?

В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 31 июля 1931 года начало чекистской операции по репрессированию было отнесено на 5 августа по всем областям Союза при крайнем сроке по ряду регионов 15 августа. Всю операцию предписывалось закончить в 4-месячный срок, то есть ко времени первых выборов по новой Конституции СССР в Верховный Совет.

Реально же операция продолжалась примерно до весны, а кое-где даже до ноября 1938 года, и тому были свои объективные причины. Репрессии проводились не огульно и не просто так – велось следствие, оно давало новые имена, связи и т. д., и сроки приходилось удлинять. В итоге общее число репрессированных серьёзно превысило первоначальные лимиты.

Но насколько?

Думаю, не случайно итоговые цифры по регионам и областям нельзя узнать и сегодня. Но кое-что узнать можно.

Так, 8 сентября 1937 года Ежов в спецсообщении № 59750 докладывал Сталину:

«Всего на 1 сентября сего года было арестовано 146 225 человек. Из них 69 172 бывших кулака, 41 603 уголовника и 35 454 человека – контрреволюционных элементов.

Из этого количества арестованных осуждено «тройками» – к расстрелу 31 530 и к заключению в лагеря и тюрьмы 13 669 человек».

Сразу обращаю внимание читателя на высокий процент уголовников – 28 процентов от всех арестованных. Причём можно не сомневаться – это были действительно уголовники. Ежову не к чему было записывать в их число кулаков или бывших «беляков» – таких и без этого набиралось более чем много.

Далее… Простая арифметика показывает, что из числа арестованных в 146 225 человек было репрессировано всего 45 199 человек. То есть 101 026 человек репрессированы через месяц после ареста не были. Не думаю, что всех их просто отпустили, однако явно немалое их число отделалось всё же скорее всего стрессом.

Относительно дальнейшего надо сказать, что по некоторым регионам увеличение лимитов – по запросам с мест – было впоследствии очень значительным, особенно по I категории. По Красноярскому краю, например, с первоначальных 750 человек – до 7350 человек, по Омской области – с одной до восьми тысяч человек, по Оренбургской – с 1500 до 3500…

По Ленинградской области первоначальный «расстрельный» лимит в 4000 человек был увеличен до 5500 человек.

При всём при этом к 1 сентября 1937 года в СССР было арестовано в ходе чекистской операции 146 тысяч 225 человек, а расстреляно 31 530 человек. Это цифры точные – их приводит в 2003 году без комментариев Международный фонд «Демократия»!

А по данным Поспелова – Хрущёва в 1937 году было якобы арестовано 918 671 человек, из которых расстреляно 353 074 человек.

Конечно, 1 сентября – не 31 декабря. Но если за первый месяц репрессий было расстреляно тридцать тысяч человек – и это по всему Союзу, по 64 местным наркоматам и управлениям НКВД, – то за оставшиеся до конца года четыре месяца расстрелять в десять раз больше было, простите, нереально. Да и лимиты, даже увеличенные, и близко не дают цифры в триста пятьдесят тысяч расстрелянных за один только 1937 год.

Думаю, итоговое число репрессированных по I категории, то есть приговорённых к расстрелу (что не всегда означало реальный расстрел) превысило начальный лимит приказа № 00447 примерно втрое и не более чем вчетверо и составило за два года до двухсот пятидесяти – трёхсот тысяч человек.

Немало… Хотя до пятидесяти тысяч из них были, напоминаю, просто опасными бандитами, которых ликвидировали, используя внесудебные методы. Практика, в принципе, не такая уж и предосудительная.

Вышеприведённые подсчёты, конечно, очень приблизительны, но, как говорят учёные, порядок явления они выявляют и показывают: почти миллион расстрелянных жертв «Большого террора» объективными данными не подтверждается!

Впрочем, что до этого «демократам»! И в выпущенном в свет в 2003 году научным (!) издательством «Большая Российская энциклопедия» карманном энциклопедическом словаре «История Отечества» нас уверяют, что в 1937–1938 годах в СССР было арестовано семь миллионов человек, а три миллиона умерли или были расстреляны.

Что ж, кто больше?

Ведь даже хрущёвцы запустили в оборот хотя и злостно завышенные, но не настолько уж беспардонно лживые цифры.

Впрочем, абсолютный рекорд лжи поставили, пожалуй, не «историки». Его, похоже, поставил физик академик Сахаров. В своих «Воспоминаниях» он написал:

«Для расследования чрезвычайного происшествия (в 1951 году бесследно «пропал» лист, содержащий всю геометрию и все данные первой водородной бомбы!!! – С.К.) из министерства (Министерство среднего машиностроения было образовано 26 июня 1953 года, а до этого существовало ПГУ при СМ СССР. – С.К.) приехал начальник секретного отдела – человек, вызывавший у меня физический ужас уже своей внешностью, остановившимся взглядом из-под нависших век; он был начальником Ленинградского управления ГБ во время так называемого «ленинградского дела», когда в городе было расстреляно около 700 высших руководителей…»

Для представителя точных наук Андрей Дмитриевич допустил, во-первых, непростительную стилевую неряшливость – число высших руководителей, да ещё в одном городе, в любом случае исчисляется не сотнями, а единицами. Но главное в том, что по «ленинградскому делу» – вполне, к слову, обоснованному – к высшей мере наказания было приговорено 23 (двадцать три) человека. Это – абсолютно точная цифра, взятая из справки министра внутренних дел Сергея Круглова и его заместителя Ивана Серова от 10 декабря 1953 года, представленной ими Хрущёву в рамках подготовки реабилитации «ленинградцев» (всего их было осуждено 214 человек, при этом к различным срокам заключения – 85 человек, один – к принудительному лечению в психиатрической лечебнице, остальные – к высылке).

Итак, если стандартный «коэффициент лжи» демократов равен примерно 10, то «коэффициент лжи» Сахарова составил 700: 23 = 30,43 раза!

Соответственно, и «десятки миллионов» «узников ГУЛАГа» имели и имеют место лишь в злобных фантазиях клеветников на Сталина. Между прочим, самый известный из этих «узников» – Солженицын (надо же, как Бог и народ точно наградили фамилией его предков и его самого!), пройдя «все ужасы ГУЛАГа», без проблем дожил до 90 (девяноста!) лет… И не он один!

Во втором, дополненном, издании своей книги «Берия: лучший менеджер ХХ века» я рассмотрел тему репрессий – особенно в «низах» более подробно, а здесь просто сообщу, что политической реальностью второй половины 30-х годов в СССР было наличие внутри страны не только «верхушечной», но и «низовой» «пятой колонны», и репрессии 1937–1938 годов её сильно ослабили, хотя и не уничтожили до конца.

Эти «низовые» репрессии тоже зацепили часть невинных – что признавал впоследствии и Сталин. Но вина в том была не Сталина, да и зачастую не самих чекистов, в массе своей честно исполнявших свой долг. Основные издержки «низовых» репрессий объяснялись деятельностью сохранившихся и не разоблачённых троцкистов, антисоветчиков, объяснялись бытовыми наветами и прочим подобным, включая пакости пакостников из числа Ванек и Манек.

Что же до основного контингента репрессированных, то напомню, что во время войны на стороне Германии воевало или служило примерно 800 тысяч советских граждан (это – без «власовцев»). Если бы не репрессии 1937–1938 годов, их число составило бы, скорее всего, полтора-два миллиона. И победа России досталась бы тогда ещё более кровавой ценой, потому что надо было бы сломать более мощное сопротивление рейха и его прихвостней.

То есть репрессии 1937–1938 годов имели в немалой мере характер превентивной войны России против своих потенциальных предателей. А ведь даже нынешние «демократы» не осуждают послевоенные казни нацистских пособников из числа советских граждан.

Но, впрочем, не репрессиями же была отмечена эпоха Сталина в первую очередь! В первую очередь это была эпоха всестороннего развития России, эпоха её растущих мощи и величия.

Глава восемнадцатая

Лучший друг трудового народа

В 1913 году, от которого давно «пляшет» вся статистика и который считается пиком достижений царской России, её жилой фонд составлял 180 миллионов квадратных метров. Реальной жилищной нормой в городах для рабочего люда была при этом норма карцера – полторы квадратные сажени или две кубические. Квартиру в Питере имело 28 процентов рабочих семей, комнату – 17 процентов, полкомнаты – 46. Ещё пять процентов «имели» «углы».

Итак, у почти половины рабочих семей в российской столице было по полкомнаты на всё про всё… Целуй, рожай, гуляй и помирай – всё в условиях «широчайшей гласности»…

Учись?

Э-э-э, вот этого – фи́га!

Пришёл Октябрь, прошла гражданская война. Наступило время «Жилищного передела» – квартирной реформы 1918–1922 годов. Шестьдесят четыре процента семей въехали в квартиры, сорок шесть – в комнаты. Но жилищный передел – это ещё не жилищное строительство. Оно было впереди.

Вначале – не ахти какое. За одиннадцать лет до первой пятилетки Россия «нэповская» построила 43 миллиона квадратных метров жилья. Россия же социалистическая за двенадцать лет после первой пятилетки построила втрое больше: 123 миллиона.

На карте новой России появилось 523 новых города и 495 новых городских посёлков.

И это были не просто новые населённые пункты. Каждый город и посёлок – это новый завод или фабрика, рудник или шахта.

А перед их постройкой надо было провести изыскания, сделать проекты, подготовить кадры. Свои кадры, потому что зависеть от иностранных специалистов уважающая себя страна не может.

Правда, не все иностранцы приезжали в СССР в то время только за высоким заработком. Приезжали и за новыми идеями, или – ссобственными новыми идеями. Так, выдающийся архитектор XX века французский конструктивист Ле Корбюзье именно в Москве в 1934 году реализовал свой первый крупный и блестящий строительно-архитектурный замысел, поставив у станции метро «Кировская» здание Центросоюза (ныне – здание Центрального статистического управления).

В обиход входило новое слово «реконструкция»…

Архимеду нужна была одна точка опоры, чтобы перевернуть мир. Реконструкция, то есть индустриализация, коллективизация и культурная революция, стала той точкой опоры, которая позволила Сталину и народу России в срок одной, по сути, пятилетки перевернуть Россию.

Причём перевернуть с ленивой головы на работящие ноги, после чего и голове лениться уже не пришлось!

Но могло ли здесь быть всё гладко?

Что ж, на этот вопрос ответил сам Сталин на кремлёвском приёме в честь металлургов 26 декабря 1934 года:

«У нас было слишком мало технически грамотных людей. Перед нами стояла дилемма: либо начать с обучения людей в школах технической грамотности и отложить на десять лет производство и массовую эксплуатацию машин, пока в школах не выработаются технически грамотные кадры, либо приступить немедленно к созданию машин и развить массовую их эксплуатацию в народном хозяйстве, чтобы в самом процессе производства и эксплуатации машин обучать людей технике, выработать кадры. Мы избрали второй путь. Мы пошли открыто и сознательно на неизбежные при этом издержки и перерасходы, связанные с недостатком технически подготовленных людей, умеющих обращаться с машинами. Правда, у нас наломали за это время немало машин. Но зато мы выиграли самое дорогое – время и создали самое ценное в хозяйстве – кадры. За три-четыре года мы создали кадры технически грамотных людей как в области производства машин всякого рода (тракторы, автомобили, танки, самолёты и т. д.), так и в области их массовой эксплуатации. То, что было проделано в Европе в течение десятков лет, мы сумели проделать вчерне и в основном в течение трёх-четырёх лет. Издержки и перерасходы, поломка машин и другие убытки окупились с лихвой».

А 4 мая 1935 года в речи в Кремлёвском дворце на приёме в честь выпускников академий РККА (6 мая речь опубликовала «Правда») Сталин говорил:

«Мы получили в наследство от старого времени отсталую технически и полунищую, разоренную страну… Разорённая четырьмя годами империалистической войны, повторно разорённая тремя годами гражданской войны, страна с полуграмотным населением, с низкой техникой, с отдельными оазисами промышленности, тонувшими среди моря мельчайших крестьянских хозяйств, – вот какую страну получили мы в наследство от прошлого…»

В подобной оценке не было ведь ни малейшего преувеличения – Сталин ещё и не всё вспомнил. Но сказанное о прошлом лишь предваряло основное, насущное, о чём Сталин сказал так:

«Задача состояла в том, чтобы эту страну перевести с рельс… темноты на рельсы современной индустрии и машинизированного сельского хозяйства… Вопрос стоял так: либо мы эту задачу разрешим в кратчайший срок… либо… наша страна… растеряет свою независимость и превратится в объект игры империалистических держав…»

Надо было создать первоклассную индустрию… А для этого надо было пойти на жертвы и навести во всем строжайшую экономию, надо было экономить на питании, и на школах, и на мануфактуре, чтобы накопить необходимые средства для создания индустрии… Понятно, что в таком большом и трудном деле… успехи могут обозначиться лишь спустя несколько лет. Необходимо было поэтому вооружиться крепкими нервами, большевистской выдержкой и упорным терпением, чтобы преодолеть первые неудачи и неуклонно идти вперёд…»

С точки зрения русской грамматики Сталин говорил в прошедшем времени. Однако время, о котором он говорил, и с исторической точки зрения уже ушло в прошлое.

Что же до места, где Сталин говорил это, то сами приёмы в Кремле были тоже деталью нового. Раньше высшая власть, то есть царь, устраивала приёмы дипломатов, знати, ну – выпускников Академии Генерального штаба.

А теперь в кремлёвских залах приветствовали Труд. И можно было без преувеличения сказать, что это был Свободный Труд. Если, конечно, понимать под свободой не возможность делать что тебе вздумается, а осознанную необходимость честного участия в созидательной жизни общества.

Ведь подлинная свобода возможна лишь там, где человек лишён прикрытого «законом» права причинять вред другим и обворовывать их, решая за счёт этого свои личные проблемы.

Такая свобода – свобода от жлобов всех сортов – и начинала формироваться в СССР. Зарубежный троцкист Исаак Дойчер рассуждал о «принудительности» труда в Советской России, однако на самом деле перед страной стояла другая проблема – научиться работать.

Просто работать, изо дня в день.

Увы, далеко не все в рабоче-крестьянском государстве были к этому готовы. И как раз в годы первой пятилетки – то есть тогда, когда работа начиналась «всерьёз и надолго», появилось понятие «летун». Нехорошее понятие, но уже одно оно опровергало болтовню о «советском рабстве». Возникло в то же время и другое понятие в противовес первому – «самозакрепление».

В 1930 году крупная промышленность потеряла из-за прогулов 16 (шестнадцать) миллионов человеко-дней, в 1931 году – 25 (двадцать пять) миллионов. Обломовы из русской жизни так просто не исчезали.

Более того! Возник новый их тип – деятельный. Ильфо-петровский инженер Талмудовский в поисках лучшего «оклада жалования» забирался даже на строительство Туркестано-Сибирской магистрали и, отхватив очередные «подъёмные», тут же исчезал.

Менее известны его сельские «коллеги», описанные прекрасным советским литератором Валентином Овечкиным в очерке «Без роду, без племени». В конце тридцатых Овечкин писал:

«Непоседливых искателей богатого трудодня называют в станицах «колхозники до первого градобоя». Есть люди, сделавшие переезды с места на место, из колхоза в колхоз своего рода профессией, доходной и не особенно трудной, если не считать дорожных неудобств…»

Да, тут и впрямь было бы нелишним подумать о принуждении к труду. Вот география «путешествий» только одного, описанного Овечкиным, «талмудовского от сохи»: Забайкалье, Сибирь, Кубань, Башкирия, Казахстан, Дон…

Одновременно возникало, впрочем, и массовое новое отношение к труду и к своей стране. Уже осенью 1930 года только в Ленинграде двести тысяч инженеров, техников и квалифицированных рабочих обязались…

Читатель, я обращаю твое особое внимание на то, что они всего лишь обязались не покидать свои предприятия до конца первой пятилетки! На Украине такие же обязательства по «самозакреплению» принял на себя каждый… третий металлист.

Всего лишь один из трёх.

А что остальные два?

А они предпочитали высматривать и выгадывать, куда отправиться на заработки: то ли в Днепропетровск, то ли в Днепродзержинск, то ли в Запорожье, то ли в Мариуполь… Опытных-то старых металлистов в первые годы индустриализации было не намного больше, чем новых заводов!

Искать «где лучше» человеку, хотя и не всякому, свойственно. Однако прошлая жизнь с её крепостным правом давала русским людям не очень-то много таких возможностей.

И не только русским. Нужда гнала за океан иммигрантов из Ирландии, из Италии, из австро-венгерской части Украины…

Тысячелетиями основными стимулами к труду для труженика были плеть, голод, та же нужда… Реже – жажда наживы, которую утолял один из сотни.

Теперь, впервые за всю историю человека, целая огромная страна, растянувшаяся на шестую часть мира, должна была найти новые регуляторы трудовых отношений взамен старых. В том числе – и совесть.

И раньше кадровый рабочий имел рабочую совесть, профессиональную гордость. Но польза от этого была не ему, а его хозяину. Теперь же надо было использовать эту совесть как чуть ли не плановый элемент экономики, улучшающий жизнь миллионов тем больше, чем более «совестливо», сознательно они работали.

В начале тридцатых годов весь Советский Союз исколесил английский промышленник Гартель. Вот его слова:

«Энтузиазм никогда не рождался из рабства. Если бы Советская Россия при осуществлении пятилетки зависела от принудительного труда, она распалась бы на следующий же день».

Прекрасно сказано! И – точно!

Не так ли?

Будущий премьер независимой Индии Джавахарлал Неру проехать по СССР тогда не мог. Он «путешествовал» тогда из одной индийской тюрьмы в другую. Но, сам отдавший себя делу народа, он и так хорошо понимал наши трудности и наши устремления.

9 июля 1933 года он писал дочери из очередной тюрьмы:

«В Советском Союзе действует принцип: «Кто не работает, тот не ест!». Но вдобавок к этому мотиву большевики привели в движение новый стимул к труду: работать ради общественного благосостояния. В прошлом этот стимул лежал в основе деятельности идеалистов и редких личностей, но общества в целом, усвоившего и реагировавшего на такое побуждение к деятельности, раньше не было.

Подлинной основой капитализма является конкуренция и личная выгода, получаемая всегда за счет других. В Советском Союзе этот мотив личной выгоды уступил место социальному стимулу: рабочие в России, как сказал один американский писатель, учатся тому, что «от признания взаимной зависимости рождается независимость от нужды и страха»…»

Между прочим, Неру сумел увидеть на расстоянии и такую важную примету новой жизни в России:

«Избавление от ужасного страха перед нищетой и небезопасностью, повсюду довлеющего над массами, является великим достоянием. Говорят, что ликвидация этой угрозы почти полностью положила конец психическим заболеваниям в Советском Союзе».

Последнее было лишь желаемым, а не действительным, однако наличие таких слухов об СССР тридцатых годов, доходивших даже до Индии, говорит само за себя!

Честно посмотреть на новую Россию могли не только умный английский капиталист Гартель или борец против владычества Англии в Индии Неру, но и французский художник Альбер Маркё, один из выдающихся художников ХХ века.

Его городские и морские пейзажи редко и мало населены людьми, но почти на каждом из них есть не праздный наблюдатель, а труженик и его работа. Для Маркё труд – это необходимая часть природы, населённой человеком. Пожалуй, только один его младший современник – Георгий Нисский из Советской России – в полной мере обладал таким же умением наполнить пейзаж ощущением человеческого созидания даже без присутствия человека на полотне.

Маркё объездил всю Европу, а в 1934 году приехал в СССР: Ленинград, Москва, Харьков, Тбилиси, Батуми… 23 августа 1934 года газета «Советское искусство» поместила его статью с показательным названием: «Обновлённая жизнь. Впечатления художника». Маркё разбирался в политике настолько же слабо, насколько хорошо разбирался в живописи. Но жизнь он видеть умел и поэтому выделил главное в увиденной жизни чужой страны – обновление!

Потом он открыто восхищался удивительной страной, где деньги не играют никакой роли, поражаясь бескорыстию молодёжи этой страны. И Маркё был прав! В том самом 1934 году, когда он ездил по СССР, советскому художнику Георгию Нисскому исполнилось тридцать лет. Сын фельдшера с белорусской узловой станции Новобелица, в восемнадцать он был командирован в Москву на учебу во Вхутемас – Всероссийские художественно-театральные мастерские.

В старой России было два основных типа художника: 1) признанный состоятельный и 2) талантливый, признаваемый, однако – неимущий.

Нередки были, впрочем, и талантливые, неимущие и непризнанные.

Но разве мог любой русский художник в старое время представить себе свою жизнь такой, как описывал её Нисский: «Мастерство волейбола постиг глубже, быстрее и совершеннее, чем мастерство живописи, и, признаюсь, что часто писал урывками между состязаниями и матчами. Сетка и летящий мяч увлекали меня больше».

В спортивном зале, а не в мастерской Нисский познакомился с Александром Дейнекой, который был на четыре года старше. Нисский писал: «Встретил и полюбил Дейнеку. Понятно почему. У меня были здоровые, быстрые ноги, крепкие бицепсы. Я был здоров и молод, во мне рос новый человек. А на его рисунках и полотнах я впервые увидел новую жизнь, обстановку и тех людей, с которыми я встречался на улице, в цехах, на спортивном поле»…

Да, в новой России даже большой художественный талант иногда уступал спортивному азарту, а в старой России ни таланта, ни азарта не хватало даже «чистым» спортсменам. На Олимпийских играх в Стокгольме в 1912 году футбольная сборная России проиграла сборной Германии со счётом «0:16 (ноль-шестнадцать)»! В России это тогда расценивали как «спортивную Цусиму».

Так ведь и вся тогдашняя олимпийская сборная России заняла 15-е место из 18!

К слову, «россиянская» олимпийская сборная всё более движется, похоже, к чему-то подобному. Да оно и неудивительно – ведь ельциноидная «Россияния» находится в ближайшем «духовном» родстве со старой «Расеей».

Что же до России Сталина, то в 1932 году – всего через два десятка лет после царской «спортивной Цусимы» – в спортивных клубах СССР занималось в двадцать раз больше спортсменов, чем их было в Российской империи в год футбольной «Цусимы». От пятидесятитысячной «белой» публики – к миллиону молодых рабочих парней и девчат – вот путь, пройденный Россией Сталина к 15-летию Октября! А ведь это – не считая новых, привычных к солнцу и воде миллионов мальчишек и девчонок!

Нисский в 1932 году, после двухлетней службы в Красной Армии на Дальнем Востоке, написал пейзаж «Осень. Семафоры»…

Низкий горизонт, рыжая полоска земли с железнодорожными путями, стальные нити проводов с ласточками на них, чистое, просторное серое небо с лёгкими клочками белых облаков… Туда же, ввысь, рвутся клубы белого дыма паровоза, проносящегося под входными семафорами, на одном из которых красное, взлетевшее вверх «крыло» показывает: «Путь открыт».

Через год появилась картина «На путях», где фигурка девушки в белом платье с книгой в руке не теряется на фоне станционного путевого раздолья, а становится приметой жизни, возможной лишь теперь, здесь, в этой стране.

Нисский признавался: «У меня с семафором больше интимности, чем с берёзкой. Паровоз выразительнее и современнее, чем левитановская копна, около него наше сегодняшнее настроение».

Но это сегодняшнее у Нисского не давило природу, а вписывалось в неё.

Чуть позже, в 1937 году, в том самом году, когда московские троцкисты сидели на скамьях «московских процессов», а сам Троцкий публиковал в Лондоне и Нью-Йорке статьи о «мрачной сталинской тирании», друг Нисского Дейнека напишет свое лучшее, быть может, полотно – «Севастополь. Будущие лётчики»… То время дало много картин, точно выражающих время, но вряд ли можно найти другую, так принадлежащую и настоящему новой страны и её будущему.

Простор моря и неба… Гидросамолёты… Солнце… И три сидящие фигуры – взрослого и двух мальчишек, смотрящих на воды летней бухты и, одновременно, в своё солнечное завтра.

Рабочий Порфирий Полосухин до службы на флоте работал в Свердловске. За шесть лет до того, как дейнековские будущие лётчики уселись на севастопольской набережной понаблюдать за полётами, краснофлотец Полосухин следил вместе с товарищами с палубы крейсера, как над той же бухтой от набравшего высоту гидроплана отделяется чёрная точка. Знаменитый парашютист Леонид Минов впервые в истории прыгнул над Чёрным морем.

Пройдёт немного времени, и русский рабочий парень с Урала сам станет известным пилотом воздушных шаров и парашютистом-испытателем. В СССР Сталина для этого не требовались титулы или деньги. Достаточно было способностей и желания. Девизом жизни становилось: «Кто весел, тот смеётся, кто хочет, тот добьётся»…

В августе 35-го года на Всесоюзном парашютном слёте Полосухин познакомился с изобретателем ранцевого парашюта Глебом Евгеньевичем Котельниковым. До революции проект Котельникова рассматривала Комиссия военно-технического управления генерала Кованько. Генерал иронически улыбался:

– Всё это прекрасно. Но, собственно, кого вы собираетесь спасать?

– То есть как? – не понял изобретатель.

– Если ваш спасающийся выпрыгнет из самолёта, то ему уже незачем будет спасаться!

– Почему?

– Потому, что у него от толчка оторвутся ноги.

– ??!!

– Да-с, ноги…

А ведь Кованько был ещё не худшим. Он сам поднимался в воздух на привязных шарах, в 1909 году совершил свободный полет на аэростате, в авиации служил его сын.

Белоэмигранты в Париже издевались над «невежественными московскими комиссарами», взявшимися управлять Россией, но вот документально зафиксированное мнение «просвещённого» царского шефа Российских воздушных сил великого князя Александра Михайловича: «Парашют в авиации – вещь вообще вредная, так как лётчики при малейшей опасности, грозящей со стороны неприятеля, будут спасаться на парашютах, представляя самолёты гибели».

Вот как «верил» в боевые качества даже лучших русских офицеров один из высших официальных деятелей царской России и ближайший родственник нынешнего «демократического» кандидата на первое место в истории России.

В Советской России по поводу такого мнения даже не посмеялись бы, даже не пожали бы плечами…

12 июля 1935 года над Тушинским аэродромом накрапывал дождь. Однако настроения спортсменов Центрального аэроклуба он не охлаждал. Приехали Сталин и Ворошилов. Начался авиационный показ.

Взлетали планеры и самолёты. Инструкторы Полосухин и Щукин с московским рабочим Коскиным прыгали затяжными прыжками с трёх «У-2», а с двух тяжёлых «ТБ» прыгнули пятьдесят парашютистов.

Лётчик-ас Алексеев веселил публику номером «Первый самостоятельный вылет пилота-ученика». Самолёт в воздухе дёргался, заваливался, на посадке давал сильного «козла» – нелепо прыгал…

Все весело смеялись, а Алексеев уже набирал высоту для демонстрации мастерской посадки с последнего витка многовиткового штопора.

Виток, второй… пятый… И, не выходя из шестого, машина врезается в Москву-реку. Фонтан брызг, и полное молчание зрителей.

Со старта срывается санитарная машина, через пару минут возвращается к группе во главе со Сталиным. И из неё вылезает… мокрый, с забинтованной головой, сконфуженный Алексеев:

– Товарищ народный комиссар обороны, лётчик Алексеев потерпел аварию.

– Причина?

– Дождь, мокро, в последний момент сапог соскользнул с педали.

Может, конечно, Алексеев и просто ошибся в увлечении, да как тут ругать его? Ворошилов, однако, деланно хмурится, но тут к неудачнику широко шагает Сталин и пожимает ему руку. Потом молча обнимает.

И снова самолёты уходят в воздух…

Пустяк? Нет – стиль Сталина. Невольную ошибку, особенно своему, простить можно. Халатность, даже своему, – нельзя.

И уж тем более нельзя простить вредительство и саботаж чужим.

А вот ещё такая деталь…

Американский профессор Лорен Грэхэм в 80-х годах ХХ века возмущался тем, что когда в конце 20-х годов Сталин начал проводить политику ускоренной индустриализации, он якобы «совершенно игнорировал» при этом вопросы здравоохранения и «счёл специалистов по общественной гигиене опасными оппонентами».

Надо полагать, что лишь по недосмотру Сталин не счёл здесь опасным оппонентом также Корнея Чуковского с его «Мойдодыром», а заодно – и Владимира Маяковского. Ведь в своём «Рассказе о людях Кузнецкстроя» Маяковский прямо писал: «Под старою телегою рабочие лежат./Сидят в грязи рабочие, сидят, лучину жгут./Свела промозглость корчею – неважный мокр уют,/сидят впотьмах рабочие, подмокший хлеб жуют».

Какая уж тут гигиена – сплошная антисанитария…

Однако Грэхэм не видел дальше собственной злобы на Сталина. А вот что увидел в год «московских процессов», в год 1937-й, видный американский историк медицины Генри Зигерист:

«В Советском Союзе сегодня начинается новая эпоха в истории медицины. Всё, что было достигнуто в медицине за предыдущие пять тысячелетий, составляет лишь первую стадию, стадию лечебной медицины. Новая эра, эра профилактической медицины, берёт своё начало в Советском Союзе».

Вот так!

И, конечно, Зигерист был прав. В царской России в 1913 году было 9 (девять) женских консультаций и детских поликлиник. А в СССР в 1940 году – почти девять тысяч во главе с Государственным институтом охраны материнства и младенчества.

В Москве 1913 года каждый год умирало 22 москвича из тысячи, а в 1931 году – менее 13.

Вот ради этого и сидели в грязи рабочие Кузнецкстроя, вслед за которыми Маяковский повторил: «Через четыре года здесь будет город-сад»…

Он ведь впоследствии и вырос.

Большое действительно лучше видится «на расстояньи». Однако даже на расстоянии надо уметь видеть. Ленин половину сознательной жизни до революции прожил в эмиграции. А лучше многих, не покидавших России, её «радетелей» он сумел рассмотреть в русском человеке не только плохого работника, но и личность, вполне способную «отбросить прочь всякое уныние, стиснуть зубы, собрать все свои силы, напрячь каждый нерв, натянуть каждый мускул и идти вперёд».

Умел видеть большое и Наполеон. Он никогда не носил косовороток и смазных сапог, но тоже верно оценил русского человека: «Нет лучше русского солдата при правильном им руководстве».

Увы, русским человеком редко руководили правильно – в интересах если не его самого, то хотя бы в интересах его Отечества, а не прихотей барского «ндрава» и брюха. Ярослав Мудрый и ещё несколько киевских и владимиро-суздальских великих князей, Александр Невский, Иван Калита, Димитрий Донской, Иван III, при всех вывихах натуры – Иван IV Грозный, потом – умница Пётр… Вот и все, собственно, действительно великие руководители России за всю её дореволюционную историю.

Эпоха Екатерины II была сильна Румянцевым, Потёмкиным, Суворовым, да и сама Екатерина чего-то стоила, если умела ценить таких сотрудников и публично заявляла: «Да посрамит небо всех тех, кто берётся управлять народами, не имея в виду истинного блага государства». На деле Екатерина слишком часто сама отклонялась от этого принципа, но это было всё же мышление, принципиально отличное от воззрений Людовика XIV «Государство – это я» и принципа жизни французской же аристократии времён Людовика XV: «После нас – хоть потоп»…

В первой половине девятнадцатого столетия царская Россия сумела поставить в ряды достойных её народа лидеров лишь Кутузова, графа Мордвинова и плеяду героев «грозы 12-го года»… Но и это были питомцы екатерининского века или их прямые выученики.

Ещё один всплеск правильного руководства русским человеком пришёлся на Севастопольскую эпопею 1854–1855 годов. Её флотские руководители оказались вполне достойными того народа, чьим сынам они отдавали приказы. Из пятнадцати тысяч матросов, сошедших на берег защищать Севастополь, осталось в живых пятьсот.

Их же высшие командиры – адмиралы Корнилов, Истомин, Нахимов – погибли все.

То есть в условиях царской России второй половины прошлого века за право на правильное руководство русскими приходилось платить уже жизнью.

Россия худосочно развивалась скорее силою вещей, чем силою государственного разума. Крупнейший деятель времён Александра I и Николая I, министр финансов граф Канкрин, считал железные дороги «вредной болезнью нашего века». В итоге Россия получила Крымскую катастрофу.

Брат «царя-освободителя» Александра II, великий князь Константин, через два года после крымского подвига народа и крымского позора монархии «изобретательно» отыскал источник пополнения казны в продаже Русской Америки. В письме канцлеру Горчакову он оправдывал свою идею «стеснённым положением государственных финансов».

Газета издателя знаменитых «Отечественных записок» Краевского «Голос», сама удивляясь своей смелости, писала:

«Сегодня слухи продают русские американские колонии; кто же поручится, что завтра не начнут те же самые слухи продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками дело не станет… Какой громадной ошибкой и нерасчётливостью была продажа нашей колонии Росс на берегу золотоносной Калифорнии; позволительно ли повторить теперь подобную ошибку?

И неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, чтобы им можно было пожертвовать за какие-нибудь 5–6 миллионов долларов?

Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их?»

Краевский забыл сказать ещё и о мечтах Михаила Ломоносова, который за сто лет до резвых великокняжеских и монарших комбинаций был уверен, что в тех краях «можно завесть поселения, хороший флот с немалым количеством военных людей, россиян и сибирских подданных языческих народов» и что «российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке».

Ломоносов же писал:

«Если же толикая слава сердец наших не движет, то подвигнуть должно нарекание от всей Европы, что, имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения с добрыми успехами, оставляем всё втуне».

Увы, даже великий помор не предвидел оборотистости «царей»: они не оставили дальние русские земли на том конце «Сибирского океана» втуне, а спустили их в 1867 году, как пару неудобных сапог.

Современник Александра II Краевский тоже не ожидал от своего монарха такого преступного акта, как сдача грандиозных русских геополитических перспектив на Тихом океане одному из самых серьёзных геополитических противников России – Североамериканским Соединённым Штатам. Однако Аляску, Алеутские острова с остальными островами северо-западной зоны Тихого океана, архипелаг Александра (по имени дяди императора Александра II – императора Александра I) и ещё ряд российских материковых североамериканских земель продавали не слухи, а «цари».

Они отдавали возможную блестящую русскую будущность на Дальнем Востоке не за пять-шесть, правда, а за семь миллионов двести тысяч долларов. Хотя умеющие считать петербургские «Биржевые ведомости» и эту цену сочли ничтожной.

Что ж, прикинем… Курс доллара тогда составлял один рубль шестьдесят копеек золотом. Итого Русскую Америку дед Николая Кровавого продал янки за 11 миллионов 520 тысяч рублей.

А в том году, когда двоюродный дед Николая Кровавого, великий князь Константин впервые предложил этот выгодный семейный гешефт, то есть в 1857 году, бюджет Министерства Императорского Двора (балы, парады, лакеи, приёмы, обеды, выезды и прочая, и прочая) был определён в 11 миллионов 653 тысячи 600 рублей.

Через десять лет, в 1867 году, когда якобы «недоходные владения» в Америке «цари» сбыли с рук, этот же «цивильный лист» императора стоил 10 миллионов 933 тысячи 500 рублей.

Доходы государственного бюджета России в том же году составили почти 439 миллионов рублей.

Выходит, продажа Аляски увеличила доходы российского бюджета всего на два с половиной процента в одном-единственном году!

Ну как тут не согласиться с «Биржевкой»?!

Думаю, что нелишним будет привести и мнение русского морского офицера Головина, который в ответ на уверения, что такая сделка оздоровит, мол, русско-американские связи, написал:

«Что касается до упрочения дружественных отношений России с Соединёнными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно; жертвовать же своими интересами для простых убеждений американцы никогда не будут».

Последнюю цитату я написал бы жирным шрифтом на брусчатке Красной площади – специально для ельциноидных любителей «стратегического партнёрства» со Штатами.

Американцы не способны жертвовать своими интересами, но ведь и Александр II тоже жертвовал не своими интересами, а интересами России. По стопам отца пошёл и сын, император Александр Третий. Это ему принадлежит эффектная фраза: «У России только два верных союзника: ея армия и флот». Говорил верно, делал худо: российская армия шла в перспективе к падению Порт-Артура, к Мукдену, а флот – к Цусиме.

И как раз при последнем Александре французские капиталы через банки Ротшильдов начали оккупировать Россию с тем результатом, который через пару десятилетий даже Съезд дворянских обществ считал для будущего страны плачевным.

Ну, а управление Россией сыном последнего Александра – последним Николаем – оценил русский учёный Грум-Гржимайло: «глупое управление». И мне остаётся с ним лишь согласиться.

Однако ответственность за такое «управление» – глупое, мелочно-жадное и безжалостное к судьбе России – должны разделить с венценосными кретинами и тысячи жадных промышленных и финансовых воротил, и десятки тысяч крупных помещиков-дворян – Рюриковичей, Гедиминовичей и прочих, которые подреза́ли крылья даже этим коронованным птицам невысокого полета. Ведь «царь-освободитель» перед реформой 1861 года не знал, чего ему бояться больше – крестьянского бунта при сохранении крепостного права или дворцового переворота после его отмены.

Теперь, в бурные и грозовые годы ХХ века, после преждевременного ухода из жизни России Ленина, во главе огромной страны стоял человек, которому не раз уже угрожали и тёмные бунты «снизу», и амбициозные перевороты «сверху».

А он спокойно – с величием и спокойствием истинного государственного гения – встречал опасности и преодолевал их. И единственное, что ему не угрожало точно, так это растерянность. Ещё накануне Октября писал он:

«Революционный клич, данный нашей партией, понят не всеми одинаково. Рабочие стали вооружаться. Они, рабочие, много прозорливее очень многих «умных» и «просвещённых» интеллигентов. Солдаты от рабочих не отстали. Не то с другими слоями… Буржуазия знает, где раки зимуют. Она взяла да «без лишних слов» выставила пушки у Зимнего дворца. Агенты буржуазии открыли против нашей партии поход. Их подголоски разразились воззванием, призывая «не выступать». А перепуганным неврастеникам невмоготу стало, ибо они «не могут больше молчать» и умоляют нас сказать наконец, когда же выступят большевики. Словом, если не считать рабочих и солдат, то поистине: «окружили мя тельцы мнози тучны», клевеща и донося, угрожая и умоляя, вопрошая и допрашивая»…

Весело, с юмором писал эти строки молодой Сталин в 1917-м году. Прошло тринадцать лет, и опять окружили его со всех сторон – клевеща, умоляя, вопрошая, проклиная…

Страна ушла от царизма, но не ушла от себя. Называясь в 1930 году Союзом Советских Социалистических Республик, по своей национальной психологии она оставалась тогда во многом «Расеей» Пугачёва, а ещё больше – Обломова…

Русский крестьянин набивал мозоли с утра до ночи – так уж он привык. Но, обливая по́том тело, он был не склонен к душевным усилиям для того, чтобы немного промыть мозги и совместно организоваться к более умной, осмысленной жизни. И эта раздвоенность народной доли давно не давала покоя настоящим русским патриотам…

Немного известный читателю Александр Николаевич Энгельгардт до тридцати восьми лет был профессором химии Петербургского земледельческого института, а в 1871 году его за народническую пропаганду среди студентов выслали под надзор полиции в собственное имение Батищево Смоленской губернии. Там он создал образцовое хозяйство. Русскую деревню он прекрасно и очень точно её описал. Его охотно цитировал Ленин, который считал, что Энгельгардт «вскрывает поразительный индивидуализм мелкого земледельца с полной беспощадностью и… подробно показывает, что наши крестьяне в вопросах о собственности самые крайние собственники, что у крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации».

Это Энгельгардт описал, как в «больших» русских крестьянских семьях каждая баба моет лишь свою дольку стола.

Записки химика Энгельгардта относятся к последнему двадцатилетию XIX века. А в начале тридцатых годов ХХ века советский физик Сергей Фриш по возвращении из научной командировки в Германию и Голландию наблюдал в краю родных осин весьма грустные картины, невольно сравнивая их с заграничными…

Ленинград… Трамвайная остановка, людей немного. Подходит полупустой трамвай, и начинается толкотня – каждый пытается влезть первым.

В Берлине Фриш видел иное… Час пик. К остановке подходит автобус, и кондуктор с задней площадки показывает ожидающей очереди три пальца – мол, свободных три места. Три первых спокойно, не торопясь, входят в автобус.

Ленинград… У керосиновой лавки молодой возчик скатывает с телеги по доске новенькие металлические бочки. Одна случайно вырывается и ударяется о фонарный столб… На бочке – вмятина… И теперь остальные бочки скатываются прямо на столб: парню понравился грохот, и он направляет их туда нарочно.

А вот Голландия, тихий городок Гронинген… Тоже лавка, и тоже бочки на телеге. Возчик достает из-под козел соломенную подушку и начинает аккуратно снимать бочки на неё.

Вот в каких условиях Сталин решился пойти на «великий перелом» не только в сельском хозяйстве России, но и в национальной психологии! Вот какие «вековые устои, обычаи, привычки», милые сердцам Гедиминовичей князей Голицыных, надо было разрушить, чтобы Россия могла жить.

Поколения голицыных, бобринских, романовых привили такие «устои» поколениям русских крестьян. После реформы 1861 года, после «освобождения», миллионы бывших крепостных двинулись в города, унося с собой и устои, обычаи, привычки. Хорошие и безобразные.

Города же рябушинских, терещенок, гужонов и бродских давили доброе и поощряли тёмное, придурковатое…

А «группе садистов» – по определению «чисто» воспитанного князя Владимира Голицына, то есть Сталину и ВКП(б), – пришлось выполнять чёрную работу расчистки уродливых многовековых напластований в русском национальном характере.

Само село не понимало необходимости этого для села же… А вот профессор Энгельгардт писал задолго до сталинской коллективизации:

«Вопрос об артельном хозяйстве я считаю важнейшим вопросом. Каждый, кто любит Россию, для кого дорого её развитие, могущество, сила, должен работать в этом направлении…»

Сталин любил Россию, и для него были дороги её развитие, могущество и сила. Поэтому он и работал в этом и многих других направлениях – для обеспечения будущего России, как бы это ни было трудно.

Для лучшего понимания проблем Сталина надо понять ведь и вот что… Голландия, скажем, издавна считается классически благополучной страной. Но за счёт чего?

Трудолюбие и аккуратность народа?

Да, конечно. Но – не только…

В одной лишь голландской колонии Индонезии было в шесть раз больше населения, чем в метрополии. И почти в каждой не то что городской, а даже деревенской семье там, «в Индии», как говорили голландцы, был кто-то, кто служил на хлебных должностях «белых служащих» на плантациях и присылал домой неплохие деньги.

Из века в век.

Чепцы и передники юных голландок были непорочно чисты, но если посмотреть сквозь них на просвет, то за ними можно было увидеть не только голубое фламандское небо и нежно-розовые облака, но и рахитичных коричневых младенцев, плоские, обвисшие груди их молодых матерей, кровь и пот их отцов.

Даже великое голландское прилежание без капитала значило бы мало. А ведь у нас не было в начале социалистической реконструкции ни капитала, ни прилежания.

А социалистическая реконструкция была проведена в одно, по сути, десятилетие – с 1930 по 1940 год! Это – абсолютно короткий срок по сравнению с любыми другими грандиозными социально-экономическими преобразованиями, которые когда-либо и где-либо предпринимались в мире. Даже трудолюбивые японцы после совершения своей «консервативной революции Мэйдзи» в 1867–1868 годах никогда не имели таких темпов!

Причём Россия совершила такой великий рывок практически без привлечения иностранного капитала и полностью без эксплуатации чужих народов. Кому – кроме миллионов своих Иванов да Марий – Россия обязана этим в первую очередь?

Честный ответ здесь один: «Сталину!»

В своё время Дан говорил о Ленине в том смысле, что невозможно, мол, противостоять человеку, который двадцать четыре часа в сутки думает об одном – о социалистической революции.

Эта же характеристика полностью приложима и к Сталину с той только разницей, что он двадцать четыре часа в сутки думал уже не о социалистической революции, а о социалистическом строительстве в стране, эту социалистическую революцию совершившей.

Позволю себе кое в чём повториться… Знаменитый эсер Виктор Чернов в марте 1924 года опубликовал в эмигрантском журнале «Воля России» статью о Ленине. При чтении этой статьи я невольно отметил для себя три момента: ограниченность самого Чернова, закономерность политического краха его партии и… безальтернативность Ленина, как единственно возможного для России политика, способного в то бурное время Россию спасти, а не погубить.

А в тридцатые, сороковые, пятидесятые годы уже Сталин оказывался таким безальтернативным политиком, единственно способным не погубить Россию, а укрепить и возвеличить её.

Чернов писал о Ленине, которого хорошо знал. Однако то, что он написал о Ленине, полностью относилось и к Сталину, которого Чернов почти не знал, и я ещё раз полностью повторю эту, почти обобщённую, характеристику Вождя народа:

«Счастливая целостность его натуры и сильный жизненный инстинкт делали из него какого-то духовного «Ваньку-встаньку». После всех неудач, ударов судьбы, поражений он умел духовно выпрямляться. Его волевой темперамент был как стальная пружина, которая тем сильнее «отдаёт», чем сильнее на неё нажимают. Это был сильный и крепкий политический боец, как раз такой, какие и нужны, чтобы создавать и поддерживать подъём духа и чтобы при неудаче предупреждать зарождение паники, ободряя силою личного примера и внушением неограниченной веры в себя, – и чтобы одёргивать в моменты удачи, когда так легко и так опасно превратиться в «зазнавшуюся партию», способную почить на лаврах и проглядеть будущие опасности.

Он никогда не был блестящим фейерверком слов и образов (чем отличались Троцкий, Зиновьев, Бухарин. – С.К). Он бывал и неуклюж, и грубоват, он часто повторялся. Но в этих повторениях, и в грубоватости, и в простоте была своя система и своя сила. Сквозь разжёвывания пробивалась живая, неугомонная, волевая стихия, твёрдо шедшая к намеченной цели.

Его охотно считали честолюбцем и властолюбцем; но он был лишь естественно, органически властен, он не мог не навязывать своей воли, потому что был сам заряжен «двойным зарядом» её и потому что подчинять себе других для него было столь же естественно, как центральному светилу естественно притягивать в свою орбиту и заставлять вращаться вокруг себя меньшие по размеру планеты, – и как им естественно светить не своим светом, а отражённым. Плебей по привычкам и натуре, он оставался прост и натурален в своём быту после октябрьского торжества так же, как и до него».

Чернов, правда, ошибся, определяя Ленина как «плебея»… Впрочем, бывший оппонент Ленина здесь явно имел в виду лишь то, что в Ленине не было «утончённости»… Ещё менее можно считать «утончённым» – в тривиальном смысле этого слова – Сталина. Однако и утончённость – не жеманно-«светская», а духовная утончённость в двух великих лидерах большевиков была… Ни Ленин, ни Сталин не были простыми натурами. Врождённый аристократизм духа и мысли как высшая форма естественности при полном отсутствии позы – вот что сквозит в каждой фотографии Ленина.

Сталин же…

Маршал авиации Голованов как-то вспоминал об одном необычном обеде у Сталина во время войны…

За столом сына сапожника сидел Черчилль – прямой потомок герцога Мальборо. Англичанин начал с того, что налил в большую рюмку, стоящую перед Сталиным, армянский коньяк. Сталин ответил ему тем же, и…

«Тосты следовали один за другим, – вспоминал Голованов, – Сталин и Черчилль пили вровень. Я слышал, что Черчилль способен поглощать большое количество горячительных напитков, но таких способностей за Сталиным не водилось. Что-то будет? Черчилль на глазах пьянел, а в поведении Сталина ничего не менялось. Видимо, по молодости я слишком откровенно проявил интерес к состоянию двух политических деятелей и очень переживал, чем всё это кончится. Встреча подошла к концу. Все встали. Черчилль покинул комнату, поддерживаемый под руки. А я стоял, как заворожённый, и смотрел на Сталина. Конечно, он видел, что я всё время наблюдал за ним. Подошёл ко мне и сказал: «Не бойся, Россию не пропью. А вот Черчилль будет завтра метаться, когда ему скажут, что он тут наболтал». И твёрдой, неторопливой походкой вышел из комнаты»…

Черчилль был по привычкам патрицием, по натуре же – как раз плебеем, потому что был, во-первых, духовным рабом «золотого тельца», а во-вторых, он был и прямым, наёмным слугой «золотого» меньшинства человечества.

Сталин был прост по привычкам, но обладал тем величием, которое даётся только благородной душе, служащей благородному делу.

Черчилль подделывался к простым людям, а Сталин жил для них.

А Троцкий, Бухарин, Литвинов-Валлах? А те же Черчилль, Рузвельт и десятки других политических фигур – современников Сталина?..

У всех них были слабости, мелкие пристрастия, страстишки.

Если не из каждого, то из каждого второго абзаца статей коллекционера бабочек Бухарина выпирало: «Ах, какой я умный и остроумный».

У Троцкого рефрен был другой: «Ах, какой я главный!»

У Черчилля: «Какой я дальновидный и безупречный».

Штампованная улыбка Рузвельта должна была убеждать, какой он «свой парень».

Поведение Сталина, выступления Сталина, тексты Сталина говорили: «Вот мы. Вот наши задачи, и вот как нам надо их решать».

Тухачевский делал скрипки. Умилительно? Возможно…

Черчилль на досуге собственноручно выкладывал кирпичные стены и даже был торжественно принят в профсоюз каменщиков.

У Сталина же – практического социального реформатора с уникальными возможностями – было лишь одно увлечение, одна страсть – укрепление России, во главе которой он стоял.

Сталин не терпел ворон. Зато на его даче было множество ручных белок. Задумаемся, мог ли он выбрать себе лучших друзей из меньших наших собратьев?

Собаки и даже кошки требуют для себя части души. Но политик, живущий для трудящихся, просто не имеет права расходовать душевные силы на что-то иное, кроме самих людей.

Лошади? Это или право прирождённого конника, или прихоть аристократа.

Но милая русская зверушка, мгновенно сметающая с души хлам и усталость своим рыжим роскошным хвостом?

Какой точный и человечный выбор – белка на руке у Сталина. Сама доверчивость на руке у того, кто мог оценить эту доверчивость именно потому, что очень хорошо знал цену права на доверие.

Вот так же, порой на уровне инстинкта, доверяли Сталину массы.

И партийные, и народные.

Троцкий тяготел к партийной элите и вообще к элите.

Сталин же вышел из народа и свой партийный авторитет обретал в народе.

В народе он его, между прочим, по сей день и сохранил – несмотря на все старания его врагов, то есть врагов России.

В 1924 году Виктор Чернов признавал, что «в лице Ленина сошёл в могилу самый крупный характер из выдвинутых русской революцией».

И это было так.

Однако уже тогда в лице Сталина Россия имела второго наиболее крупного после Ленина гения, стоящего на стороне трудящихся.

К началу 30-х годов стало ясно, что это теперь и единственный крупный характер в России, отвечающий требованиям эпохи крутого русского взлёта к вершинам могущества и благополучия.

А ход истории в России и в мире в 30-е и 40-е годы выявлял эту истину всё яснее и масштабнее.

Глава девятнадцатая

Вождь советских инженеров

Сталин – удивительно многогранный гений, и чтобы описать его феномен во всех его проявлениях, нужны толстые и – как ни странно – всё ещё ненаписанные тома. Ведь даже эта не тонкая книга – не более чем набросок, не более чем краткий и неполный очерк.

Сейчас же немного о Сталине – вожде советских инженеров…

Даже такой ненавистник новой России, как историк-эмигрант Георгий Федотов, в своём «моментальном снимке России» – к 1 января 1936 года – сквозь зубы признавал:

«…Сталин широко распахнул дверь в жизнь практикам-профессионалам…

Подлинная опора Сталина – это тот класс, который он сам назвал «знатными» людьми… Партийный билет и прошлые заслуги значат теперь немного; личная годность… – всё. В этот новый правящий слой входят… чекисты, командиры Красной Армии, лучшие инженеры, техники, учёные и художники страны…

Новый советский патриотизм есть факт, который бессмысленно отрицать. Это есть единственный шанс на бытие России…»

Это писал враг! Но даже враг понимал, что в Советской России уже возник новый прочный патриотизм. Теперь в России чем более человек был образован, тем больше он любил Россию.

И тем больше он для неё хотел и мог сделать.

Это и была подлинная молодая гвардия Сталина! Хотя в ряды интеллектуальной гвардии Страны Советов во второй половине тридцатых годов вошли и многие старые специалисты, всё чаще называвшие себя беспартийными большевиками.

Кто-то из них – как старый академик Патон – потом стал большевиком и по официальной партийной принадлежности.

Сталин свою научно-техническую гвардию знал отлично, ценил её, уважал, выслушивал и поддерживал. Но для этого ведь надо было в её проблемах разбираться!

В том числе – в чисто профессиональных проблемах.

А формально у Сталина за плечами была лишь неоконченная духовная семинария.

Тем не менее вы не найдёте (то есть вообще не найдёте!) мемуаров тех, кто долгим, деловым образом сотрудничал со Сталиным (и нередко немало от него претерпел) и кто не отзывался бы о нём с глубочайшим уважением. Конечно, речь здесь не о Троцком или Хрущёве, а об организаторах промышленности, конструкторах, военачальниках, металлургах, энергетиках.

Один из малоизвестных мемуаристов, бывший сталинский нарком электростанций Жимерин, в 1931 году закончил Московский энергетический институт. Привычный к труду крестьянский сын и науку осваивал неплохо, почему и был зачислен в аспирантуру.

Вскоре, однако, пришлось заняться практической энергетикой и со временем войти в тот круг народнохозяйственных руководителей, который можно назвать «Большой командой Сталина» и в который входили сотни лично Сталину известных командиров экономики – от наркомов до директоров крупных предприятий.

Первая встреча Жимерина со Сталиным была не из самых удачных – из-за перегрузки уральских заводов там наступил кризис электроснабжения.

Молодого наркома вызвали на совещание в сталинский кабинет, и там Сталин сообщил ему:

– На вас жалуются, что на Урале отключаются заводы, там падает… – со стороны подсказали: «частота», – да, падает частота. Что это, кстати, такое?

Уже сам такой вопрос в такой ситуации и на таком уровне может задать лишь абсолютно естественный, лишённый позы и самомнения человек!

Не так ли?

Жимерин объяснил – что и к чему: мол, имеются чисто технические причины…

Сталина интересовали, конечно, не причины, а возможность их устранения, и он спросил:

– Что вы предлагаете?

Жимерин предложил решение, и Сталин тут же уловил суть, что Жимерина восхитило. Поражён он был и спокойным, вдумчивым стилем делового общения Сталина. И первое впечатление не обмануло наркома. За много лет общения и в личных встречах, и на заседаниях Политбюро Сталин был внимателен и терпелив.

Возразил он Жимерину один раз, уже после войны – в споре (!) по поводу сооружения Кременчугской ГЭС на Украине. Сталин, по воспоминанию Жимерина, встал тогда из-за стола, подошёл к упрямцу и спросил его – на «ты», что позволяла и разница в возрасте, и давнее уже их знакомство:

– Ты долго ещё будешь спорить со мной? Это первое… И второе – почему не строишь малые ГЭС на притоках Днепра?

– Берега низменные, там станции строить нельзя, товарищ Сталин.

– А ты там был?

– Не был…

– А я там воевал. Вот поезжай, посмотри и тогда спорь.

Это – электроэнергетика…

Но Сталин прекрасно разбирался – во всяком случае, в рамках необходимой для главы государства компетенции – и в проблемах оборонной техники.

Авиаконструкторы дружно заявляют, что он выслушивал их с полным пониманием дела.

Но это же утверждают и конструкторы артиллерийского оружия!

И конструкторы танков…

И боеприпасов…

Сталин в период советско-финской войны 1939–1940 годов даже нашёл время – в отличие от генералов – обеспокоиться проблемой полевого питания бойцов в тяжёлых зимних условиях, и благодаря ему было быстро налажено промышленное производство армейских концентратов.

И Сталин лично – в отличие от генералов – проверил, сколько требуется времени на то, чтобы твёрдый брикет пшённого концентрата превратился в горячую кашу. Прямо у себя в кабинете, в том самом, в котором проводились важнейшие государственные совещания, залил брикет водой и засёк время.

Надо заметить, что тема, например, сравнительной компетенции профессионального высшего генералитета РККА и Сталина в вопросах военно-технического обеспечения современной войны – это отдельная и фактически неисследованная тема, начиная со времени задолго до начала Великой Отечественной войны.

Например, первоначальное техническое задание Наркомата обороны СССР на тяжёлый танк СМК («Сергей Миронович Киров») – прототип впоследствии знаменитого тяжёлого танка КВ («Клим Ворошилов») – предусматривало трёхбашенный вариант.

Конструкторы – они-то тоже что-то в принципах боевого применения разрабатываемой ими техники соображали – «втихую» прорабатывали и однобашенный вариант, но понимания у военных не находили.

Сталин же, знакомясь с новыми разработками, несуразный вариант трёх башен забраковал, и в результате был создан мощный однобашенный танк с непробиваемой бронёй. Причём Сталин в данном случае мыслил как настоящий, квалифицированный проектировщик. В ходе дискуссии в его кабинете между конструкторами и военными по поводу недостаточного бронирования он снял с макета башню с 45-миллиметровой пушкой и поинтересовался:

– А сколько она весит?

– Две с половиной тонны.

– Вот и снимите её, а резерв веса израсходуйте на броню.

И это было чисто инженерное, а не организационное решение!

Спору нет, подобные мысли конструкторам в голову приходили – они ведь своё дело знали отлично. Но если бы не инженерный образ мыслей Сталина, не доказать бы им свою правоту перед заказчиками в петлицах.

Так же недальновидно отказывались военные от среднего танка Т-34, и роль Сталина в судьбе этого «стального рыцаря» Великой войны оказалась тоже решающей.

Я уже писал о том, как решительно поддержал Сталин молодого конструктора Грабина с его идеей специализированной дивизионной пушки, в то время как маршалы, включая Тухачевского, и генералы почти единодушно настаивали на некоей «универсальной» пушке, ссылаясь на информацию американских военных журналов (США так и не создали подобной пушки).

А положение с боевой авиацией, сложившееся в ВВС РККА к 1937 году? Ни главный инженер Главного управления авиационной промышленности Наркомата тяжёлого машиностроения СССР авиаконструктор Туполев, ни начальник вооружения РККА маршал Тухачевский не обеспечили к этому году разработки, например, ни одного перспективного проекта современного истребителя!

Ни одного!

А ведь от замысла до массового серийного производства боевой техники обычно проходит не менее четырёх-пяти лет! То есть, если бы в авиапромышленности по-прежнему всё решал Туполев, а в РККА по-прежнему командовал бы Тухачевский с начальником ВВС Алкснисом, то Россия встретила бы войну не только с исключительно устаревшими боевыми самолётами, но и без мало-мальски современного конструкторского задела, позволившего бы быстро ликвидировать провал!

Ни больше и ни меньше…

Лишь когда в суть ситуации вник Сталин, всё изменилось за год-два, и к началу войны ВВС Красной Армии уже имели на вооружении новые истребители Яковлева – «Як», Лавочкина и Горбунова с Гудковым – «ЛаГГ», Микояна и Гуревича – «МиГ», а в ходе войны эти молодые конструкторы – в полном смысле слова питомцы Сталина – дали новые конструкции, обеспечившие Победу.

Сталин же поддержал авиаконструктора Ильюшина с его «летающим танком» Ил-2 – грозой немцев в будущих боях.

И так же внимателен был Сталин к конструкторам авиационных двигателей, миномётов, стрелкового вооружения… И не только перед войной и во время войны, но и все годы после войны – вплоть до самой своей смерти. Ведь эрудиция и компетенция Сталина в специальных вопросах научно-технического прогресса постоянно возрастали, поэтому он был всё более способен принимать инженерно обоснованные государственные решения.

Да, в предвоенные годы сталинской эпохи у советских инженеров, особенно у тех из них, кто находился на переднем крае инженерной работы – в конструкторских и проектных бюро, в научно-исследовательских институтах, не было более влиятельного и заинтересованного в их работе сторонника, чем Сталин. Он действительно был вождём передовых советских инженеров и конструкторов и при этом воспитывал новые кадры руководителей промышленности и экономики.

Молодые наркомы Тевосян, Устинов, Паршин, Ванников, Малышев и другие их коллеги, их молодые заместители и начальники главков – все они знали Сталина, и всех их знал лично Сталин.

Это ведь он сказал: «Кадры решают всё!» И это премиями его имени награждались наиболее талантливые и успешные учёные и инженеры России.

По необходимости Сталин больше внимания уделял оборонным отраслям – во всяком случае, эта сторона его руководства научно-техническим прогрессом в СССР наиболее известна. Но в предвоенные годы в оборонных отраслях по необходимости концентрировались наиболее передовые инженерные силы России, и, развивая их, Сталин развивал вообще весь научно-технический потенциал державы.

Однако ещё до окончания войны Сталин начал ориентировать наших «оборонщиков» на грандиозные мирные проекты. Так, уральский «Танкоград» вскоре должен был стать мощным центром мирного тяжёлого и транспортного машиностроения.

И стал.

То, что уже сказано о Сталине как техническом вожде страны, может кому-то показаться чуть ли не панегириком ему. Но ведь выше сказана лишь голая правда о его роли и участии в развитии отечественной науки и техники. Да к тому же сказано – чтобы не утяжелять книгу – и далеко-далеко не всё.

Но ещё о нескольких моментах не сказать нельзя… Нельзя и потому, что, например, в книге братьев Медведевых «Неизвестный Сталин» сказано: «Репрессии среди учёных, гибель важных научных школ, выдвижение карьеристов, фанатичных догматиков или шарлатанов – этим чаще всего кончалось вмешательство Сталина в научные дискуссии…»

Здесь явно усматривается намёк на поддержку Сталиным Трофима Денисовича Лысенко, провозглашённого «демократами» величайшим «квазиучёным» мира. В этой книге не место подробному анализу феномена Лысенко, однако небольшая информация к размышлениям на тему – такого ли уж безнадёжного «шарлатана» много лет поддерживал «невежда» Сталин – нам, уважаемый читатель, вряд ли помешает…

Во-первых, «неуч» Лысенко к 1925 году – к 27 годам – успел окончить Полтавское училище садоводства, Киевские двухгодичные курсы селекции и Киевский сельскохозяйственный институт, поработав при этом в деле селекции реально и став автором раннеспелого сорта помидора эрлиан 17 (впоследствии Лысенко дал ещё ряд ценных сортов различных культур).

Во-вторых, лишь два современных советских селекционера удостоились отдельных статей в третьем и последнем издании БСЭ, и оба – верные соратники и ученики Лысенко, почему-то не отрёкшиеся от него до конца жизни. Я имею в виду дважды Героя Социалистического Труда Павла Пантелеймоновича Лукьяненко, автора и соавтора 15 (пятнадцати!) районированных сортов пшеницы (в том числе – знаменитой Безостой I), члена Европейской ассоциации селекционеров, члена Королевской академии сельского хозяйства и лесоводства и прочая, и прочая, а также – Василия Николаевича Ремесло, Героя Социалистического Труда, автора сортов пшеницы Мироновская 808, Мироновская юбилейная и других.

Этим двум соратникам Лысенко Россия обязана своим основным зерновым фондом, но с каким трудом хрущёвско-брежневская Академия наук СССР избрала Лукьяненко лишь в 1964-м, а Ремесло даже в 1974 году своими действительными членами… Жорес Медведев называет Ремесло «беспринципным и активным сторонником Лысенко» и радостно сообщает в своей книге о Лысенко, что в 1964 году за Ремесло биологическое отделение голосовало три раза – и все три раза он тогда не прошёл. А ведь все «передовые генетики» СССР ни к тому времени, ни позже не дали стране ни одного путного сорта какой-либо сельскохозяйственной культуры! За несколько десятилетий они фактически уничтожили русскую практическую селекцию, былым лидером которой – Иваном Мичуриным – восхищался когда-то весь мир…

В-третьих, Лысенко, как и Мичурин, призывал рассматривать живой организм, не отрывая его от условий его развития, а сегодня ряд исследователей фактически доказал правоту Лысенко! Изменяя условия жизни, в частности – кормление, экспериментаторы выводят новые виды животных – над чем и работал Лысенко! И выводят не методами генной инженерии, а методами научной селекции – как это делали Мичурин, Лысенко, Лукьяненко, Ремесло…

Что же до «передовой» генной инженерии, то сегодня в любом супермаркете, присмотревшись, покупатель может прочесть уверения производителей различных продуктов, что для их производства ГМ-компоненты не использовались.

«ГМ» – это как раз и есть «генетически модифицированные», по поводу чего можно вспомнить не очень хорошо пахнущую, но точную присказку о том, что «ГМ…» двух сортов не бывает.

Как, замечу к слову, и «демократов».

Наконец, сообщу уж читателю и то, как закрывали «антинаучную» экспериментальную программу Лысенко в 1965 году.

Началось с того, что инспектировать экспериментальную базу Лысенко приехал журналист (!) Аграновский из «Литературной газеты», не имеющий никакого специального образования. После его статьи и ряда других статей в таких «научных» изданиях, как «Комсомольская правда», была образована уже Государственная проверочная комиссия, итоги работы которой были рассмотрены 2 сентября 1965 года на совместном (!) заседании Президиума АН СССР, коллегии Министерства сельского хозяйства СССР и Президиума ВАСХНИЛ (Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В.И. Ленина).

В итоге Лысенко как учёный был уничтожен.

Но кто же входил в высокую академическую комиссию?

А вот кто: один директор непрофильного НИИ, один провинциальный профессор, два рядовых зоотехника, один рядовой агроном, два рядовых чиновника и – я не ошибся, уважаемый читатель, – один бухгалтер.

Я не шучу – состав комиссии приведён в книге Жореса Медведева «Взлёт и падение Лысенко». Главный публичный хулитель Т.Д. Лысенко сообщает об этом так:

«Государственную проверочную комиссию создали в конце января (1965 года. – С.К.). Её председателем назначили директора Института экономики сельского хозяйства ВАСХНИЛ А.И. Тулупникова. Наиболее компетентным зоотехником в комиссии был киевский профессор Н.А. Кравченко. В ее составе были зоотехники Э.К. Гунеева, Ю.М. Крынкина, агроном Д.С. Лесик, бухгалтер И.Л. Попок и два работника аппарата Президиума АН СССР…»

Даже сам Медведев – стыдливостью вообще-то не отличающийся – стыдливо признал: «Состав комиссии не был достаточно представительным… Ни генетика, ни агрохимика в её составе не оказалось, хотя проверялись, по существу, работы по прикладной генетике».

Не знаю – достаточно ли я привёл информации для того, чтобы читатель мог по крайней мере усомниться в справедливости послесталинских оценок Лысенко, но, так или иначе, на этом я тему генетики заканчиваю и скажу уже о другом…

ПОСЛЕ войны Сталин исключительно много сил и внимания отдал нескольким научно-техническим проблемам, которые имели тогда (как, впрочем, и сейчас) для России жизненно важное значение.

Это прежде всего – Атомная проблема.

Справедливо считается, что в том, что Россия так быстро ликвидировала атомную монополию США, а с ней – и угрозу атомного уничтожения американскими атомными бомбами, наибольшая личная заслуга принадлежит Лаврентию Берии и Игорю Курчатову.

И это так.

Однако можно не сомневаться, что если бы у них обоих – у Куратора и у Научного руководителя советского Атомного проекта – спросили бы, кому здесь надо отдать первенство, они бы, не сговариваясь, назвали Сталина.

И дело было бы не в лести. Никто не знал о советских атомных работах так много, как знали о них Курчатов и Берия. Никто – кроме ещё Сталина. В критические периоды он вникал даже в мелкие, казалось бы, детали.

При этом Сталин, конечно, не имел никаких специальных знаний в области физики ядра…

Я написал это, но тут же подумал: «А впрочем, кто сейчас может сказать, что знал и чего не знал Сталин, каким был его подлинный образовательный кругозор?» Чтобы разговаривать с тем же Жимериным, Сталин – когда увидел в том необходимость – знакомился с основами электротехники по учебнику для электромонтёров. Поэтому он мог и какую-то литературу по атомной физике подчитать, чтобы в чём-то разобраться.

Сталин, к слову, когда ему докладывали о наработанном плутонии для нашей первой бомбы РДС-1, поинтересовался у физиков – а нельзя ли из этого плутония сделать не одну, а две бомбы, но меньшей мощности?

Учёные дали ему тогда отрицательный ответ, сославшись на «законы природы», на что Сталин заметил, что законы природы, мол, тоже не догма…

Позднее этот сталинский ответ его хулители приводили как доказательство якобы «ограниченности» «тирана», которому и законы природы не писаны. Но Сталин был – кроме прочего – ещё и выдающимся философом-диалектиком и всего лишь имел в виду, что люди познают законы природы в некоем приближении и то, что сегодня воспринимается как непреложный закон, завтра может оказаться лишь частным случаем более общего закона.

И Сталин оказался прав – пришло время, знания расширились, и из того количества плутония, которое содержалось в РДС-1, стало возможным делать не две даже, а три и больше бомб.

Сталин был внимателен также к ракетной проблеме, и так же обстояло дело с вопросами развития реактивной авиации…

Но и вопросами радиолокации и развития радиоэлектроники Сталин тоже интересовался не формально.

И мирными атомными работами – тоже.

Наконец, в этой книге – последнее на тему о Сталине как о вожде научно-технического прогресса в России…

Не кто иной, как Сталин стоял у истоков создания отечественной электронной вычислительной техники. То есть того, что сейчас называют компьютерами.

9 июля 1952 года вышло совершенно секретное Постановление Совета Министров СССР, подписанное Сталиным, относящееся к перспективным работам «атомного» Первого Главного Управления при СМ СССР. В приложениях к этому Постановлению имелось и описание первого советского компьютера «Стрела»:

«Автоматическая быстродействующая машина «Стрела» предназначена для численного решения широкого круга математических задач. Предусматривается проведение работ, связанных с окончанием технорабочего проектирования машины, изготовлением, монтажом и наладкой работы машины в 1952 г., сдача машины «Стрела» специальной комиссии на 2-й квартал 1953 года».

Когда первый русский компьютер – второй в мире и первый в Европе – начинал расчёт первой в мире водородной бомбы РДС-6с, Сталина уже не было в живых.

Однако в том, что уже в 1954 году Россия могла сама делать весьма совершенные по тем временам атомные бомбы и рассчитывать водородные, тоже была прямая заслуга Сталина.

А «демократы» сегодня гнусно утверждают, что мы отстали от Запада в компьютерных разработках потому-де, что «тиран» Сталин запрещал как «лженауку» кибернетику. Хотя «отец кибернетики» Норберт Винер в своих воспоминаниях назвал лишь одного учёного, который всю жизнь наступал ему «на пятки», – Андрея Колмогорова.

А вот что сообщает о нём советский «Энциклопедический словарь» за 1954 год:

«КОЛМОГОРОВ Андрей Николаевич (р. 1903), советский математик, академик, лауреат Сталинской премии. К[олмогрову] принадлежат исследования по теории вероятности и теории функций, а также по топологии, геометрии и математической логике. Награждён 3 орденами Ленина».

К слову, советская математика как раз в эпоху Сталина получила такой могучий государственный подпор, что жила на «проценты» со сталинской поддержки почти до самого развала русской науки Горбачёвым, Ельциным и ельциноголовыми ельциноидами…

Но и тут удивляться нечему! Сталин потому так мощно поддерживал науку, что и сам был одним из образованнейших людей своего времени. В его рабочей библиотеке было более 20 (двадцати) тысяч книг. И почти все они носили следы его работы – пометки, отчёркивания и т. д.

Это вам не царь Николай Кровавый, который всерьёз занялся чтением лишь после отречения и ареста, и не нынешние безграмотные «президенты».

Кстати, о книгах…

В 1947 ГОДУ издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет книгу Льва Гумилевского «Русские инженеры». 57-летний автор (умер он в 1976 году на 86-м году жизни) не был инженером. Он был писателем, ещё в конце двадцатых годов по приглашению Горького принимавшим участие в работе над книгами из серии «Жизнь замечательных людей», но с тех пор занявшимся историей науки и техники всерьёз.

Предисловие к книге написал Герой Социалистического Труда, вице-президент Академии наук СССР академик И.П. Бардин, и оно начиналось так:

«Предлагаемая советской молодёжи книга Л. Гумилевского «Русские инженеры» посвящена очень важной и сейчас более чем когда-либо актуальной теме о высоком достоинстве русской научно-технической мысли, о смелой творческой инициативе в инженерном деле, столь присущей деятелям русской техники в прошлом и настоящем…»

Академик Бардин писал в предисловии:

«Деятелям русской науки зачастую приходилось работать в тяжёлых условиях: они должны были бороться за своё дело против бюрократического равнодушия царских чиновников, против косности правящих классов России…»

И Иван Павлович Бардин знал, что писал. Родившись в 1883 году, он вначале учился в Ново-Александрийском сельскохозяйственном институте, но в 1910 году окончил Киевский политехнический институт по химическому отделению. И затем работал рабочим на заводах в Чикаго, в стране, как он позднее вспоминал, «дорогих машин и дешёвых человеческих жизней»… Вернувшись в 1911 году на родину, он быстро занял видное положение в металлургии Юга России, а после революции стразу встал на сторону Советской власти, с 1929 года руководил строительством Кузнецкого металлургического комбината, в 1932 году был избран академиком, руководил Уральским филиалом АН СССР.

Бардин мог компетентно сравнивать условия работы в старой России, в США и в новой России, и заканчивал он своё предисловие к книге Л.И. Гумилевского следующими словами:

«Сегодня, в годы четвёртой сталинской пятилетки, необходимость ряда мероприятий для поднятия инженерно-технической культуры в нашей стране на ещё более высокую ступень не вызывает сомнений. Мы должны приветствовать всё, что может помочь нам в этом хорошем деле…»

Гумилевский же в авторском предисловии писал:

«Великая Октябрьская революция, победа социализма в нашей стране высоко подняли в советских людях чувство национального самосознания, национальной гордости.

В наше время восстанавливается историческая справедливость. Мы, советские люди, наследники лучшего, что дала культура русского народа, говорит о ней ту правду, которая на протяжении многих лет извращалась и попиралась в угоду правящим классам старой России, преклонявшимся перед всем иностранным… Это раболепие и связанное с ним неверие в творческие силы народа отражали экономическую зависимость царской России от капиталистов Запада…

Развиваясь в… условиях… засилья иностранцев, реакционного самодержавия и экономической отсталости, русская наука и техника вносили в сокровищницу знаний всего человечества огромный, зачастую решающий вклад…»

В авторском предисловии к книге говорилось и о том, что иностранцы без стеснения присваивали себе русские открытия, что итальянцы приписали изобретение радио Маркони, американцы славят Эдисона, не упоминая о первой лампе накаливания А.Н. Лодыгина, «да и сейчас придуманную русскими инженерами электросварку рассматривают как безыменное достижение американской техники…».

Гумилевский писал:

«Замалчивая приоритет русских изобретений и открытий, иностранцы не встречали должного отпора со стороны раболепствующих перед ними кругов старой России. Так творилась лживая легенда об отсталости и несамостоятельности русской инженерно-технической мысли. Насколько такое представление о русской инженерии противоречит действительности, читатель увидит с первых же страниц этой книги»…

Внимательный современный читатель с первых же страниц книги – начиная с предисловия И.П. Бардина – может увидеть, насколько лживо утверждение насчёт того, что в СССР Сталина нельзя было трёх строчек опубликовать, чтобы в одной не прославлялся Сталин.

Так, в предисловии Бардина присутствие имени Сталина ограничивалось упоминанием в вышеприведённой цитате задач четвёртой сталинской пятилетки.

В предисловии же самого Гумилевского Сталин был упомянут тоже один раз. Да и то косвенно: когда Гумилевский писал о том, что его в работе над книгой о русских инженерах особо «привлёк огромный материал об особенном, неповторимом национальном характере русской творческой мысли», он очень к месту привёл цитату о сути национального характера из классической работы Сталина «Марксизм и национальный вопрос».

«Никогда не бывавший за границей» Сталин написал её, к слову, в Вене в январе 1913 года.

Причём и далее, в тексте книги, даже когда речь шла о советском периоде, никаких славословий Сталина у Гумилевского не наблюдалось… Он писал об изобретателе дуговой сварки Бенардосе, об учителе Менделеева, Бекетова, Меншуткина Воскресенском – «дедушке русской химии» – и о самом Менделееве, о кораблестроителе Крылове и авторе Шаболовской радио-, а позднее и телебашни Шухове, о самоучке Кулибине и учёном-мостостроителе Журавском, о советском конструкторе авиадвигателей Микулине, строителе Военно-Грузинской дороги Статковском и о многих других – всего в книге рассказывается о деятельности 96-ти русских учёных-«прикладников» и инженеров…

Но в адрес Сталина – великого вождя советских инженеров – автор книги «Русские инженеры» никаких дифирамбов не допускал. И это предметно доказывало: людям, занятым нужным и конкретным делом, людям дела в СССР не было нужды захваливать Сталина. Это болтунам, чтобы скрыть своё ничтожество, приходилось курить «вождю» фимиам, отыскивать «восторженные» эпитеты и т. д.

Сталину это было не нужно – он ведь и сам был человеком дела. Отсутствие же его имени уже в авторском предисловии было тем более показательным, что Сталин принял в судьбе книги Гумилевского самое прямое участие.

Впрочем об этом – в своё время.

Глава двадцатая

Лишь два слова о войне

Сталин и война… Здесь об этом я скажу действительно лишь два слова, хотя заинтересованный читатель может найти более подробное освещение темы в других моих книгах: «Берия», «10 мифов о 1941 годе» и «Мифы 1945 года».

Военный гений Сталина проявился в том, как быстро он, имевший лишь опыт гражданской войны и военным профессионалом не являвшийся, с началом Великой Отечественной войны выработался в гениального полководца и более того – в создателя победоносной новаторской школы военного искусства. В военных академиях изучают Клаузевица. А не мешало бы изучать и многие приказы Народного комиссара обороны СССР Иосифа Сталина.

Но сейчас – предельно коротко только о начале войны, провал которой ставят в вину Сталину и только Сталину и «его режиму»…

Возможно, и сегодня в государственных архивах за семижды семью печатями хранятся достоверные документы о последней предвоенной неделе, но – вряд ли… Если по свидетельству, например, генералов-чекистов Судоплатова и Докучаева, во времена Хрущёва уничтожались грузовики документов – явно менее взрывчатых, чем эти несколько листочков, то уж папка с ними была уничтожена Хрущёвым после смерти Сталина в первую очередь.

Ведь их правда была опасна не только для Хрущёва, но и для всего тогдашнего руководства.

Причём для высшего генералитета правда этих документов была даже более убийственной, чем для гражданской «верхушки» элиты. Я имею в виду основополагающие документы, относящиеся к заблаговременной санкции Сталина на приведение войск в боевую готовность и к его действиям в течение последней предвоенной недели.

Однако с течением времени появляются – пусть и разрозненные, но складывающиеся в некую цельную картину – новые сведения, а старые данные и документы получают новое толкование. И многое можно переосмыслить и увидеть в истинном свете.

Кто «прошляпил» войну – Сталин или генералитет?

Кто виноват в том, что Красная Армия в первые дни войны провалилась – Сталин или те высшие военачальники, которые даже весной 1941 года к войне по-настоящему не готовились, а в мае 1941 года пропустили к Москве германский самолёт так же бездарно, как много позднее их преемники пропустили к Москве самолёт Руста?

Все ли советские войска встретили войну в постелях, а не в окопах?

Почему командующий Западным Особым военным округом Павлов последний предвоенный вечер провёл в театре, а заместитель наркома внутренних дел Лаврентия Берии, начальник погранвойск СССР Соколов, – на западной границе?

Почему не были выполнены два предвоенных приказа наркомов обороны Ворошилова и Тимошенко о маскировке аэродромов и боевой техники?

И почему в СССР десятилетиями замалчивался, как замалчивается и в «Россиянии», тот факт, что Сталин почти за неделю до начала войны предлагал Гитлеру срочно направить в Берлин Молотова – на что фюрер ответил отказом?

На эти и многие другие острые вопросы сегодня можно дать ответы, и есть все основания утверждать, что ответственность за трагическое начало войны лежит не на Сталине, а на тогдашнем высшем генералитете. Прежде всего – на начальнике Генштаба Жукове, командующем Западным Особым военным округом Павлове, наркоме Тимошенко и ряде командующих соединениями в приграничных округах и родами войск в Москве.

Это подтверждается как многими документами, так и вдумчивым анализом мемуаров и других источников. Можно сказать так: Сталин не был слеп, а внимательно отслеживал ситуацию в реальном масштабе времени. Он вдумчиво анализировал информацию закордонной стратегической разведки, которая с 3 февраля 1941 года подчинялась не наркому внутренних дел Берии, а наркому нового Наркомата государственной безопасности Меркулову. Сталин резонно подвергал сомнению (но не отвергал!) данные Меркулова. Зато он имел обширную достоверную информацию от разведки погранвойск, подчинявшихся Берии.

А накануне последней предвоенной недели Сталин провёл ряд личных зондажей ситуации (в том числе при помощи Берии и Меркулова). Окончательно о близком начале войны Сталину сообщил фактически лично Гитлер – отказавшись принять Молотова для срочных консультаций.

Поэтому Сталин вовремя санкционировал приведение РККА и РККФ в боевую готовность. И уже 19 июня 1941 года управления западных военных округов начали развёртываться в управления фронтов. Штаб Киевского Особого военного округа перемещался в Тернополь на командный пункт Юго-Западного фронта, штаб Западного Особого военного округа – на КП Западного фронта в район Барановичей, оперативная группа штаба Одесского военного округа – в Тирасполь на КП Южного фронта.

Приведу лишь один факт из многих, наводящих на размышления… Маршал артиллерии Н.Д. Яковлев перед самой войной с должности командующего артиллерией Киевского ОВО был назначен начальником ГАУ – Главного артиллерийского управления. И вот как он описывал ситуацию в воспоминаниях, опубликованных много позже окончания войны:

«К 19 июня я уже закончил сдачу дел своему преемнику и почти на ходу распрощался с теперь уже бывшими сослуживцами. На ходу потому, что штаб округа и его управления в эти дни как раз получили распоряжение о передислокации в Тернополь и спешно свёртывали работу в Киеве».

Не расходится свидетельство Яковлева и с данными книги Г. Андреева и И. Вакурова «Генерал Кирпонос», изданной Политиздатом Украины в 1976 году:

«…во второй половине дня 19 июня от Наркома обороны поступил приказ полевому управлению штаба округа передислоцироваться в город Тернополь».

Итак, не 22 июня, а по крайней мере 19 июня 1941 года штабы приграничных Особых – Киевского и Западного – военных округов пришли в движение!

Но с чего это управление округа вдруг заторопилось в Тернополь, где в здании бывшего штаба 44-й стрелковой дивизии должен был располагаться фронтовой командный пункт? Нам рассказывают, что «тиран» и «глупец» Сталин не позволял командующему ЗапОВО Павлову войска в летние лагеря выводить, хотя в том никакого криминала не было – плановая боевая учеба.

А тут штабы Западного Особого военного округа и Киевского Особого военного округа с места снимаются!

Кто мог дать указание об этом, как не Сталин?

Сталин действительно отдал все необходимые указания вовремя – не за несколько часов, а за несколько дней до 22 июня 1941 года!

Но высший генералитет в той или иной мере провалил важнейшие предвоенные мероприятия последней недели, да и не лучшим образом к ним готовился весь предвоенный год.

Единственный, кто оказался полностью готовым к войне, – это Берия и его погранвойска. Героизм пограничников в первые недели войны во многом и спас страну, однако этот массовый подвиг тоже был впоследствии фактически замолчан, потому что подчеркивал компетентность Берии, особенно яркую на фоне некомпетентности армейского командования.

Эта правда о начале войны так неудобна, что позднее её наглухо замолчали все, кому она грозила утратой репутации. А она грозила этим всем, кроме Сталина, который был уже мёртв. И всё свалили на Сталина.

Однако начало войны «прошляпил» не он.

Зато Сталин во главе народа Иванов да Марий обеспечил победный конец этой войны, которую завершил Парад Победы на Красной площади 25 июня 1945 года.

Глава двадцать первая

О Сталине, русском народе и ещё кое о чём…

На приёме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии после Парада Победы Сталин провозгласил такой – последний на этом приёме – тост:

«…Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего Советского народа, и прежде всего русского народа.

Я пью прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение…»

В этих словах было не только уважение, но и теплота – искренняя, неподдельная теплота чувств отца по отношению к оправдавшим его лучшие надежды сынам и дочерям…

И Сталин продолжал:

«У нашего Правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам сёла и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала потому, что не было другого выхода…

Но русский народ… верил в правильность политики своего Правительства и пошёл на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому Правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу…

Спасибо ему, русскому народу, за доверие.

За здоровье русского народа!»

Пожалуй, это самая выдающаяся речь в истории России, произнесённая её лидером во славу русского народа! И это естественно – никогда до Сталина, если не считать первых «ленинских» лет в истории России, народ России и её лидер не находились в таком тесном и плодотворном единении!

Говоря «Россия», многие подразумевали тогда Сталина.

И говоря «Сталин», многие подразумевали тогда Россию.

Сталин и русский народ… На одну эту тему можно написать отдельную книгу. У русского народа и до Сталина были вожди, которые обеспечивали правильное руководство русским народом, и русский народ под их правильным водительством имел выдающиеся, исторические успехи… Но никогда – ни раньше, ни позже – русский народ не имел таких грандиозных, невероятных для посторонних наблюдателей успехов и свершений, какие он имел под руководством Сталина.

Да, русская история богата на яркие имена подлинно национальных вождей, начиная с былинного, но вполне реального Владимира Ясна Солнышка…

Ярослав Владимирович Мудрый, сын святого Владимира Святославича, в начале XI века, когда Европа переживала период полной раздробленности, создал централизованное Русское государство, объединившее русских славян от Карпат до Волги и Белого моря. И это было объединение преимущественно не мечом, а идеей. Это была общность, основанная на сходстве взглядов на мир и жизнь человека в этом мире. При Ярославе был создал первый вариант славянского свода законов с показательным названием «Русская правда»…

Сын Ярослава – Всеволод Ярославич, получив по смерти отца Переяславль Южный, земли по Волге, Ростов Великий, Суздаль и Белоозеро, княжил вначале в Чернигове, затем стал великим князем киевским и был одним из образованнейших людей своего времени…

Внук Ярослава – великий князь киевский Владимир Мономах, княжа вначале тоже в Чернигове, в 1113 году был призван на княжение в Киев, облегчил положение «низов» и побеждал половцев – побеждал потому, что вновь объединил начинающие распадаться русские княжества в единое государство.

Это стало «лакмусовой бумажкой» русской истории на все времена – вплоть до наших, ельциноидных времён: когда в пределах Российского геополитического пространства торжествовал сепаратизм, распри, само существование Руси оказывалось под угрозой. Как только русские люди брались за ум и объединялись, не было таких крепостей, которые они не могли бы взять, не было таких задач, которые они не могли бы решить!

После смерти Мономаха начинает возвышаться Владимиро-Суздальское княжество, достигшее наибольшего могущества при Всеволоде Юрьевиче – Всеволоде Большое Гнездо… Однако вскоре после его смерти, последовавшей в 1212 году, Большое русское «гнездо», в котором была уже и Москва, оказалось жестоко разорённым первым нашествием степных орд хана Батыя в 1236 году.

За Владимиром и Москвой последовала очередь Киева – вот какой оказалась цена разъединения и распри между двумя историческими центрами русского славянства…

Объединённая, высоко – по тем временам – цивилизованная, Русь смогла бы ответить на вызов Дикой Степи.

Разъединённая, она на триста лет попала под безжалостный сапог, под хищное монгольское иго.

Началась борьба не за развитие Руси, а за её сохранение как самобытного явления – хотя бы на русском Севере… Уже в 1240 году новгородский князь Александр Ярославич Невский разгромил шведов у Невы, а 5 апреля 1242 года во главе русских воинов он остановил Ливонский орден в его движении на восток, спустив интернациональное ливонское войско под лёд Чудского озера.

Невскому было тогда всего 22 (двадцать два) года!

Став через десять лет великим князем владимирским, Александр Ярославич Невский и дал первый импульс новому собиранию Руси во второй половине XIII века.

В первой половине XIV века первый из русских верховных вождей, названный символически Иваном, – Иван I Данилович по прозвищу Калита («калита» – денежная сумка) – объединил под рукой Владимира и Москвы многие русские земли.

Калита умер в 1340 году, а 8 сентября 1380 года великий князь владимирский Димитрий Иванович Донской – внук Ивана Калиты – разбил войска Мамая на Куликовом поле.

Димитрий заложил не только фундамент каменного московского Кремля, но и фундамент будущего освобождения России, роста её мощи и её пределов.

Внук Донского Василий II Васильевич Тёмный, тоже выдающийся собиратель Руси, был предательски ослеплён своим двоюродным братом, галичским удельным князем Димитрием Шемякой, но, поддержанный московскими посадскими людьми, взял над ним верх. Тогда, ещё не выродившись в «электорат», русские люди понимали, кто нужен Руси – её губители или её собиратели.

Сын Василия Тёмного, Иван III Васильевич, завершил задачу новой исходной централизации русских земель и объединения их вокруг Москвы. В 1480 году он даже формально отказался от данничества монголам, и, по сути, с его великого княжения начинается новая свободная и единая Русь, утраченная нами после Ярослава Мудрого.

Иван IV Васильевич Грозный первым, в 1547 году, семнадцати лет от роду, назвался «царём всея Руси» и фактически мирно расширил пределы Руси до Сибири и далее. Сказав «мирно», я не ввожу читателя в заблуждение – взятие Казани и Астрахани не сопровождалось избиением и унижением побеждённых, а положило начало новой общности народов расширяющейся и укрепляющейся России.

Грозный был истинно великим государем… Опираясь на «чёрных», простых людей и служилое дворянство, он жёстко подавил сепаратистские и пропольские настроения тогдашней элиты – боярства, провёл успешные земскую, военную, судебную реформы и создал новые, по тем временам передовые формы государственного управления через «отраслевые» – говоря языком современным – приказы.

Западные и нынешние «россиянские» историки пеняют ему паранойей – как и Сталину, и «кровавыми» «расправами» с «невинными» – тоже как и Сталину.

Грозный действительно имел не лучшие нервы…

Но, во-первых, хотел бы я посмотреть на его хулителей – какую бы нервную конституцию имели они, если бы на их глазах (а тебе – три годика!) бояре зверски убивали близких им людей!

Во-вторых, скрупулёзный подсчёт – по строгому приказу самого Грозного – всех убиенных по приказу Ивана же за время его правления не дал и пяти тысяч человек за много лет бурной жизни государства.

А считали дьяки ревностно – за внесённых в мартиролог предстояло молиться, отмаливая грехи государя!

В те же годы только в Париже во время Варфоломеевской ночи католики убили тридцать тысяч гугенотов без разбора, включая женщин, стариков и младенцев. Резня гугенотов лишь ослабила Францию и возобновила гражданскую войну.

Иваном же двигала – пусть и не всегда верно им понятая – государственная необходимость, и его эпоха характерна не казнями, а всесторонним созиданием государства.

Через сто с лишним лет пришла эпоха Петра – «царя-труженика».

Интересно, как сопоставил фигуры Грозного, Петра и ряда их преемников Сталин. 26 февраля 1947 года он, Молотов и Жданов долго беседовали с режиссёром фильма «Иван Грозный» Сергеем Эйзенштейном и исполнителем роли Ивана актёром Николаем Черкасовым о только что завершённом фильме.

Вот часть этой беседы, записанная со слов Эйзенштейна и Черкасова:

«Сталин. Вы историю изучали?

Эйзенштейн. Более или менее…

Сталин. Более или менее?… Я тоже немножко знаком с историей… У вас неправильно показана опричнина. Опричнина – это королевское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент сворачивать свои знамёна и уходить с войны, образовалась регулярная армия, прогрессивная армия…

<…>

Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великий и мудрый правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе. Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния… Пётр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России…»

Затем, между прочим, Сталин прибавил:

«Ещё больше допустила его (онемечивание. – С.К.) Екатерина, и дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет, это были немецкие дворы.

Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввёл государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто её ввёл, Ленин – второй…»

Сталин был, конечно, прав. В дореволюционной истории Российского государства после провозглашения его самодержавным в эпоху Ивана Грозного было лишь два безоговорочно великих национальных вождя – сам Грозный и Пётр.

В том числе и поэтому о Петре – как и о Грозном, о Сталине – существует много подлых мифов, рисующих умницу Петра чуть ли не неврастеником и алкоголиком, то и дело руководствующимся порывом, а не государственным расчётом…

Но вот передо мной лишь один, взятый почти наугад, том 12-й (выпуск 2-й) академического издания «Писем и бумаг императора Петра Великого». Этот том издан в 1977 году мизерным – по советским масштабам – тиражом в 6300 экземпляров, и в нём содержатся бумаги Петра и его деловая переписка всего лишь за период с июля по декабрь 1712 года! Документы за номерами с 5329-го по 5794-й. Итого – 465 документов всего за полгода. А ведь и фиксировалось из ежедневного потока дел лишь самое важное!

Десятки адресатов, сотни имён и географических названий…

В предметном указателе – более двух тысяч предметов внимания Петра… Я приведу здесь, естественно, лишь кое-что, тоже взятое наугад, – то, что выхватил глаз…

Итак: «Академия морская, амбары, арифметика, ахтерштевень, боцманское дело, валы крепостные, войлок, воск, Вышневолоцкая водная система, гардемарины, гвозди, генерал-фельдцехмейстеры, границы, деревья (каштаны, кедры, липы и т. д.), дворянские дети, дезертиры, жалованье в армии, заводы кирпичные, конные, литейные пушечные, пороховые, суконные и прочие, извозчики в армии, испанская монархия, канаты, канцеляристы, карта Смоленского уезда, киргизы, крупа для армии, лазареты, литавры, лошади, наборщики, навигаторы, палатки в армии, печники, понтоны, сало свиное, Сандомирская конфедерация, союзники России, Тевтонский орден, торговля с Венецией, финны, фрегаты, шанцы…»

И так – вплоть до последних: «…якори, янычары, Ярославский договор, ячмень, яхты».

Было ли время у Петра на «пьяные загулы» и повседневный «разврат»?

Вот его только исходящие бумаги только за первую половину ноября 1712 года:

– патент о приёме на русскую службу Г.В. Лейбница от 1 ноября и письмо ему от 12 ноября;

– письма датскому королю Фредерику IV от 4 и 12 ноября;

– письма польскому королю Августу II от 4, 8, 11, 12 и 14 ноября;

– письмо прусскому королю Фридриху I от 8 ноября;

– письма А.Д. Меншикову от 4, 7, 9, 12 и 14 ноября;

– письма П.П. Шафирову от 4 и 7 ноября;

– письма П.П. Шафирову, М.Б. Шерметьеву от 4 и 7 ноября;

– письмо Б.И. Куракину для голландских купцов от 7 ноября и общее кредитное письмо ему от 7 ноября, а также письмо от 8 ноября;

– письма Р.-Х. Боуру от 8–9 и от 13 ноября;

– письмо И.Б. Львову от 10 ноября;

– письмо В.Н. Зотову от 11 ноября;

– письмо ганноверскому курфюрсту Георгу-Людвигу от 12 ноября;

– письмо вольфенбюттельскому герцогу Антону-Ульриху от 12 ноября;

– «абшид» русскому послу в Вене барону И.Х. Урбиху от 13 ноября и отзывные грамоты на него к императору Карлу VI;

– верительные грамоты и инструкции для поездки в Вену русскому послу в Голландии А.А. Матвееву…

А ведь были же ещё и письма, полученные царём, – с ними ведь тоже надо было работать, принимать по ним какие-то решения…

14 ноября Пётр пишет корабельному мастеру Федосею Скляеву:

«Чаю, что уже шнава и баркгоутами обогнута, так же и палуба сими часы делаетца. А когда сие совершишь, то борту и окон пушечных, так же над каютом полубы шхота и гакаборта до меня не делать…» и т. д.

И в тот же день он приказывает другому корабельному мастеру – англичанину Ричарду Броуну:

«Ежели вы ещё верхнюю палубу не укрепили, то оную назади ниже пустите, дабы гют вместо каюта употребить было мочно камандующему офицеру…», и т. д.

17 ноября Пётр с нарочным – драгуном Устюжского полка Скрябиным – сообщает из Берлина Меншикову, что «вчарась сюды приехал и более трех дней мешкать не буду», и о том же в тот же день сообщает «другу Катеринушке»…

Державный труд, а не загулы – вот смысл повседневной жизни Петра и его сподвижников. Но как же гнусно оболганы в собственной стране её великие труженики – Пётр, Аракчеев, Берия…

Как гнусно оболган Ленин.

И как гнусно оболган Сталин. Причём и ему приписывают Валтасаровы пиры и прочее…

Собственно, сегодня стараниями «продвинутых историков» в официозной «россиянской» истории не осталось ни одного гениального политического и государственного лидера! Даже фигуру Петра подают клеветнически, не говоря уже об Иване Грозном. В личности Александра Невского ныне более напирают на его канонизацию, Ярослав Мудрый отдан официальным Кремлём на «самостийную» гривну. Иван Калита, Борис Годунов и отец Петра Алексей Михайлович замолчаны.

И вот вместо величественной фигуры Сталина как образец государственного гения нам подают или гнусную фигуру «графа» Витте-«Полусахалинского», или мелкотравчатого Столыпина.

Тьфу!

Я начал эту главу со сталинского тоста, а сейчас приведу ещё один его тост. На приёме в Кремле в честь участников Парада Победы 25 июня 1945 года Сталин произнёс небольшую речь во славу простых людей, которая ниже приведена полностью – от точки до точки:

«Не думайте, что я скажу что-нибудь необычайное. У меня самый простой, обыкновенный тост.

Я хотел бы выпить за здоровье людей, у которых чинов мало и звание незавидное. За людей, которых считают «винтиками» государственного механизма, но без которых все мы – маршалы и командующие фронтами и армиями, говоря грубо, ни черта не стоим. Какой-либо «винтик» разладился – и кончено.

Я подымаю тост за людей простых, обычных, скромных, за «винтики», которые держат в состоянии активности наш великий государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства и военного дела. Их очень много, имя им легион, потому что это десятки миллионов людей. Это – скромные люди. Никто о них ничего не пишет, звания у них нет, чинов мало, но это – люди, которые держат нас, как основание держит вершину.

Я пью за здоровье этих людей, наших уважаемых товарищей!»

Этот сталинский тост приведён полностью, потому что «демократы» уже много лет, выдернув из него одно слово – «винтик», заявляют, что простые люди были для Сталина всего лишь «винтиками», почему он их-де и «не щадил».

Что ж, теперь читатель может сам решать – много ли в том правды…

Между прочим, сами «винтики» механизма Державы всегда понимали своё значение… Старый большевик Сквирский, в прошлом рабочий, в своих воспоминаниях описал случай из жизни одного завода до революции. На заводе построили паровоз – событие для России серьёзное, и директор устроил торжественный его выезд.

Собралось «общество», а рабочие загодя вывинтили маленькую детальку – «винтик».

И – всё…

Паровоз – ни с места, директор выбивается из сил, гости в недоумении, а в опущенных глазах рабочих – смех…

Настоящий рабочий человек хорошо знает цену и себе, и тому, что невежды и тираны считают «мелочами».

Но смысл тоста Сталина был многослойным. Тост не только показывал собственное понимание Сталиным роли народных масс в державной работе, но и тактично, не «в лоб», напоминал собравшимся в кремлёвском зале блестящим маршалам, генералам, наркомам, директорам заводов и главным конструкторам, что они не должны забывать – генералы сильны солдатами.

Автор «Василия Тёркина», поэт Твардовский, метко съязвил, написав: «Города сдают солдаты, генералы их берут». Однако Сталин – сам по своему духу солдат – хорошо знал, что всё обстояло наоборот: города берут простые солдаты…

Те, что шли в бой за Родину и за Сталина!

За Родину!

И за Сталина – тоже! Не как за Бога, не как за Царя, а как за Вождя русского народа, Вождя простых людей.

И – как за выдающегося патриота.

Сталин был естественным патриотом России… Он не часто обнаруживал это качество в частных разговорах, предпочитая возвеличивать Россию делом, а не словом. Но в том случае, когда и Слово было Делом, он всегда находил для пробуждения русского национального чувства точные и действенные слова.

Так, в своей речи на Красной площади на параде войск Московского гарнизона 7 ноября 1941 года он призвал русский народ и все остальные народы России:

«…Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!

Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

Клеветники на Сталина утверждают, что он обратился к великим именам русской истории лишь в эти тяжёлые дни 1941 года, играя, мол, на национальных чувствах народа.

Но это – очередная ложь! Фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» был снят в 1938 году… Об Александре Невском, Димитрии Донском, Иване Калите, Иване Грозном, Петре, Суворове, Кутузове как о великих русских именах Сталин говорил Александре Коллонтай в ноябре 1939 года… А в беседе с Эйзенштейном и Черкасовым о фильме «Иван Грозный» Сталин вспоминал о событиях, происходивших задолго до войны, вот что:

«…Когда мы передвигали памятник Минину и Пожарскому ближе к храму Василия Блаженного, Демьян Бедный протестовал и писал о том, что памятник надо вообще выбросить и вообще надо забыть о Минине и Пожарском. В ответ на это письмо я назвал его «Иваном, не помнящим родства». Историю мы выбрасывать не можем…»

А вот некоторые из полнометражных фильмов, которые должны были быть выпущены в 1939, 1940 и 1941 годах по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) от 4 ноября 1939 года: «Сказка про Ивана крестьянского сына и Василису Прекрасную», «Дружба» (Тбилисская киностудия»), «Огни Колхиды», «Сибиряки», «Давид Сасунский», «Суворов», «Георгий Саакадзе», «Сабухи» (об азербайджанском демократе-просветителе Мирзе Фатали Ахундове), «Лермонтов», «Маяковский», «Валерий Чкалов», «Тарас Бульба», «1812 год», «Чернышевский», «Кер-Оглы»…

Как видим, уже до войны Сталин заботился о создании фильмов о России, о великих русских патриотах, а также и о национальных героях других народов СССР, делая тем самым этих героев предметом общенациональной гордости всего советского народа.

Особенно же мощно «русская» тема была заявлена в серии биографических фильмов после войны! И заслуга в этом – прежде всего Сталина. Это была его прямая позиция: средствами самого массового искусства показать России её подлинных героев – героев мысли и творческой деятельности.

В ноябре 1952 года Сталин своим синим карандашом последний раз внёс правки в проект Постановления ЦК КПСС о мероприятиях по увеличению производства художественных фильмов в союзных республиках. И тогда же он в последний раз утвердил список художественных фильмов, которые должны были быть или полностью сняты в 1953 году, или начаты в последнем году жизни Сталина производством.

Большинство из этих, призванных воспитывать национальную гордость, фильмов после смерти Сталина так и не было снято – что говорит само за себя, если знать, что среди них должны были быть новые фильмы И. Пырьева об Иване Грозном, В. Петрова о Димитрии Донском, А. Иванова об Александре Невском, И. Пудовкина о Петре Первом, М. Ромма о противостоянии Кутузова и Наполеона, Г. Александрова о Чайковском и А. Столпера о Крамском…

Хрущёвской «России», готовящейся к «оттепели», уже была не интересна великая история великой России.

А вот Россия Сталина своей историей интересовалась всё больше. И одним из доказательств этого стала замечательная книга Льва Гумилевского «Русские инженеры», с которой читатель уже знаком.

Причём у книги имеется весьма пикантная – для нынешних «демократов» – предыстория. 2 января 1946 года её рукопись рекомендовал «тирану» Сталину не кто иной, как весьма любимый нынешними «либерастами» академик П.Л. Капица. В своём очередном письме Сталину он аттестовал книгу в следующих выражениях:

«Товарищ Сталин,

Мне думается, что я поступаю правильно, обращая Ваше внимание на прилагаемую книгу Гумилевского «Русские инженеры»…

…Получилась… интересная и увлекательная книга. Интересно в этой книге то, что, кроме картины достижений отдельных людей, как бы сама собой получается ещё общая картина развития нашей передовой техники за многие столетия.

Мы, по-видимому, мало представляем себе, какой большой кладезь творческого таланта всегда был в нашей инженерной мысли…

Из книги ясно:

1. Большое число крупнейших инженерных начинаний зарождалось у нас.

2. Мы сами почти никогда не умели (точнее – не давал царизм. – С.К.) их развивать (кроме как в области строительства).

3. Часто причина неиспользования новаторства в том, что обычно мы (точнее – царская администрация, что и показывал Л. Гумилевский. – С.К.) недооценивали своё и переоценивали иностранное…

Ведь излишняя скромность – это ещё больший недостаток, чем излишняя самоуверенность. Для того чтобы закрепить победу (в Великой Отечественной войне. – С.К.) и поднять наше культурное влияние за рубежом, необходимо осознать наши творческие силы и возможности…»

Петра Леонидовича Капицу сложно записывать в число активных русских патриотов. Если судить по откровенно космополитической позиции его «телевизионного» сына профессора Сергея Капицы, вряд ли в доме его отца-академика был особый культ России. И причины, побудившие старшего Капицу рекомендовать рукопись книги Гумилевского Сталину, лично для меня неясны. Возможно, Капица таким оригинальным образом страховал себя от уже надвигающихся на него неприятностей, а возможно, сыграла свою роль и действительно гордость Капицы-отца за Россию и её таланты – не знаю… Но ситуацию Пётр Леонидович оценил очень точно и патриотично:

«…Ясно чувствуется, что сейчас нам надо усиленным образом подымать нашу собственную оригинальную технику. Мы должны делать по-своему и атомную бомбу, и реактивный двигатель, и интенсификацию кислородом, и многое другое.

Успешно мы сможем это делать, только [тогда] когда будем верить [в] талант нашего инженера и ученого и уважать [его] и когда мы, наконец, поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других, и на него можно смело положиться.

Что это так, по-видимому, доказывается и тем, что за все эти столетия нас никто не смог поглотить. <…>

Такие и подобные книги нам очень нужны, хорошо бы, если бы это было сказано отделом печати ЦК.

Ваш П. Капица…»

Что касается самого Сталина, то Капица тут ломился в открытые ворота. Если бы он более внимательно читал труды Ленина и самого Сталина, то знал бы, что оба великих лидера новой России – в отличие от массы бездарных «лидеров» старой России – всегда верили в талант русских инженеров и учёных. Ленин и Сталин всегда знали и убеждали других в том, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других!..

Но вот что касается «интеллигентов» и полуинтеллигентов из числа Манек и Ванек, то тут Капица был прав стопроцентно… Дважды предатель как русского, так и своего родного – чеченского народа Абдурахман Авторханов, продавшийся вначале во время войны нацистам, а после войны – янки, однажды родил некий почти афоризм: «Сталин совершил две ошибки: показал Ивану Европу и показал Европе Ивана»…

Однако Авторханов, как и всегда, всего лишь неумно клеветал на русский народ, на Россию и на Сталина. Некритически «европейский лоск и шик» воспринял, придя в Европу, не Иван, а Ванька…

Увы, подобных ванек в Расее всегда хватало на всех этажах социальной «лестницы». А «знакомство» с «европами» лишь увеличило количество текущей у них из раззявленных ртов слюны. И в служебной записке отдела печати Управления кадров ЦК ВКП(б) от 7 февраля 1948 года можно было прочесть, например, следующее:

«Критик Бояджиев по поводу постановки пьесы М. Алигер «Сказка о правде» заявлял, что только лица, стоящие на низкой ступени культурного развития, могут перенести те страдания, которые перенесла Зоя Космодемьянская. Культурным людям свойственен страх перед страданием, и они не идут ему навстречу (? – С.К.). Настоящие (? – С.К.) европейцы видят в Зое дикарку, бесчувственное животное. Тот же Бояджиев цинично говорил драматургу Б. Ромашову за рюмкой водки, что следует уехать в Англию, лишь там смогут оценить дарование…»

Прекрасно для своего возраста, по лучшим европейским стандартам образованная, юная Зоя Космодемьянская пошла навстречу не страданию и страху, а навстречу захватчикам, пришедшим на родную для неё русскую землю. В свои восемнадцать лет эта девочка заполнила в строю бойцов то пустое место, которое создал в нём «критик» Григорий Бояджиев, имевший в 1941 году 32 года от роду, и другие, ему подобные, «защищавшие» Россию в Ташкенте.

Зоя же встала в строй.

И погибла.

Те, что клеветали на неё при жизни Сталина, начали клеветать после смерти Сталина уже на него самого.

Другой подобный «критик» из породы «ташкентцев» – Иосиф Юзовский, которому в 1941 году было 39 лет, по поводу её подвига, воспетого Маргаритой Алигер, написал: «Эта лирика жертвенности очень далека от романтизма, который мы ищем…»

Вернёмся, впрочем, к книге Гумилевского… В своём письме Сталину Капица отмечал как недостаток книги то, что в ней «опущены такие чрезвычайно крупные инженеры-электрики, как Попов (радио), Яблочков (вольтова дуга), Лодыгин (лампочка накаливания), Доливо-Добровольский (переменный ток) и другие…»

Гумилевский замечания Капицы при подготовке книги к изданию учёл. А оно не задержалось, потому что вскоре Сталин ответил Капице так:

«Тов. Капица!

Все Ваши письма получил. В письмах много поучительного… Что касается книги Л. Гумилевского «Русские инженеры», то она очень интересна и будет издана в скором времени…

И. Сталин»

Как уже говорилось, первое издание «Русских инженеров» вышло в 1947 году. Второе – в 1953 году, в год смерти Сталина. И более эта книга в России не переиздавалась. А ведь она была великолепной как по материалу, так и по манере его изложения. Во всяком случае, я, зная многое из того, о чём писал Лев Гумилевский, прочёл её залпом.

То, что книгу не переиздавали хрущёвцы и что о ней забыли брежневцы, понятно. Однако занятно и то, что хотя автор «Русских инженеров» не был новичком в литературе, для того чтобы его книга дошла до советской молодёжи даже в СССР Сталина, понадобилась рекомендация самого Сталина. Факт, говорящий о многом… Не одному ведь критику Бояджиеву в послевоенной Москве счастье виделось лишь за лондонскими туманами.

Не бороться с этим мог лишь тот, кому было безразлично и прошлое, и настоящее, и будущее России. Необходимость активного противодействия «юзикам» юзовским всех сортов понимали не только Сталин и Жданов, почему то, что позднее назвали «борьбой с космополитизмом», было воспринято здоровой частью советского общества соответственно – то есть с пониманием и одобрением.

К тому же, как видим, один из первоначальных импульсов к очередному оздоровлению отечественных умов с начала 1949 года был дан ещё в 1946 году не «Агитпропом ЦК», а почтенным академиком – что для нынешних «россиянских» «исследователей» не может не выглядеть конфузно.

Ведь Капица в своём письме Сталину не только обратил его внимание на необоснованное преклонение многих отечественных полуинтеллигентов перед Западом, но и фактически дал Сталину ряд готовых концептуальных и чуть ли не словесных «блоков», которые последний использовал, например, выступая перед руководителями Союза советских писателей 13 мая 1947 года.

Сталин тогда сказал:

«Есть такая тема, которая очень важна… Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров… у них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все… привыкли считать себя на положении вечных учеников… Почему мы хуже? В чём дело? Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает… Надо бороться с духом самоуничижения…»

Подчеркнув, что имеет в виду «среднюю» интеллигенцию, Сталин лишний раз доказал, что ситуацию понимает верно. Ведь на высоком академическом уровне – а тот же Капица относился именно к нему – историю отечественной науки и техники знали достаточно хорошо, почему и понимали необходимость активной борьбы с «низкопоклонством перед Западом». И инициатива Капицы – Гумилевского тут же получила продолжение в подготовке и издании уже силами Академии наук СССР двухтомника «Люди русской науки: очерки о выдающихся деятелях естествознания и техники».

Он вышел в 1948 году с предисловием С.И. Вавилова. К слову, это интересное издание было тоже переиздано ещё лишь раз – в виде расширенного четырёхтомника в 1965 году тиражом в семь – всего-то – тысяч экземпляров.

Итак, к выработке концепции борьбы с космополитизмом были причастны, оказывается, не только «тиран» Иосиф Сталин и его «верный опричник» Андрей Жданов, но и вполне признаваемый «демократами» Пётр Капица.

Неудивительно поэтому, что упоминание о Л.И. Гумилевском и его книге, не говоря уже о связи Гумилевского с Капицей, полностью отсутствует во всех «демократических» источниках, широко мусолящих тему «сталинской борьбы с космополитизмом».

О книге «Русские инженеры» помалкивают Арно Люстигер, апологет советского еврейства историк Геннадий Костырченко и капитальный сборник Международного фонда «Демократия» «Сталин и космополитизм… 1945–1953»… И лишь Жорес Медведев в книге «Неизвестный Сталин» сквозь зубы сообщил, что книга Льва Гумилевского, «рукопись которой послал Сталину именно Капица, была издана в 1947 году».

Но Медведев тут же и солгал, заявив, что эта книга была издана-де в «популярной тогда серии «Восстановим русский приоритет» в разных областях науки и техники»…

На деле книга «Русские инженеры» была не серийной, да и серия такая вряд ли даже тогда существовала.

И ещё одно о Капице, что характеризует как его самого, так и, даже в большей мере, Сталина и другого его «опричника» – Берию…

Вот строки из очередного письма Капицы Сталину от 8 декабря 1946 года. Оно было написано уже после того, как Капицу за затяжку работы по промышленному получению дешёвого кислорода и ряд других реальных и мнимых грехов сняли с должности директора Института физических проблем АН СССР постановлением Совета Министров СССР № 1815–782с от 17 августа 1946 года.

Капица писал Сталину:

«…Я очень уважаю Вас и Ваших основных сотрудников и не вижу способа выразить большего уважения, как говорить Вам то, что думаю. Я также верю, что это необходимо для той цели, которая нас всех объединяет, – это благо страны. Я, безусловно, сочувствую тем новым направлениям, на которых Вы строите государство, понимаю и оцениваю все трудности, которые Вы встречаете на новом пути. Я считаю, что для меня как ученого основной способ посильно содействовать Вашей созидательной работе – это помочь отыскать наилучшие организационные формы для нашей науки, а это может быть только тогда, когда ученый не будет бояться прямо говорить, что думает, даже в том случае, когда это неприятные вещи…»

Это письмо Капицы Сталину было обширным и несколько водянистым, хотя академик писал главе государства… Но интересен тон – Капица занимает позицию по отношению к Сталину и его «основным сотрудникам» даже чуть покровительственную. И это для отношений Капицы и Сталина вообще характерно – академик всегда отличался абсолютно независимым (и, надо сказать, далеко не всегда обоснованным) поведением по отношению к власти. Так, 25 ноября 1945 года он написал Сталину огромное письмо о своих воззрениях на то, как надо решать атомную проблему. Резко (и несправедливо) критикуя Берию, Капица в постпостскриптуме заключал:

«P.P.S. Мне хотелось бы, чтобы тов. Берия познакомился с этим письмом, ведь это не донос, а полезная критика. Я бы сам ему все это сказал, да увидеться с ним очень хлопотно».

Как видим, не занимаясь «доносами», Пётр Леонидович тем не менее «настучал» Сталину на Берию. Хотя для того, чтобы увидеться с Председателем «атомного» Спецкомитета Берией, члену Спецкомитета Капице надо было всего лишь приезжать на заседания этого Спецкомитета.

В порядке «полезной критики» Берии Капица в своём письме Сталину нахально (иного слова тут не подберёшь!) рекомендовал также Берии, тогдашнему заместителю Председателя Государственного Комитета Обороны, суперасу организаторской работы, поучиться организации крупных проектов на примере… прокладки «трансокеанического» кабеля и разработки первой турбины.

Тем не менее Берия, по позднейшим воспоминаниям самого Капицы, после ознакомления с его письмом от 25 ноября 1945 года позвонил автору письма и пригласил к себе – поговорить…

Капица же – по его же словам – ответил: «Мне с Вами говорить не о чем. Если Вы хотите поговорить со мной, то приезжайте в институт…»

Вот так они, расейские интеллигенты, «боялись» Берии на самом деле. Если бы боялись – не вели бы себя так развязно со вторым человеком в государстве…

А что же Берия? А Берия, получив такое вот «приглашение», приехал. И даже привёз Капице подарок – богато инкрустированную тульскую двустволку.

Прочтя об этом в сборнике писем Капицы издания 1989 года, я невольно вспомнил, как покойный академик Львов публично сетовал однажды на то, что, пригласив – предельно вежливо – Владимира Путина к себе в Центральный экономико-математический институт РАН, он лишь получил в ответ «неудовольствие» президентских референтов. Как, мол, Вы смеете делать такому человеку такие предложения?!

Что ж, король подбирает себе окружение, окружение делает короля. Хотя в случае с нынешними «россиянскими» властителями ещё проще. Если судить по их «политике», внутренней и внешней, то есть все основания предполагать, что и их самих, и их окружение подобрали за них, и подобрали вполне определённые силы.

Сталин и его основные сотрудники были людьми государственного калибра.

Остаётся понять – людьми какого калибра являются их нынешние якобы «преемники» в высшей Власти?

Впрочем, глядя уже на то, как они строят отношения России с внешним миром, на последний вопрос ответить труда не составит.

Сталин же свои отношения с внешним миром строил несколько иначе…

Глава двадцать вторая

Сталин, внешний мир и Россия

Внешний мир и Сталин… Можно ли не сказать – хотя бы кратко – и об этом… В реальном масштабе времени – при жизни Сталина – его личное влияние на жизнь планеты постоянно возрастало. Хотя это понимали не все – во всяком случае, на словах.

Скажем, много лет проживший в СССР американский дипломат и политолог Джордж Кеннан так и не понял ни Россию, ни Сталина, однако написал о них много – и в секретных меморандумах, и в популярной периодике, и в книгах.

В одной из своих книг он написал, что Сталин «на 65-м году жизни (то есть в 1944 году. – С.К.), стоявший уже двадцать лет у руля державы, был наиболее могущественным, но мало знаемым в мире властителем». Кеннан, привыкший к тому, что в его «империи добра» предметом национального внимания оказываются даже замаранные трусики Моники Левински, имел в виду то, что, как он сетовал, личная жизнь Сталина оставалась «тайной», которую не смогли разгадать даже любопытные американские репортёры.

Кеннан ошибался в оценках России и Сталина «по-крупному», ошибался он и в мелочах, заявляя, что Сталина-де «видели» лишь несколько иностранцев. Причём сам же Кеннан в своих воспоминаниях себя и опровергает. Например, он описывает уже послевоенную ситуацию, когда группа американских конгрессменов пожелала встретиться со Сталиным, и Кеннан, замещавший тогдашнего посла Гарримана, сопровождал её в Кремль. Перед этим, в ходе знакомства с московским метро, конгрессменов угостили «рюмкой» «чая», и один из них, уже сидя в лимузине, ворчал: «Да кто такой этот Сталин? Не хочу я с ним встречаться… А что, если я тресну этого старикана по носу?»

Думаю, оказавшись со Сталиным нос к носу, этот янки уже не «шебуршил». Ведь даже Черчилль печатным образом признал, что, когда входил Сталин, ему хотелось встать и взять руки по швам.

Стоит ли этому удивляться! Черчилль сам был человеком незаурядным, «многослойным», но его незаурядность не шла со сталинской ни в какое сравнение. И Черчилль – как великий, спору нет, человек – был способен понять это лучше многих других. Вся жизнь Черчилля прошла в кругу правящей элиты развитых стран Запада и прежде всего – элиты Англии и США, поэтому Черчиллю было с чем и с кем сравнивать. Уж он-то видел всю ничтожность даже выдающихся представителей его класса на фоне спокойной гениальности Сталина. Причём Черчилль, зная практически, что значит руководить страной, да ещё и во время войны, не мог не отдавать себе отчёт в том, что круг задач и проблем, стоящих перед Сталиным, раза в три-четыре, а то и более велик и серьёзен по сравнения с «военными» обязанностями его, Черчилля.

К слову, Сталин так же выделялся многообразием успешно решаемых им задач на фоне всех остальных современных ему мировых лидеров, как выделялся в свою эпоху на фоне европейских монархов наш Пётр!

Однако масштаб и сложность задач Сталина были настолько же огромней, по сравнению с Петровскими, насколько петровские пушки были слабее артиллерии РККА.

Впрочем, всемирно-историческое значение Сталина не ограничивается, конечно, его ролью во Второй мировой войне. Его значение не сводилось к этой роли в первую очередь тогда, при жизни Сталина, и не сводится к этой роли сегодня.

Причём значение Сталина для прошлого, настоящего и будущего мира не просто велико. Оно не сопоставимо со значением любой другой исторической фигуры в мировой истории.

Сталин потому и ненавистен даже сегодня так многим, что он стал наиболее крупной – даже более крупной, чем Ленин, – реальной фигурой в мировом противостоянии Добра и Зла. В этом смысле Сталину нет равных ни в ушедшем уже ХХ веке, ни – тем более – в новом, только начинающемся XXI веке.

В своей последней публичной речи, завершившей 14 октября 1952 года XIX съезд КПСС, Сталин сказал:

«Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать… и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа… Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт…

Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации… Теперь буржуазия продаёт права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт…»

Но кто должен поднять знамя гражданских свобод в мире? Отвечая на этот вопрос и обращаясь как к делегатам съезда, так и к зарубежным гостям съезда – членам руководства коммунистических и народно-демократических партий мира, Сталин сказал:

«Я думаю, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять».

А как со знаменем национального суверенитета? Сталин ответил и на этот вопрос:

«Нет сомнения, что и это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Больше некому его поднять…»

Последними же словами Сталина, в последний раз в его жизни обращёнными ко всему миру, были:

«Да здравствует мир между народами!

Долой поджигателей войны!».

И вот что важно! Говоря то, что он сказал 14 октября 1953 года в Москве, Сталин не зачёркивал лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Но он шёл здесь за Лениным, который после Октября 1917 года сказал: «До Октября мы были пораженцами, после Октября мы – оборонцы».

И теперь Сталин громко заявлял, что отныне истинными поборниками свобод человека и истинными патриотами могут быть во всех странах лишь коммунисты. Что, если коммунист в любой стране претендует на национальное лидерство, он обязан быть защитником личных свобод и патриотом.

Но это ведь относилось и к Советской России! Нельзя было руководить Советской Россией, не будучи на стороне свобод народа и не будучи советским патриотом. Нельзя быть русским без чувства глубокого патриотизма, не имеющего ничего общего с национализмом и шовинизмом.

Так можно ли руководить Россией, не будучи коммунистом? Не парламентским «членом партии», а коммунистом, большевиком ленинско-сталинской формации? Ведь только такие русские люди могут обеспечить России процветание и будущность.

Россия Сталина становилась после войны всё более притягательной моральной силой в мире – и уже это Западу было страшно.

Россия Сталина, – особенно обретя Русский Ядерный Щит, – оказывалась всё более грозной силой и в системном глобальном противостоянии Труда и Капитала.

И это было ещё более страшно для Мировой Золотой Элиты…

А одновременно Россия Сталина всё более становилась гарантом свобод и национального суверенитета всех стран, которые смотрели на неё с надеждой и верой. Разве обрели бы, скажем, в такие короткие сроки независимость Китай, Индия, Индонезия, если бы в мире не было России Сталина?

Разве стали бы возможными широкие социальные завоевания в западном мире и в самих США, если бы не Россия Сталина?

Пока Сталин был жив, он был страшен силам Мирового Зла своей силой великого лидера великого государства, противостоящего Мировому Злу.

Но и, сойдя в могилу, Сталин остался им страшен как непревзойдённый моральный символ для всех истинно мыслящих сил Планеты.

Находясь во главе могучего государства, он не претендовал на мировое господство России за счёт силы оружия, прикрывающего неравноправную экономическую экспансию.

Сталин претендовал на честное идейное лидерство России в мире как залог будущего справедливого для всех народов Земли мирового устройства.

Этим он страшен Мировому Злу и сегодня.

Ведь если Россия обретёт силы к новому возрождению, то это будет совершено ею под знаменем народной свободы и национального суверенитета не только для России, но и для остальных «глобализуемых» стран мира.

А это значит, что мир, если не хочет превратиться в «задний двор» США и Мировой Золотой Элиты, должен будет рано или поздно встать под знамя Сталина!

Не только Россия, но и весь мир – если хочет быть свободным! Ведь даже буржуазный историк Арнольд Тойнби в 1971 году, размышляя над реальностями капитализма, заявлял:

«Я предполагаю, что человечество согласится на жёсткую диктатуру ленинского типа как на зло меньшее, чем самоуничтожение или постоянная анархия, которая может закончиться только самоуничтожением».

Увы, академичный англосакс Тойнби был слишком хорошего мнения о человечестве – оно уже во времена Тойнби стремительно отучалось думать и выбирать, начав – что касается развитых стран – окончательно вырождаться в «электорат». В странах же «развивающихся» человечество стало переходить из полуживотного в полурастительное состояние, вручая свою судьбу западным «садовникам».

Тойнби, впрочем, был одновременно и прав – оценивая перспективы общества «частной инициативы», и не прав – оценивая сущность идей Ленина и Сталина. Ведь если бы Тойнби внимательно прочёл хотя бы сталинскую работу «Экономические проблемы социализма», он мог бы кое-что и понять. Например, понять то, что принципиальная установка сталинского социализма – не жёсткая диктатура, а задача такого экономического и культурногоперевоспитания общества, когда «труд из средства только поддержания жизни будет превращён в глазах общества в первую жизненную потребность, а общественная собственность – в незыблемую и неприкосновенную основу существования общества…»

Не насилие над свободой человека, а воспитание нового, всесторонне свободного, человека – вот жизненное и политическое кредо Ленина и Сталина.

Что же до того, что в будущем капитализм способен обеспечить человечеству лишь самоуничтожение – тут Тойнби был в своём прогнозе точен. Мы ещё об этом немного поговорим.

Итак, в ХХ веке Россия Сталина – как альтернатива глобальному самоуничтожению – была страшна Мировому Злу – как ведущей силе уничтожения человека в человеке – самим фактом своего существования.

Возможная будущая Россия XXI века под знаменем Сталина страшна Мировому Злу ещё больше.

Ведь что получилось…

В прошлом под знаменем Ленина – Сталина Россия, имея огромные природные богатства, запас человеческих сил и получив – говоря словами Ленина – прекрасный размах, который дала народному творчеству великая революция, создала себя как действительно могучую и обильную Русь.

Если вспомнить опять-таки слова Ленина, то можно сказать, что Россия стала таковой, отбросив прочь всякое уныние и всякую фразу, стиснув зубы, собрав все свои силы, напрягая каждый нерв, каждый мускул… Идя вперёд, она под знаменем Ленина – Сталина собирала камень за камушком прочный фундамент социалистического общества и на этом фундаменте создала такое прочное здание, которое не смогла обрушить даже война.

Россия Сталина работала, не покладая рук, над созданием дисциплины и самодисциплины, организованности, порядка, деловитости и стройного сотрудничества всенародных сил.

И так пришла к мощи…

Однако Россия после Сталина не сумела удержать эту мощь и пала жертвой тех же антироссийских сил, жертвой которых пал сам Сталин, то есть – жертвой внешнего Мирового Зла и его внутренней «пятой колонны», состоящей из «партоплазмы» и «творческой» «интеллигенции» с её истерическими порывами…

Если Россия – в её нынешнем виде «Россиянии» и конгломерата «республик» «СНГ» – будет продолжать идиотствовать, её будущее, как и будущее всего мира, плачевно. Её удел – как и удел всего мира – самоуничтожение. Это не я сказал, это «великий» Тойнби сказал – уже почти сорок лет назад.

Но если Россия возьмётся за ум, то она неизбежно вновь воспользуется советом Ленина и, всё ещё имея огромные природные богатства и запас человеческих сил, объединит вокруг себя народы СССР и примется за воссоздание новой могучей и обильной Руси.

Она вновь отбросит прочь всякое уныние и всякую фразу, вновь стиснет зубы и уже не камень за камушком (чему-то мы всё же научились), а в считаные годы обретёт новое могущество, и тогда…

И тогда, во-первых, новой России Иванов да Марий уже не будут страшны никакие исторические передряги, потому что она одержит последнюю свою историческую победу над самым серьёзным своим врагом – народишком Ванек и Манек…

Но Россия Иванов да Марий одержит свою решающую победу лишь тогда, когда не уничтожит этот «народишко», а перевоспитает его – как это завещал нам товарищ Сталин. Ведь и Ваньки с Маньками – тоже наши… Они – хотя и непутёвые, беспутные, но родные наши братья. Они – тоже русские.

Да, Россия Иванов да Марий вполне возможна.

Но возможна лишь под знаменем Сталина!

Ведь знамя Сталина – это не чёрное знамя страха, а Красное знамя веры, надежды, любви и борьбы за умную и весёлую жизнь России…

И эта новая, обрётшая самодисциплину, организованность и порядок, обеспечившая стройное сотрудничество всенародных сил Россия вновь станет надеждой мира и лидером всех прогрессивных сил человечества, не желающих пасть жертвой Мирового Зла, то есть – самоуничтожиться.

Может ли не страшить такая перспектива эти самые силы?

Вот почему они хотят не подчинить себе Россию, а уничтожить её.

И в этом стремлении они имеют самого важного своего союзника – извечную расейскую глупость… Недаром сказано: «Скорлупа беззакония плавает в океане глупости…»

Не означает ли это, что русскому народу и остальным народам СССР пора умнеть?

Один политический гений – Ленин создал для народов России реальный шанс взять свою судьбу и будущее в собственные руки. Другой политический гений – Сталин, встав во главе России, возглавил державную работу по созданию могучей новой страны. Шанс был реализован, но не закреплён.

Кто в том виноват, как не сам народ России?

Великая, единая и неделимая Россия от островов Эзель и Даго до мыса Дежнёва и от Кушки до Северного полюса была объединена под рукой русского народа. «Союз нерушимый республик свободных» сплотила именно Великая Русь.

Но, как оказалось, пока не навеки… Великороссия Россию собрала, Великороссия Россию и развалила.

Что ж, Великороссии Россию вновь и собирать.

Но теперь уже – навеки!

Роль русского народа в создании Российской Державы всегда была ведущей и решающей. Но роль русского народа – особенно его великорусской и украинской ветвей – оказалась, повторяю, решающей и в разрушении Российской Державы в 1991 году. И, начав разрушать своё «Большое гнездо» в XX веке, русские продолжили разрушение его в XXI веке.

И разрушают его по сей день…

К мадам Хакамаде я испытываю чувство, близкое к физической брезгливости – настолько она чудовищно, нечеловечески бесстыжа, бесстыжа во всём… Но однажды она, со ссылкой, правда, на своего отца, высказала мысль, которая периодически мешает мне жить спокойно, как мешает вылезший гвоздь в сапоге. Сравнивая разные народы, Хакамада рассуждала в том духе, что Япония – это-де монолитный бетон, Европа – умелая кирпичная кладка, а вот Россия – бочка с песком. И как только «обручи», сковывающие Россию, лопаются, она тут же рассыпается.

Любая броская фраза – не более чем фраза. И в этой «фразе» Хакамады тоже есть много неточностей, начиная с того, что и монолитный бетон даёт трещины, а надёжно сработанная и верно эксплуатируемая бочка будет веками прочна.

Однако «хакамадный» образ России хотя и обиден для нас, не так уж – кое в чём – и неверен. Действительно, внутри России всегда имелся и имеется по сей день не только потенциал созидания и объединения, но и потенциал гибели и распада.

Я не могу – как бы мне того ни хотелось – назвать Петра Леонидовича Капицу безупречным патриотом. Но русская жилка в нём всё же была, и родился и жил он в России. Потому он и понимал, что «творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других, и на него можно смело положиться…» Потому и приводил в подтверждение этой своей мысли тот факт, что «за все… столетия нас никто не смог поглотить…».

Так-то оно так, но вот другое, фактически документальное свидетельство такого глубоко русского и глубоко знающего Россию человека, как Леонид Павлович Сабанеев. В конце семидесятых годов XIX века он, знаменитый охотовед, в монографии «Волк» писал:

«Крестьяне наши, вследствие недостатка предприимчивости, к тому же лишённые опытных руководителей (выделение моё. – С.К.), почти беззащитны от волков. Кроме того, наши поселяне отличаются ещё чрезвычайной беспечностью: целая деревня, например, поручает своё стадо увечному или юродивому пастуху или мальчишке-подпаску, которые, конечно, не могут служить надёжной защитой при нападении хищников. Между тем как в Германии при первом известии о появлении хищника все огромные селения поголовно ополчаются и устраивают на него правильную атаку. У нас подобное преследование составляет дружное редкое исключение».

Деталь народного быта… И она же – примета народной судьбы.

Вспомним и «дольку стола», описанную с натуры экс-народником Энгельгардтом. Это ведь – если вдуматься – и есть символ старой, царской «Расеи»…

Увы, в русском народе традиции разобщённости и разъединения существуют издавна, хотя они наверняка и не были свойственны русскому народу изначально – иначе русские не распространились бы по всему Российскому геополитическому пространству за тысячу лет так вольно, широко, просторно и, по сути, бескровно.

Однако на русский национальный характер самым гнусным и трагическим образом повлияло монголо-татарское иго… Михайло Васильевич Ломоносов в 1748 году формулировал верно: «…сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому…» – и прибавлял: «Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения; ибо тело, движущее своей силою другое, столько же оныя у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает…»

Да, этот закон – всеобщ и «простирается» в правила не только механического, но и исторического движения. Русь прикрыла собой Запад и дала возможность ему развиваться. Как бы эту истину ни замалчивали, она от этого истиной быть не перестаёт. Я не хочу сказать, что русские защитили европейцев сознательно, – они всего лишь на своей земле боролись против чужеземцев за собственную землю. Но тем самым Русь ослабила напор Дикой Степи так, что до Европы докатились лишь немногие сглаженные «волны» того «тайфуна», который обрушился на Русь.

В результате та свобода развития, которая была отнята степняками у России, присовокупилась к Европе. Лишившись своей свободы в XIII веке, Россия как бы передала её Европе – в полном соответствии с законом, впервые сформулированным Ломоносовым, а уж позднее – Лавуазье.

До нашествия на Русь Дикой Степи дочь киевского русского государя Ярослава Мудрого – Анна Ярославна привезла с собой через всю тёмную – тогда – Европу в неказистый – тогда – Париж из светлого стольного града Киева русскую Псалтирь. Анна – королева Франции – была грамотна. А её муж – французский король Генрих – нет.

А после того как по Руси прошёлся степной «пожар», стольный град Киев лежал в развалинах. И, вспоминая слова поэта, можно сказать, что неизвестно, каких русских Илиад и Одиссей, записанных на русской берёсте, лишилось человечество, потому что «берёста отлично горит, даже если она – гениальное слово…»

Волна уничтожения, родившаяся в Дикой Степи, уничтожила первые выдающиеся русские достижения, затормозила на века русское развитие и культуру и исковеркала русский национальный характер, создав в былом народе Иванов да Марий ещё и народишко Ванек и Манек.

Мы получили азиатчину как результат удельного разобщения русских земель после смерти Ярослава. Мы избыли азиатчину – как иго, став под объединяющее Русскую землю знамя Москвы, знамя централизации.

Но избыли ли мы азиатчину как духовное наследие трех чёрных веков, в которые она длилась?

В своём поразительно интересном труде «Китайцы в Уссурийском крае» один из самых деятельных русских патриотов – Владимир Клавдиевич Арсеньев – написал горькие строки:

«…Китайцы не живут одиночно, а по несколько человек. Даже там, где собирается их двадцать и тридцать человек, нет ссор или они бывают крайне редко. На другой день после ссоры те же китайцы работают опять вместе с таким видом, как будто они и не ссорились.

В этом отношении русские переселенцы представляют полную противоположность китайцам. Где соберутся их три или четыре человека, так на другой уже день начинаются ссоры, и вслед за тем начинается умышленная потрава пашен друг у друга. Сколько на моих глазах… рухнуло артельных предприятий только потому, что компаньоны их ссорились между собою и не доводили дело до конца!».

На глазах Арсеньева рушились артельные предприятия… А на наших глазах и при нашем глупейшем поведении рушится (всё ещё рушится) великий Советский Союз!

Что обидно – Арсеньев написал о русских людях невесёлую, однако – правду. Правду о том, что русские, увы, нередко ведут себя так, что могут быть названы народом неумных индивидуалистов.

Но ведь Арсеньев – тоже глубоко русский человек. Однако он был убеждённым коллективистом.

Собственно, если бы среди русского народа не было множества таких же убеждённых, прирожденных коллективистов – Иванов да Марий, то великая Россия просто не состоялась бы!

Для более верного исторического и текущего взгляда на положение и перспективы России полезно, впрочем, привести ещё две цитаты.

Итак:

«Участь России, околевшего игуанодона или мамонта – обращение в слабое и бедное государство, стоящее в экономической зависимости от других стран… Вынуты душа и сердце, разбиты все идеалы. Будущего России нет; мы без настоящего и будущего. Жить остается только для того, чтобы кормить и хранить семью – больше нет ничего. Окончательное падение России, как великой и единой державы вследствие причин не внешних, а внутренних, не прямо от врагов, а от собственных недостатков и пороков и от полной атрофии чувства отечества, родины, общей солидарности, чувства «священного союза» – эпизод, имеющий мало аналогий во всемирной истории… Мы годны действительно только, чтобы стать навозом для народов высшей культуры…»

А ну-ка, пусть попробует читатель угадать – когда и кем это сказано?

И когда и кем сказано это:

«…Русский народ – народ-пораженец; оттого и возможно такое чудовищное явление, как наличность среди чисто русских людей – людей, страстно желающих конечного поражения России. Поражение всегда более занимало русских, чем победа и торжество… Необычайно уродливое явление – отсутствие русского вообще и, в частности, великорусского патриотизма. В так называемой Российской державе есть патриотизмы какие угодно – армянский, грузинский, татарский, украинский, белорусский – имя им легион, – нет только общерусского… Как будто великороссы, создавшие в свое время погибающую теперь Россию, совершенно выдохлись…».

Так вот обе цитаты взяты из дневника академика-историка, директора Румянцевского музея Юрия Владимировича Готье за… июль 1917 года.

Историка!

Родившись в 1873 году, он умер в 1943 году – академиком АН СССР, автором «обобщающих, – как об этом сказано в томе Энциклопедического словаря за 1953 год, – трудов по истории материальной культуры Восточной Европы».

Комментарии к его горе-прогнозам 1917 года, пожалуй, излишни, но я всё же напомню, что эти прогнозы профессионального знатока истории и культуры, прогнозы, которые так трагически актуальны сегодня, вполне могли бы сбыться уже тогда, в реальном масштабе времени, если бы…

Если бы не наличие у России Ленина, Сталина и их соратников!

И если бы не последующая многотрудная державная работа во славу России, проведённая в России Сталиным.

Вот, собственно, что надо знать, понимать и помнить каждому перед тем, как отвечать на вопрос – чьё же имя олицетворяет собой тысячелетнюю Россию?

Безусловно, нынешний кризис в России – это последний наш кризис. Трагический исход его, если Россия будет идиотски повторять: «Всё путём!» – неизбежен. Однако финальная русская трагедия отнюдь не запрограммирована автоматически. Да, провокации против России лишь будут множиться – конфликт в Южной Осетии тому лишнее подтверждение. Он был создан, конечно, не в Тбилиси, а в Вашингтоне, и ему подыграла «пятая» колонна Запада в Москве. Но, пожалуй, символично то, что в ходе его Россия – не в лице кастрированной «Россиянии», а в лице русских ребят в полевой форме – пришла именно на родину Сталина, в Гори. И там их встретили не проклятия, а руки грузинских матерей, протянутые за помощью.

Что ж, Россия Сталина и Грузия Сталина в эпоху Сталина были едины. И нет никаких объективных причин для того, чтобы это единение – под знаменем Сталина – не могло вновь стать реальным.

Уже – навсегда.

Но новый Советский Союз может и должен стать ведущей силой объединения уже всей планеты вокруг идей дружества, товарищества и братства. Ведь сегодня человечество, пусть того пока и не понимая, стоит перед дилеммой: «Или – мировой социализм, или – мировой катаклизм!»

Косвенно существование такой дилеммы подтверждают даже либералы. Скажем, Джозеф Стиглиц, нобелевский лауреат 2001 года по экономике, в своей книге «Глобализация: тревожные тенденции» сообщает, что вестибюль гигантского здания Всемирного банка на 19-й стрит в Вашингтоне, украшен лозунгом: «Наша цель – мир без бедности». Однако Стиглиц не пояснил, что полностью этот лозунг должен был бы выглядеть так: «Наша цель – мир без бедности для некоторых…»

Да и при этом уточнении имелась бы в виду бедность (точнее – её отсутствие) лишь материальная. Что же до духовного богатства или бедности, то способны ли потомственные, наследственные нищие духом ставить перед собой задачу создать мир, лишённый духовной нищеты?

Ведь такой мир нельзя создать лишь для избранных. Он возможен только для всех!

А точнее – для всех тех, кто не просто живёт лишь своим трудом, не присваивая себе ни грамма чужого труда, но ещё и воспитан так, что труд из средства только поддержания жизни уже превращён в его глазах в первую жизненную потребность.

Если общество будет состоять из таких людей, то и в глазах общества в целом мерилом жизненного успеха будет успех не на фондовой бирже, а успех в труде на благо общества. Общества, благо которого будет немыслимо без блага для каждого трудящегося и трудолюбивого индивидуума.

Пока же…

Пока в США, как и десять лет назад, и двадцать лет назад, от голода ежегодно умирают миллионы людей. Нет, я не оговорился – именно в США, именно миллионы и именно умирают…

Но здесь нужно пояснение… Фактически чуть ли не весь сегодняшний мир, усиленно глобализуемый на штатовский манер, стал своего рода «задним двором» Запада и США. Но поскольку задний двор тоже входит в общее хозяйство, его статистические данные тоже должны быть включены в общий итог.

А итог таков… Уже в 1987 году один из ведущих специалистов в области прав человека норвежский учёный Асбьёрн Эйде привёл следующие данные ЮНИСЕФ – Детского фонда ООН: на Земле более 1 миллиарда людей постоянно голодают, от голода и недоедания ежегодно умирает от 13 до 18 миллионов людей; каждые 24 часа 35 тысяч человек умирают в результате прямого или косвенного влияния недоедания и голода; 24 человека ежеминутно, причём 18 из них – дети до 5 лет.

Профессор Игорь Павлович Блищенко, один из трёх «социалистических» членов Независимой комиссии по международным гуманитарным вопросам, учреждённой в 1983 году вне рамок ООН, но вскоре признанной ООН в качестве представительного органа двадцати девяти международных экспертов, в предисловии к докладу этой Комиссии от 1985 года писал:

«По количеству жертв ни одно другое бедствие не может сравниться с голодом. За период только 1983–1985 годов от голода умерло больше людей, чем погибло во время Первой и Второй мировых войн, вместе взятых».

При этом доклад Комиссии признавал, что причина голода и смертей – не стихийные бедствия, а нечто иное:

«Голод приводит к серьёзным изменениям в балансе экономической власти внутри общества. Бедные становятся беднее, а богатые – богаче…

…Голод часто вынуждает африканских скотоводов продавать свой скот чьим-то скупщикам. Когда бедняки, чтобы выжить, распродают за бесценок своё имущество, кто-то на этом богатеет…»

Такова правда «заднего двора» «глобализованного» мира… Да, посаженный на «иглу» Останкинской башни «россиянин» может в неё не поверить… Но тогда, скорее всего, придёт час, когда он сам окажется в положении бедствующих африканских скотоводов.

Что же до мира штиглицев «без бедности», то сам Джозеф Штиглиц признаёт, что если в 1990 году в мире на сумму менее чем 2 доллара в день жило 2 718 миллионов человек, то в 1998 году их число перевалило за 2 800 миллионов человек.

Итак, за восемь лет в «глобализуемом» Западом мире число крайне нищих (материально нищих) людей увеличилось на 80 миллионов – на 10 миллионов за год.

И темпы абсолютного материального обнищания человечества всё увеличиваются, уступая лишь темпам его духовного обнищания.

Итальянский журналист Джульетто Кьеза несколько лет назад написал книгу с названием «Прощай, Россия!».

Я же скажу: «Ау, Россия?.. Где ты?.. Как тебя зовут?..»

Да, как тебя зовут, как твоё имя, Россия?

Поймёшь ли ты, что твоё имя – СТАЛИН?!

Что лишь это имя может быть для тебя пропуском не в страшное, а в весёлое и умное будущее…

В 2002 году нобелевский «глобалист» Джозеф Штиглиц безмятежно признал, что Международный валютный фонд прямо поддерживал приватизацию в России через коррупционные залоговые аукционы, «поскольку коррупция способствовала благой цели – переизбранию Ельцина».

Умри – лучше не скажешь!

Но только ли в коррупции дело? В нынешней ельциноидной «Россиянии» нас всех сейчас делают соучастниками в небывалой ранее в истории мира всенародной растрате национального богатства.

Представим себе банк, управляющие которого не только решили присвоить себе его активы, но для того, чтобы растрата обнаружилась как можно позже, вовлекли в дело растраты весть персонал банка…

Вот это и есть образное выражение нынешней России – общества поголовных растратчиков.

Мы всё меньше производим, а число «иномарок» всё растёт…

С каких, пардон, шишей?

А с таких, что сейчас дедушки и бабушки растрачивают то, что принадлежит внукам и правнукам, а отцы и матери напропалую прожигают достояние своих детей.

Тем и живём.

Живём ли?

Причём силы Мирового Зла сейчас превращают в такого же растратчика и весь мир, всё человечество…

Что дальше?

Что ж, я ещё раз напомню читателю вывод знаменитого буржуазного историка Арнольда Тойнби, относящийся к 1971 году:

«Я предполагаю, что человечество согласится на жёсткую диктатуру ленинского типа как на зло меньшее, чем самоуничтожение или постоянная анархия, которая может закончиться только самоуничтожением».

К этому давнему выводу можно прибавить сегодня и вот что: если человечество и дальше будет жить по законам Мирового Зла, а не перейдёт к жизни по законам Мирового Добра, если человечество и далее будет предавать поношению своих подлинных светочей, среди которых ярко пылает имя «СТАЛИН», то его уделом станет…

Что ж, тогда его уделом станет «самоуничтожение или постоянная анархия, которая может закончиться только самоуничтожением»…

Последнее сказал не я, а Тойнби.

А я скажу: «Ау, Россия!

Чьё ты носишь имя?»

Глава двадцать третья

Имя России: «Сталин»

В Белоруссии XXI века был создан мемориал «Линия Сталина». Есть там и памятник Сталину. И к нему идут люди. И несут Сталину живые цветы…

А в «Россиянии» 18 августа 2008 года в Интернете были вывешены результаты нового голосования по новым «правилам» на третьем этапе проекта «Имя России».

Ошарашенные текущим первым местом Сталина, организаторы проекта, уподобляясь «господину подпоручику» из классического «Белого солнца пустыни», заявили, что проект-де проходит «не по той системе» и лидерство Сталина – мнимое и объясняется «хакерскими атаками и массовыми флеш-мобами…»

«Система» у нас действительно сейчас не та. Или, точнее – та ещё! И если молодые поколения советских граждан относились к наиболее образованной массе землян, то теперь к «россиянам», которым в качестве своего рода пропуска-допуска к «машине голосования» в конкурсах предлагаются вопросы типа: «Какой регион присоединил Потёмкин к России – Карелию, Калмыкию, Крым или Чукотку?». Что ж, надо радоваться тому, что в этот перечень пока ещё не включены Балеарские острова или Внутренняя Монголия…

Так или иначе, новый этап голосования по проекту «Имя России» начался 14 августа 2008 года. И он якобы дал такой результат: Александр Невский, Сергий Радонежский и сразу за ними – Владимир Высоцкий и т. д.

Если первые два имени в русской истории стоят действительно высоко – хотя и не на самых первых местах, то имя хрипловатого «барда» как третьего за всю историю России национального героя доказывает лишь одно – как стремительно деградирует русское национальное чувство в определённых кругах. Кругах то ли голосующих, то ли – подсчитывающих.

В любом случае Высоцкий, стоящий выше опущенного на четвёртое место Сталина, – это оскорбление не памяти и не имени Сталина – это оскорбление России. Актёр Высоцкий был неплохим парнем, но Высоцкий как историческая (!!!) личность?

Н-да…

А что, если бы в интернет-голосовании принимали участие остальные из первой дюжины «августовских» имён? За кого голосовали бы они?

Что ж, за кого же, как не за Сталина, голосовали бы идущие за ним Михаил Ломоносов, Юрий Гагарин, Владимир Ленин, Георгий Жуков, Константин Рокоссовский, Сергей Есенин и Александр Пушкин?..

И даже имевший великую душу, но, увы, сумбурный ум, и оказавшийся по состоянию на 18 августа 2008 года тринадцатым (надо же!) Фёдор Михайлович Достоевский не рискнул бы, пожалуй, пойти против их выбора.

Не исключено, что к ним присоединился бы и четырнадцатый кандидат – Антон Иванович Деникин. Он до конца дней своих так и не примирился с Россией Сталина и наивно надеялся, что, разгромив Гитлера, Красная Армия повернётся против Сталина… Но, весьма вероятно, что даже Деникин, умерший в 1947 году, отдал бы сегодня должное Сталину, если бы мог окинуть взором весь ход послевоенной истории России вплоть до момента начала проекта «Имя России».

Но что ещё показательно и интересно! Даже смеха ради никто и близко не вспомнил о лижущем сковородки в аду Борисе Ельцине, почитаемом ВВП-Путине и ДАМ-Медведеве.

Даже Деникина «дорогие россияне», оказывается, ценят выше.

Суть этой книги ясна из её названия – это книга о России и о фигуре номер один русской истории великом Иосифе Сталине. Вокруг его имени и при его жизни, и после его смерти шли и идут споры. И то, как нынешние опросы в Интернете раз за разом отдают ему (ему, ему!) первенство, само по себе доказывает роль и место Сталина в истории России и мира.

О Сталине сказано и написано много, но лучше всех о нём сказал его «заклятый друг» Уинстон Черчилль: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой».

Но державное величие Сталина проявилось также в том, что он видел новую Россию не только могучей, но интеллектуально и духовно развитой, свободной, имеющей пятичасовой рабочий день и лучшую в мире систему образования. Причём Сталин был не просто гением. Он был гением «здесь и сейчас» – гением, создающим настоящее и будущее в реальном масштабе времени.

Сталин, как никто другой, возвеличил Россию, и не его вина, что потомки бездарно проматывают его великое наследие.

Для тех, кто подвержен «синдрому адмирала Нельсона», который в нежелательные для него моменты прикладывал подзорную трубу к выбитому, незрячему глазу и заявлял, что ничего-де не видит, моя книга о Сталине вряд ли будет полезной. Млечиным питающиеся «нельсонисты» знают, что Сталин был «тираном» и не заслуживает о себе доброй памяти, не говоря уже не то что о первом, но хоть о каком-то почётном месте в русской истории.

Впрочем, эта книга написана не для страдающих неизлечимым «нельсонизмом». Что же до организаторов проекта «Имя России», как и организаторов проекта «Суд истории», то они, пожалуй, сейчас сами не рады своим затеям. Ведь эти проекты, вопреки расчётам «Власти», показали, что Сталин был, есть и останется несменяемо первым созидательным и гуманистическим лицом русской истории, а его эпоха была наиболее ярким и великим периодом русской, да и мировой истории.

В грузинской газете «Иверия» в номере за 25 декабря 1895 года было опубликовано стихотворение 16-летнего семинариста из Тифлисской духовной семинарии Сосо Джугашвили. Оно публикуется сегодня в разных переводах, часто без сведений об авторе перевода. Лишь по последней причине я привожу это стихотворение Сталина тоже без указания переводчика, но с благодарностью ему за труд.

Что же до самого стихотворения, то я его уже приводил и привожу ещё раз:

Ходил он от дома к дому,

Стучась у чужих дверей,

Со старым дубовым пандури,

С нехитрою песней своей.

А в песне его, а в песне,

Как солнечный блеск чиста,

Звучала великая правда,

Возвышенная мечта.

Сердца, превращённые в камень,

Заставить биться сумел,

У многих будил он разум,

Дремавший в глубокой тьме.

Но вместо величья и славы

Люди его земли

Отверженному отраву

В чаше преподнесли.

Сказали ему: «Проклятый,

Пей, осуши до дна…

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»…

Так нужна России правда Сталина и правда о Сталине?

Я убеждён – да!

Сталин говорил Александре Михайловне Коллонтай, что на его могилу нанесут много мусора. И сейчас на ней этого мусора – больше некуда. Однако ветры истории не только надувают паруса тех, кто умеет ходить в бурном море, но и сметают с покровов истории весь мусор, накопившийся за годы безвременья и мерзости запустения.

Мерзость рождает мерзость, и «ведущее перо» «МК» Александр Минкин как-то заявил: «Ленин и Сталин уничтожили сельское хозяйство России… И вот индустриальная Германия (после фашизма) на 98 процентов сама обеспечивает себя едой, а бескрайняя Россия (после не знаю чего) больше половины закупает за границей…»

Намёк прозрачен – Сталин, мол, был для России чем-то похуже Гитлера. Но так ли уж не знает главный «золотарь» «МК», после чего, после каких своих и чужих действий Россия стала так массово закупать продовольствие? Тем более что его закупает не бескрайняя – от острова Эзель до мыса Дежнёва и от Заполярья до Кушки – Россия, а кастрированная не без морального содействия минкиных «Россияния».

Собственно, ответ Минкину можно найти хотя бы в издании «Аргументы и факты». Оно полно сомнительных аргументов и передёрнутых фактов, но иногда говорит и правду. И вот «ведущее перо» «АиФ» Вячеслав Костиков сетует: «В мире уже несколько лет нарастает нехватка продовольствия… Казалось бы, возобновляй заброшенную пашню (за последние 20 лет у нас запустело 13 млн гектаров сельхозугодий)…»

Это было сказано в 2008 году.

Что ж, подсчитаем…

2008 год – 20 лет = 1988 год.

Ленин умер в 1924 году. Сталин умер в 1953 году. А российское сельское хозяйство начало приходить в состояние мерзкого запустения 20 лет назад. Это не я сказал, это Вячеслав Костиков написал.

Так кто уничтожил и уничтожает сельское хозяйство России?

Костиков заявляет: «Нет, спохватились только сегодня, когда кое-где довели до талонов на хлеб…»

Но Сталин отменил продовольственные карточки уже в 1947 году.

Так кто довёл Россию до новых карточек?

И ой ли, спохватилась ли Россия, как в том уверяет Костиков?

Из кризиса Россия может начать выходить, лишь снова став под знамя Сталина! Но понимает ли это Костиков, согласен ли он с этим? Не думаю… Ведь он публикует свои рассуждения по поводу проекта «Имя России» – «О чём кудахчет элита» – со следующим подзаголовком: «Любовь» к Сталину – это всенародная пощёчина политикам».

Слово «любовь» Костиков подчёркнуто берёт в кавычки, и этот намёк тоже прозрачен – не в Сталине, мол, дело. Не Сталина, мол, народ любит, а «элиту» презирает и ненавидит.

Что ж, «россиянская» «аллопугачёвская» «элита» достойна лишь презрения и гадливости. Но Сталина народ – народ Ивана да Марьи – полюбил ещё при его жизни. И все эти годы не лишал его своей подлинно народной любви.

Без всяких кавычек!

И сегодня уже к новым поколениям народов России пробивается та правда, которая нужна, чтобы Россия смогла окончательно смести мусор и грязь с могилы самого выдающегося в её истории сына, убитого внутренними и внешними врагами России..

Да, именно убитого! Об этом далее и пойдёт наш разговор

Часть вторая

Зачем убили Сталина…

И тёмными силами храма

Он отдан подонкам на суд,

И с пылкостью тою же самой,

Как славили прежде, клянут…

Борис Пастернак

Глава первая

Ищи, кому выгодно…

Наше великое прошлое, созданное великими предками, ещё таит в себе нераскрытые тайны, но разве можно скрыть навсегда от потомков тайны любой эпохи – если, конечно, потомки пытливы и стремятся к их раскрытию? Ведь если даже шила в мешке не утаишь, то уж тем более шулерам от истории не удастся скрыть от нас правду о том, что Сталин был убит!

Это очень важно для нашего будущего: понять, кем был Сталин и зачем его убили. То, что его убили, сегодня порой не отрицают даже шулеры. Но вот правды о том, зачем его убили, они боятся как огня.

А нам, уважаемые друзья и товарищи, это понять надо. Потому что, поняв, кто и зачем убил Сталина, мы, возможно, поймём: кто и зачем убивает сейчас нас, нашу Родину. Ту Родину, имя которой каждый нормальный и уважающий себя человек писал, пишет и будет писать с большой, с заглавной буквы.

При этом верный метод отыскания истины был известный уже древним латинянам: «Сui prodest? (Кому выгодно?)».

Кажется, Гаусс говорил, что когда он принимается за формулирование очередной теоремы, то ему заранее известно, что он прав. Сложность в том, чтобы отыскать убедительные доказательства своей правоты и для других, то есть выстроить логическую цепь рассуждений, приводящих к заранее известному для Гаусса результату.

У автора этой книги сходное положение. На вопрос «Зачем убили Сталина?» я могу сразу дать точный и ясный ответ: «Сталина убили затем, чтобы через десятилетия убить вначале Россию, а после неё – надежды людей на создание разумного планетарного их сообщества».

А вот для того, чтобы обосновать этот ответ хотя бы вчерне, мне пришлось написать сотни страниц…

«Да, Сталин был убит. Но тогда сам собой возникает другой естественный вопрос: «Кто убил Сталина?». Лично для меня он не очень-то интересен. К тому же я, вообще-то, знаю ответ на него и могу уверить читателя, что любые заявления о причастности к убийству Сталина, например, Берии – не более чем жалкие инсинуации. Всемерно чернить Берию надо потому, что он – третья созидательная «знаковая» фигура новейшей русской истории после Ленина и Сталина. А виновны совсем другие лица. Но об этом – в своё время. Наиболее же важен вопрос «ЗАЧЕМ убили Сталина?». Дав ответ на него, мы сможем понять и то, КТО его убил.

Я не собираюсь заниматься неким криминальным расследованием, в сотый раз мусоля имена того или иного охранника, который то ли прислушивался, то ли не прислушивался через закрытые двери к дыханию Сталина… Тем более что вряд ли кто-то из них это делал в действительности.

Я намерен исследовать ту эпоху в её некоторых узловых моментах и ещё раз задуматься на тем, кем был Сталин в разные периоды своей жизни и жизни страны, создаваемой им и народом, им руководимым. А уж эпоха даст возможность разобраться и с убийством Сталина.

Для начала же, чтобы иметь отправные точки в нашем исследовании о том, зачем убили Сталина, воспользуемся советом древних и посмотрим: «Кому было выгодно убрать его?»

Итак…

Если Сталин был убит (точнее – отравлен), это означает, что он пал жертвой заговора. В принципе этот заговор мог быть чисто внутренним, чисто внешним или комбинированным, сочетающим внешние и внутренние силы, прямо или непрямо связанные друг с другом.

Поскольку Сталин мешал многим как в СССР, так и вне его, логично предполагать комбинированный многослойный заговор, но заговор особого рода, когда посвящённое, понимающее подоплёку процесса ядро заговора крайне узко.

Крайне!

При этом даже среди посвящённых ВСЮ суть дела контролируют единицы, как это обстояло когда-то в высшем круге иезуитов или обстоит сейчас в высших кругах глобалистов.

Скажем, некий член Президиума ЦК КПСС «Х»… Впрочем, нет, лучше «Z», чтобы читатель не заподозрил, что этим «Х» автор сразу намекает на Хрущёва…

Так вот, допустим, член Президиума ЦК КПСС «Z» так или иначе был подключён к делу сознательного и скорейшего физического устранения Сталина.

Допустим, это произошло после того, как один из его доверенных референтов или прочей «бурлацкой» челяди, гуляя однажды с шефом по зелёной лужайке, осторожно так высказал некую мыслишку. Мол, если бы во главе нашей Великой Родины стояли вы, дорогой Зет Зетович, а не постаревший товарищ Сталин, то уж мы бы этим империалистам в считаные годы показали кузькину мать!

А товарищ «Z» возьми да и кивни головой… А референт тогда и продолжи в том духе, что, может быть, стоило бы подумать над тем, как бы побыстрее обеспечить товарищу Сталину давно заслуженное им бессмертие?.. А товарищ «Z» вместо того, чтобы вызвать «03» или, того чище, дежурного офицера-чекиста, опять задумчиво кивнул.

Ну и пошло-поехало…

Значило ли бы это, что товарищ «Z» понимал, почему у кого-то из его аппарата возникла такая шустрая и опасная мыслишка? Вряд ли….

И, во всяком случае, не обязательно.

Но ведь и сам служилый челядин мог быть лишь одним из звеньев многоходовой комбинации, задуманной где угодно – от новенькой элитной квартиры в «высотке» на Котельнической набережной до старинного офиса на Уолл-стрит.

В 1919 году русский поэт Максимилиан Волошин написал слова, оказавшиеся пророческими лишь после 1991 года:

А вслед героям и вождям

Крадётся хищник стаей жадной,

Чтоб мощь России неоглядной

Размыкать и продать врагам!

Сгноить её пшеницы груды,

Её бесчестить небеса,

Пожрать богатства, сжечь леса

И высосать моря и руды…

Как видим, проблеме уже почти сто лет (я чуть позже к этой мысли вернусь!).

И если перебирать все достаточно вероятные версии заговора против жизни Сталина, то их можно насчитать – в различных комбинациях – не менее десятка. Для начала остановимся на наиболее простой: против Сталина злоумышляли его собственные-де соратники из его ближайшего окружения. Тем более что это и наиболее ходовая версия у различных «демократических» авторов – от Авторханова до Зеньковича.

Итак, соратники…

Но кто?

Кому из них была выгодна смерть Сталина?

Берии? Но Берия пал через четыре неполных месяца после смерти Сталина.

Маленкову? Но Маленков вместе с Молотовым и Кагановичем пал через четыре с небольшим года после смерти Сталина. Причём их падение было не в последнюю очередь обусловлено нежеланием тотально клеветать на Сталина.

Может быть, смерть Сталина была выгодна все же Молотову? Молотов и Микоян, как нас уверяют «демократически продвинутые» записные историки, к концу 1952 года якобы впали у Сталина в такую немилость, что могли опасаться за самоё свою жизнь. Что до осторожного Микояна, то он всегда занимал выжидательную позицию, присоединяясь к заведомому удачнику… В принципе Микоян мог быть причастен к смерти Сталина, но – не как инициатор «предприятия». Перманентно второстепенный (и потому – вечный на трибуне Мавзолея) Микоян прожил «от Ильича до Ильича» как раз благодаря отсутствию претензий на первые роли.

А Молотов?..

Нет, не подходит и Молотов. «Вечно второй», он никогда не был способен на серьёзные инициативные действия. В записных книжках Ильфа есть почти философское наблюдение о некоем индивидууме: «До революции он был генеральской задницей. Революция раскрепостила его, и он начал самостоятельное существование…» Эта формула вполне применима и к Молотову, но с точностью, как говорят математики, «до наоборот»! Молотов никогда не отваживался на самостоятельность. Только «задницей» он был не у генерала, а у Генерального секретаря и Генералиссимуса. Нет, я не склонен уничижать Вячеслава Михайловича и отношусь к нему с той долей уважения, которой он заслуживает, то есть – с немалой долей уважения. Но пора, пора бы раздать нам «всем сестрам по серьгам» и определить истинный масштаб каждой из исторических фигур той эпохи. Времени-то прошло уже порядком, да и информации к размышлению накопилось немало.

Тем не менее Молотов полностью чист. Молотов – Соратник, пусть уже и выдыхающийся. Недаром лишь в шифровках к Молотову Сталин подписывался «Дружков».

То есть и Молотов на организатора убийства Сталина «не тянет»… Как и Булганин… Как и старый друг Кобы Клим Ворошилов…

Не говоря уже о нравственном моменте, всем им, как и упомянутым выше Берии, Маленкову, Кагановичу, смерть Сталина оказалась невыгодной. Она обусловила и их быструю смерть – для Берии физическую, для остальных, – политическую.

А кто же из сталинского ближайшего окружения от смерти Сталина выиграл? Выиграл сразу и надолго?

Ответ однозначен: Никита Хрущёв. Он быстро подмял под себя всё и всех и резвился до конца во всю «ивановскую» по всей планете, начиная с кукурузных полей и заканчивая залом заседаний Генеральной Ассамблеи ООН.

Кроме него выиграла сложившаяся в очередной раз, после всех чисток и «момента истины» военных времен, и теснимая Сталиным в очередной раз шкурная часть партийного и государственного руководства. Эта «партоплазма», которую позднее один из её духовных родственников Михаил Восленский назовёт «номенклатурой», после некоторого испуга, вызванного ядерным шантажом США, взбодрилась от сознания, что и её теперь прикрывает «ядерный щит», и теперь уже была готова безудержно благоденствовать, чему Сталин мешал.

Выиграла та «светская чернь», которой в Москве и Питере хватало во все эпохи… «Бомонд» местечкового и старомосковского происхождения, столичная «золотая» богема и научная фрондирующая элита, элита псевдонаучная и просто ловко устроившиеся проходимцы и сластолюбцы – все они от смерти Сталина лишь выигрывали. Недаром физик Леонтович 5 марта 1953 года заявил, что он получил к дню рождения самый лучший за всю свою жизнь подарок – смерть Сталина.

Выиграли как те оппозиционеры и троцкисты, которые были репрессированы, так и особенно те, кто сумел замаскироваться. Со смертью Сталина появлялась не только возможность полной или частичной реабилитации их кумира Троцкого и их самих, но также и возможность в короткие сроки восстановить свои позиции в руководящих слоях страны. Восстановить как в шкурных интересах, так и в «идейных». Причём новые взлеты в элиту становились реальными не только для них, но и для их «пострадавших» отпрысков.

Выиграли националистически и космополитически настроенные круги элитного советского еврейства. Уверенно освоив и университетские кафедры, и театральную сцену, и рестораны Центрального Дома литераторов и Центрального Дома работников искусства, они к началу 1953 года стали чувствовать себя все более неуютно, особенно после обнародования «дела врачей».

Выиграли тщательно затаившиеся остатки старой, ещё царской буржуазии и чиновных «верхов», остатки купечества и кулачества. Они не смирились с победой Сталина и Советской власти и мечтали о грядущей реставрации капитализма и частной собственности.

Выиграла и вообще вся сволочь в Советском Союзе, желавшая мало или вообще не работать, но много иметь. Воры и мошенники, прохиндеи-завмаги и спекулянты, уцелевшие блатные «паханы», проститутки – эпоха Сталина не обеспечивала им режим наибольшего благоприятствования, зато им реально «светили» колонии общего режима. Со смертью Сталина они могли рассчитывать на более вольную жизнь. Они ее, к слову, и получили.

Смотрели на смерть Сталина как на благо и многие во внешнем мире. Так, смерть Сталина была выгодна всем ведущим капиталистическим странам уже потому, что они избавлялись от очень сильного противника и оппонента во всех сферах – политической, экономической, идеологической… Со смертью Сталина у всех этих черчиллей, эттли, иденов и трумэнов уже не было необходимости вставать и невольно держать руки по швам при входе в зал главы Советского государства. Любой его преемник – кроме разве что Берии – был заведомо слабее Сталина во всех отношениях.

Но и в новых странах народной демократии капиталистическим и националистическим элементам смерть Сталина была желательна и выгодна. Она давала им новые надежды и новые возможности для подрывной работы, для формирования «пятых колонн»…

И что интересно! По сути, все из этих заинтересованных в смерти Сталина сторон во внешнем мире и в России, все, кроме разве что «чистых» уголовников, могли задумать и, самое главное, имели принципиальную возможность организовать и осуществить убийство Сталина! Мотивы при этом могли быть самыми разными, даже не обязательно прямо антисоветскими или антирусскими. Одинаковым в любом варианте оказывался результат – смерть Сталина.

Один из моих коллег, читая черновой вариант этой главы, спросил меня: «Хорошо! Ты перечислил всех, никого не забыл… Но вот эта «светская чернь», внутренние троцкисты, эта, как ты пишешь, «партоплазма», так или иначе желавшие смерти Сталина и обрадовавшиеся ей, они понимали, чего желают? Понимали, что творят? Или вот Хрущ… Ты пишешь, что он резвился… Но он же этим подрывал самые основы строя! Он что – сознательно это делал?..»

То-то и оно, что далеко не все желавшие смерти Сталину, ей обрадовавшиеся, или (sic!) имевшие то или иное, но прямое отношение к его умерщвлению, желали также и смерти социализму, а уж тем более России. Многие, многие не ведали, что творили и чего желали. В том числе и Хрущёв, если иметь в виду лично его.

Но были и такие, что ведали и смотрели далеко вперёд. Логическим завершением дела Сталина было построение всесторонне развитой Советской Державы, которая стала бы естественным лидером мира, отвергающего Мировой Капитал. А ведь уже тогда, в конце 40-х годов, начали кое для кого обрисовываться идеи «золотого миллиарда», глобализма, передела скудеющих ресурсов и прочего, сегодня совершающегося. И эти идеи заранее отводили России роль вначале «дойной коровы» «глобализма», а затем – и жертвенного тельца.

Впрочем, в конце ли 40-х годов отыскивается начало подобных замыслов по отношению к России? Выше цитированные мной строки Максимилиана Волошина взяты из его стихотворения «Гражданская война» (цикл «Усобица» в книге «Неопалимая купина»). Это – 1919 (тысяча девятьсот девятнадцатый!) год.

Волошин в русской революции не понял почти ничего, хотя остался в России и умер в СССР в 1932 году. В том же 1919 году он писал в стихотворении «Русская революция»:

Пусть бунт наш – бред,

пусть дом наш – пуст,

и т. д.

То есть в оценке текущих перспектив России Ленина и Сталина Волошин, тонкий эстет, ошибся. Но, возвращаясь к его стихотворению «Гражданская война», мы видим, что он не ошибся в долгосрочном историческом прогнозе, который мог сбыться лишь в случае гибели России Сталина и который, как мы сегодня знаем, сбылся (надеюсь, лишь временно).

Однако так ли уж сложно было предполагать нечто подобное в 1919 году, если в мае 1918 года журнал англо-русских финансовых кругов «Россия» сообщал: «То, что мы наблюдаем в России, является началом великой борьбы за её неизмеримые ресурсы сырья», а лондонская «London finansial news» в ноябре 1918 года писала: «События всё более принимают характер, свидетельствующий о тенденции к установлению над Россией международного протектората по образу и подобию британского плана для Египта. Такой поворот событий сразу превратил бы русские ценные бумаги в сливки международного рынка». Я приводил эти цитаты в первой части книги и считаю нелишним напомнить их читателю и во второй части.

В России с Лениным, а затем со Сталиным такие «сливки» скисали. Но планы-то и мечтания сохранялись! Как сохранялись и надежды на то, что в России можно создать условия для такого нового поворота событий, который вновь превратил бы русские ценные бумаги в сливки международного рынка… Сталин же и его идеи были для «глобалистов» всех времён и всех народов смертельно опасны. Опасны и потому, что они имели глобальный «антиглобалистский» потенциал! Тот же Волошин писал:

Тончайшей изо всех зараз, —

Мечтой врачует мир Россия, —

Ты, погибавшая не раз

И воскресавшая стихия!

Поэтому в долгосрочном плане от смерти Сталина выигрывала прежде всего мировая Золотая Элита… Со смертью Сталина у неё появился реальный шанс отыграться за поражения и 1917-го, и 1945 года и даже более того – отыграться за весь тот страх, который со времён Петра внушала им Россия самим фактом своего существования. Причём не просто отыграться, а уничтожить Россию как таковую. А уж тогда стало бы возможным подмять всё человечество даже не под «Железную» – как у Джека Лондона, – а под «Золотую пяту», которая оказалась бы тяжелее «железной».

Так КТО убил Сталина?

КОМУ это было выгодно?

Поняв, кто это сделал, мы поймём – зачем это было сделано.

Поняв, зачем это было сделано, мы поймём, кто это сделал.

Правда, по одному пункту надо бы сразу же объясниться… По сей день многие морщатся при одном слове о «золотом миллиарде», о «Золотой Элите» и пренебрежительно заявляют: «А! Опять эти бредни о тайном мировом правительстве, о масонском заговоре… Какое там тайное мировое правительство! Может ли быть так, что все мировые олигархи объединились в некую тайную организацию и там обо всем друг с другом договариваются?»

Ну, если говорить о возможностях и способностях Элиты к объединению, то я в качестве нелирического отступления познакомлю читателя с некоторыми данными по уровню давно достигнутой координации деятельности Мирового Капитала лишь в одной сфере – черной металлургии, в рамках международных картелей, то есть соглашений монополий или фирм, принадлежащих разным странам, о разделе рынков сбыта, источников сырья, установлении монопольных цен, использовании патентов и прочем подобном.

Итак, уже перед Второй мировой войной действовал Международный стальной картель (МСК), созданный в 1937-м на базе соглашения о разделе рынков сбыта от 1933 года между Германией, Францией, Саарской областью, Бельгией и Люксембургом. В 1934 году к соглашению присоединились Чехословакия, Австрия, в 1935-м – Венгрия и Польша, а также Британская стальная федерация и в 1937-м – стальные монополии США. МСК подчинил своему контролю почти весь капиталистический рынок стали. В 1938 году на страны, фирмы которых входили в МСК, приходилось около 85 % выплавки стали в капиталистическом мире. С МСК были тесно связаны картели по изделиям из черных металлов, существовавшие независимо от него. После Второй мировой войны были предприняты попытки восстановить МСК. В 1953 году металлургические монополии Франции, Бельгии и Люксембурга подписали соглашение об организации Стального картеля, получившего название «Брюссельская конвенция». В том же году к нему присоединились фирмы ФРГ и Нидерландов, а затем Италии и Австрии.

Ухудшение конъюнктуры на рынке чёрных металлов привело к созданию в 1967 году Международного института чугуна и стали (МИЧС) – организации картельного типа, но в отличие от МСК не занимающегося разделом внешних рынков. Создание МИЧС официально имело целями укрепление контактов между сталепромышленниками различных капиталистических стран и обмен информацией, касающейся положения на рынке чёрных металлов. В 1970 году МИЧС объединял более 100 металлургических компаний 24 капиталистических стран, производивших около 95 % стали в капиталистическом мире. Количество голосов для каждой страны зависит от объема производства стали. Поэтому работу института фактически контролировали США.

Кроме общих картелей, на рынке чёрных металлов действуют картели по отдельным видам проката. Членами трубного картеля, созданного в середине 20-х годов, были фирмы Германии, Франции, Бельгии, Чехословакии, Люксембурга, Саарской области, США, Великобритании и Канады, в последующем к нему присоединялись японские и итальянские производители и шведские импортеры. После Второй мировой войны некоторые участники трубного картеля в 1950 году заключили джентльменское соглашение. Его членами стали, в частности, промышленники Франции, ФРГ, Бельгии, Нидерландов, Италии. В послевоенные годы, кроме трубного картеля, продолжал действовать также картель по рельсам. Поскольку производство рельсов в капиталистических странах сконцентрировано на предприятиях относительно небольшого числа фирм, последним удалось сохранить контроль над рынком.

Производители белой жести до Второй мировой войны тоже несколько раз заключали соглашения о разделе рынков сбыта, причём господствующее влияние на рынок этого товара оказывали монополии Великобритании и США. В послевоенный период возник новый картель-«клуб» по белой жести, в который вошли производители Великобритании, ФРГ, Франции, Италии, Бельгии, Люксембурга, Нидерландов, Канады и Японии. Картель устанавливает контроль над рынком путём заключения соглашений, ограничивающих взаимную торговлю и предусматривающих раздел рынков стран, не входящих в картель. К деятельности картеля удалось неофициально привлечь американские фирмы.

Вот как консолидировался капитал только в одной из сфер жизни мирового сообщества, и консолидировался, повторяю, давно. И на вполне серьёзном организационном уровне. А ведь чёрная металлургия – хотя и важная, однако не основополагающая сфера интересов Золотой Элиты. Самых основ её существования она не затрагивает – в отличие от сферы политической.

Поэтому уж если давно организовались картели металлургические, электротехнические, нефтяные, содовые, химические, то уж политический своего рода «картель» Золотая Элита тоже не могла не создать! И, конечно же, создала. И так ли уж важно – в каких конкретно организационных формах?!

Важно иное: под «крышей» такого «картеля» Золотой Элите мира вести дискуссии не о чем, и согласие по всем существенным вопросам там достигается легко, потому что там все понимают друг друга не то что с полуслова, а нередко – и вообще без слов. Там ведь не о разделе рынков споры ведутся, а вырабатывается общая, сплочённая политика тех, кто стрижет, против тех, кого стригут. Авторство последней формулы, между прочим, принадлежит ещё Талейрану.

Пролетариям, как известно, нечего терять, кроме цепей, в связи с чем Маркс с Энгельсом и заявили: «Да обретут же они весь мир!» Однако всем миром уже давно владела Золотая Элита!

И терять его ей не хотелось.

И не хочется…

Что же до тайного мирового правительства? Так оно давно не тайное. И какая, повторяю, разница – в рамках какого конкретно органа оно проводит свою деятельность наиболее активно: Бильдербергского, Римского или «Ротари» клубов, Трехсторонней или иной n-сторонней комиссии, Комитета Трехсот или Ста, или ещё каких-то не афишируемых Комитета или Комиссии?

Причём, уважаемый мой читатель, как бы это ни называлось, создано это было не вчера… Всё это в той или иной форме существовало не только во времена позднего Сталина, но и во времена намного более ранние!

Что же до механизмов деятельности неформального мирового правительства, то много ли нам известно даже сейчас о механизмах деятельности, скажем, брежневского Политбюро ЦК КПСС? А ведь это был отнюдь не тайный, а вполне легальный орган!

И у такого «мирового правительства» не было в СССР более ненавистного и грозного врага, чем Сталин. Вот почему внешний след в заговоре против Сталина исключать нельзя… Я не утверждаю, что такой след был или что его можно отыскать! Я лишь говорю, что он не исключён из чисто логических соображений. Не так ли?

Возможно, читатель, прочтя это, спросит: «Что автор имеет в виду? Общие рассуждения – вещь, конечно, необходимая. Но хотелось бы чего-то более конкретного… Автор что, хочет сказать, что какое-то непонятное мировое правительство решило устранить Сталина, установило связи с зарубежными, скажем, троцкистами, те – с единомышленниками в СССР, эти единомышленники вышли на аппарат, скажем, Хрущёва? Что кто-то из аппарата прозондировал Хрущёва «втёмную», не открывая всей правды, а Хрущёв не возражал, да ещё и поговорил с министром госбезопасности Игнатьевым, а Игнатьев тоже согласился, внедрил, пользуясь своими правами, в охрану Сталина людей, готовых действовать, и те в нужный момент всё и обстряпали? Это хочет автор сказать?»

Такому читателю я отвечу, что и описанный им вариант в принципе был возможен. Он не противоречит той сумме фактов и документов, которые мы сегодня имеем. Как не противоречат им, к слову, и другие версии насильственной смерти Сталина.

«А подтверждается ли тот или иной злоумышленный вариант прямыми фактами и документами?» – может спросить читатель.

Что ж, можно заранее сказать, что ни в одном «спецхране» не отыскать записки, например, Хрущёва Игнатьеву с распоряжением организовать убийство Сталина. Такой записки, естественно, никогда в природе не существовало.

Но существует, например, фактически прямое заявление Хрущёва о его причастности к смерти Сталина. Такой вполне осведомленный автор, как Николай Зенькович, в одной из своих книг сообщает, что 19 июля 1964 года на митинге в честь венгерской партийно-правительственной делегации Хрущёв признался в насильственной смерти Сталина и заявил, что в истории человечества было немало тиранов жестоких, но все они погибли-де так же от топора, как сами свою власть поддерживали-де топором…

И это – не единственное обстоятельство, позволяющее говорить о вине Хрущёва. А такая вина автоматически предполагает не такой уж и малый круг его сообщников и пособников.

Однако полноценно документировать и доказать одну какую-то версию, конечно, невозможно. Тем более невозможно документально подтвердить версии о причастности к убийству Сталина внешних сил, хотя я могу уверить читателя, что первые агенты влияния в среде партийно-государственного руководства СССР и в их ближайшем окружении появились задолго до брежневских времен, во времена чуть ли не ленинские. Я об этом позднее скажу.

Зато путём анализа можно отсечь ряд версий недобросовестных и прежде всего – обвинения в адрес Берии, но также и порой проскальзывающие обвинения в адрес Маленкова, не говоря уже о чистой паранойе типа того, что Сталин был уничтожен вследствие мифического коллективного заговора почти всех членов Бюро Президиума ЦК КПСС, обреченных-де «тираном» на опалу и гибель.

Так что будут у нас, уважаемый читатель, и документы, и аргументы, и факты… А к ним – и разнообразная «информация к размышлению».

Однако всё по порядку.

Глава вторая

Странный день рождения

21 декабря 1953 года исполнилось 74 года со дня рождения Сталина. И это был первый день рождения вождя, который страна, им созданная, отмечала без него.

Но как отмечала?

И отмечала ли?

«Начинается земля, как известно, от Кремля», – сказал поэт. А с чего начинались в Кремле официальные чествования первого лица в государстве и при Хрущёве, и при Брежневе, и при Горбачёве?

Правильно! С поздравлений в главной газете СССР – в «Правде».

А как там было при Сталине?

Что ж, откроем номер «Правды» за 21 декабря 1952 года – последнего полного года жизни Сталина. В тот воскресный день ему, Председателю Совета Министров СССР, Герою Советского Союза и Герою Социалистического Труда, Генералиссимусу Советского Союза, исполнилось 73 года. Дата не круглая, но всё же…

Вся первая полоса посвящена присуждению международных Сталинских премий «За укрепление мира и дружбы между народами». Новые лауреаты: французский общественный деятель Ив Фарж, Сайфуддин Китчлу – председатель Всеиндийского Совета Мира, деятельница Федерации бразильских женщин Элиза Бранко, певец-негр Поль Робсон из США, поэт из ГДР Иоганнес Бехер, канадский священник магистр искусств Джеймс Эндикотт и наш Илья Эренбург.

На полосе – крупные портреты лауреатов, статья председателя Комитета по присуждению премий академика Скобельцина о них.

И всё.

А где же славословия в адрес «тотально» «тоталитарного» «стареющего тирана», якобы жить не способного без ежедневной порции восхвалений? Где верноподданные адреса по случаю знаменательной даты? Так вот их, представьте себе, – нет!

Нет на первой полосе, нет и на второй.

Не то что поздравлений от «раболепных» внутренних «рабов» не напечатано, но даже официальных поздравлений от глав государств хотя бы народной демократии на полосах «Правды» нет, хотя их не могло не быть! Обычный человек, и то с десяток открыток и телеграмм к дню рождения имеет от родственников и друзей. А тут – Сталин! Причём из вполне «свободного» мира тоже были ведь неизбежные поздравления с днём рождения! Но и они не публикуются. Вот так «культ личности»!

В царской России ежегодно с помпой по всей империи отмечали день тезоименитства царя… А Сталина ведь все «продвинутые» «историки» давно записали в монархи – пусть и «красные». Вот так «монарх»!

Но, может, какая промашка вышла? Может, «фанфары» «Правды» прозвенели назавтра? Ничего подобного! Даже гибко гнущийся орган Союза советских писателей СССР – «Литературная газета» – не откликнулся в конце декабря 1952 года ни одной строчкой на событие, важное в любом «тоталитарном» обществе. Если оно, конечно, и впрямь тоталитарное…

А как там 1951 год?

Листаем подшивку «Правды»… 20 декабря… 21-е… 22-е… И опять ничего – лишь в номере от 21 декабря вся первая полоса так же посвящена присуждению международных Сталинских премий. Акт приурочен, конечно же, к дню рождения того, чьим именем эти премии названы. Однако о самом дне рождения – ни строчки. Лишь 20 и 22 декабря на первых полосах «Правды» опубликованы «рапорты товарищу И.В. Сталину» о досрочном выполнении годовых планов от хлопкоробов Таджикистана, работников сельского хозяйства Туркмении и рыбаков Астраханской области – с пожеланиями «доброго здоровья и многих лет жизни на радость и счастье народов Советского Союза и всего прогрессивного человечества».

А на первой полосе номера от 21 декабря – статья Скобельцина, портреты лауреатов: Го Можо, президента Китайской академии наук, депутата итальянского парламента Пьетро Ненни, депутата японского парламента профессора Икуо Ояма, общественной деятельницы из Англии Моники Фелтон, немецкой писательницы Анны Зегерс и бразильского писателя Жоржи Амаду.

Как же так?

Выходит, товарищ Сталин не так уж и любил обильную словесную патоку? Получается, так… Нет, в каждом номере той же «Правды» за 1951 и 1952 годы его имя можно встретить не раз. Когда – в деловом контексте… Когда – не без перебора по части эпитетов «гениальный», «эпохальный» и так далее… Но даже сегодня при чтении этих давно ломких пожелтевших страниц имя Сталина не бросается в глаза так, чтобы от него зарябило в глазах. Причём не забудем – тогда державой руководил действительно гениальный, высокоталантливый человек и гениальный универсально! И ссылки на него, апеллирование к его авторитету были во многих случаях вполне уместными и оправданными.

В том же, что дата рождения главы Советского государства ежегодно не становилась табельным днем – как это было с днями тезоименитства Их Императорских Величеств в старой России, – ничего странного, в общем-то, не было. В нормальном обществе так быть и должно – за исключением разве что дат юбилейных.

Однако пришло время, и очередной день рождения Сталина «отметили» в Стране Советов весьма своеобразно. О том далее и разговор…

Вот передо мной номер «Правды» за тот же день, 21 декабря, но уже 1953 года. Со дня, когда Илья Эренбург к двум своим предыдущим «домашним», так сказать, Сталинским премиям получил ещё и международную Сталинскую премию, прошёл год.

Всего год, но какой год! В марте этого года скончался Сталин. В конце июня был арестован Берия, а в начале июля пленум ЦК КПСС в считаные дни произвёл политическую казнь Лаврентия Павловича, за которой вскоре последовала и бессудная физическая его казнь. В августе была успешно испытана первая советская водородная бомба РДС-6с, а в декабре…

А в декабре стали известны имена очередных лауреатов международной Сталинской премии за укрепление мира и дружбу между народами. И опять вся первая полоса понедельничного № 355 «Правды» от 21 декабря 1953 года вместе с большей частью второй полосы была посвящена этому событию. На первой полосе – имена и портреты лауреатов Пьера Кота, депутата Национального Собрания Франции, Сахиба Синга Сокхата из Индии, священника из Италии Андреа Гаджеро, писателей Говарда Фаста, Пабло Неруды, Леона Кручковского, профессора Лондонского университета Джона Бернала, доктора медицины из Швеции Андреа Андреен, парламентария из Бельгии Изабеллы Блюм и нашей «профсоюзницы», секретаря ВЦСПС Н.В. Поповой.

Опять вся первая полоса занята только премиями мира, и опять о самом Сталине – ни слова. Всё вроде бы, как и год назад.

Но всё ли? Ведь теперь нет уже товарища Сталина! И это – первый день рождения, отмечаемый после его смерти! Как же не сказать в этот день – уже не радостный, а ещё окрашенный, казалось бы, свежей скорбью, хотя бы несколько уместных слов об усопшем? Мол, вот как, товарищи, отмечаем мы день рождения товарища Сталина, на этот раз – без него. Впервые… И впервые без него называем новых лауреатов премии его имени…

Однако – нет! Ничего этого в «Правде» нет. Ни на первой полосе, ни на второй… Как, впрочем, и на третьей… И на четвёртой…

Странно? Пожалуй…

Впрочем – как сказать! Особенно если посмотреть на ситуацию, зная уже многое из того ранее тайного, что становится сегодня все более явным.

Так вот, не крылась ли разгадка странного первого посмертного дня рождения Сталина в некоем событии в жизни страны, о котором было сообщено в предыдущем, воскресном номере (№ 354) «Правды» от 20 декабря 1953 года? Номер открывался знаменательной передовицей, озаглавленной «Гнев народа», а начиналась она так:

«Всю страну облетело сообщение Прокуратуры СССР об окончании следствия по делу предателя Родины Берии и его сообщников – Меркулова, Деканозова, Кобулова, Гоглидзе, Мешика и Влодзимерского. На предприятиях, в учреждениях и учебных заведениях, на стройках и на транспорте, в колхозах, МТС и совхозах повсеместно проходят многолюдные собрания…»

и т. д.

За три дня до этого, внутри № 351 «Правды» от 17 декабря 1953 года, было опубликовано сообщение «В Прокуратуре СССР», где сообщалось «об окончании следствия по делу Берии» и передаче его «в специальное Судебное Присутствие Верховного Суда СССР в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 года» (этот закон был принят после убийства Кирова).

И вот теперь по Союзу гнали волну «народного гнева»… И почему-то – как раз накануне дня рождения Сталина. В той самой газете, к созданию которой ещё в дореволюционные годы Сталин имел прямое отношение, за день до дня его рождения писали не о нём! Там были помещены репортажи о «гневных митингах» трудящихся… Заголовки: «Требуем самого сурового наказания», «Народ растопчет гадов» и т. п.

А в самый день рождения Сталина рядом с материалами о присуждении Сталинских премий мира вновь стояло: «Сурово покарать изменников Родины…» О Сталине же – ни строчки. Даже на последней полосе его имя не было упомянуто ни разу.

Вот такой вот получался день рождения только что ушедшего навсегда Вождя и Учителя. И впечатление этот факт производит – по крайней мере сегодня – странное. Ну, в самом-то деле, что – не могли организаторы судилища по «делу Берии» подождать хотя бы недельку или другую и обстряпать его, скажем, в самом конце года? Реально сообщение Прокуратуры СССР было опубликовано 17 декабря, а «расстрельные» приговоры были приведены в исполнение 23 декабря – через шесть дней. Так что – если бы сообщение было опубликовано, скажем, 23 декабря, а расстрелы совершились 29 декабря, что-либо изменилось бы? И изменилось ли бы что-то, если бы сообщение Прокуратуры появилось в «Правде», скажем, 5 января? А то получалось какое-то не очень хорошее соседство: тут самое бы время ещё раз вспомнить о товарище Сталине и доброе слово о нём сказать, а вместо этого – призывы покарать изменников Родины.

Но было ли всё это случайным? Могло ли быть это случайным для той главной газеты страны, каждую мелкую заметку в которой спецслужбы Запада изучали только что не с лупой в руках?

Думаю, и даже убеждён, что нет!

В мире всегда были могущественные силы, обожающие тайные символы и обряды. Понять такие пристрастия нормальному человеку сложно, если не вообще невозможно. Казалось бы, взрослые люди объединились в некое общество – пусть даже и тайное. Объединились не ради игры, а с некими серьёзными целями. Ну и действуйте! Заседайте, решайте, стройте тайные зловещие козни или тайно делайте добро – как тимуровцы у Гайдара. Но к чему, спрашивается, обвязываться фартуками, устраивать сложные процедуры посвящения, напяливать на себя побрякушки? Да и называть друг друга «братьями» как-то неестественно и даже немного смешно. Добро бы это было в восемнадцатом или в девятнадцатом веке, когда не то что чувствительные дамы, но и рубаки-офицеры от полноты чувств и без всякой «голубизны» могли бросаться друг другу на грудь и от полноты же чувств обливаться слезами… Но в нашем, пропитанном рационализмом и скепсисом, в нашем умудрённом двадца… ах, уже даже в двадцать первом веке? К чему сейчас-то именоваться «братьями», обзывать себя пышными тайными именами? Глупо ведь, господа!

Ан, оказывается, не глупо… С их точки зрения!

Странно, конечно, но – факт!

Читателя, заподозрившего автора в том, что он намекает на причастность к смерти Сталина именно проклятых «жидо-масонов», я могу успокоить. Ни на что такое я не намекаю… Однако хочу на вполне реальном и ныне хорошо известном примере масонских лож напомнить читателю, что для определённого круга вполне солидных и влиятельных людей игра – казалось бы, не более чем игра, – имеет почему-то важное значение… Как имеет для них значение и символика, и тонкие намеки, понятные в реальном масштабе времени лишь посвящённым.

Я подчеркнул «в реальном масштабе времени» потому, что на отдалении исторических времен получают возможность разобраться в разного рода тонких намеках и весьма «толстых» обстоятельствах не только нечистые помыслами и делами посвящённые, но и вполне честные аналитики, взыскующие истины.

И сегодня, даже не входя в узкий круг посвящённых, можно предположить, что уже тогда, в 1953 году, для посвящённых смерть Сталина и смерть Берии были безусловно и прямо связаны. Смерть Сталина обусловила скорую смерть Берии. А смерть Берии создавала перспективы для смерти социализма. Посвящённые уже тогда знали, как знаем это сегодня и мы, что к моменту передачи «дела Берии» в специальное Судебное присутствие Верховного суда сам Берия был давно и бессудно – даже не в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 года, – расстрелян… И что 23 декабря 1953 года реально будут расстреляны лишь его соратники, сломленные и опустошённые полугодичным «следствием» под руководством такого видного хрущевца, как Генеральный прокурор СССР Руденко.

И, похоже, кому-то из посвящённых очень хотелось, с одной стороны, намекнуть на связь двух «знаковых» смертей, а с другой стороны, обставить дело так, чтобы проводить здесь какие-то аналогии, никому не посвящённому, и в голову не могло прийти!

Ну, шло следствие…. Когда-то же оно должно было закончиться? Вот оно и закончилось, а раз так, то дело надо передавать в суд. Обычная процессуальная норма! А то, что это событие пришлось на канун дня рождения великого Сталина? Да это же чистая случайность!

Хотя из соображений элементарной этики, не говоря уже о вполне очевидных политических соображениях, было бы уместнее затеять всю эту публичную возню с «народным гневом» чуть позднее…

Но посвящённым было очень соблазнительно подгадать одно к другому. Вот они и подгадали!

Якобы «случайно»!

Между прочим, говоря о «посвящённых», я имею в виду отнюдь не самого Хрущёва или, скажем, Руденко. И уж тем более не Председателя специального Судебного Присутствия маршала Конева или членов этого Присутствия…

«А кого же конкретно имеет автор в виду?» – может спросить читатель.

А чёрт их, уважаемый читатель, знает! Тем более что лишь чёрт это только и знает! Более того, я ведь высказываю здесь версию, документально недоказуемую принципиально! Я лишь предполагаю, что это было так. Но основания для таких предположений у меня есть. И, предполагая одно, можно ведь предположить и нечто, из первого предположения вытекающее, а именно вот что… Если странное и полное замалчивание дня рождения Сталина в «Правде» в декабре 1953 года было не случайным, то это означает, что в декабре 1953 года во вроде бы «сталинской» Москве, в официальных партийно-государственных кругах, имелись весьма влиятельные скрытые силы и группы, которые могли или прямо, или опосредованным образом – через своих «втёмную» используемых шефов – проводить антисталинскую информационную линию.

Но если так обстояли дела в Москве в конце 1953 года, после смерти Сталина, то примерно так же они обстояли там и в начале 1953 года, ещё при жизни Сталина. И это – лишнее логическое подтверждение существования в Москве ещё при жизни Сталина мощных антисталинских сил, способных осуществить успешный заговор против него и физически устранить его.

В советском романе о разведчиках «Щит и меч» адмирал Канарис, спросив абверовского майора Штейнглица о том, каковы приметы осла, сам же, коснувшись ушей, себе и ответил: «Вы думаете это? Нет, дорогой Штейнглиц, вот они, ослиные ваши приметы!». И постучал пальцем по докладной своего подчинённого.

«Посвящённые» 1953 года ослами не были. Однако очень не исключено, что из того, как официальная Москва «отметила» («не заметив» его) первый посмертный день рождения Сталина, тоже выглядывали вполне характерные уши посвящённых. И очень может быть, что в этой мелкой пакости в адрес усопшего (а точнее, убиенного) Сталина был не такой уж и мелкий смысл и намёк.

Однако «посвящённые» были лишь частью той зажравшейся столичной сволочи, которая хотела одного: обеспечить счастливую жизнь себе.

А страна – живи как знаешь!

Эта «новая элита» не имела чести и не хотела жить по законам чести. Русская народная пословица «Береги платье снову, а честь – смолоду» была сложена не для них. И Сталин сделал попытку – надо признать, безуспешную – всё же ввести понятие «честь» в практику повседневной государственной жизни СССР.

Глава третья

Годы сороковые… Суды чести для чести не имевших…

Перу Антона Макаренко принадлежит, кроме знаменитых его произведений, и менее известная повесть с ёмким названием «Честь», впервые опубликованная в 1937–1938 годах в журнале «Октябрь». В конце её белогвардейский полковник Троицкий и арестованный поручик-большевик Алексей Теплов ведут разговор о России, о жизни и о чести. Троицкий, назначенный председателем суда над Тепловым, пришёл к нему, заявив, что они-де могут поговорить «как культурные люди, по каким-то причинам оказавшиеся в противоположных станах…»

Ниже я привожу фрагменты их диалога (по необходимости, обширные):

«Алёша мечтательно откинул голову на подставленную к затылку руку и улыбнулся:

– Вы сказали: два культурных человека. Но у нас с вами нет ничего общего. Настоящая культура вам неизвестна. У вас – культура неоправданной жизни, культура внешнего благополучия. Я тоже к ней прикоснулся и даже был отравлен чуть-чуть. Вы не понимаете или не хотите понять, что так жить, как жили… нельзя, обидно… Ваше существование, ваш достаток… ваши притязания руководить жизнью оскорбительны. Будет моим личным счастьем, если вокруг себя, среди народа я не буду встречать эксплуататоров.

– Позвольте… Но ведь люди так жили миллионы лет, без этих ваших… идей и без вашего Ленина.

– Миллионы лет люди жили и не зная грамоты… Человек растет, господин полковник. ещё сто лет назад люди терпели оспу… Мы с вами люди культурные, но стоим на разных ступенях культуры.

<…>

Алёша вытащил из кармана записную книжку и перелистывал её.

– Вот: «Россия» – «полное географическое описание нашего отечества, настольная книга для русских людей». Обратите внимание – для русских. Том шестнадцатый, Западная Сибирь. Страница 265. Такая себе книга добросовестная, наивная и весьма патриотическая.

– Знаю.

– Знаете? Хорошо.

Алёша подошел к лампе.

– От марксизма это очень далеко. Ну, слушайте, три строчки:

«В самом характере самоеда (общее название ряда северных народов царской России. – С.К.) больше твёрдости и настойчивости, но зато меньше и нравственной брезгливости, – самоед не стесняется при случае эксплуатировать своего же брата, самоеда».

Алёша закрыл книжечку, спрятал её в карман… Полковник молчал. Алёша опять положил подбородок на руки и заговорил:

– Как счастливо проговорился автор, просто замечательно. Дело коснулось людей некультурных, правда? И сразу стало очевидно: чтобы эксплуатировать своего брата, нужно всё-таки не стесняться. Не стесняться – значит отказаться от чести. Здесь так хорошо сказано – «нравственная брезгливость». Представьте себе, господин полковник: этот самый дикарь, у которого нет нравственной брезгливости и который не стесняется эксплуатировать своего брата, вдруг заговорит о чести. Ведь правда смешно?

<…>

Троицкий застегнул шинель и почему-то опять опустился на табуретку. Алёша продолжал:

– А о чести, поверьте, я больше вашего знаю. Я был в боях, был ранен, контужен. Я знаю, что такое честь, господин Троицкий. Честь – это как здоровье, её нельзя придумать и притянуть к себе на канате… Кто с народом, кто любит людей, кто борется за народное счастье, у того всегда будет и честь… Решение вопроса чрезвычайно простое…»

Макаренко устами поручика Теплова очень точно определил суть понимания чести советским человеком. Тот, кто, не стесняясь, считая это в порядке вещей, живёт за счёт или эксплуатации других, или за счёт обслуживания эксплуататоров, в том числе и интеллектуального обслуживания, чести иметь не может – как бы он себя и окружающих ни уверял в обратном.

А вот теперь – о сталинских Судах чести.

Хотя, пожалуй, перед этим надо сказать и ещё кое-что…

Николай Байбаков, сталинский нарком, хрущёвский министр и брежневский Председатель Госплана СССР, выйдя в ельцинский «тираж», вспоминал: «Мы знали, что, если есть указание Сталина, для нас оно закон. Хоть лопни, но всё выполни».

Байбаков, как и многие из его коллег по работе на высших этажах государственной власти, остался в истории страны фигурой неоднозначной. И в этом – вполне типичен. Родившись в 1911 году, он вступил в ряды ВКП(б) в 1939 году и в ноябре 1944 года, тридцати трёх лет от роду, стал наркомом нефтяной промышленности СССР. Однако в сталинское деловое окружение плотно входил и до этого.

Уже в 90-е годы московский фотожурналист Дмитрий Чижков вспоминал при мне, как Байбаков рассказывал ему об одном ответственном сталинском поручении. В 1942 году Сталин направил Байбакова в Грозный для контроля нефтепромыслов. Немцы подходили к ним всё ближе, и Сталин – по словам Байбакова – приказал тогда, чтобы нефтепромыслы врагу не достались целыми ни в коем случае. «Не взорвёшь вовремя, расстреляю, – предупредил Байбакова Председатель Государственного Комитета Обороны. – Но если взорвёшь раньше времени, тоже расстреляю».

Нефтепромыслов немцы не получили… Байбаков же вскоре стал наркомом. Подтверждение этого изустного рассказа я позднее нашёл в документах, однако и без этого достоверность его у меня сомнений не вызывала.

И в этом эпизоде – как и во многих других крупных и мелких державных делах до войны, во время войны и после войны – Байбаков проявил себя достойно. А то, как он через десятилетия отозвался о Сталине, тоже достойно уважения.

И всё же в словах Байбакова об отношении к указаниям Сталина усматривается одно показательное обстоятельство. Байбаков и слишком многие его сотоварищи по руководству наркоматами и министерствами, заводами и фронтами, республиками и областями, воспринимали указания Сталина как указания Сталина. В то время как Сталин ожидал от них и не раз подчеркивал, что они должны и обязаны воспринимать указания Сталина как указания Родины!

В августе 1930 года Сталин в письме Шатуновскому, в самом его конце, заметил:

«…8) Вы говорите о Вашей «преданности» мне. Может быть, это случайно сорвавшаяся фраза. Может быть… Но если это не случайная фраза, я бы советовал Вам отбросить прочь «принцип» преданности лицам. Это не по-большевистски. Имейте преданность рабочему классу, его партии, его государству. Это нужно и хорошо. Но не смешивайте её с преданностью лицам, с этой пустой и ненужной интеллигентской побрякушкой…»

Впервые это письмо было опубликовано в 1951 году в 13-м томе Собрания сочинений Сталина, и я думаю, что Сталин поместил его туда не случайно.

Говорят о культе личности… Сталин был выдающейся личностью и уже поэтому ни в каком культе его личности внутренне не нуждался. Иначе он не был бы личностью. Но не мог же он снимать с работы каждого редактора, чья газета грешила перебором по части употребления имени «Сталин». Тем более что Сталин всегда старался подчеркнуть, что воспринимает восторженные слова в свой адрес не более как форму прославления страны, им создаваемой.

Даже бесталанный, а уж тем более – талантливый художник всегда выражает дух своего времени, пусть порой и безотчетно. При этом дух времени хорошо выражается в песнях… Достаточно услышать песню со словами, скажем: «Я шоколадный заяц, я ласковый мерзавец…», чтобы узнать многое, если не всё, о времени, её родившем… Как и о его «героях», его «лидерах»…

Вспомним слова выдающихся песен сталинской эпохи… «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой!»… «А ну-ка, девушки, а ну, красавицы, пускай поёт о нас страна…».. «Лейся, песня, на просторе, не грусти, не плачь, жена, штурмовать далёко море посылает нас страна»…

Или вот такие песенные строки: «Гремя огнём, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход, когда отдаст приказ товарищ Сталин, и нас в атаку Родина пошлет!»

Или такие: «Артиллеристы, Сталин дал приказ… Артиллеристы, зовёт Отчизна нас… Под грохот сотен батарей за слёзы наших матерей, за нашу Родину – огонь! Огонь!»

Приказ Сталина – это не его прихоть, каприз или личная воля. Приказ Сталина – это приказ Родины! Сталин раз за разом подчёркивал это словом и делом. Он порой говорил об этом прямо, порой действиями своими напоминал: вы служите не Сталину, а под руководством Сталина служите Советскому Союзу, как ему служит сам Сталин.

На сталинских боевых знамёнах было написано: «За нашу Советскую Родину!» И в бой шли прежде всего за Родину! Но так же – и за Сталина! Не за «царя» Сталина, а за верного сына Родины – Сталина.

Между прочим, первый создатель новой России, Пётр Великий, которому сам Бог, казалось бы, велел всецело поддерживать культ его божественной личности, обращаясь к войскам перед Полтавской битвой, призывал их: «Не за Петра, а за Отечество, Петру вручённое…»

Так что верное понятие о чести и долге не было чуждо истинным патриотам России и в царские времена. Однако ко времени одряхления царизма относится уже формула: «За веру, царя и Отечество!». Номер Отечества здесь был, как видим, третьим.

Сталин же как создатель и олицетворение эпохи, дал народу иную, подлинно и единственно патриотическую формулу: «За Родину!». А уж Родина дополнила её вторым членом формулы, тогда ставшей двуединой: «За Сталина!».

Вот как смотрел на дело Сталин и как он хотел, чтобы смотрели на свой долг и на свои обязанности другие.

Но все ли, даже в ближайшем сталинском окружении, сформировавшемся из тех, кто родился в десятых, а то и в двадцатых годах двадцатого века, имели то понятие о чести и долге, которого добивался от них Сталин?

Тот же Николай Байбаков до тех пор, пока был жив Сталин, жил понятием долга. И пока был жив Сталин, сердце сталинского наркома Байбакова было живо для чести. И он посвящал Отчизне если не «души прекрасные порывы» – в СССР Сталина душевные порывы наркомов приветствовались не очень, – то все силы души.

А после смерти Сталина? Когда Сталин умер, Николаю Байбакову было всего сорок два года. Молодой, по сути, человек, но уже давно министр. Более того, в 1955 году его назначают Председателем Государственной комиссии Совета министров СССР по перспективному планированию народного хозяйства, более известной как Госплан СССР. В тот момент он ещё жил, надо полагать, сталинскими понятиями о долге и чести, потому что Хрущёву пришёлся не ко двору и был сильно понижен.

А потом?

А потом вторичный подъем к вершинам власти – уже при позднем Хрущёве, но ещё более – при Брежневе. Жил ли бывший сталинский нарком понятиями чести и долга перед Родиной тогда?

Думаю – нет. Байбаков и другие не могли не видеть бесперспективности и даже гибельности многих экономических и политических «новаций» уже Хрущёва. Но ведь не восстали – ни до ХХ съезда, ни во время его, ни после – против «волюнтаризма». Смолчали – коллективно.

А если бы общественные силы уровня Байбакова коллективно возразили? Во весь голос?

Ведь «десятью годами без права переписки» это им не грозило! Как, впрочем, не грозило и при Сталине.

Сталину можно было возражать всегда – для этого надо было лишь говорить ему правду и знать то, о чём говоришь. Сталин даже поощрял возражения себе, но только компетентные! Воинствующую некомпетентность он, да, карал жёстко. Вплоть до расстрела, как это было, например, с генералом-лётчиком Рычаговым.

Сталин, как всякий умный человек, нуждался в возражениях.

Хрущёв их не терпел.

Брежневу они были, как правило, не нужны.

Да, и при Хрущёве, и при Брежневе, и даже много позже в стране было немало людей, хорошо и честно знающих своё дело.

Однако в стране катастрофически уменьшалось число людей, готовых возражать всегда, когда этого требовали соображения долга и чести.

А ведь бесчестный специалист в социалистической стране – это неполноценный специалист. Осенью 1928 года на собрании комсомольского актива Москвы нарком просвещения Луначарский говорил: «Хороший специалист, не воспитанный коммунистически, есть не что иное, как гражданин американского типа, человек, который, может быть, и хорошо делает своё дело, но прокладывает себе путь к карьере».

Тогда система советского высшего образования, которая с годами стала лучшей в мире, только складывалась. Но уже тридцатые годы дали стране десятки тысяч, а потом и сотни тысяч граждан социалистического типа. Увы, многих из них страна лишилась в «сороковые роковые» годы.

Ко второй половине 40-х годов профессиональный костяк отечественного – как, впрочем, и любого другого – корпуса специалистов составляли люди в возрасте 35–60 лет. При этом среднестатистическому, например, заместителю министра союзного министерства было, скажем, в 1947 году лет сорок, а то и более. То есть годы рождения они имели девятисотые – девятьсот первый, второй, третий и т. д. Немало ведущих специалистов родилось ещё раньше, немало – даже позднее. Но большинство имело примерно десяток, а то и более лет дореволюционного детства.

«Стаж жизни», в общем-то, немалый. Говорят, что воспитывать ребёнка надо до тех пор, пока он лежит поперёк кровати, а не вдоль. Поперёк же почти все лежали «до 17-го года», и понятие «родимые пятна капитализма» применительно к большинству ведущих советских специалистов конца сороковых годов можно было понимать почти буквально. И особенно тревожным было то, что это понятие было приложимо не просто к определённому слою специалистов, но к определённому слою управленцев.

По мере того как советский строй укреплялся, его руководящая верхушка получала всё большие материальные возможности не только руководящие – за счёт расширения масштабов управления, но и чисто личные материальные возможности.

С одной стороны, в том не было ничего плохого, напротив – это было справедливо. Но…

Но лишь в том случае, когда получатель этих материальных благ – пусть чаще всего и скромных по сравнению с тем, что имели его системные аналоги в развитых странах Запада, – полностью соответствовал требованиям, к нему предъявляемым.

Причём не только деловым требованиям, но и моральным. Да ещё и так, что одно не отделялось от другого. Социализм не может руководствоваться личной выгодой как стимулом в первую очередь. Этот стимул не только допустим, но и необходим, однако при одном необходимом и достаточном условии: если любые личные интересы не вредят интересам общественным.

А вот с этим в руководящей Москве образца второй половины сороковых годов было благополучно не у всех.

Да и не только в руководящей. Вот как описывает атмосферу конца 40-х годов в Московском Государственном институте международных отношений (МГИМО) Николай Леонов, позднее – генерал-лейтенант КГБ. Его мемуары «Лихолетье» на удивление политически беспомощны, а порой и неточны – что хорошо характеризует как самого мемуариста, так и ту среду, из которой он вышел. Но психологически они очень любопытны:

«Институтские годы (Леонов стал студентом МГИМО в 1947 году. – С.К.) в целом остались в моей памяти как тяжелое и неприятное время в моей жизни… Гнетущее впечатление, что это не храм науки, а карьерный трамплин, овладевало многими, кто попадал в его коридоры и залы. Студенты были трёх мастей. Одни… принадлежали к партийно-государственной элите… К ним примыкали представители средней и мелкой служилой интеллигенции. Это была наиболее образованная часть студенчества, из которой впоследствии вышли многие видные дипломаты, учёные, журналисты. Но среди них было немало людей, смолоду заражённых вирусом карьеризма. Особенно неприятными и даже опасными оказывались те, чьи жизненные расчёты явно не обеспечивались способностями и знаниями. Такие молодцы компенсировали свои недостатки повышенной активностью на поприще «общественной работы». Их, конечно, было меньшинство, но своей назойливой крикливостью они… отравляли общую атмосферу жизни…», и т. д.

Вряд ли здесь нужны развёрнутые комментарии.

Сталина всё это не могло не волновать. И эта его тревога однажды выразилась в мере, на которую он, надо думать, возлагал немалые надежды, но от которой пришлось отказаться уже к концу 1949 года, то есть – ещё при жизни Сталина. И об этой детали в жизни СССР Сталина забыли прочно, да так прочно, что о ней по сей день знает очень мало кто.

Суть же дела была в следующем. 28 марта 1947 года по инициативе Сталина Политбюро утвердило постановление Совета Министров СССР и Центрального Комитета ВКП(б) «О Судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах».

Постановление начиналось так:

«1. В целях содействия делу воспитания работников государственных органов в духе советского патриотизма и преданности интересам Советского государства и высокого сознания своего государственного долга, для борьбы с проступками, роняющими честь и достоинство советского работника, в министерствах СССР и центральных ведомствах создаются Суды чести.

2. На Суды чести возлагается рассмотрение антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий, совершённых руководящими, оперативными и научными работниками министерств СССР и центральных ведомств, если эти поступки и действия не подлежат наказанию в уголовном порядке…»

В состав Суда входило 5–7 человек, избираемых тайным голосованием, а рассмотрение дел должно было производиться, как правило, в открытом заседании. Руководители министерств и ведомств в состав Суда входить не могли.

Суды могли объявить общественное порицание, общественный выговор или передать дело следственным органам для направления в суд в уголовном порядке.

С апреля по октябрь 1947 года Суды чести были образованы в 82 министерствах и центральных ведомствах.

В сентябре 1947 года был создан Суд чести в аппарате ЦК ВКП(б), а в апреле 1948 года – в аппарате Совета Министров СССР.

Замысел, надо признать, был хорош, но – лишь для тех, кто имел честь и оступился. Антоним слова «честь» – слово «позор». Позорный, бесчестный поступок нельзя отменить, но позор можно смыть – если не ратной кровью, то трудовым потом.

Интересно посмотреть, как менялось нормативное толкование слова «честь» в русском языке. Для Даля честь – это «достоинство человека, доблесть, честность, благородство души и чистая совесть». А для Ожегова честь – это «достойные уважения и гордости моральные качества и этические принципы личности».

На мой вкус, Даль точнее: в человеке чести нравственный стержень составляют благородство и чистая совесть. И тот факт, что с Судами чести у Сталина ничего не получилось, лучше любых документов показывает, что на рубеже 40-х и 50-х годов в высших органах государственного и партийного управления с чистой совестью было не всё ладно.

Тема судов чести, насколько я понял, ни в СССР, ни в «Россиянии», ни за рубежом никогда отдельно не рассматривалась до появления в 2005 году целой монографии «Сталинские «суды чести», ставшей результатом трудов двух докторов наук – Вл. Есакова и Ел. Левиной. В издательской аннотации издательства «Наука» о ней сказано: «Для широкого круга читателей», но при тираже в 740 (семьсот сорок) экземпляров и цене, сопоставимой с цифрой тиража, эта аннотация выглядит издевкой.

Впрочем, имеется ли честь и честность у ох как многих из современных «россиянских» «ученых»? Показательным является то, что уже в авторском предисловии радостно сообщается, что Постановление о Судах чести и все их решения были отменены сразу же после смерти Сталина.

Монография В. Есакова и Е. Левиной посвящена в основном истории докторов биологических наук, профессора Герша Иосифовича Роскина и профессора, члена-корреспондента Академии медицинских наук Нины Георгиевны Клюевой. Он – еврей, уроженец Витебска, сын присяжного поверенного, 1892 года рождения, она – русская, дочь зажиточного казака из станицы Ольгинской Донецкой области, 1898 года рождения. Здесь не место подробному рассказу о них, но совсем без рассказа не обойтись, потому что случай с Роскиным и Клюевой стал исходным пунктом для формирования идеи о Судах чести.

Роскин в 1908 году поступил в Московский коммерческий институт и закончил его по техническому отделению со званием инженера. Но потом увлёкся цитологией и гистологией, два года учился в университете в Монпелье, во Франции, и в дальнейшем работал в научных учреждениях Москвы как биолог, в 1926–1927 годах полгода провёл в научной командировке во Франции и в Германии.

Клюева получила высшее образование в Ростовском медицинском институте, поступив в него в 1916-м и окончив в 1921 году. В 1930 году она переехала в Москву, а в 1939 году на отдыхе в Кисловодске познакомилась с Роскиным.

Уже тогда Роскин работал над проблемами биотерапии рака, (уничтожения опухолей биологически активными препаратами) и теперь к этой проблеме подключалась Клюева, ставшая женой Роскина.

В 1940 году Роскин опубликовал в нашем научном журнале для заграницы небольшую заметку, которая, однако, вызвала большой интерес в США, и в 1945 году Национальный Американский институт по раку через посольство США в СССР попросил сообщить подробности проведённых работ и консультировать американцев по дальнейшим разработкам.

Когда позднее страсти разгорелись, домашние разговоры Клюевой и Роскина записывались «оперативной техникой», и из этих записей можно понять, что муж и жена своей работой были увлечены, но и нездоровых амбиций у них тоже хватало, особенно у Клюевой. Казачка, даже в шестьдесят один год (на фото 1959 года) – красавица и явно с норовом – похоже, что кое-кто учёл эти её качества в полной мере.

Во второй половине 40-х годов вроде бы обозначились интересные и обнадёживающие результаты – в лаборатории Клюевой был разработан высокоэффективный, по её утверждению, препарат, получивший название «препарат КР» – от «Клюевой – Роскин». 13 марта 1946 года Клюева сделала доклад на заседании Президиума Академии медицинских наук СССР на тему «Пути биотерапии рака».

Несмотря на то что сообщение Клюевой было чисто научным, уже 14 марта «Известия» поместили «сенсационную» статью о «КР». Сообщили о заседании в АМН СССР и другие издания, в том числе и газета «Московский большевик», и в тот же день эта информация была передана по радио на зарубежные страны. А 9 июня в том же «Московском большевике» была опубликована большая, расхваливающая «КР» и Роскина с Клюевой, статья Бориса Неймана. К слову замечу, что в истории с «КР» был густо замешан и некий журналист Э. Финн.

Вся эта возня к науке никакого отношения, конечно, не имела, если не считать наукой умение «подать» себя. А мадам Клюева или кто-то ещё, в ней и её муже заинтересованный, это, похоже, умел. Ведь не промыслом божьим о докладе Клюевой была заранее осведомлена пресса.

Перипетии этой давней истории, где научная халтура была перемешана с большой серьёзной политикой, я подробно излагать не могу, за исключением момента, связанного с действиями тогдашнего посла в СССР Уолтера Беделла Смита.

Этот «посол» был фигурой в Москве настолько «знаковой», что сказать о нём будет полезным и само по себе. 1895 года рождения (умер в 1961-м), он после окончания средней школы поступил в национальную гвардию штата Индиана и вскоре отправился воевать в Европу, во Францию. Служил в военной разведке. Имел прозвище «Жук» – по созвучию английского произношения имени – «Бидл», со словом «Beetle» – «жук» (помните «жучков» «Битлз»?).

Во Вторую мировую войну Смит заправлял делами в штабе генерала Эйзенхауэра, вёл переговоры о капитуляции с итальянцами, а потом – и с немцами.

Это был типичный янки: внешне открытый, на самом деле – расчётливый и скрытный. В 1946 году он занимал пост начальника штаба американских оккупационных войск в Германии и уже готовился сменить его на пост начальника оперативного отдела Генерального штаба, как получил назначение послом в Москву и 28 марта 1946 года прибыл туда. 4 апреля его принимал Сталин, и беседа длилась два часа.

Генерал В.Д. Соколовский писал из Германии Молотову о Смите: «…положительно настроен в отношении Советского Союза. Характер экспансивный. Самостоятелен. Самолюбив. Прямолинеен. Рассчитывает на внимание к себе и на более тесные личные отношения с советскими деятелями…»

В личностной оценке Смита Соколовский ошибался, но зато он не питал иллюзий относительно генерала Смита в более существенных моментах и продолжал: «Трудно сказать, как будет вести себя в новой роли… Несомненно будет вести активную разведку по сбору информации как по вооружённым силам, так и по экономике. В его штабе в Германии это дело было поставлено чрезвычайно искусно».

Знаменитый советский разведчик, много лет прослуживший в «Интеллидженс Сервис», Гарольд Ким Филби в своей книге «My Silent War» («Моя тайная война») написал о Смите времён войны так: «У него были холодные рыбьи глаза. Во время нашей первой встречи я принёс ему на рассмотрение англо-американские планы ведения войны, документ, состоящий из двадцати с лишним абзацев. Он мельком проглядел план, отбросил его в сторону и вдруг стал обсуждать со мной его положения, каждый раз называя номера абзацев. Я успевал за ходом его мысли лишь потому, что перед этим потратил всё утро на то, чтобы заучить документ наизусть».

В Москве Смит пробыл до лета 1949 года, а в октябре 1950 года он был назначен директором ЦРУ США.

Вот такой вот «простяга» почти сразу после приезда в Москву заинтересовался препаратом «КР» и его разработчиками. В середине июня 1946 года он просит разрешения посетить институт, где работали Клюева и Роскин, и 20 (по данным Есакова – Левиной) июня он там побывал. В записке «Об обстоятельствах посещения американским послом Смитом Института эпидемиологии, микробиологии и инфекционных заболеваний» заместитель начальника Управления кадров ЦК ВКП(б) Е.Е. Андреев писал:

«…Разговор Смита с профессорами Роскиным и Клюевой происходил в кабинете директора института…

И Смит и переводчик его были хорошо осведомлены об открытиях профессоров Клюевой и Роскина и об их работе. Из вопросов, из грамотного и правильного употребления узкоспециальных терминов было видно, что Смит хорошо знает историю открытия и его значение…»

Я прошу читателя задуматься… В Москве тогда совершалось немало открытий и происходило немало событий, достойных внимания посла, тем более такого, который рассчитывает на внимание к себе и на более тесные личные отношения с советскими деятелями». И вот он, не успев обжиться, сам (!) направляется за информацией о «КР». Не знаю, как кто, а я это могу расценивать лишь как первый серьёзный ход в психологической обработке двух советских учёных, об одном (одной) из которых было известно, что это особа обладает очень высоким уровнем самомнения. Позднее Смит в своей книге «Мои три года в Москве» объяснял свой интерес к «КР» тем, что его осаждали-де запросами из США больные и родственники больных, которые узнали о «КР» из советского радиовещания на США. Но дело было явно не в вещании, а надежды исстрадавшихся людей были лишь циничным прикрытием…

В капитальной и ценнейшей – из-за многих приводимых в ней фактов – монографии Г.В. Костырченко «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм», изданной в 2001 году издательством «Международные отношения» при финансовой поддержке Российского Еврейского Конгресса, её автор утверждает, что «инициатива посещения ЦИЭМ (по данным Костырченко, это происходило 26 июня, но точны, очевидно, Есаков и Левина. – С.К.) послом США в Москве У.Б. Смитом» было организовано «по официальным каналам». Но Костырченко ошибается – инициатива исходила от Смита.

Второй ход был предпринят в августе 1946 года, когда Институт эпидемиологии, микробиологии и инфекционных заболеваний АМН СССР посетили американские профессора Мэд и Лесли… Беседа шла вроде бы с пятого на десятое – переводчик плохо владел специальной терминологией, Клюева и Роскин не говорили по-английски. Но в конце завтрака «не знавший» русского языка Лесли на чистом русском языке сказал Роскину: «В Америке вы были бы миллионщиками».

Кончилось всё тем, что через академика-секретаря Академии медицинских наук В.В. Парина, выехавшего в служебную командировку в США, Роскин и Клюева передали туда ампулы с препаратом «КР» (его ещё называли «круцином») и рукопись своей книги «Биотерапия рака». Причём отдали ведь не в обмен на оборудование – как обещал им это посол Смит, а «за так». Отдали плоды своей многолетней работы, финансируемой, между прочим, хотя и недостаточно, но государством.

И вскоре началось «дело КР», которое было на контроле у самого Сталина. Упомянутый выше Г. Костырченко пытается выставить дело так, как будто Сталин якобы уверовал в то, что круцин Клюевой – Роскина может стать чуть ли не решающим пропагандистским фактором в кампании по нажиму на США в «атомных делах». Костырченко пишет: «… виды советского руководства на «КР» как на крупный козырь в достижении ядерной сделки с американцами оказались несостоятельными». Подача дела с «КР» в таком ракурсе – не более чем ещё один миф, которых в книге Г. Костырченко хватает. Порой он неточен, к слову, до забавного, утверждая, что первый советский уран-графитовый реактор был пущен «в атомном центре Арзамас-16», в то время как это произошло в Москве, в ЛИПАН (позднее ИАЭ им. И.В. Курчатова). Но «делу КР» в монографии Костырченко посвящено всего шесть страниц.

Монография же В. Есакова и Е. Левиной о Судах чести рассматривает все коллизии этого «дела» весьма подробно, упирая на то, что такой шаг был в принципе якобы одобрен министром здравоохранения СССР Митеревым и чуть ли не самим Молотовым. Но сами же авторы монографии неосторожно цитируют мемуары посла Смита, где он пишет о своей встрече с Роскиным и Клюевой следующее:

«Они (Клюева и Роскин. – С.К.) заверили меня, что первый же стабильный препарат будет отправлен в США. Они добавили, что доктор Василий В. Парин, главный учёный секретарь Академии медицинских наук, вскоре возглавит группу советских медиков с официальной миссией дать полный отчет медикам Америки. <…>. Кроме того, мне были обещаны все данные, которые они подготовили и опубликовали…»

Но это означает, что муж и жена «поплыли» перед янки, как только в их сторону были сделаны прямые реверансы и намеки. Да оно и понятно – что могла дать им Родина, лишь год назад вышедшая из тяжелейшей войны? И что могли дать Штаты, эту войну замыслившие ещё десятилетия назад и поэтому на этой войне лишь нажившиеся…

Удивительно, как В. Есаков и Е. Левина – два доктора наук! – не поняли, что своей простодушной цитатой из книги Смита напрочь опрокинули всю концепцию своей книги, призванной полностью обелить двух других докторов наук?

Позднее, в ходе заседаний на Суде чести, Роскин и Клюева объясняли свой поступок, ссылаясь на разговоры с министром Митеревым, академиком Париным и прочими официальными медицинскими и немедицинскими советскими чиновниками руководящего ранга. И чуть ли не на их приказы. Однако Смит засвидетельствовал, что Роскин и Клюева были готовы отдать ему всё ещё до каких-либо переговоров со своим медицинским начальством.

В проекте заявления Суду чести при Минздраве СССР А.А. Жданов 30 мая 1947 года писал: «Клюева и Роскин передали Парину перед его поездкой в Америку препарат, рукопись и технологию «КР» не только по приказу, но и по убеждению…» Сталин, читавший проект, исправил эти слова на «не по приказу, а по собственному желанию». Однако оба варианта суть поступка Роскина и Клюевой определяли точно.

История с «КР» высветила для Сталина многое. Итогом его размышлений и обсуждений с Андреем Ждановым проблем, связанных с обликом и мотивацией поступков советской элиты, и стала идея Судов чести.

В записных книжках Андрея Андреевича Жданова есть запись:

«Вдолбить (интеллигентам. – С.К.), что за средства народа должны отдавать всё народу…

У крестьян достоинства и духа больше, чем у Клюевой…

Расклевать преувеличенный престиж Америки с Англией…»

А ведь верно мыслил товарищ Жданов! Да и чему удивляться – он ведь об уровне «творческого духа» у «творческой» интеллигенции имел точную информацию. Скажем, 4 марта 1946 года народный комиссар госбезопасности В.Н. Меркулов направил Жданову в ЦК ВКП(б) совершенно секретную записку о недостатках в работе художественной кинематографии в 1945 году. Её стоило бы привести полностью – настолько блестяще в ней на конкретных примерах характерных высказываний конкретных людей был вскрыт «чудовищный бюрократизм», «разъедающий и расшатывающий кинематографию». Увы, придётся ограничиться здесь лишь одной цитатой:

«Режиссёр Ромм М.И. в 1945 году не ставил картины, но его годовой заработок (за участие в работе художественного совета, зарплата по студии, консультации по сценариям, режиссура в театре киноактера) составлял примерно 180 тысяч рублей (годовой оклад Председателя Совета Народных Комиссаров СССР и Председателя Президиума Верховного Совета СССР, то есть Сталина и Калинина, составлял примерно 100 тысяч рублей при годовой зарплате хорошего инженера примерно в 20 тысяч рублей. – С.К.).

Режиссёр Пырьев также в 1945 году постановкой фильма не был занят, но годовая зарплата его составляла 200 тысяч рублей (зарплата на студии Мосфильм, по журналу «Искусство кино», участие в заседаниях художественного совета, консультации по сценариям).

По этому поводу отмечены следующие высказывания:

Главный бухгалтер Комитета по делам кинематографии Черненко И.Е.: «Наблюдая на протяжении долгого времени поведение творческих работников – диву дивишься: у них совершенно паразитическая психология…»..», и т. д.

Читая это, Жданов и Сталин не могли не спрашивать себя: «Да есть ли у них честь и совесть?». И не пора ли их судить если не по уголовным законам, то хотя бы по законам чести?

Первый Суд чести прошёл в Министерстве здравоохранения летом 1947 года, и на нём рассматривалось как раз дело Клюевой – Роскина. Они публично винились, писали покаянные письма Сталину, а в разговорах между собой называли суд «гадостью», а судей – «червяками». Клюева заявляла Роскину, что «они нашего ногтя не стоят».

Я не могу судить, были ли Роскин и Клюева талантливыми учёными, но их нравственный уровень до их же научного уровня явно не «дотягивал». Собственно, это ведь и беспокоило Сталина и Жданова. Ведь двух профессоров судил не уголовный суд, а общественный суд – Суд чести. Уже тогда, когда «дело КР» крутилось, муж и жена два месяца отдыхали в академическом санатории «Узкое». Вот академик Парин по тому же случаю был в 1947 году арестован и получил 25 лет лагерей (в октябре 1953 года освобождён, умер в 1971 году). Министра Митерева сняли с работы…

Между прочим, Парину в 1946 году было всего 43 года, Митереву – 46 лет. Да и Роскин-то имел тогда всего 53 года от роду, а Клюевой не было и пятидесяти. Это была, так сказать, сталинская смена, которая должна была сменить старших в деле улучшения жизни в стране. Но была ли эта смена сталинской?

Вскоре этот вопрос ещё более остро и масштабно встанет перед Сталиным в связи с «ленинградским делом», о котором я скажу позднее.

Что же до Судов чести, то в монографии В. Есакова и Е. Левиной сказано так:

«Из 82 «судов чести», созданных при центральных министерствах и ведомствах, абсолютное большинство из них (стилистика авторов монографии. – С.К.) так и не провело своих заседаний. Да они и не были способны самостоятельно организовать закрытый внутриведомственный политико-воспитательный процесс…»

Вот уж что точно, то – точно! Не могли… Но Сталин ли был тому виной?

Суд чести был образован и в Министерстве государственной безопасности СССР, и в начале 1948 года там рассматривалось дело двух его работников – Бородина и Надежкина. То, насколько такие мероприятия находились в поле зрения Сталина, видно из того, что по итогам суда 15 марта 1948 года было принято постановление Политбюро. В нём, во-первых, было сочтено неправильным то, что министр Абакумов «организовал суд чести… без ведома и согласия Политбюро». Во-вторых, и секретарю ЦК Кузнецову было указано, что «он поступил неправильно, дав т. Абакумову единолично согласие на организацию суда чести…»

Решение суда чести МГБ было приостановлено «для разбора дела Секретариатом ЦК». А пунктом 4 постановления министрам запрещалось «…впредь… организовывать суды чести над работниками министерств без санкции Политбюро ЦК».

Думаю, таким образом Сталин рассчитывал устранить опасность превращения Судов чести в инструмент министерской расправы с неугодными и неудобными – недаром же министры не могли избираться в состав судов.

С другой стороны, видно, что он не имел в виду превратить их в некий поточный инструмент массовых моральных репрессий.

Ещё один суд прошёл 6 июля 1949 года – при Совете Министров СССР. Рассматривалось неблагополучное положение в Министерстве пищевой промышленности СССР. Перед судом предстали 47-летний министр В.П. Зотов и его 53-летний заместитель Н.И. Пронин. Оба были серьёзно понижены. Заведующий секретариатом заместителя председателя Совмина СССР А.Н. Косыгина А.К. Горчаков 9 июля, среди других текущих дел по Совмину, сообщал «шефу» о состоявшемся суде и, в частности, писал:

«Тов. Зотов вёл себя солидно, мало оправдывался и признавал свою плохую работу, приведшую к созданию условий в органах Министерства для массового воровства продукции.

Тов. Пронин многое путал, пытался вывертываться и по каждому обвинению пытался оправдываться… В результате такого виляния и вывертывания часто вызывал смех в зале… <…>

На Суде присутствовали все министры и руководители центральных учреждений. Кроме того, присутствовало 600 человек работников пищевой промышленности союзных республик и 200 человек работников пищевой промышленности г. Москвы».

Спрашивается – нужны были министрам такие публичные «чистки»? Собственно, если бы министры, именно министры, которые по статуту Суда не могли входить в число судей, активно, делом поддержали бы идею судов, то в министерствах и ведомствах Москвы могла бы установиться атмосфера, противоположная той, которая уже начала складываться. То есть принципиальная и здоровая вместо деляческой и затхлой. Ведь тогда в центральных органах если не большинство работников, то здоровое, активное меньшинство их находилось на своих местах и работало честно. Здоровый смех в заде суда над министром Зотовым и его замом Прониным это доказывал лишний раз…

Конечно, в Москве и на верхних этажах власти находились люди, к идее Судов чести лояльные. Так известный (и очень толковый) советский журналист Николай Григорьевич Пальгунов, в 1948 году 50-летний ответственный руководитель ТАСС, а до войны – корреспондент ТАСС в Иране, Франции, Финляндии, выступая в ТАСС по случаю создания там Суда чести, приветствовал новые веяния, призванные, кроме прочего, воспитывать чувство национального достоинства. В те годы был даже снят фильм «Суд чести»…

Но в целом сталинскую и ждановскую идею Судов чести «спустили на тормозах». Стоит ли этому удивляться? Тем более что в ЦК ВКП (б) Суд чести, насколько я понял, не собирался ни разу, что тоже в комментариях вряд ли нуждается. И то, что министрам Суды чести по душе не пришлись, может быть более убедительно, чем что-либо другое, говорило о том, что в «служилой» Москве конца 40-х годов далеко не всё было благополучно.

Суды чести не привились и сошли на нет. Однако можно было не сомневаться, что московская служилая элита эту сталинскую инициативу забыть не могла. И она росту любви элиты к Сталину – любви искренней, а не казенной, – конечно же, не способствовала.

Нехорошая зарубка осталась на памяти у многих.

Ситуация с элитой тревожила. «Сбоили» даже испытанные, казалось бы, кадры – например Молотов. Он уже в 1945 году оказался не на высоте в ряде ситуаций, связанных с жесткой информационной политикой Сталина по отношению к иностранным корреспондентам. Сталин тогда сделал Молотову письменный выговор и был прав. В СССР в то время хватало и бездомных, и голодающих, и большинство западных журналистов хотели бы писать о них, расписывая нелады в стране, которая только что выдюжила тяжелейшую войну. Об успехах этой страны в послевоенном восстановлении западные газетчики были склонны сообщать сквозь зубы.

Тогда Молотов повинился, но вскоре опять произошёл «сбой». 2 декабря 1946 года Общее собрание Академии наук СССР избрало Вячеслава Михайловича в «почетные академики». Заметим, что избирать в академики Сталина – в условиях его якобы тотального культа – никто никогда и не мыслил.

Молотов в это время был в Нью-Йорке и прислал в Академию, её президенту С.И. Вавилову, большую прочувствованную телеграмму. Общее собрание Академии встретило её аплодисментами, 4 декабря её опубликовала «Правда», но взахлёб аплодировали не все. Сталин из Сочи, где он «отдыхал» (в кавычках потому, что это всего лишь означало облегчённый режим работы), 5 декабря, по прочтении «Правды», направил свежеиспечённому академику следующую шифровку:

«МОСКВА, ЦК ВКП(б) тов. МОЛОТОВУ

Лично

Я был поражён твоей телеграммой в адрес Вавилова и Бруевича по поводу твоего избрания почётным членом Академии наук. Неужели ты в самом деле переживаешь восторг в связи с избранием в почётные члены? Что значит подпись «Ваш Молотов»? Я не думал, что ты можешь так расчувствоваться в связи с таким второстепенным делом… Мне кажется, что тебе как государственному деятелю высшего типа следовало бы иметь больше заботы о собственном достоинстве. Вероятно, ты будешь недоволен этой телеграммой, но я не могу поступить иначе, так как считаю себя обязанным сказать тебе правду, как я её понимаю.

Дружков».

Сталин был абсолютно прав – знакомство с текстом телеграммы Молотова в этом убеждает однозначно. Телеграмма же Сталина лишь усиливает чувство уважения к нему у любого человека чести! Причём восхищает даже выбор Сталиным своей условной подписи. Ведь она, впервые появившись в шифрованной переписке Сталина и Молотова в 1945 году, тактично намекала в 1946 году тому, кого Сталин когда-то именовал в письмах «Молотштейн», что это – не выволочка главы государства, а всего лишь дружеский упрёк.

И Молотов, надо сказать, это понял, ответив из Нью-Йорка, куда ему переслали шифровку из Москвы, так:

«СОЧИ, ДРУЖКОВУ

Твою телеграмму насчёт моего ответа Академии наук получил. Вижу, что сделал глупость. Избрание меня в почётные члены отнюдь не приводит меня в восторг. Я чувствовал бы себя лучше, если бы не было этого избрания.

За телеграмму спасибо.

5. XII.46 г. МОЛОТОВ. Нью-Йорк».

Доктора наук В. Есаков и Е. Левина считают ответ Молотова «самоуничижительным», но так реакцию Молотова могут расценивать лишь люди, плохо представляющие себе, что это такое – осознание ошибки у умного человека, обладающего чувством собственного достоинства. Молотов действительно совершил глупость и признавал это искренне.

Но радости от этого он, конечно, не испытывал. И какое-то раздражение против Кобы – вот, мол, всегда он прав, и крыть нечем! – у него, скорее всего, осталось.

Возникали сложности и с такими крупными фигурами, как секретарь ЦК А.А. Кузнецов и председатель Госплана СССР Н.А. Вознесенский. И тот и другой всё более чувствовали себя непогрешимыми властителями судеб, и особенно это проявлялось у высокомерного Вознесенского. Обрисовывались контуры того, что потом было названо «ленинградским делом».

Но вначале – немного о Вознесенском…

По причинам, о которых будет сказано чуть ниже, 5 марта 1949 года Политбюро приняло постановление об утверждении постановления Совмина СССР «О Госплане СССР». Согласно ему Вознесенский освобождался от обязанностей Председателя Госплана и на его место назначался Сабуров. А 7 марта Политбюро вывело Вознесенского из состава Политбюро и удовлетворило его «просьбу» «о предоставлении ему месячного отпуска для лечения в Барвихе».

Но «отпуск» затянулся.

17 августа Вознесенский пишет Сталину письмо, где просит адресата «дать… работу, какую найдете возможной», и признаётся: «Очень тяжело быть в стороне от работы партии и товарищей».

Сталин был склонен скорее верить людям, чем не верить им, даром что он исповедовал принцип «Доверяй, но проверяй». Но вокруг Вознесенского начал стремительно накапливаться очевидный «компромат», причём это была не интрига, а всего лишь запоздавшее выявление несомненных и серьёзнейших прегрешений. Впрочем, пусть читатель судит сам…

22 августа 1949 года уполномоченный ЦК по кадрам в Госплане СССР Е.Е. Андреев направляет записку секретарю ЦК Пономаренко. Андреев докладывал:

«В Госплане СССР концентрируется большое количество документов, содержащих секретные и совершенно секретные сведения государственного значения, однако сохранность документов обеспечивается неудовлетворительно…

Отсутствие надлежащего порядка в обращении с документами привело к тому, что в Госплане СССР в 1944 году пропало 55 секретных и совершенно секретных документов, в 1945 г. – 76, в 1946 г. – 61, в 1947 г. – 23 и в 1948 г. – 21, а всего за 5 лет недосчитывается 236 секретных и совершенно секретных документов…»

и т. д. – на семи листах машинописного текста.

Практически наугад я приведу название лишь нескольких документов, пропавших только в 1947 и 1948 годах, – лишь несколько из длинного их перечня, приводимого Андреевым:

– справка о дефицитах по важнейшим материальным балансам, в том числе по цветным металлам, авиационному бензину и маслам, № 6505, на 4 листах;

– отчёт о работе радиолокационной промышленности за первое полугодие 1947 г. (утрачена 11-я страница), № 11807;

– записка о выполнении народнохозяйственного плана в январе 1948 г., № 865, на 13 листах,

и т. д.

1 сентября Вознесенский в записке Сталину оправдывался, но это был тот случай, когда, как говорят на Востоке, извинение хуже проступка. Хотя и проступок был очень тяжёл. 11 сентября 1949 года на заседании Политбюро Вознесенский был выведен из состава членов ЦК.

В октябре же его арестовали – к тому времени, после ареста в августе секретаря ЦК А.А. Кузнецова, бывшего первого секретаря Ленинградского обкома П.С. Попкова, бывшего Председателя Совета Министров РСФСР М.И. Родионова и других, стало что-то проясняться в делах с Ленинградом, да и не только с ним.

Для справки: Вознесенскому, как и Попкову, к моменту ареста было сорок шесть лет, Кузнецову – сорок четыре года, а Родионову – и вообще сорок два.

«Ленинградское дело» принято называть сфальсифицированным. А краткую суть его «россиянские» «историки» излагают примерно так… Завистливому-де Маленкову все более мешал секретарь ЦК, легендарный первый секретарь Ленинградского горкома партии во время обороны Ленинграда, умница Кузнецов, а интригану Берии – блестящий хозяйственник и экономист, председатель Госплана СССР и зампредсовмина СССР, умница Вознесенский. И они через негодяя Абакумова – тогда министра ГБ – устроили в 1949 году провокацию против двух умниц, начав с ареста 45-летнего Я.Ф. Капустина, второго секретаря Ленинградского обкома. В итоге Кузнецова, Вознесенского и их коллег обвинили в намерении оторвать РСФСР от СССР, сделать Ленинград российской столицей и вообще чуть ли не восстановить в РСФСР капитализм, совершив переворот. Маразматик-де Сталин всему этому поверил, начались аресты, Маленков в Ленинграде выкручивал руки функционерам, добиваясь осуждения действий «антипартийной группы»… И в результате бессчётное число людей пострадало, а самих умниц и ещё кое-кого в октябре 1950 года расстреляли. И только в 1954 году их реабилитировали.

Все это, надо сказать, не более чем неуклюже скроенный Хрущёвым и хрущёвским прокурором Руденко миф. Его подробное разоблачение слишком уж уведёт в сторону от нашей темы, но «ленинградское дело» заслуживает отдельной книги. В рамках же этой книги скажу вот что.

Генеральный прокурор СССР хрущёвец Руденко и сам Хрущёв на собрании актива Ленинградской партийной организации в мае 1954 года излагали всё примерно так, как это изложено выше. При этом Руденко заявил, что Абакумов арестовал Капустина по собственной инициативе, представив его английским агентом, завербованным в ходе давней служебной командировки Капустина в Англию.

На самом же деле Капустин был арестован 23 июля 1950 года по личному указанию Сталина, ознакомившегося с информацией Абакумова.

Но не в том даже дело. К моменту ареста Капустина тот комплекс событий, который и стал стержнем «ленинградского дела», уже в основном имел место быть. ещё 15 февраля 1949 года Политбюро ЦК рассмотрело вопрос о деятельности Кузнецова, Родионова и Попкова и постановило снять Родионова с поста Предсовмина РСФСР, Попкова – с поста первого секретаря Ленинградского обкома, а Кузнецова – с поста секретаря ЦК и направить двух первых на учебу на партийные курсы при ЦК, а последнему объявить выговор.

Руденко в своей речи перед ленинградским партийным активом мягко определил их прегрешения как «нарушения государственной дисциплины и отдельные проступки». Но в постановлении Политбюро, до партийной массы, естественно, не дошедшем (список рассылки заканчивался на первых секретарях обкомов), их действия были определены как антипартийные и противогосударственные.

А это было всегда грехом тягчайшим!

И грех был…

Постановление Политбюро инкриминировало всем трём, во-первых, организацию без разрешения ЦК и Совмина СССР Всесоюзной оптовой ярмарки, проведение которой не было объективно оправдано, привело к «ущербу государству», «разбазариванию государственных товарных фондов» и т. п. Но более существенным было другое обвинение Политбюро, а точнее – Сталина. В Постановлении это звучало так:

«Политбюро ЦК ВКП(б) считает, что отмеченные выше противогосударственные действия явились следствием того, что у т.т. Кузнецова А.А., Родионова, Попкова имеется нездоровый небольшевистский уклон, выражающийся в демагогическом заигрывании с ленинградской организацией, в охаивании ЦК ВКП(б), который якобы не помогает ленинградской организации … в попытках создать средостение между ЦК ВКП(б) и ленинградской организацией и отдалить таким образом ленинградскую организацию от ЦК ВКП(б)…

<…>

ЦК ВКП(б) напоминает, что Зиновьев, когда он пытался превратить ленинградскую организацию в опору своей антиленинской фракции, прибегал к таким же антипартийным методам заигрывания с ленинградской организацией…

<…>

Политбюро ЦК ВКП(б) постановляет:

<…>

4. Отметить, что член Политбюро ЦК ВКП(б) т. Вознесенский, хотя и отклонил предложение т. Попкова о «шефстве» над Ленинградом, указав ему на неправильность такого предложения (выделенные слова, смягчая вину Вознесенского, вписал позднее лично Сталин. – С.К.), тем не менее всё же поступил неправильно, что своевременно не доложил ЦК ВКП(б) об антипартийном предложении «шефствовать» над Ленинградом, сделанном ему т. Попковым».

Вот почему Вознесенскому пришлось отправиться в «отпуск». А 13 августа 1950 года в кабинете Маленкова были арестованы Кузнецов, Попков, Родионов, председатель Ленинградского горисполкома П.Г. Лазутин, первый секретарь Крымского обкома ВКП(б) Н.В. Соловьев, ранее работавший в Ленинграде.

Руденко в мае 1954 года представлял все это как интригу Абакумова, но вот что показывал 24 апреля 1952 года 34-летний Евгений Питовранов, бывший при министре Абакумове замминистра и вместе с Абакумовым арестованный. Стенограмму его допроса новый министр Игнатьев 26 апреля 1952 года направил Сталину, и в ней было, в частности, вот что:

«…Стремясь создать показной авторитет, АБАКУМОВ, используя наше подхалимство, без зазрения совести рекламировал себя как человека, близкого к ЦК ВКП(б) и что он-де имеет большой вес в государстве. В этом, кстати, он пользовался твердой поддержкой вне Министерства.

Вопрос: Кого вы имеете в виду?

Ответ: Бывшего секретаря ЦК ВКП(б) КУЗНЕЦОВА, с которым АБАКУМОВ вскоре после его назначения на пост министра государственной безопасности установил преступную связь, что я основываю на известных мне фактах.

Вопрос: Каких?

Ответ: Для достижения своих вражеских целей АБАКУМОВ при содействии КУЗНЕЦОВА прежде всего обеспечил удобную для себя расстановку кадров, …протащив на руководящие посты угодных ему, АБАКУМОВУ, людей, в том числе и нас, его приближённых.

АБАКУМОВ при помощи КУЗНЕЦОВА фактически прибрал к своим рукам бывшего заведующего административным отделом ЦК ВКП(б) БАКАКИНА, который безропотно продвигал все предложения АБАКУМОВА по кадрам МГБ…», и т. д.

Тут надо заметить, что тесные контакты 38-летнего (в 1946 году, когда он стал министром) Абакумова и 41-летнего (тогда же) Кузнецова сами по себе «преступными» быть не могли. Они были вполне естественными уже потому, что Кузнецов (а не Берия, к слову) тогда курировал спецслужбы по линии ЦК. Но Питовранов, конечно, не лгал – Абакумов поддержкой Кузнецова явно пользовался, хотя позднее, арестованный, он активно отрицал это на допросах. Например, на допросе 4 ноября 1952 года Абакумов, напротив, утверждал, что Кузнецов относился к нему отрицательно. Но очень уж конкретен был (прошу читателя поверить мне здесь на слово) допрашиваемый Питовранов в тех деталях, которыми он доказывал близость Кузнецова и Абакумова.

Но коль так, то вряд ли Абакумов просто для того, чтобы создать себе дутую славу «разоблачителя заговора», стал бы предпринимать что-либо против Капустина, близкого к Кузнецову.

Абакумов прекрасно понимал, что это может ударить по Кузнецову, и так проштрафившемуся. А возьмутся за Кузнецова, смотришь, доберутся и до фактов его благоволения к Абакумову. Выгодно ли это было Абакумову?

Да и зачем было ему форсировать свою карьеру – она у него и так была блестящей, и Сталин к нему относился хорошо. Но в МГБ о Капустине имелась объективно подозрительная информация о его контактах в Англии во время длительной командировки туда в 1935–1936 годах. Надо учесть и то, что 14 мая 1949 года за шпионскую деятельность в пользу Англии был осуждён 50-летний бывший министр морского флота СССР А.А. Афанасьев. «Дуэт» Хрущёва и Руденко в мае 1954 года в Ленинграде и Афанасьева записал в безвинные жертвы провокации Берии, даром что Берия тогда к «органам» отношения не имел, однако Афанасьев действительно был связан с английской разведкой. Плавал в тридцатых годах капитаном дальнего плавания, запутался, а потом – как он сам писал в покаянном заявлении Сталину – «не нашёл в себе мужества открыть Советскому правительству правду и продолжал работать на англичан».

К слову, после того как Афанасьев попросил Сталина позволить ему «загладить свои преступления честным и упорным трудом», Абакумов и его заместитель Круглов считали возможным использовать Афанасьева в должности заместителя начальника строительства № 503 МВД СССР, строившего морской порт в районе Игарки. То есть, далеко не для всех осуждённых высокого ранга приговор в 20 лет лагерей реально означал бушлат заключенного. Нередко всё ограничивалось тем, что их из кабинетов с видом на Москву-реку перемещали в кабинеты с видом на Енисей.

Имея какие-то сведения о Капустине, Абакумов не мог их Сталину не доложить. С одной стороны, Капустин был достаточно крупной фигурой. С другой стороны, атмосфера вокруг Ленинграда тогда уже была такова, что, не обрати Абакумов внимание Сталина на Капустина, это могло быть расценено как солидарность МГБ с Кузнецовым.

У Сталина же, весьма вероятно, могла быть и дополнительная информация о Капустине, почему он и санкционировал его арест.

А уж Капустин с перепугу стал рассказывать о прегрешениях Кузнецова и прочих. Не исключено, впрочем, что Сталин санкционировал арест Капустина по «внутренним» причинам, лишь прикрывая их причинами «внешними». И сразу дал указание Абакумову «помотать» Капустина насчёт настроений Кузнецова и Попкова. Основания, по крайней мере интуитивные, у Сталина для этого, увы, были.

Агентом английской разведки Капустин всё же не был. А вот в кузнецовско-попковско-родионовские шашни замешан, надо полагать, был. Вот и повинился – с чего всё и началось.

Во всяком случае, я «капустинское» начало «ленинградского дела» представляю себе примерно так, как описал выше. И оно для меня тем более реально – как реальным оно было и для Сталина и других старых членов Политбюро, – что Сталин не мог не помнить давней истории с Сергеем Сырцовым, а я эту историю знаю потому, что имею в своём распоряжении трёхтомное издание (тираж 1000 экз.) «Стенограмм заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) за 1923–1938 годы».

Страницы 119–192 (с приложениями – до страницы 357) тома 3-го этого издания посвящены как раз разбору дела Сырцова. Родившись в 1893 году, он в 1913 году вступил в партию большевиков, с ноября 1917 года был председателем Донецкого ревкома, с 1924 года редактировал журнал «Коммунистическая революция», в 1926–1929 годах был секретарем Сибирского крайкома, а в 1929 году стал председателем Совнаркома РСФСР и кандидатом в члены Политбюро.

А 4 ноября 1930 года Политбюро и ЦКК в бурном и долгом заседании рассматривало вопрос «О фракционной деятельности т.т. Сырцова, Ломинадзе и др.».

Сырцов вёл себя то нагловато, то юлил, но вспомнил я о нём в связи с «ленинградским делом» потому, что в одном месте (см. стр. 128 указ. соч.) Сырцов говорил следующее:

«Я знаю, что некоторые товарищи мою нервозность и мои известные настроения в отношении ЦК пытались объяснить тем, что я недоволен ущемлением Совнаркома РСФСР, систематическим суживанием функций Совнаркома РСФСР и пр. Я не думаю, чтобы те товарищи, которые наблюдали меня в работе, считали, что я являюсь таким большим приверженцем и поклонником российской государственности. Меня это дело мало волновало. Я не раз говорил: создайте ясность, какой линии держаться – на полную ликвидацию РСФСР, на суживание её размеров, на суживание функций. Так что элементов великодержавности вы не найдете. Я думаю, наоборот, целый ряд товарищей считали, что у меня нет вкуса, чтобы защищать РСФСР по-настоящему. Не упуская целый ряд деловых соображений, меня ни в коей мере не соблазняли ни отдельная столица для РСФСР или то, чтобы идти на какие-нибудь партийные РСФСРовские органы».

Ворошилов тогда, к слову, откликнулся так: «Это не уклон. Столицу РСФСРовскую иметь неплохо, я за столицу…» И никто Ворошилова ни тогда, ни позднее во фракционеры не зачислял.

Сырцов же и примыкающая к нему группировка имели планы широкие и далеко идущие. Не все к моменту заседания Политбюро 4 ноября было известно. Но Орджоникидзе, бывший тогда по совместительству и председателем ЦКК, бил в самую точку, когда говорил:

«Сырцова мы знаем как бывшего троцкиста, знаем его по Сибири, как проповедника и сторонника знаменитого бухаринского лозунга «обогащайтесь»… <…> Точно так обстоит дело у Ломинадзе и Шацкина. Всем известно, что они патентованные путаники. <…> Удивительный они народ. Если всё идет без заминок, без затруднений, они готовы кричать «ура». А если чуть заминка – они в панику: кризис, крах, катастрофа. Немедленно менять руководство. Негоже нынешнее Политбюро, давай Политбюро в составе Нусинова, Гальперина, Каврайского, Ломинадзе, Сырцова, Шацкина. Вот вам достойные руководители нашей партии и Коминтерна. Замечательно, лучшего не найти…

Они так себя и называли – Политбюро…»

Орджоникидзе говорил много и прямо спрашивал: «Можно ли иметь в штабе нашей партии людей, которые двурушничают?». Сталин тогда сразу же откликнулся: «Нельзя»…

Вся перечисленная Орджоникидзе компания во главе с Сырцовым и первым секретарем Закавказского крайкома Ломинадзе относилась к тогдашней молодой партийной элите. Нусинову было 29 лет, в партии с 1919 года; Каврайскому – 39 лет, в партии с 1917 года; Шацкину – 28 лет, в партии с 1917 года.

Ломинадзе было тридцать три, и он тоже вступил в партию в 1917 году.

По своему духу это были представители революционных – не скажу романтиков, а скорее болтунов и бузотеров. В новой стране они, вчерашние мальчишки, в считаные годы взлетели в высшие круги руководства – пусть не на первых, а большинство даже не на вторых ролях, но…

С Сырцовым же всё было менее однозначно – у него и партийный стаж был дореволюционный, и Ленин его… Впрочем, Ленин, поручая 30 марта 1921 года Петровскому и Фрунзе в Харькове собрать сведения о Сырцове, писал: «Я не знаю Сырцова…». Но даже эту краткую фразу можно было расценивать как своего рода посвящение в рыцари революции.

И ведь что интересно! Сырцов в своих оценках внутриполитической и экономической ситуации был во многом прав – в принципе…

Но не в конкретной исторической обстановке.

Сырцов не видел дальше просчётов в формировании плановых цифр пятилетки, которые были важны, но не определяли сути момента. Однако Сырцов претендовал чуть ли не на политическое руководство страной – как и остальные группирующиеся вокруг него «лидеры». А объективно лидером был и мог им быть только Сталин, который видел созидательную для страны перспективу даже в просчётах, публично заявляя, что совершаемые нами ошибки – это цена за ускоренную учебу. Учиться же тогда надо было быстро – иначе, как верно говорил Сталин, нас просто к началу 40-х годов смяли бы…

Так вот, в 1949 году обстоятельства «ленинградского дела» трагикомическим образом повторяли обстоятельства «дела Сырцова – Ломинадзе» даже в ряде деталей. Вознесенский оказывался неким аналогом Сырцова, а Кузнецов – Ломинадзе. Роднили оба дела также амбиции молодой «элиты» и её претензии на высшее руководство в стране. Роднили и схожие мысли об отдельной «российской» столице, отдельной Компартии и т. п.

Нет, не всё, не всё у «ленинградцев» было чисто… И конспиративные встречи они проводили, и конспиративные планы имели… Собственно, и ярмарку в Питере затеяли не в последнюю очередь для того, чтобы под благовидным предлогом собрать в одном месте руководителей из разных регионов и прозондировать их настроения.

В распоряжении Сталина было достаточно информации, в том числе и записей при помощи оперативной техники бесед Вознесенского с Кузнецовым, Попковым и Родионовым, чтобы почувствовать по отношению прежде всего к Вознесенскому и Кузнецову нечто такое, что, очевидно, чувствовал Тарас Бульба, глядя на отступника Андрия.

Сталин видел в Вознесенском и Кузнецове если и не прямых своих преемников – в хорошей форме тогда были Маленков, Берия, Каганович, Булганин, Пономаренко, то носителей новой морали и новой чести советского лидера. А они оказались из племени выскочек, начинающих морально деградировать почти сразу после того, как попадают на вершины успеха и власти. Сталин имел право надеяться, что даже в частных разговорах относительно молодые руководящие партийцы уровня Кузнецова и Вознесенского спорят о том, как они будут строить Державу после Сталина. А они прикидывали – как они будут ею править. И никакие Суды чести их на путь истинный наставить не могли.

29–30 сентября 1950 года в Ленинграде прошёл судебный процесс по делу Вознесенского, Кузнецова и других. А в ночь на 1 октября Вознесенский, Кузнецов, Попков, Родионов, Капустин и Лазутин были расстреляны.

Около ста человек получили по этому делу от 5 до 25 (единицы) лет лагерей. Чуть более ста были высланы. Это были различные работники ленинградских партийных и советских органов, а также ряд их родственников – близких и дальних. В источниках называются тысячные цифры, однако если быть точным, то всего было осуждено 214 человек, из них основных обвиняемых 69 человек. Данные взяты из справки, представленной Хрущёву 10 декабря 1953 года министром внутренних дел Кругловым и его заместителем Серовым. Поскольку она готовилась в рамках предстоящей реабилитации, то сомневаться в точности цифр не приходится.

Вознесенского, Кузнецова, Попкова, Родионова, Капустина и Лазутина Хрущёв посмертно реабилитировал уже в 1954 году. Но в партии их восстановил лишь Горбачёв – в 1987–1988 годах. Факт – на мой взгляд – на размышления наводящий.

И еще два факта в качестве информации к размышлению о чести, совести и правде. Если уж быть точным, то в упомянутой выше справке было сказано так:

«…Согласно имеющимся приговорам Военной Коллегии и постановлениям Особого Совещания, 23 человека осуждены Военной Коллегией к ВМН (расстрелу), 85 человек осуждены на различные сроки содержания в лагерях и тюрьмах, один человек помещен в психиатрическую больницу для принудительного лечения и 105 человек постановлениями Особого Совещания МГБ направлены в отдалённые районы страны в ссылку на различные сроки, в основном от 5 до 8 лет».

Это, безусловно, наиболее точные данные, относящиеся к «ленинградскому делу», причём они были впервые опубликованы в 2000 году в сборнике документов «Реабилитация: Как это было…» При этом в справке Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС и Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, опубликованной в № 2 за 1989 год горбачёвских «Известий ЦК КПСС», на стр.132 приводятся фамилии ряда расстрелянных, где, кроме основной группы в 6 человек, названы также Г.Ф. Бадаев, И.С. Харитонов, П.И. Левин, М.А. Вознесенская и А.А. Вознесенский (сестра и брат Н.А. Вознесенского), М.В. Басов, Н.В. Соловьев, А.Д. Вербицкий, А.А. Бубнов «и многие другие»…

Итак, в 1954 году мы имеем точное количество в 23 человека, приговорённых к ВМН без указания фамилий. В 1989 году – 15 конкретных фамилий и количественно неопределённое «и многие другие». А вот что мы имеем в 2003 году… В этом году в научном (!) издательстве «Большая Российская энциклопедия» вышел энциклопедический словарь «История Отечества», где во вводной статье можно прочитать:

«В первые послевоенные годы возобновились политические репрессии. По так называемому «ленинградскому делу» были репрессированы сотни советских и партийных функционеров, когда-либо работавших в Ленинграде, свыше 200 человек были расстреляны…»

Вот так. И если бы «россиянские» «историки» отважились начать работу над сборником документов «Фальсификация: как это было…», я мог бы предложить им вышеприведённую документальную коллизию в качестве одного из сюжетов такого сборника.

После войны стали проявлять активность и уцелевшие троцкисты, а их было не так уж и мало. И они были не так уж и бессильны. А при этом они так ничего и не поняли, ничего при этом не забыв. 3 июня 1949 года в спецсообщении Абакумова Сталину № 5495/а шла речь о двух личных секретарях старого кавказского большевика 84-летнего Михи Цхакая, доживавшего в Москве, – Сломницкой и Мурованном. Он – из семьи лесопромышленника, она – из семьи фабриканта. Оба – старые и даже после войны активные, действующие троцкисты, сумевшие втереться в доверие к глубокому старику Цхакая и полной мерой это доверие эксплуатирующие.

Как сообщал Абакумов, в кругу близких ей лиц Сломницкая говорила: «В СССР в данное время нет социализма, нет диктатуры пролетариата, а есть диктатура бюрократии. В стране господствуют произвол и бесправие… Отсюда вывод – для того, чтобы бороться, нужно добиться вступления в партию».

И ведь что интересно! Сломницкая, как в свое время Сырцов, тоже была не совсем неправа. Но что – Сталин не понимал всей опасности бюрократии? Да её ещё Ленин понимал! И боролся с ней. И эту линию всегда выдерживал Сталин. Однако можно ли за тридцать лет выдавить (по определению Чехова, который рекомендовал выдавливать из себя каждый день по капле раба) из массовой психологии то гнусное, что триста лет накапливали в ней цари?

Насчёт произвола и бесправия тоже можно было спорить. Как раз в тот период «бесправия» американский художник Рокуэлл Кент, заблудившись, полночи бродил по Москве, пока часа через три не наткнулся на милиционера, который ему помог. При этом бандитов, хулиганов, проституток или бездомных Кент на улицах не встретил.

Троцкисты были как троцкисты: неумные, амбициозные, догматичные и умелые лишь в устроении пакостей. Они (и прочие «оппозиционеры») в условиях проблем послевоенной жизни оказывались если и не серьёзной опасностью, то – во всяком случае – опасностью. В июне 1949 года Абакумов в спецсообщении 5560/а докладывал Сталину об арестах троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров и анархистов в Москве и Московской области и писал:

«…в результате агентурно-оперативных мероприятий выявлено и арестовано 387 троцкистов, 24 правых, 20 меньшевиков, 27 эсеров и 10 анархистов.

Значительная часть арестованных не только активно участвовала во вражеской деятельности правотроцкистского подполья, но и до последнего времени вела подрывную антисоветскую работу.

Ряд арестованных преступников, проникнув в Москву и её пригороды (вместо того, чтобы отправляться в ссылку после освобождения из лагерей по окончании войны. – С.К.), проживая по временным пропискам или на нелегальном положении, пытались в антисоветских целях установить преступную связь с враждебным элементом…»

Абакумов сообщал также, что «из числа арестованных троцкистов, правых и меньшевиков наиболее характерными являются следующие», и далее, приводя подробные сведения, перечислял:

«ВАЛЕНТИНОВ Г.Б., 1896 года рождения, еврей, <…>

ЛЕЙКИН З.Г., 1902 года рождения, еврей, <…>

ВЕРЖБЛОВСКИЙ Д.В., 1901 года рождения, еврей, <…>

ХАРИТОНОВ М.М., 1887 года рождения, еврей, <…>

МАГИД М.С., 1896 года рождения, еврейка, <…>

ГУРВИЧ Э.И., 1895 года рождения, еврейка, <…>

ГРАНСБЕРГ С.Р., 1895 года рождения, еврейка, <…>

ПРОСВИРИН П.Ф., 1901 года рождения, русский

САМИНСКИЙ Э.З., 1905 года рождения, еврей, <…>

МОСКАЛЁВ М.А., 1902 года рождения, еврей, <…>

БУГАКОВ Л.М., 1902 года рождения, еврей, <…>

УЛИЦКИЙ Н.С., 1891 года рождения, еврей, <…>

КНОРОЗОВСКИЙ Г.П., 1905 года рождения, еврей, <…>

САЛАНТ А.Е., 1908 года рождения, еврейка, <…>

ЛИВШИЦ Б.С., 1897 года рождения, еврей, <…>

ПАЛАТНИКОВ М.А., 1896 года рождения, еврей, <…>

ДОЛИЦКИЙ Е.И., 1901 года рождения, еврей, <…>

УРАЛОВ М.П., 1889 года рождения, русский, <…>

ТРАЦЕВСКАЯ О.А., 1898 года рождения, полька, <…>

САНДЛЕР З.Г., 1905 года рождения, еврей, <…>

КАРПОВ В.В., 1903 года рождения, русский, <…>

ШЕЙНИН Г.Е., 1903 года рождения, еврей, <…>

ДИКИЙ А.С., 1899 года рождения, еврей, <…>

ФЕДУЛОВ М.Л. 1907 года рождения, русский <…>».

Уважаемый читатель, я привёл весь список Абакумова без изъятия, и в нём были пенсионеры, весьма крупные хозяйственные работники, профессора политэкономии, доктора наук, преподаватели вузов, бывшие дипломаты. И за каждым – серьёзные прошлые нелегальные дела, связи с Троцким, с заграницей и внутри страны. И опять – уже новые дела, связи, расчёты, надежды…

Причём аресты троцкистов не были некоей «травлей». Они стали результатом оперативных разработок. После того как в 1948 году из лагерей стали массово освобождать бывших оппозиционеров, было принято постановление правительства об их высылке. Скажем, Новосибирск или Красноярск – не самая глухомань. Однако «борцам за свободу народа» надо было почему-то обязательно вести свою борьбу в Москве и её окрестностях, что и вызвало необходимость проведения чекистской операции. Но это были, повторяю, не гонения, чему лучший пример – известная поэтесса Вера Инбер. К ней, двоюродной племяннице Троцкого, никто никогда претензий не предъявлял. 30 октября 1952 года был подписан в печать 17-й том 2-го издания БСЭ со статьёй о ней.

Но для лучшего понимания читателем ситуации я приведу краткие справки о всего лишь нескольких уроженцах России, носивших фамилию Гальперин. Данные точные, ибо взяты из Российской Еврейской энциклопедии.

Итак…

Гальперин Александр Львович, 1896 года рождения, родился в Баку. Историк и экономист, доктор исторических наук, профессор, преподаватель ряда московских вузов, в том числе и МГУ.

Гальперин Петр Яковлевич, 1902 года рождения, родился в Харькове, психолог, с 1943 года – доцент МГУ.

Гальперин Хаим, 1895 года рождения, родился в Каневе Киевской области. Экономист, в 1923 году окончил Харьковский сельскохозяйственный институт, с 1924 года в Элохим-Израиле.

Гальперин Горацио, 1916 года рождения, в 1919 году вместе с родителями покинул Россию. Банкир, общественный деятель, потомок барона Г.О. Гинцбурга. Возглавлял ряд компаний и акционерных обществ, член ЦК Всемирного еврейского союза и ряда других еврейских организаций.

Гальперин Михаэль Анджело, 1909 года рождения, родился в Варшаве. Профессор Института международных отношений в Женеве. Основные сферы деятельности: финансы, банковское дело и международная экономика. Автор ряда книг, в том числе «Международная торговля» (1947, 1952).

Уважаемый читатель! Я мог бы открыть Еврейскую энциклопедию на другой букве и на другом ряде фамилий, но и тогда картина обрисовалась бы примерно та же, что и приведённая выше. А привел я эту картину не с целью дать на её основании те или иные заключения и выводы, а всего лишь в порядке «информации к размышлению», во-первых, и, во-вторых, для того, чтобы показать, какими в принципе неожиданными и разветвлёнными во всемирном масштабе могли быть связи внутренних троцкистов и вообще советского еврейства на рубеже 40-х – 50-х годов.

Причём эти связи могли иметь вообще очень специфический и нетривиальный характер. В «Письме к съезду» Ленина есть один почти необъяснимый кусок, а именно:

«Я не буду дальше характеризовать других членов ЦК по их личным качествам. Напомню лишь, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно же, не является случайностью, но что он так же мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому».

Как это надо понимать? Октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева – это их печатное заявление о несогласии с решением ЦК начать вооружённое восстание, опубликованное в либеральной газете. Зиновьев и Каменев тем самым фактически выдали планы ЦК, совершили предательство. Ленин тогда требовал исключить их из партии. Это понятно…

Но почему этот эпизод нельзя поставить лично в вину двум вполне взрослым людям, находящимся в ясном уме и здравой памяти? Как и некие личные политические взгляды – третьему человеку?

Объяснить, что имел в виду Ленин, вряд ли возможно, если не знать, что лишь две организованные силы издавна не только разрешают своим членам находиться в любых партиях – вплоть до антагонистических, но и в ряде случаев предписывают им это. Однако неукоснительно требуют исходить в конечном счёте не из партийных, а надпартийных соображений и интересов, а точнее – из интересов той главной надпартийной организации, в которой состоят члены порой даже враждующих между собой партий.

Эти две организации – орден иезуитов и масонство. Не кукольное, театральное масонство, выставляемое напоказ, а то масонство, в ложах которого уже века назад состояли, как состоят они и сейчас, монархи, президенты, премьеры, министры, олигархи, различные партийные лидеры и т. д.

Не на эту ли надпартийную ипостась Троцкого, Зиновьева и Каменева намекал Ленин? Что ж, очень может быть… Но если так, то это означало, что, нейтрализовав эту далеко не святую троицу, Сталин приобрёл себе врага и в лице ещё одной могущественной силы, привыкшей и умеющей выступать во внешнем мире скрыто и так, как будто её и нет?

Наконец были в Москве сороковых – начала пятидесятых годов и те, кто немало потрудился для страны, имел заслуги и награды, занимал выдающееся положение, но уже становился безудержным барахольщиком. На этом поскользнулся тот же Абакумов, но когда он ещё был министром ГБ, по указанию Сталина ему пришлось провести 5 января 1948 года негласный обыск на квартире маршала Жукова в Москве.

Полный перечень обнаруженных там ценностей ещё более длинен и утомителен, чем тот, с которым читатель только что познакомился. Поэтому приведу лишь наиболее «ударные» детали:

– шерстяных тканей, шёлка, парчи, пан-бархата и других материалов – свыше четырех тысяч метров;

– мехов – собольих, обезьяньих, лисьих, котиковых, каракульчовых, каракулевых – 323 шкуры;

– ценных картин классической живописи – 55 штук.

Абакумов сообщал:

«…Свыше двух десятков больших ковров покрывают полы почти всех комнат…

…На даче нет ни одной советской книги, но зато в книжных шкафах стоит большое количество книг в прекрасных переплётах с золотым тиснением исключительно на немецком языке…

…Что касается не обнаруженного на московской квартире ЖУКОВА чемодана с драгоценностями, о чем показал арестованный СЕМОЧКИН, то проверкой выяснилось, что этот чемодан всё время держит при себе жена ЖУКОВА и при поездках берёт его с собой.

Сегодня, когда ЖУКОВ вместе с женой прибыл из Одессы в Москву, указанный чемодан вновь появился у него на квартире, где и находится в настоящее время.

Видимо, следует напрямик потребовать у ЖУКОВА сдачи этого чемодана с драгоценностями…»

Барахло Жукову пришлось сдать. И, спрашивается, какие чувства – уже превратившись в накопителя сундуков – маршал должен был испытывать к Сталину? Уж если не сам Жуков, то его жена, надо полагать, ненавидела Сталина тихой, но страстной ненавистью. А ночная кукушка, как известно, всех перекукует.

Опасные для социализма и народа тенденции – собственнические, карьеристские, шкурные, неотроцкистские и прочие – надо было пресекать.

И это делалось.

Но такие меры затрагивали исключительно верхушку, а персонифицировались они для всех недовольных в личности Сталина. И кто-то из таких недовольных при удачном стечении обстоятельств тоже мог бы решиться на активные действия против Сталина.

А ведь ими круг потенциальных участников потенциального заговора против Сталина не ограничивался…

Глава четвёртая

1948 год. Остров Израиль

Некий Ефим Эткинд в предисловии к книге Арно Люстигера «Сталин и евреи» писал: «Антисемитизм коммунистического руководства в послевоенные годы, прежде всего в последние годы сталинского правления (1948–1953 гг.), оказался особенно страшен…»

Предлагаю читателю сопоставить это заявление с впечатлениями посланника Израиля в СССР М. Намира от Одессы 1950 года: «По оценкам, в городе проживает до 200 тыс. евреев, треть населения. Улицы полны евреев… Их энергичность, бурный темперамент и напористость, характерные для прежних евреев Молдаванки, производят сильное впечатление. В отличие от Москвы, на улице слышен идиш…»

Нет уж, антисемитизмом Сталин не страдал никогда. Что же касается антисионизма, то здесь дела обстояли сложнее. Мировой сионизм приложил очень много усилий, чтобы сделать из Сталина, достаточно лояльного к идеям еврейского национального очага, человека, сионизму враждебного. Поэтому остановимся немного на истории создания Израиля.

«Государство Израиль» (именно так, не просто «Израиль», а «государство Израиль», ибо это – его официальное название) занимает площадь в 20,8 тысячи квадратных километров. Его официальная столица – Иерусалим, но вряд ли в этой «столице» расположено хоть одно важное правительственное учреждение. Однако это – не единственная уникальная черта государства Израиль, выделяющая его из сообщества других государств мира. Скажем, при общем объеме валового внутреннего продукта (ВВП) почти в 100 миллиардов долларов и населении почти 6 миллионов человек доля ВВП, создаваемая в промышленности, равна там всего 17 процентам, плюс – 2 процента ВВП создается в сельском хозяйстве. Остальное же – в сфере услуг.

По этим показателям у государства Израиль нет в мире сотоварищей. Даже в крохотном государстве-острове Барбадос (площадь 0,43 тысячи квадратных километров, население 0,26 миллиона человек) при равной с государством Израиль доле ВВП, создаваемой в промышленности, – тоже 17 процентов, в сельском хозяйстве создается все же 7 процентов. Правда, бывшая вотчина приснопамятного «папы Дока» – Дювалье и знаменитых «тонтон-макутов» – остров-государство Гаити (площадь 27,64 тысячи квадратных километров, население около 7 миллионов человек), хотя и производит меньшую, чем остр… пардон, государство Израиль долю ВВП в промышленности – 13 процентов, в сельском хозяйстве производит 44 процента ВВП.

Даже благодатный остров Кипр – «новорусский» рай для олигархов-чукчей, непривычных к жаркому солнцу, – и тот в промышленности производит 22,4 процента ВВП, а в сельском хозяйстве – 4,4 процента. А у островов-государств Мальта и Маврикий промышленная доля ВВП равна соответственно 34 и 29 процентам (при 5– и 8-процентных сельскохозяйственных долях).

И, чтобы перебрать уж весь государственно-островной алфавит, сообщу, что остров-государство Ямайка, имея площадь и население примерно вполовину меньшее, чем остр… пардон, государство Израиль, производит в промышленности вдвое больший, чем Израиль, процент ВВП (37 %) и вчетверо больший процент (8 %) – в сельском хозяйстве.

Учитывая это, а также то, что, во-первых, сын Евгении Гинзбург Василий Аксёнов открыл на карте мира остров Крым, а во-вторых, то, что государство Израиль со всех сторон окружено единодушно враждебными по отношению к нему государствами, я и назвал эту главу так, как я её назвал.

Да, Израиль – это действительно в некотором смысле остров. И он, к слову, был бы если не необитаемым, то – мало обитаемым «избранным народом», если бы не мощная иммиграция на него, прежде всего из России.

Когда-то «остров» Израиль именовался Палестиной, и именно под этим названием он описан в таком авторитетном источнике, как «Энциклопедический словарь» издателей Ф.А. Брокгауза (Лейпцигъ) и И.А. Ефрона (С.-Петербургъ), где в томе XXII (полутоме 44-м) на странице 622 сказано:

«Плодородiе П. было прославлено в древности не только Библiей, где она называется текущей молокомъ и медомъ… но и классиками; это доказывается и развалинами множества городовъ, и существованiем густого населенiя в древности…»

Палестина действительно была обильна кедровыми и дубовыми лесами, кипарисами, тамарисками, тутовыми, гранатовыми и фисташковыми деревьями, апельсинами и лимонами, миндалем, персиками, абрикосами, виноградом, пшеницей, ячменем, просом, горохом и бобами, артишоками, арбузами, огурцами и тыквами, горчицей и благовонным тмином, а также лилиями и особо известными розами – так называемыми иерихонскими.

Если и не рай, то уж его преддверие – точно!

Но кто же в нём жил? По свидетельству первого, ещё довоенного, издания Большой Советской энциклопедии в 1937 году Палестину (тогда её площадь составляла 26 тысяч квадратных километров) населяло 1 383 000 человек. Из них арабов – 61 %, евреев – 29 %, другие национальности – 10 %.

С 1920 по 1935 год в Палестину приехало на жительство более 260 тысяч евреев, а всего в 1937 году их там жила 401 тысяча. Простой расчёт с учётом того, что евреи тянулись в Палестину и до 1920-го, и после 1935 года, показывает, что сразу после Первой мировой войны в пределах «еврейского национального очага» жило чуть более ста тысяч представителей «избранного народа». Немного… Если же принять в расчёт, что к 1937 году уже вполне сформировалась тенденция силового выдавливания арабов с их исконных земель в Палестине и что эту тенденцию активно формировали как местные сионисты, так и их английские покровители, то не будет ошибочным предположить, что сразу после Первой мировой войны в Палестине жило не менее миллиона арабов.

Собственно, это подтверждается и данными такого авторитетного источника, как Брокгауз и Ефрон:

«Въ настоящее время (не позднее 1897 года. – С.К.) населенiе страны, составляющей древнюю П., не превышаетъ 650 000 чел. Главный контингентъ составляют сирiйцы и арабы; значительно уступаютъ им в численности греки, турки, евреи и франки (т. е. европейцы). Подавляющее большинство населенiя (80 %) исповедаетъ исламъ; за мусульманами следуют христiане различныхъ исповеданiй (всего больше православных) и, наконец, евреи. Последнiе, главным образомъ выходцы изъ Европы (в основном из России. – С.К.), живутъ преимущественно въ городахъ; въ 1894 г. ихъ насчитывалось 65 000 чел.».

Итак, в свое время в этом преддверии рая на земле на одного еврея приходилось девять неевреев. Однако за много лет эта статистика была жестоко и кроваво изменена: теперь на острове «Израиль» на четырёх евреев приходится один араб.

А было время, когда их там почти не было, и лишь в 80-х годах XIX века началась еврейская иммиграция в Палестину, причём первые еврейские сельскохозяйственные колонии создавались на средства парижского Ротшильда.

Палестина, постепенно, с XVI века, подпадавшая под власть Турции, всегда была геостратегически важным местом – недаром туда стремился Бонапарт. Особенно же её значение возросло после открытия Суэцкого канала. И в Палестину потянулись все, начиная с Ротшильдов парижских, лондонских и венских.

Первые сионистские организации, выдвинувшие лозунг создания национального еврейского государства, были – как сообщает нам авторитетная первая БСЭ – «агентурой вначале германского, а впоследствии английского империализма». И действительно, после Первой мировой войны здесь закрепились англичане, получившие в апреле 1920 года на конференции в Сан-Ремо международный мандат на право управления Палестиной, отделявшейся от новообразованной Сирии. Но ещё в 1917 году тогдашний министр иностранных дел Бальфур опубликовал декларацию, провозглашающую идею образования «еврейского национального очага».

Основные же страсти разгорелись уже после Первой мировой войны, когда освободившиеся от турецкой зависимости, вновь образованные арабские государства поняли, что им навязывают теперь, во-первых, зависимость от англичан, полностью выражающих волю сионистов, а во-вторых, навязывают самих сионистов в качестве соотечественников.

Причём не просто евреев, а именно сионистов. Чтобы не быть голословным, сообщу, что первым английским верховным комиссаром Палестины с 1920 по 1925 год был сионист Герберт Семюэль, а главным прокурором – сионист Бентвич.

И с 1922 по 1936 год еврейское население Палестины возросло с 80 до 370 тысяч человек. Еврейские иммигранты вели себя нагло, использовали террор, и на этих, щедро опаляемых солнцем территориях в начале 20-х годов появились первые арабские партизаны. А в августе 1929 года началось восстание арабов, англичанами подавленное. Партизанское же движение продолжалось, партизаны нападали на еврейские колонии и уничтожали еврейские плантации, но даже английская парламентская комиссия Шоу и Симпсона, работавшая в Палестине в 1930 году, вынуждена была признать основной причиной восстаний обезземеливание арабского крестьянства сионистскими колонизаторами.

Впрочем, в 1930 году английский кабинет опубликовал меморандум Пасфильда (Сиднея Вебба), где декларировалось, что «численность еврейского населения Палестины не должна превышать емкости страны».

Формула была явно «резиновой», и в 1932 году еврейская иммиграция в Палестину возросла втрое (!) – 30 тысяч человек за год. В 1934 году она превысила уже 40 тысяч, а в 1935 году достигла 60 тысяч. Результаты не замедлили сказаться: в 1933 году началось новое арабское восстание, подавленное англичанами и отрядами сионистов ещё более жестоко – вождь партизан, крестьянин из-под Наблуса Абу-Джильд, в августе 1934 года был казнён. Однако в мае 1936 года вспыхнула национальная война, которая с тех пор, как мы знаем, фактически не прекращается, переживая то «вялые», то активные фазы.

Англичане были встревожены, и в 1936 году комиссия лорда Пила предложила разделить Палестину на три части: английскую, еврейскую и арабскую по принципу: «Евреям вершки, а арабам – что останется». Арабы вновь взбунтовались, и ситуация им, казалось бы, благоприятствовала – началась германо-польская война, которую Англия и Франция при поощрении США быстро превратили во Вторую мировую. И теперь антианглийски настроенных – что было вполне объяснимо – арабов поддерживали немцы и итальянцы.

Но во Второй мировой войне победили не покровители арабов – немцы, а покровители сионистов – англосаксы. И теперь любые акции тех арабских государств, которые пользовались поддержкой Гитлера, – тот же Египет, можно было легко одернуть – как пронацистски настроенных. К тому же и фактор «Холокоста» (якобы поголовного уничтожения евреев именно нацистами во время войны), раздуваемый до вселенских масштабов, работал против арабов.

Соответственно идея национального очага для евреев мира приобрела вполне реальные очертания.

В 1947 ГОДУ Англия передала палестинский вопрос на рассмотрение Организации Объединённых Наций. Там уже почти полностью хозяйничали Соединённые Штаты, уже почти отладившие так называемую «машину голосования», типичным элементом которой являлись центрально– и латиноамериканские «банановые республики». Единственным камнем преткновения здесь было право «вето» Советского Союза – постоянного члена Совета Безопасности ООН. И намерение США учредить над Палестиной опеку (читай: отдать её в распоряжение США) не прошло.

СССР в 1947 году предлагал создать двунациональное арабо-еврейское государство, а если это окажется невозможным, разделить Палестину на два самостоятельных государства – арабское и еврейское. Но тут имелись и нюансы. И показательно, что, если в томе 17-м второго издания БСЭ, подписанном в печать 30.10.52 года, было прямо сказано об инициативе СССР, то уже в томе 31-м, подписанном в печать 07.02.55 года, в статье «Палестина» было просто сказано, что советская делегация голосовала за образование двух государств.

Действительно, 29 ноября 1947 года английский мандат был прекращен и было принято предложение СССР.

К моменту вынесения резолюции ООН о разделе Палестины там проживало 1 845 тысяч человек, из которых 608 тысяч были евреями. Однако по плану раздела под территорию арабского государства отводилось 11,1 тысячи км2, а под территорию еврейского – 14 тысяч км2. Иерусалим выделялся в отдельную административную единицу с международным режимом.

Далее всё пошло так… Палестина бурлила, а её еврейская часть торжествовала и становилась всё более активной. 17 мая 1948 года был провозглашен «независимый» Израиль, и палестинские евреи сформировали временное коалиционное правительство во главе с лидером правосоциалистической сионистской партии Мапай. Она ориентировалась даже не на англичан, а на США. Впрочем, тогда в Англии уже стали понимать, что Ближний Восток с образованием Израиля будет уплывать из их рук в руки янки, и поэтому многие в Англии были склонны поддерживать арабов, всё же привыкших ориентироваться более на англичан.

Как только «государство Израиль» было провозглашено, началась первая арабо-израильская война «государства Израиль» с семью членами Арабской лиги, в которую входили Египет, Ирак, Саудовская Аравия, Сирия, Ливан, Трансиордания и Йемен. Кто её начал первым, сказать трудно. Так, Большая Российская Энциклопедия утверждает, что война началась «в ночь с 14 на 15 мая через несколько часов после (? – С.К.) провозглашения государства Израиль» вступлением в Палестину войск Арабской лиги.

Но если это было и так, то Израиль сам того хотел, потому что претендовал на большее, чем ему дали. И понятно, что это было возможно лишь при мощной поддержке США и – да, да, Англии, хотя часто заявляют, что решающие поставки оружия в Израиль через Чехословакию и Румынию обеспечил Советский Союз. Но об этом ещё будет сказано в своём месте.

Параллельно евреи начали жестокий и кровавый антиарабский террор, преследующий две цели. Первая – морально запугать и лишить воли к сопротивлению. Вторая – изгнать арабов с их земель. Обе цели успешно обеспечивались. С территории Палестины бежало 900 тысяч арабов, и 25 января 1949 года в Израиле прошли первые выборы в кнессет. США перед выборами предоставили Израилю «заём» (фактически – субсидию) в 100 миллионов тогдашних весьма весомых долларов. И большинство на выборах получила партия Мапай. А 17 февраля 1949 года первым президентом Израиля был избран знаменитый сионистский лидер Хаим Вейцман.

Война тем временем всё шла.

В феврале, марте, июле 1949 года был заключён ряд арабо-израильских перемирий, а к апрелю 1950 года положение определилось: Израиль округлил свою территорию не до 14 тысяч, а до 20,7 тысячи км2 и занял Иерусалим. Пять тысяч квадратных километров палестинской территории отошло к Трансиордании, вскоре переименованной в Иорданское хашимитское королевство.

С мая 1948 года по июнь 1951 года в Израиль въехало около 650 тысяч евреев, и численность их в Палестине была тем самым доведена до более чем миллиона двухсот тысяч человек. С учетом массового изгнания из Палестины – теперь уже Израиля – арабов евреи в Палестине впервые начали преобладать. При этом в промышленности, включая и мелкую, было занято всего 90 тысяч человек. Но и в сельскохозяйственном отношении Израиль благополучным назвать было нельзя: потребности в хлебе «страна» удовлетворяла за свой счёт на 10–12 %, в других продуктах питания – на 20 %. Так что структура занятости населения в Израиле сразу приобрела крайне занятный характер.

Впрочем, до некоторой степени положение смягчалось тем, что примерно 9 % населения Израиля служило в армии, насчитывавшей 110 тысяч человек. Но кто же их кормил? Обычно, если народ не кормит свою армию, ему приходится кормить чужую. Но и здесь «остров Израиль» сразу оказался на особом положении – его армию кормили чужие народы… Достаточно сообщить, что в импорте Израиля доля США составляла тогда 43 %, а доля Англии в экспорте превышала 54 %.

Сталин к афере с Израилем относился двойственно. И тому было много причин, часть которых имела давнее происхождение, часть возникла после 1917 года, а часть – и после 1945 года и даже позднее…

Мощное влияние российских евреев на российские дела отнюдь не было чертой только послереволюционной России – как в этом уверяют неумные русские националисты. Можно было бы привести немало любопытных документов на сей счёт еще из эпохи незабвенного императора Александра I… Однако я приведу лишь один пример из эпохи его двоюродного внучатого племянника Александра III… Вот как накануне Первой мировой войны описывал изменение российской ситуации с начала 80-х годов XIX века журнал «Еврейская старина»:

«В выходцах из черты оседлости происходила полная метаморфоза: откупщик превращался в банкира, подрядчик – в предпринимателя высокого полета, а их служащие – в столичных денди. Образовалась фаланга биржевых маклеров, производивших колоссальные воздушные обороты. Один петербургский еврей-старожил восхищался: «Что был Петербург? Пустыня; теперь же ведь это Бердичев!»…»

То есть идиш давно и полноправно звучал не только в южной Одессе, но и в Северной Пальмире, и революция лишь придала этому процессу более динамичный характер: поскольку русская интеллигенция в массе своей от большевистской революции высокомерно отвернулась, образовавшийся вакуум заполнили выходцы из черты еврейской оседлости.

Это – не мнение, не гипотеза. Это – факт.

Говорить при этом о «еврейском засилье» – глупо, потому что основные процессы в стране определялись сознательной поддержкой большевиков здоровыми силами всех народов СССР, включая их славянское ядро. Но влияние было, причём советское еврейство имело разветвлённые выходы на заграницу, прежде всего на США. Так, пользуясь голодом в России, крайняя сионистская организация «Джойнт» в сотрудничестве со знаменитой Американской Российской ассоциацией (АРА) развила в Советской России просто-таки бурную деятельность, объединяя все российские еврейские организации от Бунда и «Поалей Циона» до правых сионистов. К июлю 1922 года Еврейский общественный комитет (Евобщестком), а фактически – АРА, имел уполномоченных с аппаратами служащих в 300 городах России, Украины и Белоруссии, то есть – в каждом мало-мальски крупном населённом пункте страны.

При этом руководство ОГПУ в начале апреля 1923 года докладывало Политбюро ЦК:

«Американские сотрудники АРА – в большинстве квалифицированные военные, которые в случае надобности смогут стать первоклассными инструкторами контрреволюционных восстаний… Русские сотрудники (на 75 % бывшие офицеры, 20 % помещиков и чиновников)… являются превосходными… каналами, через которые к американцам текут необходимые о России сведения…»

С Евобщесткомом активно сотрудничали такие еврейские общественные деятели, как партийный журналист Давид Заславский, литературный критик Исаак Нусинов, врачи Мирон Вовси и Борис Шимелиович. Последних двух отмечу особо, ибо это были тот самый генерал-майор медицинской службы Мирон Вовси, который в 1945 году занимал пост главного терапевта Красной Армии, и тот самый Борис Шимелиович, который в 1945 году работал главным врачом больницы имени Боткина в Москве.

Откровенно подрывной характер Евобщесткома и «Джойнта» нравился не всем, но тогда за них заступилась одна из будущих «безвинных жертв сталинского террора» – Лев Каменев, заместитель председателя Совнаркома СССР. И тогда же «Джойнт» выступил с «Южным» проектом еврейской колонизации Крыма – с расчётом на бывшее огромное крымское имение барона Гинцбурга и т. п. Впрочем, из-за опасности возмущения масс проект прикрыли. Однако 31 декабря 1927 года аграрное ответвление «Джойнта» – «Агро-Джойнт» – заключил с Советским правительством очередной трёхлетний договор, который 15 февраля 1929 года был продлён на срок до 1953 (пятьдесят третьего) года.

Вот ещё несколько цифр, взятых из монографии Г.В. Костырченко с провокационным заглавием «Тайная политика Сталина», изданной в 2001 году при финансовой поддержке Российского Еврейского Конгресса.

В декабре 1926 года каждый пятый частный торговец страны был евреем… В торговом бизнесе Москвы им принадлежало 75,4 % всех аптек, 54,6 % парфюмерных магазинов, 48,6 % магазинов тканей, 39,4 % галантерейных магазинов. Из 2469 крупных столичных нэпманов 810 (32,8 %) были евреями, а на Украине и в Белоруссии их доля была ещё выше: 66 и 90 % соответственно.

Впрочем, и в среде новой советской интеллигенции сразу закладывалась серьёзная еврейская прослойка: на начало 1927 года в вузах РСФСР каждый десятый будущий педагог, каждый шестой будущий инженер и врач и каждый пятый будущий творческий работник был евреем. Часть из них, к слову, позднее падёт в результате чисток, и падёт в том числе и потому, что многие из них со студенческой скамьи занимали откровенно троцкистские позиции.

В октябре 1937 года было закрыто вначале московское отделение «Агро-Джойнта», а к 1 июня его деятельность была официально прекращена на всей территории СССР.

Льва Каменева в Кремле тогда уже не было, и заступиться за обнаглевших сионистов было некому. В 2001 году их пожалел, правда, историк Г. Костырченко, посетовав, что зловредные-де большевики прикрыли «Агро-Джойнт», несмотря на то что в советскую экономику было-де вложено 25 миллионов долларов. При этом «историк» не сообщил, сколько из советской экономики «левым» образом этих миллионов было тогда высосано. Кроме того, для сравнения приведу данные того же Г. Костырченко: только в 1948 году американские евреи вложили в Палестину 170 миллионов долларов!

В 1937–1938 годах ряд видных советских сионистов был арестован, и в их числе – главный раввин хасид Ш.Я. Медалье, расстрелянный 26 апреля 1938 года. На одном из нелегальных собраний он заявлял: «…Еврейскому народу необходимо сплочение… чтобы спастись от наступления коммунизма».

Да, сионисты в СССР Сталина чувствовали себя всё менее уютно, и надо ли удивляться, что знаменитый еврейский поэт-националист Хаим-Нахман Бялик, писавший на иврите, перед своей смертью в 1934 году заявил, что большевизм является проклятием еврейского народа, а спасением его является гитлеризм. Не верящие мне на слово читатели могут взять стенографический отчет Первого Всесоюзного съезда советских писателей и прочесть речь на нём поэта Ицика Фефера, где он цитирует Бялика.

К слову, жена одного из виднейших участников заговора Тухачевского – заместителя наркома обороны СССР, начальника Главного Политуправления РККА и главного редактора «Красной Звезды» Гамарника, застрелившегося незадолго до ареста, была свояченицей Бялика.

Такая вот деталь…

Пришла война… И оказалось, что Бялик был, мягко говоря, не прав. И с какого-то момента в СССР возникла мысль о создании того, что было потом названо «Еврейский Антифашистский комитет» – ЕАК. Его идея сработала с двух сторон. С одной стороны, Сталин решил использовать международные связи советского еврейства для консолидации всех антигитлеровских сил в мире, и прежде всего в США и Англии, и мобилизации их для помощи СССР. С другой же стороны, притихшие было еврейские националисты и внутренние сионисты увидели в ЕАК новый шанс на реализацию своих давних надежд, связанных с перспективой укрепления своих позиций в стране.

О создании ЕАК публично было объявлено 23 апреля 1942 года в Куйбышеве на пресс-конференции заместителя начальника Совинформбюро Соломона Лозовского (Дридзо). В комитет входило 70 членов, в президиум – 19, а председателем стал директор Государственного еврейского театра Соломон Михоэлс. Не все из членов ЕАК были, конечно, националистами. Скажем, Герой Советского Союза Израиль Фисанович, талантливый советский подводник, погибший на переходе из Англии в Мурманск в 1944 году, был взят в ЕАК, что называется, для блеска. Но стержень ЕАК составляли другие… И вот их-то устремления можно было понять уже из той настойчивости, с которой ряд членов ЕАК добивался издания на идиш собственной газеты. И 7 июня 1942 года вышел первый номер газеты «Эйникайт», что означало «Единение». Десятитысячный тираж был ориентирован вроде бы не столько на распространение в СССР, сколько на заграницу. Но сразу возникал вопрос – единение кого с кем? Однако тогда Сталину было не до выяснения подобных деталей – шла война, Михоэлс и Фефер ездили в США, встречались с Эйнштейном и т. д., какая-то польза от этого была, ну и бог с ними.

В целом же, как я догадываюсь, уже во время войны Сталин начал понимать, что игра не стоила свеч. Достаточно сказать, что за всё время войны евреями во всём мире было передано в фонд помощи СССР около 45 миллионов долларов. Узнав об этом впервые, я был поражён. Только за один 1947 год только из США передать 170 миллионов долларов на Палестину и собрать с мирового еврейства всего 45 миллионов за четыре года войны для страны, которая несла основную тяжесть борьбы с нацизмом!

Вряд ли этот малоизвестный исторический факт нуждается в развернутом комментарии, и я сделаю лишь два кратких замечания. Во-первых, нечего сказать – эффективно действовал ЕАК во внешнем мире… Во-вторых же, невольно задумываешься: опасались ли сионисты поголовного нацистского «Холокоста», если так скупо финансировали наиболее активные антинацистские действия?

Зато ЕАК уже в ходе войны выдвинул идею создания Еврейской автономной республики в Крыму – при благосклонном, к слову, отношении к этой идее Молотова. Вряд ли и этот факт необходимо комментировать подробно, поэтому я просто приведу Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 20 ноября 1948 года, гласившее:

«Утвердить следующее решение бюро Совета Министров СССР:

«Бюро Совета Министров СССР поручает Министерству государственной безопасности СССР немедля распустить Еврейский антифашистский комитет, так как, как показывают факты, этот комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки. В соответствии с этим органы печати этого комитета закрыть, дела комитета забрать, пока никого не арестовывать».

Секретарь ЦК И. Сталин».

Замечу, что я привел этот документ по монографии Г. Костырченко. Однако в сборнике документов «Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953…» полностью текстуально совпадающее с вышеприведённым Постановлением ПБ (за исключением незначительных грамматических отличий) решение Бюро СМ СССР, подписанное Сталиным и Молотовым и направляемое «В девятку для утверждения», датировано 21 ноября 1949 года с пометкой: «Передано по ВЧ от т. Поскребышева 21.XI. в 00 ч. 15 м. (1948 г.)».

Как привести в логическое соответствие эти нестыковки дат, я не знаю, но в качестве забавного текстологического курьеза я его читателю рекомендую.

Но, естественно, не подвергаю при этом сомнению сам факт роспуска ЕАК на высшем уровне. ЕАК был распущен именно так, и финал его был логичным: война закончилась, а ЕАК все не унимался и все более превращался уже не то что в центр внутрисоюзного еврейского национализма, а действительно в удобную международную «крышу» сразу для всех – сионистов, разведчиков, троцкистов и тайных эмиссаров Золотого Интернационала.

Уважаемый читатель волен здесь верить или не верить автору на слово, но сегодня опубликовано достаточно много архивных документов, убеждающих в том, что Сталин – автором текста Постановления был явно он – написал правду. И все эти документы опубликованы «демократическими», естественно, «историками» (иных к архивам не допускают). Эти «историки», правда, сами не поняли, какие информационные «бомбы» они подложили тем самым под собственные же «концепции», но от этого ценность обнародованного ими лишь возрастает.

Вот и Г. Костырченко, приводя текст Постановления Политбюро по ЕАК, заявляет, что Сталин-де просто избавлялся от ЕАК, «избрав для этого наиболее подходящую с его точки зрения, бюрократическую форму». Иными словами, если верить Костырченко, ЕАК с Западом шашней не заводил, а всего лишь «мешал злодею». Но ведь сам факт предельной закрытости высшего партийно-государственного документа исключал вариант «работы» Сталина «на публику». В подобных документах всё и всегда называлось своими именами! Читали-то их считаные люди, само положение которых не давало им никаких возможностей жить иллюзиями или предположениями – они-то знали всё, как есть!

Так что ЕАК действительно запутался во всём сразу – в идейной антисоветчине, в подрывной деятельности, в сотрудничестве и с сионистами, и с западными спецслужбами…

И финал ЕАК, повторяю, был логичным.

К моменту принятия Постановления Политбюро ЦК бессменного председателя ЕАК Соломона Михоэлса уже не было в живых – в январе 1948 года, будучи в служебной командировке в Минске, он погиб там вместе с театральным критиком Голубовым-Потаповым под колесами автомобиля. Судя по всему – в результате случайного наезда.

Типографской краской испачкано немало бумаги для того, чтобы запустить в оборот «документы» о причастности к смерти Соломона Михоэлса органов госбезопасности. Мол, в начале 1948 года «тиран» Сталин отдал тайное распоряжение «обезглавить советское еврейство», организовав устранение «великого» Михоэлса в Минске. В сборнике документов «Лаврентий Берия. 1953», изданном Фондом «Демократия» в 1999 году, приводится даже записка Берии от 2 апреля 1953 года, где прямо говорится, что Михоэлс и Голубов были убиты по поручению министра ГБ СССР Абакумова во исполнение указания Сталина особой группой МГБ СССР в составе заместителя министра ГБ СССР Огольцова и ответственного работника МГБ СССР Шубнякова на загородной даче министра ГБ Белорусской ССР Цанавы. Затем-де трупы были привезены на глухую улицу, где был сымитирован наезд грузового автомобиля.

Подлинность этой записки Берии иногда подвергают сомнению, и я в неё тоже верю не особенно, хотя не исключаю, что Берия её действительно подписывал. Суть этого парадокса я поясню позднее – в главе «13-й отдел ГРУ». Сейчас же скажу вот что…

Дальнейшее развитие событий в 1950–1952 годах показало, что Михоэлса могли спокойно арестовать позднее вместе со всей «головкой» ЕАК и вместе с ней же осудить и расстрелять. Никаких проблем это для Сталина не составило бы. Погибнуть же Михоэлс и Голубов, находясь в крупном подпитии после вечера в ресторане с Ициком Фефером и работниками минских театров, могли и, так сказать, самостоятельно. Из ресторана оба двинулись к знакомому Голубова – скорее всего «добавлять», шли пешком, по тёмным улицам… Трагические случаи, подобные произошедшему с ними, в Минске тогда были часты. А Михоэлс, даже по свидетельству максимально лояльного по отношению к нему Г. Костырченко, обычно любил «пропустить рюмочку» и в тот вечер пропустил их явно немало, ибо приехал в Минск как представитель Комитета по Сталинским премиям, и угощали его потенциальные лауреаты, надо полагать, на славу.

К слову, в воспоминаниях Светланы Аллилуевой, которые охотно цитирует Арно Люстигер, автор книги «Сталин и евреи», имеется такое описание момента получения Сталиным сообщения о смерти Михоэлса, которое сама Аллилуева (или редакторы её «воспоминаний») расценивает как причастность отца к гибели Михоэлса. Но при внимательном рассмотрении свидетельство дочери Сталина напротив – опровергает версии о причастности Сталина к этому делу.

Занятная, к слову, деталь отыскивается в записках начальника Главного Управления кинематографии СССР Б.З. Шумяцкого о просмотрах Сталиным фильмов в Кремле. 3 апреля 1935 года Шумяцкий записал:

«На критические замечания Лаз. Моисеевича (Кагановича. – С.К.) о националистич. душке постановок Еврейского театра (юбилейный спектакль «Короля Лира») Коба заявил, что, судя по данным в киножурнале фрагментам, спектакль очень интересен, постановка исключительно оригинальная, а игра актёров, особенно Михоэлса (Король Лир. – С.К.) и Зускина (Шут. – С.К.), в высокой степени классна…»

Тогда же Сталин на замечание Кагановича, что музыка композитора Пульвера к хроникальному фильму «Биробиджан» о столице Еврейской автономной области «чужая», возразил, что «она очень верно подмечает особые черты еврейской бедноты и её угнетения в прошлом и в то же время по-своему дает новые бодрые мотивы новой еврейской музыки».

И еще деталь… Как видно из документов, относящихся к расследованию смерти Михоэлса и Голубова, они погибли поздним вечером 12 января, но уже давно в различных источниках их гибель почему-то отнесена на 13 января. А почему – сказать не могу.

Так или иначе, московское еврейство устроило Михоэлсу грандиозные похороны, а 14 января 1948 года «Правда» напечатала большой некролог, подписанный почти шестью десятками деятелей искусства и литературы.

Смерть Михоэлса подбавила в настроения прежде всего московского еврейства какой-то лихорадочной истерии. К зданию Еврейского театра, где был выставлен гроб, тянулись километровые очереди, по всей Москве были расклеены большие плакаты, извещавшие о смерти Михоэлса. Перец Маркиш во время гражданской панихиды прочёл стихотворение «Неугасимый светильник», где говорилось об «убийстве Михоэлса».

Вскоре после принятия Постановления Политбюро от 20 ноября 1948 года ряд активистов ЕАК был арестован, началось следствие, которое закончилось 22 марта 1952 года. А 8 мая 1952 года в зале клуба МГБ имени Дзержинского начался суд по делу ЕАК, который закончился 18 июля 1952 года.

Вообще-то тема ЕАК интересна сама по себе, причём в лояльных к ЕАК источниках, например в монографии Г. Костырченко «Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм», книгах А. Люстигера «Сталин и евреи», Ж. Медведева «Сталин и еврейская проблема» и других, не считая сборников документов, изданных в последние десять лет, можно найти много такой информации, которая опровергает адвокатов ЕАК. Но для целей этой книги достаточно сказать, что по делу ЕАК обвинялись Соломон Лозовский – фигура в СССР куда крупнее Михоэлса, Ицик Фефер, Соломон Брегман, Иосиф Юзефович, Борис Шимелиович, Лев Квитко, Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Давид Гофштейн, Вениамин Зускин, Леон Тальми (Лейзер Тальминовицкий), Илья Ватенберг, Эмилия Теумин, Чайка (Хайка) Ватенберг-Островская и Лина Штерн.

Все они, кроме Брегмана и Лины Штерн, были приговорены к расстрелу с конфискацией всего имущества и казнены 12 августа 1952 года.

Дело против заболевшего в тюрьме Брегмана было 9 июля 1952 года приостановлено, и он умер в заключении 23 января 1953 года.

Академик-биохимик-физиолог Лина Штерн получила три года лагерей с поражением на три года в правах без конфискации имущества. 1878 года рождения, дочь состоятельного коммерсанта, экспортёра русского зерна, с юности знакомая с Хаимом Вейцманом – будущим президентом Всемирной сионистской организации и первым президентом государства Израиль, она в 1925 году переселилась в СССР из Женевы, где была ординарным профессором Женевского университета.

Зачем 47-летняя Штерн приехала в СССР? Арно Люстигер утверждает, что для того, чтобы «участвовать в созидательной работе в Советском Союзе», но вряд ли в эту версию верит сам Люстигер. Я не могу сейчас утверждать что-то наверняка, но вся биография этой женщины, никогда не бывшей замужем, властной и самоуверенной, скончавшейся в Москве в 1968 году в возрасте 90 лет, позволяет предполагать в ней крупного сионистского эмиссара – фанатичного и эффективного.

Что же до судьбы руководителей ЕАК, то они действительно были государственными преступниками, ибо, облечённые немалым доверием государства и получая его поддержку, видели смысл своей деятельности не в укреплении позиций собственного государства, а во-первых, в укреплении позиций в этом государстве одной лишь национальной группы, во-вторых, в фактическом противодействии естественному процессу ассимиляции, а в-третьих, поощряя симпатии части граждан собственного государства к государству иностранному.

Фактически ЕАК к концу своего существования пренебрегал интересами не только всего Советского государства, но и интересами советских евреев, точнее – тех из них, кто ощущал себя советским гражданином и никем иным быть не желал и не мог. А ведь таких тогда было большинство…

На фоне следствия по делу ЕАК в стране шли и другие процессы – как уголовные, так и системные. Скажем, в январе 1949 года начался процесс, который был назван «борьбой с космополитизмом», и, надо признать, что основания для такой борьбы к тому времени в стране накопились. Например, в брошюре по бетонным работам её автором употреблялся термин «агитатор», под чем подразумевалась, вообще-то, бетономешалка. Что ж, английский глагол «agitate» действительно имел два значения: «агитировать» и «перемешивать», но…

Впрочем, надо ли дальше продолжать?..

Прошли по стране и увольнения из ряда организаций специалистов-евреев. Так, из Госплана СССР их было уволено сразу 300 человек… Но ведь был из него уволен и русский его председатель – Николай Вознесенский. А те 236 секретных и совершенно секретных документов, которые за пять лет куда-то исчезли в одном лишь Госплане, вряд ли были использованы для растопки русских печей. Высокий же процент уволенных евреев не в последнюю очередь объяснялся непропорционально высоким их процентом во многих государственных структурах. Скажем, на 1 октября 1948 года в вузах СССР кафедрами физики заведовали 301 русский и 217 представителей других национальностей, 153 из которых были евреями. Среди научных сотрудников-физиков в Академии наук СССР было 342 русских, 123 еврея и 31 представитель всех остальных народов СССР, включая украинцев, белорусов, грузин…

В записке заведующего сектором науки ЦК ВКП(б) Юрия Жданова секретарю ЦК М. Суслову от 23 октября 1950 года сообщалось:

«В ряде институтов Академии наук имеет место тенденциозный подбор кадров по национальному признаку… Среди физиков-теоретиков и физико-химиков сложилась монопольная группа – Л.Д. Ландау, М.А. Леонтович, А.Н. Фрумкин, Я.И. Френкель, В.Л. Гинзбург, Е.М. Лифшиц, Г.А. Гринберг, И.М. Франк, А.С. Компанеец, Н.С. Мейман и др. Все теоретические отделы физических и физико-химических институтов укомплектованы сторонниками этой группы, представителями еврейской национальности…»

Таких цифр и цитат можно было бы привести много – ими полна, например, не раз мной уже упоминавшаяся монография Г. Костырченко. Однако я ограничусь уже сообщенным, кратко затронув лишь ряд уголовных процессов рубежа 40-х – начала 50-х годов, воспользовавшись информацией доктора исторических наук Г.В. Костырченко…

Как он сообщает, после войны «заметно активизировалась» «общественно-культурная жизнь евреев» на московском автозаводе имени Сталина (ЗИС). Часть из них, «наиболее спаянная на национальной почве», устраивала коллективные походы в театр Михоэлса, в мае 1948 года направила в ЕАК приветственную телеграмму по случаю образования Израиля и т. п. Душой и организатором таких акций был А.Ф. Эйдинов (Вышедский), помощник директора ЗИСа Лихачева.

В декабре 1949 года Хрущёв стал секретарем ЦК и первым секретарём Московского ГК ВКП(б) и вскоре нагрянул на ЗИС во главе специальной комиссии с проверкой, после чего доложил Сталину о серьёзном неблагополучии там «в связи с активной деятельностью еврейских националистов…» Так началось «дело ЗИС», по которому было арестовано несколько десятков человек, тринадцать из которых, включая Эйдинова, 23 ноября 1950 года расстреляли.

Ещё до событий вокруг ЗИСа, в августе – декабре 1949 года, была арестована группа из десяти работников-евреев на Ярославском автомобильном заводе во главе с главным инженером А.М. Лившицем. На допросах они показали, что вели разговоры о том, что «под прикрытием борьбы с антипатриотизмом в стране развивается русский нацизм (! – С.К.) и пропаганда умышленно подчеркивает преобладание евреев среди космополитов (точным был бы глагол «констатирует». – С.К.), поощряя тем самым антисемитизм…»

Кое-кто из ярославцев был осужден, но тема «космополитизма» тогда зазвучала не зря. Скажем, на челябинском Кировском заводе, где директором был Исаак Зальцман, главный металлург Яков Гольдштейн происходил из семьи крупного горнопромышленника и имел родню за границей, заместитель начальника производства Абрам Белинкин имел родного брата, дядю и двух теток в США, заводской экономист Яков Юдилович имел в США всего двух дядей, но один из них был крупным капиталистом. Это всё было бы не таким уж и криминалом, если бы, скажем, евреи с ЗИСа – граждане СССР – не приветствовали публично создание государства Израиль… Что им было до того Израиля? Он что – был их Родиной? Или всё же они воспринимали его как некую «духовную», «историческую» родину? Но тогда чем был для них Советский Союз?

Зачем, спрашивается, представители тайной иудаистской общины из Сталинска (с 1961 года – Новокузнецка) Кемеровской области направляли в Москву делегацию для приветствия первого посланника Израиля в СССР Голды Меир? В ноябре 1949 года в Сталинске на квартире некоего И.Б. Рапопорта была раскрыта нелегальная синагога, с которой были связаны многие руководители-евреи с Кузнецкого металлургического комбината, в том числе заместитель директора Я.Г. Минц, главный прокатчик С.А. Либерман, начальник финансового отдела С.З. Аршавский, начальник планового отдела Г.Ш. Зельцер, начальник ОТК А.Я. Дехтярь, начальник сортопрокатного цеха З.Х. Эпштейн, заместитель начальника производственного отдела С.А. Лещинер…

По «делу КМК» 18 сентября 1952 года Военная коллегия Верховного суда СССР осудила к расстрелу четверых: Дехтяря, Минца, Либермана и Лещинера – и к 25 годам лагерей троих: Аршавского, Зельцера и Эпштейна.

Однако это отнюдь не означало преследования евреев как евреев. Вспомним впечатления от Одессы посланника Израиля в СССР Намира, побывавшего в этой столице советского еврейства в 1950 году: «…в городе проживает до 200 тыс. евреев, треть населения. Улицы полны евреев… Их энергичность, бурный темперамент и напористость, характерные для прежних евреев Молдаванки, производят сильное впечатление. В отличие от Москвы, на улице слышен идиш…»

Да, несмотря на то что в Москве жило не намного меньше евреев, чем в Одессе, в отличие от Одессы на улицах Москвы ещё не был слышен идиш, и, как я понимаю, с точки зрения Намира это было серьёзным недостатком Москвы. Кое-кто, возможно, усматривал в этом и серьёзный признак антисемитизма сталинского Кремля, но…

Но, так или иначе, пока что на улицах столицы СССР преобладала русская речь. Хотя иногда и еврейские страсти выплескивались на московских улицах бурно, и идиш на них звучал очень громко…

Так, 4 октября 1948 года в московской хоральной синагоге началось празднование еврейского Нового года (Рош ха-Шана), на который прибыли израильские дипломаты во главе с посланником Голдой Меир (Меерсон). Пятидесятилетняя (в тот год) уроженка Киева, она в 8 лет оказалась в США, в 1921 году уехала в Палестину, куда вернулась в 1934 году после двухлетнего пребывания в США. Это была деятельная и напористая сионистка, и её посещение московской синагоги было, как я догадываюсь, хорошо спланированной акцией. И расчёты оправдались – к синагоге сошлось не менее 10 тысяч евреев, многие из которых не смогли попасть внутрь и остались на улице.

По свидетельствам очевидцев, обстановка могла быть описана одним словом – психоз. Интеллигенция и офицеры, солдаты и матери с младенцами, высоко поднятыми на руках, чтобы будущий премьер Израиля могла увидеть своих будущих граждан, выкрики: «Наша Голда! Шолом, Голделе!» и т. д.

13 сентября Меир вновь посетила синагогу, уже по случаю праздника Судного дня (Йом Киппур). И вновь была огромная толпа, которая рёвом приветствовала молитву главного раввина С.М. Шлифера «На следующий год – в Израиле», а по окончании службы проводила Меир до её резиденции в гостинице «Метрополь».

В книге Жореса Медведева «Сталин и еврейская проблема», изданной в 2005 году, на странице 105-й абсолютно голословно утверждается, что обе октябрьские демонстрации в Москве были якобы «организованы самими властями». Замечу, что на той же 105-й странице Ж. Медведев заявляет уже, что «эти совершенно необычные для советской действительности манифестации были спровоцированы (выделение мое. – С.К.) самими властями…»

Организовать что-то и спровоцировать что-то – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Но и сами «аргументы» Ж. Медведева никакой критики не выдерживают: мол, для Сталина и Молотова манифестации не были неожиданны, поскольку МВД им о них не доложило – ни в Сочи Сталину, ни в Москве Молотову.

Каким образом «агенты Кремля» «организовывали» произраильскую и просионистскую истерию в Москве, Жорес Медведев умалчивает, да и что тут можно изобрести? Сказать, что офицеры МГБ ходили по квартирам евреев и зазывали их на встречу с Меир? Ну, это было бы чересчур даже для Жореса Медведева!

Нет, если акции 5 и 13 октября кто-то и организовывал, то отнюдь не по указанию Сталина, якобы желавшего таким образом получить основания для закрытия ЕАК. Все объяснялось проще – Израилю нужны были новые неизбалованные граждане, новые рабочие руки и… И – новое пушечное мясо, потому что Израиль уже вёл войну с Арабской лигой.

Провокации Меир пробуждали у советских евреев радужные надежды, связанные с эмиграцией в Израиль, и побуждали их добиваться этой эмиграции. Ведь евреи всего мира ожидали, что благожелательная тогда по отношению к Израилю советская внешнеполитическая линия будет вскоре дополнена официальным разрешением на выезд евреев из СССР в Израиль.

«На следующий год в Израиле» – это были не только слова традиционной иудаистской молитвы, но и прямой политический лозунг для советских евреев. Те, кто 5 и 13 октября 1948 года приветствовал Меир в Москве, психологически уже покинули землю, где они родились, и мыслями пребывали уже на той «исторической родине», которую ни они, ни их отцы, ни деды и прадеды никогда и одним глазом не видели!

При этом в самом Израиле его «руководство» вело себя по отношению к СССР просто нагло. Вот наглядное тому подтверждение…

Советский Союз стал первым государством мира, которое официально признало Израиль де-юре (Америка признала его вначале лишь де-факто, установив с ним дипломатические отношения лишь в 1949 году). Уже 9 августа 1948 года советская дипломатическая миссия прибыла в Тель-Авив. А далее произошло вот что… 21 августа в тель-авивском театре «Габима» шла опера «Таис», на которой присутствовали и советские дипломаты. Перед спектаклем оркестр исполнил вначале израильский национальный гимн, а затем… американский – в честь находившегося в зале «особого представителя президента США» Дж. К. Макдоналдса.

Поскольку советский гимн не прозвучал, наши дипломаты немедленно покинули зал театра.

Думаю, это стало для Сталина «первым звонком» в процессе переоценки им своей позиции по Израилю, которая была, как уже сказано, неоднозначной. Известный «демократ» Жорес Медведев (и не он, конечно, один) утверждает даже, что Сталин «проявил себя активным сторонником создания государства Израиль».

«Можно сказать больше, – продолжает Ж. Медведев, – без поддержки Сталиным проекта создания еврейского государства на территории Палестины это государство в 1948 году не могло бы быть создано. – И резюмирует: – Поскольку реально Израиль мог появиться лишь в 1948 году, так как именно в это время заканчивалось действие британского мандата на управление этой территорией, то решение Сталина, направленное против Великобритании и её арабских союзников (выделение моё. – С.К.), имело историческое значение».

Медведевы не были бы Медведевыми, если бы постоянно не передергивали. Сталин имел в виду образовать два равноправных государства и не был враждебен арабам. Однако он, пожалуй, действительно вначале рассчитывал, что сможет использовать ситуацию в интересах России. Имеется, например, свидетельство генерала НКВД – МГБ Павла Судоплатова – не очень-то, правда, достоверное – о том, что Сталин якобы предлагал коллегам по Политбюро согласиться с образованием отдельного еврейского государства, которое будет-де «как шило в заднице для арабских государств и заставит их повернуться спиной к Британии».

Возможно, смысл в том был, хотя такая позиция поворачивала арабов спиной и к России, а полностью отвернуться от Англии они не могли по причине сильной от неё экономической, да и политической зависимости.

С другой стороны, создание Израиля могло выглядеть привлекательным для Сталина и потому, что вбивало в перспективе клин также между арабами и Америкой. Не в последнюю очередь поэтому США вначале не признавали Израиль де-юре и вводили формальное эмбарго на поставку оружия в регион.

Сталин мог рассуждать и так… Создание Израиля так или иначе предопределено – этого хотели слишком могучие мировые силы. Если СССР с самого начала официального обсуждения этого вопроса в ООН займёт позицию несогласия и прибегнет к праву «вето» как постоянный член Совета Безопасности ООН, то это не изменит ход процесса по существу, но сильно повредит СССР по причинам, достаточно очевидным.

Так не лучше ли занять позицию, внешне лояльную по отношению и к арабам, и к евреям, то есть – выдвигать идею двух государств? А поскольку арабы находились тогда под всецело английским контролем, быстро трансформирующимся в англо-американский контроль при верховенстве США, то можно и нужно косвенным образом поддержать Израиль. Таким путём можно обрести какое-то реальное влияние там, если не в сионистском руководстве, то в израильской массе, просоветские настроения которой будут влиять на израильские «верхи».

Логика в такой позиции была… И СССР Израиль действительно поддержал, хотя и не так безоглядно, как об этом сегодня рассказывают «продвинутые» историки. Скажем, в различных источниках сообщается о том, что первые шесть недель после начала первой арабо-израильской войны Израиль якобы выручали советские поставки всех видов оружия, включая истребители, шедшие из Чехословакии и Румынии транзитом через Югославию и другие балканские страны. Англия-де вооружала арабов, а США с началом войны, как уже сказано, объявили эмбарго на поставки оружия в Ближневосточный регион.

Военная организация палестинских евреев «Хагана» («Защита») действительно закупила оружие у чехов и румын, однако надо учитывать, что в обеих странах, особенно в Румынии, всегда было сильно еврейское лобби, а позиции СССР в них были тогда уже сильны, но ещё не абсолютны. Так что оружие из Европы «Хагана» могла получить и без нас, что не исключало на первых порах какие-то опосредованные поставки из СССР. Но, вообще-то, перевозки оружия из Чехословакии в Израиль осуществляла группа американских пилотов и техников – якобы помимо воли властей США. Так что надо говорить скорее об «американском», а не «советском» следе в этой истории с оружием.

Пишут и о том, что якобы в Израиль направлялись чуть ли не наши военные советники. Точных данных на сей счёт встречать не приходилось, но бывшие советские офицеры в израильских вооружённых силах были – за счёт имевшей место быть «ползучей» эмиграции. Кто-то мог быть направлен под видом того же эмигранта и в спецкомандировку – спецслужбы мира всегда имеют много различных вариантов проникновения в интересующие их страны.

Но достоверно можно говорить лишь о политической поддержке Израиля Советским Союзом – на первых, опять-таки, порах истории этого «государства». В целом же там с самого начала доминировали США. За 1920–1939 годы США инвестировали в Палестину 4 миллиона фунтов стерлингов, за 1939–1947 годы – уже 7 миллионов фунтов стерлингов, а с мая 1948 года до конца 1949 года – 54 миллиона фунтов стерлингов. Таким вот было американское «эмбарго». Лишь за первый квартал 1949 года США поставили в Израиль товаров на сумму в 3 577 767 фунтов, в то время как из СССР было получено товаров всего на 231 831 фунт.

В 1948 году американский журналист Бенцион Гольдберг, побывавший в 1946 году в СССР, писал из Нью-Йорка Ицику Феферу:

«У сионистской публики (а в настоящее время все евреи почти всюду «сионистская публика») престиж Советского Союза чрезвычайно возрос. Этот престиж так высок, что сионистские руководители даже побаиваются признать этот факт… потому что Америка может запретить сбор денег… А без американских долларов Государство Израиль – не государство, и страна не страна… Государство Израиль ещё долгое (Гольдберг мог быть и точнее: «неопределённо долгое». – С.К.) время будет на хлебах у американского еврейства…»

Одной этой откровенной цитаты достаточно для того, чтобы понять, кто создал «Государство Израиль» и в чьих интересах оно было создано. Вряд ли Сталин с самого начала питал на сей счёт особые иллюзии, но некоторые иллюзии он, как можно предполагать, вначале питал. Но уже в октябре 1948 года по разведывательным каналам он мог получить сообщение (и наверняка его получил) о том, например, что побывавший в Израиле известный сионист, финансист, советник американских президентов и директор «Джойнта» Генри Моргентау-младший по возвращении заявил, что государство Израиль «будет единственным… в Средиземноморском бассейне, на которое мы сможем рассчитывать как на прочный пункт обороны против коммунизма».

А директор Американо-еврейской лиги борьбы с коммунизмом бригадный генерал Дж. Клайн, выступая в мае 1949 года по случаю второй годовщины образования лиги, заявлял:

«…Говорят, что Россия поддерживала Израиль в ООН. Однако в самый разгар так называемой поддержки Израиля Россией сионизм являлся преступлением в России. Он и до сих пор является там преступлением».

Все якобы «непризнания» Израиля Соединёнными Штатами и вся «борьба» за «признание» были лишь не очень-то и тщательно поставленной дымовой завесой для всё более активного проникновения США на Ближний Восток и создания там опорной базы не только и не столько для «обороны против коммунизма», сколько для перспективного контроля над местной нефтью.

Понимая это, Сталин быстро и окончательно пересмотрел свое отношение к проблеме Израиля. Хотя…

Хотя стратегически он и ранее всё понимал верно. Старый товарищ Сталина по революционной и государственной работе Александра Михайловна Коллонтай в ноябре 1939 года была советским послом в Швеции и во время поездки в Москву два раза беседовала со Сталиным в его кабинете в Кремле. Она и оставила нам дневниковую запись (сейчас её дневники хранятся в Архиве МИД РФ) о некоем прогнозе Сталина, который ошеломил её тогда и который сегодня не может не ошеломлять нас.

Полностью это её свидетельство я приведу в конце этой книги, а в этой главе дам лишь часть записи Коллонтай – ту, где она приводит следующие слова Сталина:

«Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он всё ещё рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток. И моё имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний… Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не могла подняться…»

Это было сказано в 1939 году, а менее чем через десять лет этот общий прогноз стал конкретизироваться… Во внешнеполитическом аспекте – в фултонской речи Уинстона Черчилля, в идее «отбрасывания коммунизма», открыто высказанной Джорджем Кеннаном в печати США, а во внутриполитическом аспекте – во всё более националистическом, просионистском и проамериканском характере деятельности ЕАК и тех кругов элитного советского еврейства, которые ЕАК сплачивал отнюдь не в целях укрепления Советской власти и Великой Руси, сплотившей вокруг себя остальные союзные республики СССР.

Теперь Сталин, имея перед собой полную картину ситуации в мире и в стране, рассмотренную через призму проблемы сионизма, мог предпринимать и внешнеполитические, и внутриполитические действия по организации собственной обороны от него. И в этой своей деятельности он тоже наживал себе новых смертельных врагов среди всей той «сионистской публики», о которой писал Феферу Бенцион Гольдберг.

Израиль же все более оказывался «островом» в море арабского гнева, и этот «остров» для СССР не был «островом сокровищ». Дружить надо было с арабами, которые действительно отворачивались от Англии и Запада и не очень-то стремились попасть в зависимость от США.

В Египте уже к началу 50-х годов буржуазная партия «Хизб-аль-Вафд» («Партия делегации») начинала пока несмело требовать ликвидации неравноправных договоренностей с Англией и т. п. В конце января 1952 года в Египте, правда, был совершён переворот – проанглийский и ещё более проамериканский. Однако 23 июля того же года власть в Египте захватила политическая организация «Свободные офицеры» во главе с генералом Нагибом. Король Фарук был низложен, и новым королем был провозглашен его семимесячный сын. Регентский совет и правительство перешли под контроль Нагиба, который 7 сентября 1952 года стал премьер-министром и военным генерал-губернатором.

С 1949 года Исполнительный комитет «Свободных офицеров» возглавлял тогда 31-летний офицер Гамаль Абдель Насер – с 1952 года вице-премьер Египта (в 1954 году он стал премьером). «Свободные офицеры» относились к Сталину, к СССР и к коммунизму без любви (многие из них предпочитали иметь в качестве образца нацистов), но они же относились без любви и к Англии с Америкой, а значит, и к Израилю. И из всего этого выкристаллизовывалась политическая линия, приведшая вскоре к национализации Суэцкого канала и к переориентации на СССР.

26 января 1953 года на заседании Бюро Президиума ЦК КПСС под председательством Сталина рассматривалось, как и ранее на заседаниях Политбюро УК ВКП(б), много разных вопросов, и шестым пунктом повестки дня стояло «О платёжном соглашении и товарообменной сделке с Египтом».

Вряд ли подобные тенденции радовали как США и Израиль, так и активных прихожан московской хоральной синагоги…

МЕЖДУ событиями конца 1948 года и январским заседанием Бюро Президиума ЦК пролегали четыре года, и они были наполнены для Сталина и его державы изменениями во всех отношениях эпохальными. Россия восстала из развалин, она стала ядерной и успешно разворачивала «сталинские стройки коммунизма».

Если мы хотя бы бегло окинем взглядом только самые крупные созидательные заботы страны за один лишь послевоенный год – скажем, всё тот же 1948-й, то они скажут о том времени многое. Вот лишь малая часть вопросов, рассматривавшихся в течение этого года на заседаниях только высшего оперативного органа исполнительной власти СССР – Бюро Совета Министров СССР – и взятых из хроники этих заседаний:

* О государственном бюджете СССР на 1948 год

* О мерах по обеспечению выполнения плана розничного товарооборота на 1948 год

* О ремонте ледокольного и транспортного флота Главсевморпути в 1948 году

* О мероприятиях по ускорению строительства блюминга и рельсобалочного стана на металлургическом заводе Азовсталь Министерства чёрной металлургии

* О мероприятиях по ускорению восстановления и строительства торфопредприятий Ленинградского треста Министерства электростанций

* Об увеличении производства экскаваторов, канавокопателей, автосамосвалов, думпкаров, передвижных кранов, бульдозеров и скреперов

* О землепользовании в Закарпатской области Украинской ССР

* Об ускорении строительства Гюмушской электростанции в Армянской ССР

* О геологоразведочных работах на нефть в Арктике

* О плане распределения молодых рабочих, окончивших школы ФЗО (фабрично-заводского обучения. – С.К.), ремесленные и железнодорожные училища Министерства трудовых резервов

* О мероприятиях по развитию культуры винограда в Московской области

* О производстве легковых автомобилей среднего класса на Горьковском автомобильном заводе им. Молотова

* Об экономии расхода олова в народном хозяйстве

* О развитии точного машиностроения

* О плохом устройстве и обеспечении корейских рабочих на предприятиях и стройках Дальнего Востока

* О комплексном освоении нового сырьевого района Мурманских Кейв

* О подготовке к заготовкам и переработке хлопка-сырца урожая 1948 года

* О мероприятиях по улучшению эксплуатации жилого фонда в городах и рабочих поселках СССР

На этом фоне дело ЕАК и вся мышиная возня вокруг московской хоральной синагоги выглядели мелкой досадной деталью. Однако из этой детали могли проистекать важнейшие последствия…

«Остров» Израиль был где-то далеко. Однако его жители – реальные и потенциальные, а также и его обожатели и покровители жили на одной планете со Сталиным.

И Сталин им очень на этой планете мешал. Причём в последние годы появились очень интересные свидетельства на сей счёт, которые я приведу в конце книги.

Глава пятая

1949 год. Последний юбилей вождя

Последним юбилеем, который страна отметила при живом Сталине, оказалось его семидесятилетие, пришедшееся на 21 декабря 1949 года.

Шестидесятилетний его юбилей пришёлся на год 1939-й – предгрозовой, предвоенный для СССР и уже военный для Европы. Тогда Сталина поздравил германский рейхсканцлер Гитлер, но от «демократических» лидеров поздравлений не поступало, напротив – США, Англия и Франция были на грани разрыва дипломатических отношений с нами, западная пресса была вновь полна злобных антисоветских статей. Именно антисоветских, а не антикоммунистических – таких хватало всегда. Запад не мог простить России: а) того, что в 1939 году она начала проводить внешнюю политику в собственных, а не Запада интересах и заключила с немцами пакт о ненападении; б) того, что осенью 1939 года СССР вступил в войну с Финляндией, исчерпав все мирные возможности для решения давно назревшего пограничного вопроса.

Иными словами, как раз в дни сталинского юбилея 1939 года «демократический» Запад почти не скрывал того, что теперь Сталин и его Держава этому Западу особенно ненавистны. Сюжет настолько интересен и важен, что я, несколько отвлекаясь от темы, на нём немного остановлюсь.

До мая 1939 года во главе наркомата иностранных дел (НКИД) СССР стоял Максим Максимович Литвинов – бывший местечковый еврей из Белостока Макс Валлах. Он был старым революционером, в свое время – агентом «Искры», в эмиграции долго жил в Англии и даже нашёл там жену – англичанку Айви, которая происходила, впрочем, из буржуазной семьи венгерских евреев, осевших на Английском острове ещё со времён Кошута. После революции Литвинов-Валлах пошёл по дипломатической линии.

Сталин многие годы доверял Литвинову, и в 1930 году Литвинов сменил на посту наркома больного Чичерина. Потомственный дипломат и профессиональный революционер-ленинец, Георгий Васильевич был не только яркой личностью, но и верно смотрел на главный внешнеполитический приоритет России: независимо от различий государственного строя Россия должна иметь предельно тесные и мирные отношения с Германией. С любой Германией, потому что в этом была главная выгода России по двум причинам.

Первая: мир России с Германией – это мир в Европе. А мир в Европе – это широкие возможности для России отдать все силы своему внутреннему развитию, для России крайне необходимому уже потому, что оно сильно запоздало.

Второй же причиной были традиционно прочные и развитые экономические связи России и Германии. Никто из других народов не сделал так много для экономического развития России, как немцы. Они преследовали при этом свою выгоду, но и Россия при помощи немецкого капитала развивала собственную производящую промышленность – группы «А». Так было уже при царях, а уж когда начались первые пятилетки, мы закупали у немцев так много, что не будет большим преувеличением сказать, что основная промышленная база этих пятилеток оказалась по происхождению немецкой. В 1932 году мы вывозили из Германии почти все производимые там паровые и газовые турбины, почти все прессы, краны и локомобили, семьдесят процентов станков, шестьдесят – экскаваторов, динамо-машин и металлических ферм, половину никеля, сортового железа, воздуходувок и вентиляторов…

При Ленине и Чичерине истина о необходимости дружбы с Германией нашла свое выражение в Рапалльском советско-германском договоре 1922 года, а уже при Сталине и Чичерине её подтвердил Московский договор, подписанный 12 декабря 1925 года.

Сталин понимал важность хороших отношений с Германией и очень ценил Чичерина, но тот полностью выходил из строя. Литвинов же, став наркомом, пакостил советско-германским связям так, как только мог. Особенно его активность усилилась после прихода в Германии к власти нацистов, и он носился везде с глупейшей (потому что нежизнеспособной) идеей европейской «коллективной безопасности», направленной против Рейха. Эта линия была Западу выгодна – она ссорила русских и немцев, и СССР благосклонно приняли в Лигу Наций, с трибуны которой охотно витийствовал Макс «Литвинов». Для СССР это был тупик, если не сказать хуже.

В конце концов Сталин это понял, и в мае 1939 года ситуация изменилась быстро и круто: Литвинова в НКИД заменил Молотов, получив на подмогу в заместители «кадр» Берии – Владимира Деканозова. Вместо уже обрисовавшегося конфликта СССР и Германии стал – пока незаметно, в рамках тайного дипломатического зондажа, – обрисовываться взаимно мирный вариант.

Закончилось всё, как известно, стремительным визитом в Москву рейхсминистра иностранных дел Риббентропа и заключением 23 августа 1939 года советско-германского пакта о ненападении.

В западных газетах тут же появились карикатуры, где Сталин и Гитлер, обнявшись, шагают вперед по лужам крови и т. п. И уже эти карикатуры доказывали, насколько раздражен Запад тем, что русских и немцев не удалось стравить подобно тому, как это удалось сделать ровно четверть века назад – в 1914 году.

А ведь ещё 28 апреля 1933 года в беседе с советским полпредом Львом Хинчуком Гитлер сказал: «Оба наших государства должны признать непоколебимость фактов взаимного существования на долгое время и исходить из этого в своих действиях. Наши страны являются полными господами каждая у себя и обе не должны вмешиваться во внутреннюю жизнь друг друга…»

Теперь это становилось фактом. Запад тут же выставил это Сталину в общий счёт ненависти к нему, и так уже немалой. Сталина объявили поджигателем войны, а уж когда вскоре в результате германо-польской войны рухнула прогнившая сверху донизу Польша, а СССР вернул себе отторгнутые Польшей в 1921 году западноукраинские и западнобелорусские земли, западная пресса вообще как с цепи сорвалась.

Впрочем, её с цепи просто спустили…

А вскоре счёт «демократического» Запада Сталину пополнился в 1939 году ещё и финскими событиями. В своё время император Александр I, отвоевав в начале XIX века Финляндию у Швеции и дав финнам особые права, перенёс границу России и Великого княжества Финляндского так, что она проходила – уже по меркам ХХ века – на расстоянии, позволяющем финнам обстреливать Ленинград дальнобойной артиллерией. Сталин предлагал финнам отодвинуть границу к Выборгу, да не тут-то было! Финны открыто мечтали о «великой Финляндии» чуть ли не до Урала и уперлись. Теперь приходилось вразумлять их силой, хотя вначале боевые действия шли для нас неудачно.

Рейх занял политически дружественную к СССР позицию, а западные страны посылали в Финляндию «добровольцев», оружие и снаряжение. Англо-французы, «воюющие» с немцами пока ещё в режиме «странной войны», планировали воздушные бомбардировки Баку и Батуми, а Лига Наций исключила СССР из своего состава.

Так что поздравлять Сталина с 60-летним юбилеем Западу было не с руки. Но вряд ли это Сталина особенно огорчало. Тем более что он относился к своим дням рождения спокойно.

Его приёмный сын Артём Сергеев вспоминал, что больших празднований по поводу любых дней рождения в семье Сталина не было. Но подарки тому же Артёму Сталин дарил, и, между прочим, эти подарки тоже характеризовали Сталина вполне определённо. Когда Артёму в 1928 году исполнилось 7 лет, приёмный отец подарил ему «Робинзона Крузо» и сказал при этом:

– Её написал Даниэль Дефо. Там говорится, как человек после кораблекрушения попал на необитаемый остров и жил один. Он был сильным, не пал духом, многому сам научился, потом научил другого. А если бы он пал духом, распустил нюни, то погиб бы…

В 1930 году Сталин подарил Артёму «Маугли», тоже кратко рассказав о мальчике, который попал в лес к животным, ставшим его друзьями. Потом он прибавил:

– Друзья могут быть разные. Если ты их любишь и уважаешь, то они тебе всегда помогут, защитят. Если у тебя нет друзей, ты никого не любишь и тебя никто не любит, то ты погибнешь в трудную минуту…

К 1930 году у Сталина в жизни было немало трудных минут, и он знал, что говорил, потому что каждый раз он преодолевал трудности, не погибал. А значит, у него были друзья, которые любили его и которых любил он сам.

Но это – дни рождения у приёмного сына. А как отмечал Сталин собственные дни рождения? Артём Сергеев сказал и об этом:

«Все проходило обыденно, без торжественности. К этой обыденности что-то добавлялось, какая-то деталь, краска, и разговоры были иные. Но ничего особенного… И потому в памяти не сохранилось чего-то яркого – рядовой день. Много пели обычно…

Даже в 1934 году, когда Сталину исполнялось 55 лет, не было особых приготовлений, не чувствовалось организованного праздника. Просто в Волынском (вторая, кроме Зубалова, государственная дача Сталина. – С.К.) собралось побольше людей… Много смеялись, пели, немного плясали. Там для пляски места не было, чтобы разойтись…».

Тогда пришёл Будённый с баяном, и Сталин тоже немного плясал, за столом был общителен. Так оно и оставалось в дальнейшем. Приходили члены Политбюро, был стол. Подарков не было, так как все знали – Сталин личных подарков не любит, потому что считает: на подарок должен быть отдарок. Дарить и отдаривать надо от чистого сердца, а если тебе кто-то что-то дарит не от души? Как отдаривать такого?

Зато Сталин не забывал поздравить с днём рождения обслуживающих его людей, и вот им-то он подарки делал. А как-то к сталинскому дню рождения дети устроили небольшое представление: Светлана читала стишки, ребята в немудрящих костюмах подыгрывали… Василий к дню рождения отца переплетал старые книги, и это тоже воспринималось как подарок.

Сталин работал без выходных и в свой день рождения – тоже. Даже за праздничным столом разговоры были в основном деловыми – чуть ли не то же заседание Политбюро, но в более раскованной обстановке. Да оно и понятно – люди, преданные делу, и в застолье говорят о делах, тем более когда не так просто собраться всем вместе в неофициальном порядке.

Как вспоминал Артём Сергеев, когда за столом звучали тосты в адрес «новорождённого», Сталин воспринимал их с юмором, и если его начинали захваливать, над оратором беззлобно подтрунивал. Сам же отвечал на тост так, что для каждого находил особенное слово – не назидательное, а деловое, простое и приятное человеку.

Однако шестидесятилетний юбилей – это рубеж серьёзный. И хотя сам Сталин его по-прежнему не выпячивал, в стране эту дату не могли не заметить, и она отмечалась вполне публично. Хотя, порой, и своеобразно.

Впрочем, такой «россиянский» историк, как Геннадий Костырченко, считает – уж не по себе ли равняя? – что Сталин всегда кривил душой. Мол, если он когда и проявлял «скромность», то – напускную. Костырченко пишет, что в 1934 году, «когда физическое устранение бывших лидеров оппозиции ещё только предстояло, Сталин вынужден (?! – С.К.) был, намеренно демонстрируя личную скромность, настоять в политбюро (историк Костырченко так ненавидит все советское, что даже вполне исторический орган – Политбюро всегда именует со строчной буквы, а не с прописной. – С.К.) на принятии следующего постановления…»

И далее идёт фрагмент постановления:

«Уважить просьбу т. Сталина о том, чтобы 21 декабря в день пятидесятипятилетнего юбилея его рождения никаких празднеств или торжеств или выступлений в печати или на собраниях не было допущено».

Костырченко «забывает» при этом напомнить читателю, что 21 декабря 1934 года не исполнилось и сорока дней со дня гибели близкого друга Сталина – Сергея Мироновича Кирова, погибшего 1 декабря 1934 года. Но и без этого Сталину помпа нужна не была. Тем не менее в 1939 году, в год его второго «полного» юбилея, никакое постановление Политбюро от чествования Сталина страну не удержало бы. В 1934 году за Сталиным сознательно шли в основном энтузиасты – пусть их уже и были миллионы. Теперь же за ним шли, убедившись в его правоте, по крайней мере – десятки миллионов.

Праздновать было что и было кому. Но и тут Сталин излишние эмоции сдерживал. Так, в Государственной Третьяковской галерее в декабре 1939 года была открыта большая художественная выставка с показательным названием «Сталин и люди советской страны в изобразительном искусстве». Станковая живопись, портреты, графика, скульптура – несколько сотен произведений. Были среди них и картины, посвящённые лично Сталину, скажем «Ленин и Сталин у карты ГОЭЛРО» Налбандяна, «Дом в Гори, где родился И.В. Сталин» Дм. Тархова, «Сталин с матерью» Кутателадзе, портреты Сталина работы Шегаля, Ряжского, А. Герасимова, Троицкого…

Тем не менее название выставки точно отражало её содержание: на ней были представлены прежде всего люди Советской страны, и это хорошо видно из выпущенного в декабре 1939 года тиражом 3000 экземпляров каталоге выставки. Вот наугад открытый разворот, страницы 18 и 19. Здесь указаны только портреты:

– заслуженной артистки РСФСР А. Орочко работы Марины Волковой;

– И.В. Сталина, «Героя Советского Союза, орденоносца И.Д. Папанина, депутата Верховного Совета СССР» и «Народной артистки СССР орденоносца А.К. Тарасовой», работы Александра Герасимова;

– Героев Советского Союза, орденоносцев В.С. Гризодубовой, П.Д. Осипенко и М.М. Расковой работы Сергея Герасимова;

– майора Агеева, командира N эскадрильи, участника боёв за освобождение народов Западной Украины, работы Михаила Гончарука;

– знатного доменщика Донбасса, орденоносца И.Г. Коробова, депутата Верховного Совета СССР, работы Григория Гордона;

– заслуженного деятеля науки, академика Н.Д. Зелинского и академика А.Н. Баха, депутата Верховного Совета СССР, работы Игоря Грабаря.

И это было для выставки нормой – она была посвящена в первую очередь не Сталину и не его юбилею, а Советской стране, отмечающей юбилей Сталина. Открывал каталог графический портрет Ленина работы П. Васильева, и лишь вторым шёл портрет Сталина работы О. Верейского. Во вступительной же статье к каталогу, подписанной «И.С. Рабинович», имя Сталина встречалось часто, но о его юбилее не было сказано ни слова. И вряд ли это было упущением автора статьи – он-то на патоку не поскупился. Да, выставка была приурочена к сталинскому юбилею – на это он пойти мог, особенно с учетом того, что это была скорее демонстрация в живописи новых людей новой страны. Но посвящать выставку юбилею – это Сталин явно считал излишним.

Так отмечался последний довоенный юбилей вождя.

Началась война, на время которой пришлось 65-летие Сталина. Но и оно отмечалось более чем скромно, хотя декабрь 1944 года был порой, для громких празднований вполне уместной.

И вот теперь близился первый послевоенный его юбилей – уже 70-летний. Почти за два года до семидесятилетия Сталина, 23 февраля 1948 года, в Большом театре торжественно отмечалось тридцатилетие Советской Армии. В президиуме сидел и Сталин. И многие выступавшие не столько говорили об армии, сколько приветствовали его. Сталин никого не перебивал, однако, выбрав небольшой перерыв между выступлениями, поднялся и сказал:

– Товарищи, мне кажется, что вы забыли, куда и зачем вы пришли. У меня сегодня нет юбилея. Вы пришли на юбилей Красной Армии. Так, пожалуйста, и говорите о Красной Армии. Я говорю это тем, кто перепутал, забыл, чей сегодня юбилей. Юбиляр сегодня Красная Армия, а не товарищ Сталин…

21 декабря 1949 года наступил и юбилей самого товарища Сталина – последний при его жизни. Уже через десять лет, в 1959 году, восьмидесятилетие Сталина Хрущёв и хрущёвцы, по сути, замолчат. Пока же на дворе был конец 1949 года… И как же был отмечен в СССР юбилей Сталина на этот раз?

Знавший Сталина как близкого человека, как приёмного отца, Артём Сергеев свидетельствовал:

«Он не упивался превозношением себя, а, наоборот, принимал это как неизбежный ритуал, как вынужденное действие, не доставлявшее ему большого удовольствия. И ни в коем случае он не считал свой день рождения праздником даже и своим, а не то что страны…»

Однако 70-летие со дня рождения Генералиссимуса Советского Союза, Председателя Совета Министров СССР и Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина было не столько его личным праздником, сколько серьёзным общественным событием. Причём – событием в масштабе всей планеты. Ведь к своему 70-летию Сталин подошёл как самый значительный из мировых лидеров, как один из «Большой тройки» времён войны, как глава великой державы, победившей нацизм, освободившей Европу и в считаные годы сумевшей подняться из руин.

К 70-летию Сталина он был признанным лидером всех мировых левых сил и складывающейся мировой системы народной демократии и социализма.

Наконец, он был главой одной из двух ядерных держав и верховным руководителем наиболее мощной армии в мире. И при этом на территории Германии, Австрии, Польши, Венгрии, Румынии находились вооружённые силы, для которых приказ Сталина был приказом Родины.

Юбилей Сталина невозможно было не отмечать, а это означало, что отмечаться он будет планетарно.

Не понимать этого Сталин не мог… Если даже представить на минуту, что он директивным образом отказался бы от любого официального чествования себя – как это иногда и делают юбиляры, то этого бы никто не понял не то что в стране, но прежде всего во внешнем мире. Отсутствие в СССР торжеств, и торжеств пышных, в честь юбилея Сталина вызвало бы оживлённые комментарии, догадки и т. п. Поэтому праздновать надо было.

И вот как всё было организовано…

В номере 337 «Правды» за 3 декабря, среду, на первой полосе появилось сообщение «В Президиуме Верховного Совета СССР», где говорилось:

«21 декабря 1949 года исполняется 70 лет со дня рождения тов. И.В. Сталина. В связи с этим Президиум Верховного Совета СССР образовал Комитет в следующем составе: т.т. Шверник Н.М. (председатель), Александров Г.В., Алексеев В.Н., Амосов В.М., Ангелина П.Н., … (далее продолжался длинный список, заканчивающийся Шостаковичем Д.Д., Юсуповым У. и Ярыгиной Н.К. – С.К.)…

На Комитет возложена разработка и организация проведения мероприятий, связанных с семидесятилетием со дня рождения тов. И.В. Сталина».

Со следующего номера в «шапке» «Правды» кроме традиционного для конца года в СССР анонса раздела «Рапорты товарищу И.В. Сталину» второй строкой появилось название нового раздела: «Ознаменуем 70-летие со дня рождения товарища И.В. Сталина новыми производственными успехами». Ниже шло: «Социалистические обязательства шахты комбината «Тулауголь» в честь 70-летия со дня рождения тов. И.В. Сталина (1 стр.); Развёртывается социалистическое соревнование в честь 70-летия со дня рождения тов. И.В. Сталина (1 стр.)…»

С этого дня в каждом номере «Правды» до 21 декабря 1949 года публиковались материалы, тон которым задал 339-й номер, где сообщалось:

«Со всех сторон нашей необъятной Родины поступают сведения о небывалом подъёме социалистического соревнования в честь семидесятилетия со дня рождения тов. И.В. Сталина.

Нынешний год ознаменован многими новыми проявлениями замечательной патриотической инициативы масс. Но никогда ещё волна социалистического соревнования и стахановского движения не поднималась так высоко, как в эти дни, когда Советская страна готовится встретить … семидесятилетие со дня рождения великого вождя народов, любимого учителя и друга всего трудящегося человечества товарища И.В. Сталина…»

Кузнецкий металлургический комбинат им. И.В. Сталина, Горьковский автозавод им. В.М. Молотова, Балахнинский целлюлозно-бумажный комбинат им. Дзержинского, медеплавильщики Урала, Ленинградский гидролизный завод им. С.М. Кирова, Московский автозавод им. Сталина, Томская железная дорога, хлопководы Таджикистана и цитрусоводы Абхазии – всё как положено: «От Москвы до самых до окраин…», из номера в номер.

Появился в «Правде» и постоянный – до 21 декабря 1949 года – раздел «Трудящиеся всего мира выражают свою любовь и благодарность великому вождю и учителю И.В. Сталину».

Польша, Чехословакия, Венгрия, Франция, Бельгия, Италия и т. д. Образовывались национальные комитеты по празднованию, готовились подарки. Вот лишь одно сообщение в «Правде», № 342 от 8 декабря:

«Скульптор из города Ревел (департамент Верхняя Гаронна) Жорж Курду посылает товарищу Сталину скульптуру рабочего Франции с надписью: «Скромный подарок тому, кто указывает миру путь к миру, хлебу и свободе»…»

В том же номере в хронике подготовки к юбилею Сталина можно было прочесть:

«ПРАГА. 8 дек. (ТАСС). Как сообщает агентство Телепресс из Брюсселя, Центральный Комитет Бельгийской коммунистической партии преподнесет И.В. Сталину ко дню его 70-летия неопубликованное письмо Карла Маркса, написанное 90 лет тому назад. Письмо прекрасно сохранилось. Оно было послано Марксом из Манчестера председателю Демократической ассоциации Брюсселя Люсьену Жотрану».

Всего десять лет назад такое не могло происходить в Европе так открыто, почти официально! Шестидесятилетие Сталина отмечалось как достаточно локальное событие. Семидесятилетие превращалось в событие мирового уровня.

Могло ли всё это нравиться «сливкам» Запада, Золотой Элите капиталистического мира? Сталин и страна Сталина – и это приходилось признавать – становились всё более привлекательными для широких масс по всей планете. Сегодня «продвинутые» «историки» и телекомментаторы представляют дело так, как будто после того, как Красная Армия пришла в Европу, наши солдаты и офицеры лишь слюни пускали, глядя на европейский «шик»… Но, во-первых, умный человек в таких случаях не разевает рот от удивления, а сжимает зубы, думая: «Поскорее бы добраться до дома да засучить рукава, чтобы и у нас было так же…»

Во-вторых, «шик»-то был напускным, ибо выражал основной принцип капитализма: «Меньшинству – густо, большинству – пусто». СССР пока не производил холодильников, но зато сын советского рабочего мог стать студентом МГУ, а для сына английского рабочего Оксфордский университет был невозможен, как и Гарвардский университет для сына американского рабочего.

Француз или итальянец мог, идя по своей стране, наткнуться на колючую проволоку с табличкой «PRIVAT», а советский человек проходил необъятной Родиной своей как хозяин, свободно, – от Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей…

Когда-то это ценилось.

Придя в Европу, русские не всегда создавали о себе представление у европейцев, для России благоприятное, – ведь в Европу пришла очень разная Россия!

Во-первых, это была всё ещё Россия с «родимыми пятнами» не столько даже капитализма, сколько феодализма. Всего двадцать восемь лет отделяли Россию-победительницу от дореволюционной «шатущей» России, описанной Максом Волошиным в 1923 году.

Во-вторых, в Европу пришла Россия с душой, уязвлённой великими утратами, общественными и личными. Что чувствовал запорожец, оставивший за спиной освобождённый родной город со взорванным Днепрогэсом, когда он входил в ухоженный германский городок? А что чувствовал отец, потерявший из-за германо-итало-венгеро-румынской агрессии против СССР детей? А сыновья, потерявшие из-за войны родителей?

Поэтому имели место и гнусные истории, и кровавые эксцессы…

Однако в Европу пришла не только волошинская «Расея», но и Советская Россия, обладающая сдержанным достоинством. Её облик не мог не привлекать, не удивлять и не наводить простых европейцев на серьёзные раздумья.

Вот почему энтузиазм в мире по поводу предстоящего юбилея Сталина был неподдельным, а Сталин действительно имел право именоваться (хотя сам этого никогда не подчёркивал) великим вождем и учителем трудящихся всего мира.

Говоря коротко, Сталин оказывался таким личностным центром притяжения для всех подлинно прогрессивных и здоровых сил планеты, замены и аналога которому эти силы иметь не могли. И он же оказывался безальтернативной, незаменимой никем фигурой в мировом противостоянии здоровых мировых сил силам реакционным, движимым лишь своекорыстием.

Даже Ленин не обладал таким реальным идейным и моральным влиянием на будущее мира, какое обрёл Сталин к началу 50-х годов. И уж ни в какое сравнение не шли материальные и военные возможности страны Ленина и страны Сталина.

И эта страна имела теперь опорные военные базы в центре Европы. Причём имела их в результате не завоевательной, а освободительной войны, то есть по праву не просто победителя, но по праву победившей жертвы агрессии.

А во Франции, в Италии, в Бельгии, в Австрии возрастали авторитет и влияние коммунистов, не говоря уже об Албании, Болгарии, Венгрии, Польше, Румынии, Чехословакии и Восточной Германии. С трудом удалось подавить англичанам и янки левое восстание в Греции, и хотя с Югославией у Сталина отношения испортились вдрызг, югославы всё же в массе своей желали социализма.

Тут было над чем подумать и, говоря языком казённым, «правящим кругам капиталистических стран», и мировым финансистам, и мультимиллионерам, и монархам, премьерам, главам спецслужб…

И вообще всей Золотой Элите Запада.

Чем ближе к дню 21 декабря, тем больше своих материалов «Правда» посвящала предстоящему событию. Борис Полевой публиковал статью о «тех залах Музея Революции, где выставлены подарки трудящихся Иосифу Виссарионовичу Сталину…» Да, Сталин отрицал подарки, чтобы исключить возможность получить подарок неискренний. Но с какого-то момента поток подарков Сталину не от лиц, лично его окружавших, а от простых людей, возник и потёк стихийно. И остановить его было уже нельзя, хотя в этот естественный поток со временем стали вливаться и организованные подхалимами ручьи большей или меньшей казёнщины…

Полевой рассказывал о подаренной Сталину деревянной трубке, вырезанной из обломка немецкого самолёта матросами из бригады морской пехоты, защищавшей Сталинград… О плексигласовой коробочке для табака, сделанной для Сталина гвардии старшиной Игорем Никольским тоже из остатков сбитого самолета Люфтваффе. Своё письмо Сталину старшина закончил так: «…Писал, как думал. Делал, как мог».

Головной убор индейского вождя для почётного вождя индейских племен Сталина… Его вышитый русской женщиной портрет… Подарки занимали несколько залов… Сталин вряд ли большинство из них даже видел – это было физически невозможно. Но подарки шли и шли…

Алексей Сурков в «Правде» писал:

Любовь и нежность матери-отчизны

Сегодня Вам несут её сыны.

Ведь семь десятилетий Вашей жизни

Столетиям в истории равны…

И такое писалось, в общем-то, искренне. Даже – профессиональными поэтами. Хотя хватало и искусственного пафоса… Так, 12 декабря «Правда» публиковала среди других «народных» песен о Сталине и «белорусскую народную» песню:

Светлую дороженьку

Ленин проложил,

Ленина дороженьку

Сталин завершил…

Не думаю, что Сталина очень радовало это «народное» «творчество».

А день 21 декабря приближался. 12 декабря в Москву прибыла китайская делегация во главе с Мао Цзэдуном. В тот же день его принял Сталин. Потом делегации пошли потоком: болгарская во главе с секретарем ЦК БКП Вылко Червенковым, германская – с Вальтером Ульбрихтом, румынская – с Георгиу-Дежем и Анной Паукер, монгольская – с Цеденбалом, венгерская – с Матиасом Ракоши…

В день юбилея «Правда» вышла с огромным портретом юбиляра. Публиковались указы Президиума Верховного Совета СССР о награждении его орденом Ленина и об учреждении международных Сталинских премий «За укрепление мира между народами». Присуждение премий должно было производиться 21 декабря каждого года, начиная с 1950-го.

Этот номер «Правды» вышел на 12 полосах, и почти весь он был отведён под огромные статьи, первой из которых шла полосная статья Молотова «Сталин и сталинское руководство», а второй – тоже полосная статья Берии «Великий вдохновитель и организатор побед коммунизма».

Далее шли полосные статьи Ворошилова, Микояна, Кагановича и Булганина, а затем – по две на полосе – статьи Андреева, Хрущёва, Косыгина, Шверника, Шкирятова. Завершающей была статья Поскрёбышева «Любимый отец и великий учитель», занявшая правую половину 11-й полосы и левую половину 12-й.

Большинство из этих статей было, надо сказать, вполне читаемо, несмотря на официально юбилейный характер.

Вечером 21 декабря в Большом театре вступительной речью Председателя Верховного Совета СССР Шверника открылось торжественное заседание. В глубине сцены помещался огромный портрет Сталина, изображённого с одной-единственной наградой, которую он носил и в жизни, – Золотой Звездой «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда.

На фотографии, появившейся в «Правде» 22 декабря, президиум собрания размещался (слева направо) так: Пальмиро Тольятти, Косыгин, Каганович, Мао Цзэдун, Булганин, Сталин, Вальтер Ульбрихт, Юмжагийн Цеденбал, Хрущёв, Иоганн Коплениг из Австрии, Долорес Ибаррури, Георгиу-Деж, Суслов, Шверник, Вылко Червенков, Маленков, В. Широкий (член Президиума ЦК Компартии Чехословакии), Берия (он сидел в первом ряду между Маленковым и Ворошиловым), Ворошилов, Молотов, Микоян, Матиас Ракоши.

После Шверника выступали многие, но – весьма кратко, что было вполне объяснимо: всего в тот вечер выступило тридцать пять человек.

22 декабря в Кремле был правительственный приём. И затем гости начали разъезжаться по домам. А в «Правде» несколько номеров подряд публиковались поздравления от всей страны и от всего мира.

Сдержанно, сквозь зубы, Сталина поздравляли официальные руководители западных стран: французы Венсан Ориоль и Жорж Бидо, англичанин Эттли, итальянец де Гаспари, австриец Карл Реннер… Поздравил Сталина и премьер Израиля Давид Бен Гурион. Официально поздравляли Норвегия, Исландия, Бельгия, Иран, Индия, Финляндия, Афганистан и т. д.

И лишь президент США Трумэн не нашёл в себе сил поздравить мирового лидера № 1 хотя бы парой строк.

И это было, конечно, показательно.

Год последнего прижизненного юбилея Сталина был для Запада, и особенно для США, не очень удачным во всех отношениях.

Главным ударом стало, конечно, августовское испытание Советским Союзом ядерного оружия. Такого быстрого успеха в США не ожидали.

Не радовало и то, что в Китае окончательно победил Мао Цзэдун. Первого октября на площади Тяньаньмынь он провозгласил Китайскую Народную Республику. Теперь в распоряжении США оставалась лишь одна база в Китае – Тайвань Чай Канши, а СССР получал хотя и не беспроблемного, однако мощного союзника. Если бы ось «Москва – Пекин» укреплялась, это было в перспективе для Запада более чем опасно.

Были, конечно, у США и успехи. 4 апреля в Вашингтоне Бельгия, Великобритания, Дания, Исландия, Италия, Канада, Люксембург, Нидерланды, Норвегия, Португалия, США и Франция подписали Североатлантический договор, образовав НАТО. Но этот успех был омрачён для Запада созданием в январе Совета экономической взаимопомощи. В СЭВ вошли Болгария, Венгрия, Польша, Румыния, СССР и Чехословакия.

24 мая США завершили процесс раскола Германии – в этот день была образована ФРГ и её первым канцлером стал Конрад Аденауэр. Но и этот успех в немалой мере обесценивался провозглашением 7 октября ГДР.

Безусловным успехом можно было назвать лишь победу монархистов в Греции – 9 октября закончилась гражданская война между коммунистической Национально-освободительной армией и армией короля Павла, фактической марионетки США и Англии. И особенно отрадно было то, что победа пришла потому, что маршал Тито, порвав с СССР, прекратил поставки оружия греческим «левым».

В целом же общая мировая ситуация из-под контроля США и Золотого Интернационала всё более ускользала.

Впрочем, и Сталин в год своего семидесятилетия не имел оснований быть особенно довольным. Фактор раскручивающегося «ленинградского дела», «дела ЕАК» и прочих «дел» не мог не омрачать раздумий Сталина «о времени и о себе»…

4 марта 1949 года пришлось заменить Молотова на посту министра иностранных дел Вышинским, и хотя Молотов оставался заместителем Председателя СМ СССР и членом руководящей «пятёрки» Политбюро, полагаться на него так, как раньше, Сталин уже не мог.

Да и только ли о Молотове можно было так сказать? Уже накануне юбилея, 12 декабря 1949 года, за «зажим критики, отсутствие самокритики и неправильное отношение к кадрам» пришлось расстаться с 43-летним первым секретарём Московского горкома партии и одновременно секретарём ЦК ВКП(б).

История с Поповым началась 20 октября 1949 года, когда на имя Сталина поступило письмо, подписанное: «Инженеры коммунисты завода имени Сталина Марецкий, Соколова, Клименко». 29 октября Сталин переправил его Маленкову вместе с собственной большой запиской, начинавшейся так:

«Тов. Маленкову.

На днях получил письмо, подписанное инженерами-коммунистами завода имени Сталина Марецким, Соколовой, Клименко о недостатках в работе секретаря МК т. Попова.

Я не знаю подписавших письмо товарищей. Возможно, что эти фамилии являются вымышленными (это нужно проверить) (Сталин предположил верно. – С.К.). Но не в том дело. Дело в том, что упомянутые в письме факты мне хорошо известны, о них я получал несколько писем от отдельных товарищей Московской организации. Возможно, что я виноват в том, что не обращал должного внимания на эти сигналы. Не обращал должного внимания, так как верил тов. Попову. Но теперь…»

Теперь Сталин предлагал назначить комиссию Политбюро для разбирательства. А разбирать было что… Авторы письма Сталину рисовали картину невеселую, но – увы, в отличие от их фамилий – не вымышленную:

«Тов. Сталину и членам Политбюро ЦК ВКП(б).

Большевики Московской организации вполголоса заговорили, пока в кулуарах, о том, не пришёл ли момент своевременного вскрытия давно назреваемого гнойника в головке нашей организации. Речь идёт о весьма подозрительной политике, проводимой секретарём МК ВКП(б) т. Поповым. <…>».

Сталинский лозунг о самокритике, невзирая на лица, трансформирован школой Попова так – критике подлежат только подчинённые. Основные партийные массы устранены из жизни партии. <…>

Нам кажется, что на нашем здоровом теле в Москве развился чир не меньше Ленинградского.

Действия Попова прямо-таки сомнительны. Попов самый молодой из секретарей ЦК. Будучи одержим… манией вождизма, его одолевает мысль в будущем стать лидером нашей партии и народа. <…>

На банкете по случаю 800-летия Москвы один из подхалимов поднял тост «За будущего вождя нашей партии Георгия Максимовича». Присутствовавший Попов пропустил мимо ушей и будто согласился с прогнозом. Тогда как нужно было одернуть дурака или после обсудить о его партийности…»

Стиль письма был резок и колоритен, а суть его – конкретной и доказательной. И несмотря на то, что формально оно было анонимным, фактически это был документ, вполне заслуживающий самого высокого в стране внимания – сталинского. В письме – явно не инспирированном в «аппарате» – не было стремления опорочить молодого руководителя, а было ясно заявленное намерение его разоблачить, ибо «художеств» Попов натворил немало.

Авторы сообщали:

«Всех работников МК и Моссовета, выдвинутых т. Щербаковым, Попов разогнал до единого и выдвинул своих… Что же это за кадры? Попов носился как с писаной торбой с секретарём райкома Жариковым, оказавшимся после изменником Родины – комиссаром армии Власова. Фаворитка врага народа Пригульского (бывшего директора завода имени Ильича) – Козлова Олимпиада, работая секретарём Замоскворецкого райкома партии, обставила себе квартиру немецкими трофеями, которые доставлял Пригульский из Германии. На райконференции Козлову разоблачили, с треском выпроводили. Попов же её подобрал и выдвинул в секретари МК… Кстати, ввёл её в свой гарем.

Молодой карьерист комсомолец Красавченко попал на фронт, оказался в плену… неизвестно где дел партийный билет. Неизвестными путями выбрался из тыла врага. Ему бы место в лагерях. Но Попов выдал ему новый партбилет, <…>, домогался избрания Красавченко на последнем съезде комсомола секретарём ЦК ВЛКСМ. Но даже молодежь раскусила, что за фрукт Красавченко, и провалила его. <…>

Тупица из тупиц Царегородцев… выдвинут Поповым на пост руководителя политорганами Министерства путей сообщения. Политически безграмотный человек Фирюбин, лизавший пятки Попову, был выдвинут на пост секретаря городского Комитета партии. Славивший Попова в московской печати редактор «Московского Большевика» Губин посажен редактором «Известий». В Армению послан подхалим Попова Погосов, в Калугу – Панов и так далее.

Словом, Попов расставляет свои кадры везде, где может, с тем чтобы в удобный момент взять баранку руля страны в свои руки.

Таким образом, Попов соревновался с ленинградцами в расстановке «своих» людей. Шла подготовка к захвату лидерства…

В кругах МК открыто говорят, что за плечами Попова тов. Сталин и что пост великого вождя перейдет Попову…»

Пожалуй, это описание личности Попова и атмосферы вокруг него лучше любых признаний Вознесенского (старше Попова на три года) и Кузнецова (старше Попова на год) подтверждало вину двух последних. Все трое были из одного поколения – они не сидели в царских тюрьмах, не ходили под пулями в гражданскую и Великую Отечественную, – даже для ленинградца Кузнецова личный риск в блокаду был не выше, чем у сотен тысяч жителей Ленинграда…

На всех троих очень надеялся Сталин. И все трое его надежд не оправдали. А ведь надежды Сталина были надеждами Родины…

Попов сменил в мае 1945 года умершего А.С. Щербакова и до какого-то момента был, похоже, деятелен, исполнителен и Сталина устраивал. Но то же можно было сказать и о Вознесенском… И о Кузнецове… И вот теперь после них надо было что-то делать уже с Поповым.

Заканчивая письмо, московские коммунисты писали:

«Неужели Политбюро не займётся проверкой деятельности Попова. Хотя бы проверили указываемые нами факты. Неужели сигналы масс не нуждаются в проверке? Мы не клеветники. <…>

Мы считаем, что если Политбюро ЦК не прислушается к голосу низов в деле Попова, то люди, знающие дела Попова, потеряют веру в существование партийной истины».

И Сталин прислушался, да и могло ли быть иначе! К тому же он уже и сам не раз строго говорил с Поповым. Была назначена комиссия Политбюро в составе Маленкова, Берии, Кагановича и Суслова, и в результате её работы Попов был снят с партийных постов и назначен министром специально созданного «под него» министерства городского строительства СССР. С марта по декабрь 1951 года он был министром сельскохозяйственного машиностроения, позднее – директором авиационного завода в Куйбышеве, послом в Польше…

В постановлении Политбюро об освобождении Попова было сказано, что обвинения анонимных авторов письма в адрес Попова в части «разгона проверенных кадров МК и Моссовета и в насаждении… на ответственные участки в партии своих людей» не подтвердились, но вряд ли это было так. Во всяком случае, никто из упоминавшихся в письме как креатуры Попова славы себе впоследствии не добыл, а кое-кто «проявил» себя скорее недостойно.

Но Сталин до последнего верил в лучшее в людях, однажды вошедших в круг его сотрудников. К тому же в «деятельности» возомнившего о себе Попова не было политического аспекта – в отличие от деятельности «ленинградцев», что Сталин, конечно, учел. Однако Попов уже не выправился, хотя работал на различных должностях до 1965 года, в котором вышел на пенсию (в 1968 году, 62 лет от роду, он умер).

Секретарём же ЦК вместо Попова 13 декабря 1949 года был назначен Хрущёв, отозванный из Киева. Вряд ли в этой дате со стороны Сталина или кого-то ещё был какой-то намек… Но дата оказалась, как сейчас говорится, «знаковой»… Хрущёв рядом со Сталиным стал для ничего не подозревающего о том Сталина в обозримой перспективе смертельно опасным.

Небезынтересно, как через много лет после смерти и Сталина, и своего отца Никиты Хрущёва дело с Поповым представил в своих «воспоминаниях» сын Хрущёва Сергей. В его описании выходило, что Сталину-де доложили о существовании «московского» заговора, аналогичного «ленинградскому», во главе с Поповым. Сталин срочно вызвал Хрущёва и «вручил ему кипу документов», якобы обвиняющих в антисоветской деятельности чуть ли не все московское руководство…

И Хрущёв-де занялся расследованием, а когда Сталин через несколько недель поинтересовался результатами, Хрущёв-старший «постарался убедить его, что донос липовый». Далее Хрущёв-младший сообщал, что Попова-де «назначили директором завода, там он в глазах Сталина не представлял угрозы», и резюмировал: «…а следовательно, жизнь его (Попова. – С.К.) находилась в безопасности…»

Цену «свидетельствам» сына Хрущёва читатель, знакомый с положением дел по документам, может определить и сам.

Юбилейный для Сталина год заканчивался. И он был, как и все остальные годы его жизни, полон больших и малых проблем… Были среди них порой и проблемы «юбилейные», однако речь – не о сталинском юбилее. Десятого октября из Киева в Москву по «ВЧ» позвонил Хрущёв – насчёт празднования 10-летия присоединения Западной Украины. Он предлагал провести демонстрации и военные парады в Киеве, Львове и Ужгороде, заложить монументы, выпустить документальный фильм и… переименовать город Станислав в город Сталинокарпатск.

Телефонограмму передали Сталину на юг, где он с 5 сентября до 7 декабря был в отпуске, и Сталин всё одобрил, кроме идеи переименования (лишь в 1962 году Станислав переименовали в Ивано-Франковск).

Туда же, на юг, Поскрёбышев переправлял и бумаги, подобные письму главного редактора журнала «Огонёк» Алексея Суркова, где тот 18 ноября 1949 года просил санкции на публикацию в 50-м номере журнала статьи кинооператора М. Ошуркова «Незабываемые встречи» – о киносъёмках Сталина.

Статья была написана в откровенно слащавой манере, и судьба её оказалась той же, что и у хрущёвской идеи со Сталинокарпатском.

Так что «отпуск» был для Сталина понятием весьма условным – и в «отпуску» дела, большие и малые, от себя не отпускали… Скажем, в Военно-Воздушных Силах и в Гражданском воздушном флоте участились катастрофы… И уже в «отпуску» Сталин думает о какой-то замене Вершинину в ВВС и Байдукову в ГВФ и 12 сентября 1949 года пишет Маленкову, что «Байдуков – хороший летчик, но как руководитель очень слаб» и что Вершинина можно бы заменить на Жигарева… И уже в сентябре 1949 года бывший второй пилот Чкалова 42-летний Георгий Байдуков отправляется – нет, не в ГУЛАГ, а на учёбу в Высшую военную академию им. К.Е. Ворошилова, по окончании которой получит в 1952 году пост заместителя начальника Главного штаба войск ПВО страны по специальной технике.

Приходилось Сталину задумываться и о вещах, ещё менее приятных, чем замена слабых руководителей… Так, в 1949 году встал вопрос о восстановлении отменённой 26 мая 1947 года смертной казни. В 1950 году она была восстановлена для «шпионов, изменников и диверсантов», и это было необходимостью – США все чаще забрасывали на территорию СССР именно диверсантов и все активнее разворачивали разведку против нас, пользуясь, в том числе, кадрами германских спецслужб – абвера и СД, а также резервами из «перемещённых лиц». Да и внутренние причины для ужесточения высшей меры наказания имелись.

В связи с последним замечу: Советский Союз времён позднего Сталина (не говоря уже о СССР конца 30-х годов) «продвинутые» «историки» подают как чуть ли не сплошной ГУЛАГ. В опровержение этого можно привести немало личных воспоминаний всё ещё живущих современников той эпохи. Скажем, мой отец в ответ на вопрос: «Вы что, чувствовали себя рабами?» лишь рассмеялся. К слову, как раз в 1949 году, в двадцать пять лет, он, молодой дежурный по горке станции Нижнеднепровск-Узел, вступил в ряды ВКП(б).

Можно в опровержение лжи о «гулаговском» образе жизни в послевоенном СССР привести и документы – сегодня в принципе доступные. Однако я познакомлю читателя всего лишь с одной дневниковой записью писателя Михаила Пришвина. Это был чисто личный дневник, в нём практически нет записей о политике, событиях в обществе и т. п. К тому же Пришвин не был очень уж взыскан тогда официальным вниманием и лаской. И это обстоятельство – если верить «историкам»-«демократам» – само по себе могло обеспечить ему внимание со стороны «органов». Так вот, 17 июля 1952 года Пришвин записал:

«Вчера поднимался молодой человек в гору с вёдрами, увидел меня, поставил вёдра на землю и подошёл.

– Здравствуйте, Михаил Михайлович, я читал вашу книгу «Наша страна».

– Ну и что?

– Оказалось, вы и в Сибири были.

После того вышла заминка.

– А вы что делаете? – спросил я читателя.

– Я старший инспектор МВД.

– МВД, – сказал я, – это московская… А как дальше?

– Что вы! – отвечает. – Какое московская, это на всю страну: Министерство внутренних дел.

Так мы и встретились, и разошлись с моим читателем…»

Вот так «полицейская» держава, в которой образованный, развитой и несколько даже опальный (в те годы) гражданин не знаком с аббревиатурой, за которой скрывается главное «полицейское» ведомство!

Нет, по мере того как страна освобождалась от тяжести развалин, она дышала всё более полной грудью, потому что становилась год от года богаче, образованней, мощнее, а значит – и свободнее.

Сам же Сталин старел и слабел…

В 1945 году в ответ на предложение поставить в берлинском Трептов-Парке его исполинскую статую он отверг идею в весьма иронической манере. И кончилось тем, что в Берлине на пьедестал Победы встал советский солдат-освободитель со спасённой им немецкой девочкой на руках и с мечом в правой руке. Причём скульптор Вучетич вспоминал, что на макете памятника у солдата в руке был автомат, но именно Сталин предложил заменить его на меч, в очередной раз выказав точный художественный вкус и политическую мудрость.

К началу 50-х годов он уже не возражал, например, против разработки в 1949 году проектов монумента себе для Всесоюзной сельскохозяйственной выставки или против установки на входе в Волго-Донской канал в Сталинграде огромной его бронзовой статуи.

Впрочем, вряд ли это можно было расценивать как признак личностного одряхления Сталина. Он до конца оставался Сталиным и к бронзе был, как я понимаю, достаточно равнодушен. Однако Волго-Дон, начинающийся в городе, не просто носящем его имя, но ставшем символом непобеждаемого народа, должен был стать одним из символов эпохи.

А это была эпоха – как ни крути – Сталина! Это была эпоха и Ленина, и воздать должное Ленину были обязаны и страна, им начатая, и сам Сталин – как единственный выдающийся ученик Ленина. Но ведь это и делалось на том же Волго-Доне – на одном берегу в его устье должен был встать огромный бронзовый Ленин.

Однако страна была обязана воздать должное и самому Сталину. Ленин на одном берегу входа в Волго-Дон – это логично. Но даже для архитектурной симметрии (не говоря уже о «симметрии» исторической) на другом берегу должен был встать Сталин.

Это понимали все, понимал и Сталин.

К тому же ему уже пошёл восьмой десяток – возраст немалый в любом столетии человеческой истории. Бронзовый Сталин на входе в Волго-Дон мог уже в ближайшие годы стать посмертным памятником.

Нет, я не усматриваю в согласии Сталина на собственные монументы чего-то малодостойного. Он ведь оставлял согражданам страну, которую «от Москвы до самых до окраин» покрывали строительные леса. Зрелая сталинская эпоха была воистину эпохой великих строек!

И этого Сталину тоже не могли простить многие.

Глава шестая

1950–1951 годЫ. Восстановление нового и наступление старого

Сразу же после окончания войны перед народами СССР встала задача, какой нигде и никогда ни перед одним народом не вставало.

С одной стороны, надо было восстановить беспрецедентно разрушенную страну и её экономику, и восстановить в кратчайшие сроки.

С другой стороны, надо было одновременно в кратчайшие же сроки обеспечить стране защиту от американского атомного оружия, создав своё такое оружие, а также и средства его доставки на территорию США.

А кроме восстановления разрушенного надо было создавать новое – и в материальной сфере, и в духовной. И всё это – в стране, где чуть ли не у каждого был повод опустить руки: у кого – от вида развалин, у кого – от невозвратимых утрат.

Впрочем, у страны уже был накоплен огромный опыт той работы сообща, без которой не было возможности восстанавливать и строить новое. И работы на всех «фронтах» сразу.

С августа 1945 года пошла всерьёз атомная проблема, к руководству которой Сталин подключил Берию. Начало советских ядерных оружейных усилий относилось ещё к концу 1941 года, но теперь всё убыстрялось. Широко разворачивались и работы по баллистическим ракетам, по реактивной авиации.

А вместе со всем этим шло, если можно так сказать, восстановление того нового, что Россия успела наработать за десять предвоенных лет бурного социалистического строительства. В ходе войны это новое, возникшее в камне новостроек и в душах людей, понесло немалый урон, и теперь его надо было восполнять. Но не все здесь было так просто…

В 1924 году Россия ещё была нэповской. В 1929 году она начала всерьез становиться социалистической и всего за десять лет совершила бурный и успешный рывок к всестороннему прогрессу. Война внесла в этот процесс неоднозначные коррективы. Она разрушала индустриальные гиганты первых пятилеток, но в тылу, в ранее медвежьих углах, возникали новые заводы. Война разрушала результаты культурной революции, а на оккупированных территориях возрождала старые общественные отношения. И она же создавала в пределах сохранившегося СССР более крепкие и совершенные отношения людей друг к другу, к государству, к Отечеству.

Непростые проблемы породила война, хотя проблемы, рождённые войной, всегда, увы, непросты. 31 декабря 1946 года Берия направил Сталину записку № ЛБ-298, которая была, по сути, сопроводительным письмом к записке министра ГБ Абакумова «о продовольственных затруднениях в некоторых районах Молдавской ССР, Измаильской области УССР», о жалобах на голод в Воронежской и Сталинградской областях, выявленных «в результате негласного контроля» министерством ГБ СССР писем, в основном – направляемых родственниками военнослужащим в армию.

Даже выборочно цитировать этот документ тяжело, и я могу понять Абакумова, который, похоже, не рискнул направить его прямо Сталину, а обратился вначале к Берии, а уж тот – к его чести – переправить «бумагу» Сталину не побоялся.

Для верного понимания того, что он прочтёт ниже, молодому сегодняшнему читателю надо, пожалуй, пояснить, что та страшная реальность, которая возникала из строк этих писем – тоже документов эпохи, не определяла характер времени. Так, как описывали свою жизнь авторы перлюстрированных писем, жили далеко не все из десятков миллионов простых людей в СССР, хотя безбедно и беспроблемно тогда жили только негодяи. Но и в упомянутых письмах горькая правда была.

Из десятков выдержек из «воронежских» и «сталинградских» писем (всего их было просмотрено особистами около 8 тысяч) я приведу три:

15. XI-46 г. «…Надвигающийся голод страшит, моральное состояние подавленное. Дети наши живут зверской жизнью – вечно злы и голодны…»

(Ефремова М.С., Воронежская обл., ст. Бутурлиновка, Главмука, – Ефремовой Н.А., ПП (полевая почта. – С.К.) 39273)

24. XI-46 г. «…Мы погибаем от голода. Хлеба нет, ничего нет, есть нечего. Жить осталось считаные дни, ведь, питаясь водой, можно прожить только неделю…»

(Бобровских А.С., Воронежская обл., с. Бегрибанова, ул. Трудовая, д. 40 – Бобровскому И.В., ПП 8948)

24. XI-46 г. «…Мать от голода распухла, поддержать её нечем… Я кончу жизнь самоубийством, чтобы не видеть этих мук…»

(Шамыгина, Комсомольский р-н, х. Сенной, – Шамыгину, ПП82116)

Приводились в справке МГБ также выдержки из писем рабочих завода № 402 из Архангельской области, рабочих, мобилизованных на работу в угольной промышленности Сталинской (позднее – Донецкой) области УССР. Так, Н.Д. Коваль писал из Донбасса П.Г. Горелому на Черниговщину: «…Кормят нас здесь, как собак: на утро пол-литра баланды, на обед то же и ложка каши. Баланду варят из муки. Заработок очень плохой – 300 рублей в месяц, а на питание нужно 600 рублей… Я до весны не выдержу. Многие отсюда сбежали…»

А некто Мурнило из Сталинграда писал Л. Александровой в псковскую деревню Мерзляки вот что: «Я продал всё, чтобы спасти жизнь… Я уже начинаю пухнуть. Мне не страшна тюрьма, ибо там я могу получить кусок хлеба…»

Так что Сталин знал, как живёт народ. Но даже не зная, знает ли об этом Сталин, простые люди понимали: чтобы жить лучше, надо много и упорно работать.

И страна, даже голодая, работала.

В ноябре 1945 года Совнарком СССР принял постановление о восстановлении 15 старейших городов СССР, разрушенных немецко-фашистскими захватчиками.

В июле 1946 года открылась навигация на восстановленном Беломорско-Балтийском канале, а в конце года пущена первая очередь Владимирского тракторного завода. Это была лишь одна из послевоенных новостроек, но пока страна в основном сосредотачивалась и собирала вновь не ею разбросанные камни. Восстанавливались Днепродзержинский азотно-туковый, Макеевский труболитейный, Рижский электромашиностроительный, Минский станкостроительный заводы.

18 марта 1947 года Верховный Совет СССР принял закон «О пятилетнем плане восстановления народного хозяйства СССР на 1946–1951 годы». Сосредоточение закончилось. Начинались труды, которые были сродни битвам.

3 марта 1947 года дал ток первый агрегат восстановленного Днепрогэса имени В.И. Ленина.

16 августа окончилось строительство газопровода Саратов – Москва.

4 ноября 1947 года закончилось восстановление первой очереди Ростсельмаша. А под конец года, 14 декабря, вышло постановление СМ СССР и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары».

1948 год был отмечен разработкой «Сталинского плана преобразования природы», предусматривающего создание сети искусственных морей, строительство гигантских ГЭС, насаждение лесозащитных полос. А в июле этого же года по предложению Сталина принимается решение разместить новое здание МГУ на Ленинских горах в центре излучины Москвы-реки и строить его как высотное.

29 августа был полностью восстановлен Харьковский тракторный завод. 6 ноября строители сдали новые газопроводы Кохтла-Ярве – Ленинград и Дашава – Киев. Были введены в эксплуатацию Фархадская и Сухумская ГЭС.

После ряда голодных лет улучшалась ситуация в сельском хозяйстве, хотя о благополучном положении здесь говорить не приходилось. Мы это ещё увидим.

В целом же работа за три-четыре послевоенных года была проделана огромная. И всё это – в условиях всё более усиливающегося давления Запада, создания вокруг СССР кольца баз США и разработки планов прямой ядерной агрессии против России.

В марте 1946 года в университете американского города Фултона Черчилль призвал к объединению Запада против СССР, а 4 апреля 1949 года в Вашингтоне было провозглашено создание НАТО.

Советский Союз инициировал в 1949 году создание Совета экономической взаимопомощи, СЭВ. В том же году вступил в эксплуатацию Минский тракторный завод, была полностью восстановлена «Запорожсталь» имени Г.К. Орджоникидзе, а Совет Министров СССР принял постановления о строительстве Куйбышевской ГЭС, Сталинградской ГЭС, Каховской ГЭС; об орошении земель южных районов Украины и северных районов Крыма, засушливых земель в Ростовской и Сталинградской областях.

В 1950 году в числе других был введён в эксплуатацию Закавказский металлургический завод в Рустави, 27 июля 1952 года открылся Волго-Донской судоходный канал им. В.И. Ленина, и в том же годы была открыта Цимлянская ГЭС, сданы в эксплуатацию железнодорожные линии Чарджоу – Ургенч и Барнаул – Арышта на Южно-Сибирской магистрали. А на ленинградском заводе «Электросила» построен турбогенератор на 150 тыс. кВт с водородным охлаждением.

Турбогенератор «Электросилы» был достижением мирового класса, но дело было не только в этом. На мощности «Электросилы» в свои первые годы ориентировался наш атомный проект, и то, что теперь ленинградцы переключались на выдающуюся мирную продукцию, было знаменательно – атомная монополия США была ликвидирована, на подходе была водородная бомба, и дышать теперь стране было легче.

12 марта 1950 года прошли выборы в новый Верховный Совет СССР. При этом авторитет коммунистов в стране был реально огромным. Французскую коммунистическую партию, главную силу французского Сопротивления в годы войны, назвали «партией расстрелянных». Но если к кому и подходило это определение в первую очередь, так это к Всесоюзной Коммунистической партии большевиков. За годы войны на фронтах погибло три миллиона коммунистов. И всё же к концу войны в действующей армии было 3,3 миллиона коммунистов – 60 % состава армии. И эту армию партии на фронте подкрепляли миллионы коммунистов в тылу.

Теперь эта многомиллионная «армия», бойцы которой привыкли: хочешь – не хочешь, а надо идти впереди, опять шла в авангарде жизни. Причём такой жизни, суть которой определяли соображения не выгоды, а долга.

В официальных речах, в газетных статьях и в частных разговорах возникало слово «коммунизм».

15 февраля 1951 года Михаил Пришвин записал в дневнике:

«Вокруг меня идут люди, бросившие всё своё лучшее в общий костёр, чтобы он горел для всех…»

15 июля 1951 года Пришвин сделал в дневнике и такую запись:

«Хорошо бы переделать «Государеву дорогу» (роман-сказка, опубликованный в 1957 году. – С.К.), вернее, осуществить замысел самый первоначальный: изобразить рождение коммуниста в мальчике Зуйке на фоне крушения старого мира и борьбы и восхождения нового. Мудрость автора должна сказаться в том, чтобы дать картину возможного коммунизма, в который все мы верим, который должен победить, и отделить его от картины провалов на пути к цели…

Надо сделать так, чтобы эта работа была независимая, … неспешная и современная, то есть в самый серьёз собирала и выводила современность в её высшем смысле».

Это было написано для себя человеком, которому в 1951 году исполнилось уже 78 лет и жить которому оставалось ещё три года, человеком беспартийным и достаточно аполитичным.

И высший смысл современности он искренне видел – как ни будет неприятно это узнать «продвинутым» клеветникам на эпоху Сталина – в борьбе за коммунизм.

В биографической справке о Михаиле Михайловиче, помещённой в изданном в 2003 году издательством «Большая Российская Энциклопедия» «Иллюстрированном энциклопедическом словаре» (составитель А.П. Горкин), сказано: «В дневниках (Пришвина. – С.К.) запечатлены жизнь России с 1910-х гг., социально-нравств. трагедия народа в эпоху тоталитаризма…» и т. д.

О пришвинской мечте и вере в коммунизм «энциклопедисты» не сообщили ни слова. Да и чему тут удивляться – в доме повешенного не говорят о верёвке.

Но если уж идеей практического построения коммунизма – не как неиссякаемой кормушки, а как свободного, сознательного сообщества образованных и всесторонне развитых, а значит, свободных людей, – был увлечён заканчивавший свой жизненный путь Пришвин, то как же этой идеей были увлечены в СССР Сталина десятки миллионов тех, кто был «в самый серьёз» занят претворением этой идеи в дела, в новые заводы, города, сорта пшеницы и новые научные исследовательские установки!

И в той же стране жили, увы, миллионы тех, кому эти идеи были не то чтобы враждебны, но безразличны.

А были и те – их, конечно, было меньшинство, – кому эти идеи были неудобны, чужды или даже ненавистны. Таких было немного, но они, во-первых, были. Во-вторых же, они отнюдь не всегда ограничивались ворчанием или бездеятельной ненавистью. Порой они даже имели вполне реальные возможности серьёзно пакостить и вносить ферменты духовного разложения во всё ещё здоровый в своей основе общественный организм.

Я напомню читателю, что в июне 1949 года троцкистка Сломницкая заявляла, что в СССР нет социализма, что в стране господствуют произвол и бесправие. Но вот обложка журнала ЦК ВЛКСМ «Техника – молодежи» за июль 1951 года. Журнал тогда и многие годы после пользовался у советской молодёжи огромной популярностью – он будил фантазию и мечту, но подводил под них научную, инженерную, реальную основу, показывал перспективу развития науки, техники, жизни. И на обложке июльского номера было изображено главное здание МГУ – тогда ещё лишь строящееся, а на обложке уже сияющее стеклами окон, стройное, новенькое…

На его фоне шагали уверенные в себе и в стране, подтянутые молодые парни и девушки с лицами, освещёнными изнутри светом ума и души. Они были одеты не роскошно, но привлекательно и со вкусом. Художник изображал не утопию, а завтрашний день. И открытые, гордые, исполненные красоты и достоинства лица тоже не были пропагандистской лакировкой некоей неприглядной действительности. Художник видел эти лица вокруг себя, и поэтому ему было нетрудно изобразить их правдиво и без приукрашивания.

Это было послевоенное сталинское поколение молодых строителей. Они жили, чтобы строить, и строили, чтобы жить. И в СССР Сталина имели к тому все возможности, хотя свое будущее они могли обеспечить лишь напряжённым трудом, далеко не всегда сразу дающим свои плоды. Но это было не так уж тогда и важно. Важно было то, что люди в заново восстановленной стране видели перед собой вполне реальную оптимистическую перспективу.

Только в одном номере «ТМ» за 1951 год были помещены материалы «Сегодня и завтра землеройных машин», «Скреперы», «Землекоп-гигант», «Командиры экскаваторов», «Землесос «Сормовский-1», «Машины роют канал», «Советская наука о грунтах», «Взрыв-строитель», «Шагающий экскаватор»…

В апрельском номере за 1946 год академик-химик, Герой Социалистического Труда Н.Д. Зелинский публиковал в «ТМ» статью «К пределам сжатия», в сдвоенном августовско-сентябрьском номере журнала за тот же год А. Георгиев писал о недавно открытом новом физическом эффекте – «свечении Черенкова», а заслуженный деятель науки и техники В. Охотников – об удивительной землеройной «подземной лодке» советского инженера А.И. Требелёва, сконструированной по законам тогда ещё не существовавшей бионики – с учетом того, как роет землю крот. Требелёв начал заниматься этим удивительным проектом в 1937 году, который для единомышленников троцкистки Сломницкой был лишь «годом репрессий и ГУЛАГа»…

В 1953 году в «ТМ» публикуется статья А. Штернфельда «Накануне космического полета»…

Однако в те же годы получали оформление и развитие процессы и фигуры, для социализма потенциально разрушительные, созиданию враждебные.

На рубеже 40-х и 50-х годов в стране шли очень разные процессы.

Кто-то упорно и сознательно трудился, обустраивая в первую голову державу, а уж потом – по мере того как держава крепла и богатела – обустраивая и свою житейскую жизнь.

А кто-то стремился «урвать» своё и пускался для этого во все тяжкие…

Кто-то заботливо лелеял своё ущемленное самолюбие, а кто-то и озлоблялся из-за той бедности, которая всё ещё выглядывала из многих углов. И озлоблялся сразу на социализм, на Сталина.

Кто-то не мог забыть того достатка, который увидел в даже разрушенной Германии, не понимая при этом, что этот достаток был достигнут в результате такого тщательного труда, к которому в России массового вкуса всегда не хватало.

Война, с одной стороны, лишила страну миллионов прекрасных людей, увлечённо занятых социалистическим созиданием науки, индустрии, сельского хозяйства, культуры и вообще новой жизни – новой в большом и малом.

С другой стороны, война вынесла в жизнь немало мути… Не развивая эту мысль, я приведу несколько документов, и тогда, возможно, читателю станет понятнее, что автор имеет в виду.

Скажем, ещё 27 сентября 1944 года нарком внутренних дел Берия подписал совершенно секретное спецсообщение № 1030/б. Я привожу его полностью:

«ГОКО – товарищу СТАЛИНУ И.В.

СНК СССР – товарищу МОЛОТОВУ В.М.».

ЦК ВКП – товарищу МАЛЕНКОВУ Г.М.

С 25 августа по 4 сентября с.г. в районы Минска, Борисова, Орши, Барановичи и Невеля и на территорию Смоленской области были выброшены группы немецких парашютистов-диверсантов, состоящих из подростков в возрасте от 8 (восьми. – С.К.) до 15 лет.

Из числа выброшенных задержано 22 человека.

По показаниям задержанных, в 1943 году в гор. Конино (Польша) и в гор. Гамбурге немцы организовали диверсионные школы для подростков, взятых из детских домов гг. Орша, Минска, Ярцево и Орел.

В школе преподавались топография, подрывное дело и тактика перехода через линию фронта.

После окончания школы подростки были выброшены в наш тыл с задачей подрыва паровозов.

У задержанных изъяты брикеты взрывчатки, имеющие форму и цвет каменного угля, выданные им для подбрасывания в тендеры.

Розыск остальных парашютистов продолжается.

Народный комиссар внутренних дел

Союза ССР Л. Берия

Не знаю, как читателя, а меня этот документ ошеломил. Но по здравом размышлении я не мог не отдать должное изобретательности и смётке абвера. Идея была явно неплоха. Попавшихся сопляков никто, конечно, не расстреливал. Кто-то был направлен в детские дома, кто-то – в лагеря. В 1950 году старшим из них уже исполнялось двадцать лет, младшим – четырнадцать. Даже у младших возраст – комсомольский. Но что было в душе у этих граждан Советского Союза?

К слову, уже в путинской «Россиянии» широким экраном прошел фильм «Сволочи», где ситуация была переврана с точностью «до наоборот». Мол, это «иезуиты»-де Берии готовили в лагерях и засылали в немецкий тыл мальчишек-диверсантов. Я не знаю биографий авторов этого фильма, но не исключаю, что кто-то из них или входил в число тех, о ком Берия сообщал Сталину в 1944 году, или находится с ними в родстве, во всяком случае – духовном.

Вот ещё документ – спецсообщение начальника ГУ контрразведки «Смерш» В.С. Абакумова Сталину № 551/А. Оно датировано 5 октября 1944 года и приводится здесь частично:

«…представляю протокол допроса арестованного ТИМОШЕНКО Афанасия Прокофьевича, являющегося племянником Маршала Советского Союза С.К. ТИМОШЕНКО.

ТИМОШЕНКО Афанасий сознался, что, проживая на оккупированной противником территории Одесской области, он некоторое время являлся начальником районной полиции, а затем был завербован шефом румынской жандармерии ШТЕФАНЕСКУ, по заданию которого выявлял партизан, коммунистов и лиц, враждебно настроенных против оккупантов.

Незадолго до освобождения Одесской области… с ТИМОШЕНКО А.П. дважды встречался приезжавший из Бухареста офицер сигуранцы ДРАГУЛЕСКУ.

<…>

Кроме того, ТИМОШЕНКО А.П. рассказал, что вместе с ним на оккупированной противником территории находилась сестра Маршала ТИМОШЕНКО – КУЗЮМА А.К., которая… не подвергалась репрессиям со стороны оккупационных властей…

<…>

Характерно, что в мае с. г…. КУЗЮМА А.К. приезжала в Москву к С.К. ТИМОШЕНКО и гостила у него на даче. В период пребывания на даче С.К. ТИМОШЕНКО и КУЗЮМА вели между собой продолжительные беседы, специально выходя для этого из помещения, вследствие чего зафиксировать их разговоры оперативной техникой не удалось…»

Что мог после этого думать Сталин? Ведь Семен Константинович Тимошенко не повинился ему – вот, мол, товарищ Сталин, какая незадача с сестрой и племянником вышла… Подвели, мол, меня, но давайте уж не будем сечь повинную голову …

5 января 1950 года тот же Абакумов, уже в качестве министра ГБ СССР, в спецсообщении № 6328/а испрашивает у Сталина разрешения арестовать двух Героев Советского Союза:

28-летний бывший военный комендант порта Сулин на Дунае, член партии, старший лейтенант М.А. Сысоев после увольнения из армии стал начальником отдела кадров Курского областного треста местной промышленности. И вот теперь изобличался как шпион.

Абакумов докладывал:

«Арестованный МГБ СССР и разоблачённый агент американской разведки ПЕТРОВ, бывш. командир батальона 7-й гвардейской армии Центральной группы войск, на допросе показал, что, будучи связан по шпионской деятельности с американским разведчиком ФОКЛЕРОМ Альфредом, он с ведома последнего в 1947 году завербовал… СЫСОЕВА, с которым находился в близких отношениях и знал о его антисоветских настроениях.

Показания ПЕТРОВА… подтвердил арестованный… ФОКЛЕР.

Из показаний ПЕТРОВА и ФОКЛЕРА устанавливается, что СЫСОЕВ передал для американской разведки… сведения о дислокации на территории Венгрии ряда штабов, соединений и частей Советской армии, а также Дунайской военной флотилии, … добыл и передал… документы с оттисками печати и штампа запасного полка Центральной группы войск…», и т. д.

Между прочим, Сысоев, как докладывал Абакумов, «будучи уволен из Советской Армии в запас и получив направление в Курскую область, пытался уклониться от выезда в СССР». И этот факт высвечивает Сысоева дополнительно. Не старше 23 лет он получает Звезду Героя и остается служить за границей – в Венгрии, в Румынии. Это тебе не разоренная Курская область. Но и дома здоровый парень предпочел канцелярский стол, явно получив его за счёт высокого звания – на кадровиков со «Звездочкой» тогда была своего рода мода.

Вторым в сообщении Абакумова фигурировал 57-летний член ВКП(б), генерал-майор танковых войск, бывший командующий бронетанковыми и механизированными войсками 3-й Ударной армии Группы советских оккупационных войск в Германии Ф.Н. Рудкин. Этот «просто» держал камень за пазухой и против Сталина, и против социализма, в 1938 году исключался из партии за содействие в устройстве на работу брата жены, перебежчика из-за границы, позднее разоблачённого как шпион и расстрелянного.

Вообще-то белорус Филипп Рудкин, 1893 года рождения, уроженец деревни Черная Сосна Мстиславского района Могилёвской области, имел богатую боевую биографию – с ней можно познакомиться в томе 2-м военного биографического словаря «Комкоры», изданного издательством «Кучково поле» в 2006 году.

С 1915 года Филипп служил рядовым в царской армии. В 1917 году выборный командир-комиссар 138–1 пехотной дивизии; в гражданскую – комиссар отряда ВЧК, командир бригады ВЧК; с ноября 1926 года – начальник особой части ОГПУ в Москве, с ноября 1937 года – начальник отдела вооружения войск НКВД Украины и Крыма.

Очевидно, история со свояком послужила причиной увольнения Рудкина на пенсию, но по выслуге лет в РККА и органах ВЧК, ОГПУ, НКВД. С 1940 года он опять, впрочем, в кадрах НКВД, а затем – РККА и с августа 1942 года командует 215-й и 179-й танковыми бригадами, став весной 1943 года Героем. С 11 июня 1943 года – командир 15-го танкового корпуса, вскоре преобразованного в 7-й гвардейский танковый корпус.

И вот тут произошел сбой: 6 августа 1943 года по ходатайству Военного совета 3-й гвардейской танковой армии Рудкина освобождают от должности «как не справляющегося с работой, не могущего руководить боем корпуса» и отправляют в Тамбов командовать танковым учебным лагерем. Похоже, хороший командир бригады оказался слаб как комкор. Что ж, бывает… Тем более что с 11 января 1944 года Рудкин становится командиром 11-го танкового корпуса, а заканчивает войну заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками 3-го Белорусского фронта.

Но «обида» не забылась, а травила душу. И отравила ее.

Не знаю, как там было с Сысоевым, а Рудкина всего лишь перевели из Германии в Южно-Уральский военный округ и в 1952 году отправили в отставку. Якобы «кровожадный» Сталин и здесь проявил к провинившемуся максимально возможную терпимость.

Увы, генерал Рудкин был одним из не таких уж немногих. Созданные и поднятые Советской властью, окрепшей под руководством не кого-то вообще, а именно Сталина, эти люди теперь ворчали на Советскую власть и кусали Сталина, а фактически – кусали руки Родины-матери. Продукт новой, величественной в своих дерзаниях, эпохи, они жили внутренней своей жизнью по старым, мещанским, законам. Внешне благополучные и преуспевающие, внутренне они были уже гнилы.

Они тоже не любили Сталина и тоже были бы рады его смерти. Открывающей для них, как им казалось, новые жизненные и карьерные горизонты.

Вот генерал-лейтенант Осликовский… 10 апреля 1951 года министр ГБ Абакумов направляет Сталину совершенно секретную записку № 7710/а об этом генерале, где предлагает перевести его с должности начальника Высшей кавалерийской школы «в один из внутренних военных округов, где за ним будет установлено чекистское наблюдение».

Увы, основания к тому были, что ясно следовало из прилагаемых к записке материалов. Я, уважаемый читатель, приведу из них обширную цитату, ибо одной её, если вдуматься, достаточно, чтобы после здравых размышлений на вопрос: «Был ли возможен многослойный гнусный заговор против Сталина к началу 50-х годов?» ответить утвердительно и на том книгу закончить.

Абакумов докладывал:

«…генерал-лейтенант ОСЛИКОВСКИЙ Н.С. – разложившийся в моральном отношении человек и проявляет враждебные партии и Советскому правительству настроения.

МГБ СССР в последнее время за антисоветскую деятельность арестован ряд лиц еврейской национальности, которые были тесно связаны с ОСЛИКОВСКИМ, в частности АМСТИСЛАВСКИЙ М.А. – бывш. заместитель директора 1-го Московского медицинского института по административно-хозяйственной части и его двоюродные братья: АМСТИСЛАВСКИЙ Ф.С. – бывш. заместитель председателя Всероссийского товарищества художников-графиков и АМСТИСЛАВСКИЙ А.С. – бывш. заместитель директора института эпидемиологии и микробиологии по административно-хозяйственной части.

АМСТИСЛАВСКИЙ М.А., с которым ОСЛИКОВСКИЙ был особенно близок, показал на допросе, что ОСЛИКОВСКИЙ часто посещал его квартиру, являющуюся местом сборищ враждебно настроенных и морально разложившихся лиц, и участвовал в происходивших там пьянках и оргиях… В указанных сборищах принимали участие и писатели братья ТУР (ТУБЕЛЬСКИЙ Л.Д. и РЫЖЕЙ П.Л.), которые близко связаны с ОСЛИКОВСКИМ ещё с периода Отечественной войны. …ОСЛИКОВСКИЙ, использовав свои права командира корпуса, данные ему во время войны, наградил братьев ТУР орденами Красной Звезды.

Касаясь своих отношений с братьями ТУР, ОСЛИКОВСКИЙ говорил АМСТИСЛАВСКОМУ: «В их кругу я чувствую себя свободно, тем более что вино и женщины стали теперь целью моей жизни»..»

Николаю Сергеевичу Осликовскому в тот год исполнялось пятьдесят один – видный мужчина во цвете лет, боевой (да ещё какой боевой!) генерал, лихой конник с гражданской войны, командир кавалерийского корпуса в Отечественную, с 29 мая 1945 года – Герой Советского Союза. С июля 1947 года – начальник Высшей Краснознаменной офицерской кавалерийской школы им. С.М. Буденного.

По национальности украинец – из еврейского местечка Летичев на Украине, он в гражданскую организовал Летичевский партизанский конный отряд, да так и поехал на боевом коне в громкую боевую биографию. Но был рубака горяч, срывался, да и «радостей жизни» был не чужд. В июне 1938 года его уволили из РККА в запас по статье 43, пункт «б», а если конкретнее – за растрату государственных средств в сумме 70 тысяч рублей. Всего лишь уволили, в 1938 (тридцать восьмом) году! Но с началом войны он вернулся в строй, славно воевал. А в августе 1946 года его отстранили от должности командира 3-го гвардейского кавалерийского корпуса за сокрытие и присвоение трофейного имущества, и парткомиссия Прикарпатского военного округа исключила Осликовского из партии как перерожденца. Впрочем, он был направлен в распоряжение Главнокомандующего Сухопутных войск, в 1947 году решением Партийной комиссии Главного Политуправления Советской Армии был восстановлен в партии с объявлением строгого выговора и получил назначение в Высшую кавшколу. Хорошие у него были, похоже, покровители.

Вообще-то натура генерала из уже сказанного выше для любого умудрённого (но – умудрённого, а не просто отягощённого) житейским опытом человека должна быть ясна. Однако я приведу для полной ясности и ещё кое-что из записки Абакумова:

«Характерно, что ОСЛИКОВСКИЙ с удовольствием показывал АМСТИСЛАВСКОМУ и другим своим близким связям имеющиеся у него с периода Отечественной войны фотографии, где он снят в обществе американских и английских генералов, причём ОСЛИКОВСКИЙ заявлял, что эти фотоснимки напоминают ему счастливые минуты в жизни.

Особенно с большим восторгом ОСЛИКОВСКИЙ в беседе с АМСТИСЛАВСКИМ вспоминал о том, как в 1945 году в Германии в бытность его командиром 3-го гвардейского кавалерийского корпуса ему был вручён английский орден фельдмаршалом МОНТГОМЕРИ, которого он всячески восхвалял и восторгался его полководческими талантами…»

Зачем «братья» Тур и братья Амстиславские поили, кормили и ублажали Осликовского – сказать трудно. Может – просто были рады, что имеют своего «свадебного генерала»… Но, скорее всего, они имели на него и более серьёзные виды… И явно не только они.

Во всяком случае, при Осликовском, с его полного одобрения и при его участии, поносили и Сталина (куда ему до Монтгомери!), и Советскую власть, и партию, и ловко выуживали из него вполне закрытую (да ещё какую закрытую!) информацию…

А Осликовский всё им жаловался, что «его как военного специалиста затирают и замалчивают его заслуги». И, как было сказано в записке Абакумова, «в связи с этим… выражал свое озлобление…» Причём Абакумов же сообщал, что Осликовский проходил «по показаниям осуждённого к расстрелу в 1938 году участника антисоветской военной организации ШЕЙДЕМАНА Е.С. – бывш. начальника Тамбовского кавалерийского училища, как его сообщник по вражеской деятельности…»

Решение Сталина по записке Абакумова мне неизвестно. Известно мне лишь то, что Осликовский не арестовывался, а с апреля 1953 года числился в запасе. Умер в 1971 году.

Да, война подняла много мути, и часть её после войны так и не была отфильтрована. Напротив – деятельная её часть так и осталась «на плаву» и процветала. Вот пример навскидку – данные Управления МГБ Крымской области о ряде арестованных в Крыму на рубеже 40-х и 50-х годов (из спецсообщения Сталину от 17 декабря 1949 года № 6288/а):

«Агент американской разведки КАРПЕНКО В.А., 1925 года рождения, до ареста заведующая магазином в гор. Севастополе. В период Отечественной войны… являлась немецкой пособницей, … бежала в Австрию, где впоследствии была завербована американской разведкой… и под видом репатриантки прибыла в Советский Союз.

Автор и распространитель антисоветских анонимных писем РУБЛЕВСКИЙ В.М., 1908 года рождения, член ВКП(б), до ареста начальник Севастопольской конторы связи…

Троцкист ШАГИН А.А., 1901 года рождения, член ВКП(б), до ареста преподаватель кафедры истории СССР Крымского пединститута…

Работавшие в немецком лагере смерти «Равенсбрюк», умерщвлявшие советских граждан путём впрыскивания ядовитых препаратов – ЧЕЧКО В.К., 1910 года рождения, врач симферопольской поликлиники, ФЕДЧЕНКО А.В., 1913 года рождения, врач областной тропической станции, КЛУГМАН М.А., 1907 года рождения, начальник медчасти туберкулезного госпиталя…

Изменник Родины, комендант немецкого лагеря для советских граждан, КАФАНОВ С.Е., 1906 года рождения, до ареста завхоз краеведческого музея…

Немецкий каратель ГЛУЩЕНКО Н.М., 1894 года рождения, до ареста зав. Бахчисарайской автостанцией…»

Фигуры типа Осликовского, братьев Тур и Амстиславских в Москве, фигуры типа троцкиста Шагина и карателя Глущенко в Крыму – вот каким был спектр системного заговора против Сталина и державы Сталина к началу 50-х годов. Он не был оформлен организационно, но он – был.

Осликовский и Глущенко никогда не знали друг друга, и во время войны первый без колебаний расстрелял бы второго вполне по внутреннему убеждению. Но скованы они были одной цепью – шкурной, антисталинской, а значит, и антисоветской.

А времена были вновь тревожными. 25 июня 1950 года началась война в Корее, и вся внешнеполитическая обстановка очень быстро обострилась. Фактически впервые в истории Россия и США (не считая участия США в интервенции в гражданскую войну) две державы вступили друг с другом в прямой военный, хотя юридически и не существовавший, конфликт.

На Корейской войне нам, уважаемый читатель, пожалуй, стоит немного остановиться.

В августе 1945 года войска императорской Японии, находящиеся на территории Корейского полуострова к северу от 38-й параллели, сдались советским войскам, а находящиеся к югу – американским. Мы из Кореи ушли, США – нет. И в августе 1948 года Ли Сынман от имени 21 миллиона «южнокорейцев» провозгласил «Республику Корея» со столицей в Сеуле. И тогда в сентябре Ким Ир Сен объявил о создании девятимиллионной Корейской Народно-Демократической Республики со столицей в Пхеньяне.

Кто начал наступление 25 июня 1950 года первым, сказать и сегодня сложно. Возможно, это была и Корейская Народная Армия – она явно превосходила южнокорейскую прежде всего по своему моральному духу, ибо Ли Сынман был, конечно же, марионеткой, а его режим, соответственно, – марионеточным. Однако не исключена и инициатива с Юга.

Так или иначе, сеульский режим рухнул мгновенно – 27 июня северяне вошли в Сеул. Но тут в дело вступил «Большой босс». Пользуясь послушным большинством в ООН, США ещё 25 июня добились принятия резолюции с «осуждением агрессии». Теперь они провели новую нужную им резолюцию, и 7 июля генерал Дуглас Макартур был назначен командующим «войсками ООН» в Корее.

4 июля заместитель министра иностранных дел СССР Андрей Громыко заявил, что «корейцы имеют такое же право устроить по своему усмотрению свои внутренние национальные дела в области объединения Юга и Севера в единое национальное государство, какое имели и осуществили североамериканцы в 60-х годах прошлого века. Когда они объединили Север и Юг в единое государство». И подмечено тут всё было верно – тогда ведь у янки тоже не обошлось без грома пушек.

Надо заметить, что летом 1950 года в составе Корейской Народной Армии не было ни китайских «добровольцев» (в кавычках) из КНР, ни «китайских» «добровольцев» (в дважды кавычках) из СССР. Тогда в КНДР были лишь немногие наши военные советники. И в итоге 19 октября янки вступили в Пхеньян, почти полностью оккупировав Корейский полуостров и выйдя к концу октября в ряде мест на корейско-китайскую границу.

Вот тут-то и пришла пора «добровольцев» обоих видов. Вступил в стратегическое руководство той далекой войной и Сталин. Вступил как полководец. А полководцем он был гениальным.

После сокрушительных ударов янки в Корее Сталин направил 27 сентября 1950 года директиву Главному военному советнику при Главнокомандующем КНА генерал-лейтенанту В.Н. Разуваеву (с 29 ноября 1950 года он стал и послом СССР в КНДР) и тогдашнему послу генерал-полковнику Т.Ф. Штыкову. Эту обширную, точную и блестящую во всех отношениях директиву я могу привести, к сожалению, лишь частично – очень уж она велика. Но часть её я приведу:

«ПХЕНЬЯН

МАТВЕЕВУ (псевдоним В.Н. Разуваева. – С.К.)

ШТЫКОВУ

Серьёзная обстановка, сложившаяся в последние дни на фронте Корейской Народной Армии, как в районе Сеула, так и на юго-востоке, в значительной степени является следствием допущенных крупных ошибок со стороны командования фронта, командования армейских групп и войсковых соединений как в вопросах управления войсками, так и особенно в вопросах тактики их боевого применения.

В этих ошибках ещё более повинны наши военные советники. Наши военные советники не добились точного и своевременного выполнения приказа Главкома о выводе с основного фронта в район Сеула четырёх дивизий, тогда как полная возможность к этому в момент принятия решения была, ввиду этого было потеряно семь дней, что и принесло американцам под Сеулом большую тактическую выгоду…

<…>

Обращает на себя серьёзное внимание неправильная и совершенно недопустимая тактика использования в бою танков. Танки в последнее время используются у вас в бою без предварительных артиллерийских ударов с целью очистки поля боя для танков, ввиду чего наши танки очень легко сжигаются противником…

Обращает на себя внимание стратегическая малограмотность наших советников, а также их слепота в деле разведки. Они не поняли стратегического значения высадки противника в Чемульпо… Эта слепота и отсутствие стратегического опыта привели к тому, что необходимость переброски войск с юга в район Сеула была подвергнута сомнению, сама переброска растянута и замедлена…

Исключительно слаба помощь наших военных советников корейскому командованию и в таких важнейших вопросах, как вопросы связи, управления войсками, организации разведки и ведения боя…»..

Кто-то может сказать, что для Сталина Корейский театр военных действий после его руководства огромной войной был чем-то вроде детской песочницы. Но война есть война, тем более что в Корее шла серьёзная и очень кровавая война. И Сталин изучал ход её, судя по всему, не менее внимательно и тщательно, чем во время Великой Отечественной войны. И поэтому рекомендующая часть директивы была конкретна и обдуманна:

«…В условиях создавшейся обстановки… нашим советникам необходимо добиваться:

1. Отвод главных сил производить под прикрытием сильных арьергардов, выделяемых из дивизий… во главе арьергардов поставить опытных боевых командиров, арьергарды усиливать войсковой и прежде всего противотанковой артиллерией, саперными войсками. А где имеется возможность, и танками.

2. Арьергарды обязаны вести бой от рубежа к рубежу… используя для этого мины и подручные средства.

3. Главные силы дивизий по возможности вести не разрозненными группами, а компактно, в готовности пробивать себе дорогу боем.

4. Танки использовать только совместно с пехотой и после предварительных артиллерийских ударов.

5. Теснины, мосты, переправы, перевалы через хребты и важные узлы дорог на пути движения главных сил следует стремиться занимать и удерживать их до прохода главных сил высылаемыми вперед отрядами.

<…>

7. При организации обороны на рубежах следует избегать растягивания всех сил по фронту, а прочно прикрывать основные направления и создавать сильные резервы для активных действий.

<…>

О принятых мерах донести.

ФЫН СИ».

«Фын Си» было условной подписью, «корейским» псевдонимом Сталина. И этот главный «китайский доброволец» Советского Союза ориентировал далеких товарищей по оружию на жёсткое, умелое сопротивление и на такой отход, который стоил бы врагу не меньше, чем наше наступление.

1 октября он направляет нашему послу в Пекин шифровку за подписью «Филиппов» – «для немедленной передачи МАО ЦЗЭДУНУ или ЧЖОУ ЭНЬЛАЮ».

В ней Сталин писал, что «по поступившим ко мне сегодня сведениям… я вижу, что положение у корейских товарищей становится отчаянным». Сталин просил оказать корейцам помощь, «немедля двинуть к 38-й параллели хотя бы пять-шесть дивизий…» При этом он замечал, что «китайские дивизии могли бы фигурировать как добровольные, конечно, с китайским командованием во главе».

2 октября Мао Цзэдун ответил уклончиво, предлагая «перетерпеть, войска не выдвигать, активно готовить силы». А Корея, мол, «временно перенеся поражение, изменит форму борьбы на партизанскую войну».

Однако вскоре стало ясно, что если США прочно займут весь Корейский полуостров, то он быстро превратится в удобный плацдарм для дальнейшей агрессии «войск ООН» против КНР. Ведь законным главой Китая для янки и «голубых касок» был Чан Кайши на Тайване.

И 25 октября 1950 года китайские войска провели мощное контрнаступление, «голубые каски» были отброшены далеко назад. А в первый день 1951 года началось успешное наступление уже северян. Сеул вновь был занят, но 15 марта вновь отвоеван Макартуром.

Так началась трёхлетняя война, которую вели под флагом ООН янки, закамуфлированные «для приличия» англичанами, австралийцами, канадцами, французами, таиландцами, голландцами, турками, греками, колумбийцами, бельгийцами, датчанами, норвежцами, филиппинцами и даже люксембуржцами и эфиопами. Впрочем, самое убойное «пушечное мясо» – сухопутные войска – было американским лишь наполовину. Основная нагрузка здесь легла на плечи самих корейцев-южан.

Советский Союз поставлял в КНР и КНДР военную технику и многое из того, что требуется для ведения современной войны, но непосредственно в боевых действиях участвовали только летчики 4-го истребительного авиационного корпуса. Подчеркну – истребительного! Мы не бомбили даже Южную Корею, мы защищали Китай и Северную Корею от американских бомбёжек.

Собственно, первый самолет США – В-25 – был сбит советскими летчиками над Чёрным морем в районе Одессы ещё осенью 1949 года. А 8 апреля 1950 года недалеко от военно-морской базы Лиепая был сбит разведчик PB4Y «Прайветир» морской авиации США. Сбивали наши летчики американские самолеты до Корейской войны и над Китаем – там дислоцировались советские 351-й и 29-й гвардейский авиаполки, воевавшие против сил Чан Кайши.

А в Корейской войне первый F-51 сбил 1 ноября 1950 года лейтенант Чиж из 72-го гвардейского авиаполка. Всего же таких побед на счету двадцати семи советских авиаполков, воевавших в Корее, было более тысячи – около 1100.

Николай Сутягин имел двадцать одну победу, Евгений Пепеляев – двадцать, а Александр Сморчков, Серафим Субботин и Лев Щукин – по пятнадцать. Все они стали Героями Советского Союза.

Суммарные боевые наши потери составили 299 человек (138 офицеров и 161 сержантов и рядовых). Из них – 120 летчиков.

Американцев же было убито 54 246 и ранено 103 284 человек. И уже из сопоставления цифр потерь ясно, что двигателем этой войны были именно США. Не добившись решительной победы, не сумев уничтожить КНДР и погрозив применением атомного оружия, они всё же добились сохранения разделённой Кореи.

Причём это была со стороны янки зверская война. Вот её частичная статистика: суммарные потери китайцев – около миллиона человек, корейцев – 9 (девять) миллионов человек, из них 84 % – мирные жители.

Как видим, ради «отбрасывания коммунизма» Вашингтон без колебаний пошёл на геноцид, оставляющий в относительном исчислении далеко позади нацистский.

И уж пойти – ради того же «отбрасывания» – на убийство одного человека элита США была готова тем более. Вот только добраться до него – я имею в виду, конечно, Сталина – было крайне сложно. Но добраться, безусловно, хотелось. Ведь Сталин руководил той главной страной, которая уже на всей планете противодействовала соединённой силе Золотого Интернационала и «голубых касок».

Война в Корее при жизни Сталина так и не закончилась. Но здесь, в России, уже семь лет как царил мир – лишь по глухим лесам и в подполье ещё сжимали в руках автоматы и топоры националисты: бандеровцы, литовские «лесные братья»…

Шёл уже 1952 год, страна продолжала строить себя заново. И даже недавнее прошлое уже отходило на второй план. Сегодня в общественный оборот, среди множества других инсинуаций о тех годах, запущена и ложь о якобы отмене Сталиным празднования Дня Победы. Мол, он-де заявил, что нечего праздновать, надо работать…

Но вот передо мной старый номер «Литературной газеты» от четверга 8 мая 1952 года. На первой полосе помещена статья секретаря Московской писательской организации генерал-лейтенанта Московского «Праздник Победы». Тут же – статья М. Семёнова «Героика народной борьбы», и начинается она так: «Завтра у нашего народа большой праздник – День Победы…»

Да, День Победы оставался великим праздником. Однако Победа 45-го уже действительно становилась историей.

И думать надо было о будущем.

Глава седьмая

Весна 1952 года. «Экономические проблемы социализма»…

Английский буржуазный философ Томас Карлейль однажды написал:

«Полный мир героев вместо целого мира глупцов, в котором ни один доблестный король не может царствовать, – вот чего мы добиваемся!..

Отбросим всё низкое и лживое. Тогда мы будем надеяться, что нами будут управлять благородство и правда…»

Он, конечно, не знал, что теми же, по сути, устремлениями будет жить большевик Сталин. Но если Карлейль лишь размышлял и мечтал о мире раскрепощённых героев, то Сталин действовал в этом направлении, указывая курс на нового человека и всей огромной стране, которой он руководил.

В 1950 году американского художника Рокуэлла Кента, который приехал в Париж на очередную встречу сторонников движения за мир, неожиданно для него пригласили в Москву. В своей автобиографической книге «Это я, Господи!» он пишет об этом так:

«…Москва! Эта сказочная столица запретной страны! … И если мы хотим мира, то где нам ещё его отстаивать, как не в главной цитадели его врагов, каковым будто бы является этот город? Итак, мы летим в Москву…

Москва предстала предо мной великим городом, полным людей, людей хорошо одетых и активно участвующих в общенародной борьбе за мир. Я увидел самый чистый город в мире, даже более чистый, чем Стокгольм и Копенгаген…

Каждый вечер нас водили в оперу, балет, в театр или кино. В залах было многолюдно. Никто из публики не выделялся настолько, чтобы его можно было назвать богатым или бедным…»

«Записной» «демократ» презрительно сморщит нос: «Лакировка! Да от него агенты НКВД не отходили». Но я должен его разочаровать, потому что далее Кент написал вот что:

«Однажды ночью, возвращаясь домой, я заблудился. В поисках милиционера, который указал бы мне дорогу, я прошёл бесчисленное множество московских кварталов. Так и не встретив ни одного милиционера, я вынужден был обратиться к прохожему, оказавшемуся весьма дружелюбным…»

Это – свидетельство о России начала 50-х годов с Запада, принадлежащее человеку, который приехал в послевоенную Россию, считая её своим врагом, но уехал из России её другом.

А вот свидетельство с Запада, принадлежащее человеку, который приезжал в Россию во время войны на танке и который так и остался её врагом. Я имею в виду генерал-майора вермахта Фридриха Вильгельма фон Меллентина, книга которого «Panzer battles 1939–1945» («Танковые сражения 1939–1945 гг.») вышла в свет в Лондоне в 1956 году и в 1957 году была издана у нас:

«…Умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом. Не может быть сомнений, что у русского всё больше развивается навык самостоятельных действий, а уровень его образования постоянно растет…»

Фон Меллентин умел анализировать, и поэтому он ухватил ключевую черту в облике новой России – постоянно растущий уровень образования самых широких масс. Этот уровень поражал немцев в русских уже во время войны, и уже во время войны он был хорош настолько, что, сталкиваясь на оккупированных территориях или в самой Германии с советскими рабочими, немцы лишь удивлялись их умению – в отличие от самих немцев – мыслить широко.

Был, впрочем, и в России человек, который лучше многих других понимал, как важно обеспечить не просто неплохое образование для молодых поколений в Советском Союзе, но привить им дух той единственно прочной свободы, которую может обрести лишь всесторонне развитая личность.

Человеком этим, остро понимающим суть эпохи и улавливающим её «нерв», был, конечно, Сталин. Причём свои мысли на сей счёт он изложил вполне определённо, внятно и публично. А было это так…

Накануне открытия первого послевоенного съезда ВКП(б) – XIX, разговор о котором у нас ещё будет, в № 278 (12480) «Правды» за 4 октября 1952 года на двух с половиной полосах, начиная со второй, были впервые опубликованы знаменитые сталинские «Экономические проблемы социализма». И в том же номере «Правды» на первой полосе в передовице «За новые победы коммунизма!» говорилось о «новом классическом труде товарища И.В. Сталина».

Эта небольшая по объёму работа оказалась действительно классической во многих отношениях, в том числе и потому, что была в СССР «классически» проигнорирована почти сразу же после смерти Сталина. А ведь в этой работе был скрыт как возможный триумф социализма, так и его возможный крах.

Триумф – в том случае, если бы идеи Сталина стали для страны рабочими, действующими. Крах – если бы потенциал этих идей потихоньку «спустили на тормозах». Произошло второе, в силу чего крах социализма стал возможным, а потом и реализовался.

Формально это были ответы участникам дискуссии по экономическим вопросам, начатой в апреле 1950 года в связи с разработкой проекта учебника политической экономии. Причём сам факт такой дискуссии и её тон опровергают миф об СССР как об интеллектуальной пустыне, где светило одно светило – Сталин. Участники дискуссии – она была закрытой – по многим принципиальным вопросам высказывали несогласие со Сталиным, хотя последующая история страны доказала их неправоту. Однако значение «Экономических проблем социализма» вышло далеко за рамки текущей дискуссии – по сути, они стали политическим завещанием Сталина потомкам. Так, увы, и не понятым…

Полный, развёрнутый анализ этой последней сталинской работы в мои задачи сейчас, конечно, не входит. Но остановиться на ней я остановлюсь…

Задачу написания популярного учебника политэкономии поставил сам Сталин, и необходимость его он объяснял так:

«Дело в том, что к нам, как руководящему ядру, каждый год подходят тысячи молодых кадров, они горят желанием помочь нам, горят желанием показать себя, но не имеют достаточного марксистского образования и… вынуждены блуждать в потемках. Они ошеломлены колоссальными достижениями Советской власти, им кружат голову необычайные успехи советского строя, и они начинают воображать, что Советская власть «всё может», что ей «всё нипочем», что она… может сформировать новые законы (имелись в виду экономические законы. – С.К.)… Я думаю, что систематическое повторение так называемых «общеизвестных» истин, терпеливое их разъяснение является одним из лучших средств марксистского воспитания…

<…>

Нужен учебник, который мог бы служить настольной книгой революционной молодежи не только внутри страны, но и за рубежом».

Итак, работа вождя СССР была прямо обращена прежде всего к молодым. И если говорить о её главной, магистральной идее, то она заключалась в том, что основные экономические проблемы социализма не являются чисто экономическими, потому что лежат в сфере не столько производства, сколько в сфере нравственной, мировоззренческой.

Сталин раз за разом проводил мысль, что для того, чтобы решить основные экономические проблемы социализма и построить развитое социалистическое, а затем и коммунистическое общество, советской молодежи необходимо, используя уже мощную материальную базу реального социализма, построить себя как новую общность развитых и образованных людей. А уж эта мощная молодая сила, которой не будет преград на море и на суше, сможет стать примером для молодёжи всего мира.

Я еще проиллюстрирую сказанное примерами из работы Сталина, а пока скажу, что она состояла из четырёх частей, датированных 1 февраля, 21 апреля, 22 мая и 28 сентября 1952 года: «Замечания по экономическим вопросам, связанным с ноябрьской дискуссией 1951 года», «Ответ т-щу Ноткину Александру Ильичу», «Об ошибках т. Ярошенко Л.Д.» и «Ответ товарищам Саниной А.В. и Венжеру В.Г.».

Можно предполагать, что окончательно Сталин утвердился в том, о чём писал в «Экономических проблемах», к осени 1952 года – что и подтверждается временем их опубликования накануне XIX съезда. Вряд ли он стал бы затягивать с публикацией этой работы, если бы она была готова значительно раньше. Датировка же первой части позволяет думать, что итоги ноябрьской дискуссии Сталин начал изучать ещё в «отпуску», который длился в 1951 году с 10 августа по 22 декабря.

После отпуска появились вначале «Замечания…», а затем, когда с ними ознакомились участники дискуссии и высказали свои (!) замечания на «Замечания…» Сталина, последний написал и три остальные части. При этом то, что формально они адресовались конкретным людям, ничего не значило. Вряд ли вопросы Ноткина, жалобы Ярошенко на то, что его «затирают», статьи Саниной и Венжера были для Сталина истинной отправной точкой для его размышлений. Он просто воспользовался формой, удобной во всех отношениях. К тому же формой и тактичной – он не громил, а вёл разговор в стиле публичной научной дискуссии, приглашая к ней тем самым и всех остальных.

Пожалуй, одной из главных мыслей Сталина, которую умные политики-марксисты, то есть – большевики, должны были взять за основу дальнейшей практической работы по строительству Державы, была мысль о том, что экономические общественные законы в те периоды, пока они действуют, так же незыблемы, как законы природы! А незыблемы они потому, что отражают объективные процессы, происходящие независимо от воли людей в обществе, так же как законы природы отражают объективные процессы, происходящие независимо от воли людей в природе. Особенность же законов политической экономии состоит в том, писал Сталин, что «её законы, в отличие от законов естествознания, недолговечны», что они «действуют в течение определённого исторического периода, после чего… уступают место новым законам».

Но пока они действуют, их не обойдёшь и не отменишь – как это можно делать с законами юридическими, предупреждал Сталин.

Сталин, между прочим, сформулировал (абсолютно точно!) основной экономический закон как капитализма, так и социализма:

«Главные черты и требования основного экономического закона современного капитализма можно было бы сформулировать примерно таким образом (заметим, насколько Сталин аккуратен в формулировании мысли, что характерно лишь для истинных учёных. – С.К.): обеспечение максимальной капиталистической прибыли (выделение здесь и далее везде моё. – С.К.) путём эксплуатации, разорения и обнищания большинства населения данной страны, путём закабаления и систематического ограбления народов других стран, особенно отсталых, наконец, путём войн и милитаризации народного хозяйства, используемых для обеспечения наивысших прибылей

<…>

Существенные черты и требования основного экономического закона социализма можно было бы сформулировать примерно таким образом: обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путём непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники».

И вот тут я попрошу читателя потрудиться немного больше, чем до этого, потому что какое-то время ему придётся иметь дело в основном не с фактами, сообщаемыми автором, а с его аргументами – надеюсь, в той или иной мере убедительными. И уважаемому читателю придётся вместе с автором порассуждать…

Итак…

Сталин в основных идеях своей последней работы был гениально точен, и лично я понял это полностью, лишь работая над данной главой своей книги! Повторю ещё раз: он четко заявил, что законы общества так же незыблемы – пока действуют, как и законы природы. Но что из этого следует?

А то, что при их игнорировании общественные экономические законы мстят их нарушителям так же жестоко, как и законы природы. Можно игнорировать закон всемирного тяготения и бездумно шагнуть в пропасть. Но итог будет однозначным.

Что ж, посмотрим на основные законы капитализма и социализма – по Сталину…

На чем – по Сталину – базируется основной закон капитализма? На потребности производить прибыль. И – ничего более. Иными словами, капитализм базируется на жадности, на принципе: «Глаза завидущие, руки загребущие!» Удачливые капиталисты не раз в минуты откровенности признавались, что они и сами не знают, зачем множат капитал, и объясняли своё поведение тем, что капитал не может не производить капитал.

То есть не производство счастья для населения Планеты, а производство капитала ради капитала – вот основной экономический закон капитализма. Это, между прочим, подтвердил однажды и один из президентов фирмы «Дженерал моторс», заявив, что заблуждение-де считать, что его фирма производит автомобили – она производит прибыль.

Это было сказано уже после смерти Сталина. Так же как уже после смерти Сталина, президент США Эйзенхауэр публично предупредил об опасности милитаризованной экономики в США и ввёл в оборот общеупотребительное понятие «военно-промышленный комплекс». Однако впервые о ВПК как угрозе для человечества сказал, как видим, Сталин!

До тех пор, пока существует капитализм, действует и его основной экономический закон. Его нельзя отменить, как нельзя отменить закон всемирного тяготения или законы Ома. И пока он действует, движителем капиталистической экономики является жадность! Можно утверждать и обратное: пока обществом правит жадность, это общество может быть лишь капиталистическим!

Свойственна ли жадность человеку изначально? В определённой мере – да. В какой же? Да в той, в какой в человеке присутствует зверь. И частнособственническое общество ещё на стадии Древнего Рима провозгласило: «Homo homini lupus est» – «Человек человеку – волк». Правда, эти слова принадлежали знаменитому древнеримскому поэту-комедиографу Титу Макцию Плавту, но мир нормативной жадности возвёл их в свой принцип всерьёз.

Хищный зверь может быть в какие-то моменты ласковым, благодушным и чуть ли не великодушным. Однако он не может, в конечном счёте, не убивать – иначе он не сможет жить. Капитализм может иметь в каких-то своих чертах вполне человеческое лицо. Однако он не может, в конечном счёте, не основываться на жадности – иначе он тоже не сможет жить, существовать.

То есть капитализм не может не низводить человека – в конечном счёте – до уровня зверя. Ничего другого капитализм предложить человечеству не может – в соответствии со своим основным экономическим законом, который до тех пор, пока существует капитализм, незыблем в капиталистическом обществе так же, как незыблемы в мире законы Ньютона.

Два слова насчёт обнищания… Один из идеологов глобализации, нобелевский лауреат 2001 года по экономике Джозеф Штиглиц давно признал, что по мере роста глобализации основная масса населения Земли не богатеет, а нищает всё больше и живёт на сумму менее двух долларов в день. Причём эта доля нищающих по мере усиления глобализации увеличивается.

Как «честный» классический буржуазный либерал, Штиглиц, бывший вице-президент Всемирного банка, в своей книге «Глобализация. Тревожные тенденции» пытается найти человечный вариант глобализации, но марксист Сталин уже в 1952 году внятно разъяснил, что это невозможно в принципе, потому что это противоречит основному экономическому закону капитализма, который невозможно отменить или изменить, пока существует капитализм.

Но существуют ли в человеке силы более мощные, чем жадность? Да, существуют – в той мере, в какой человек преодолел в себе зверя и воспитал в себе человека. Однако капитализм не может воспитывать людей, он воспитывает – в конечном счёте – зверей в человеческом облике.

А как там с социализмом, с его основным экономическим законом? Напомню, что, по Сталину, он состоит в обеспечении максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путём непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники.

Это ведь тоже не чьё-то желание или прихоть – это объективный закон, который невозможно обойти до тех пор, пока существует социализм. И пока этот закон действует, социалистическое общество – в полном соответствии с ним – развивается как социалистическое общество. То есть в нём увеличивается достаток для всего общества – пусть не для всех сразу намного, но непрерывно и для всех, кто трудится. Причём увеличивается не на базе ограбления кого-то (например, на базе сырьевого ограбления собственных внуков и правнуков, как это происходит сейчас в «Россиянии»), а на базе непрерывного роста и совершенствования производства. И в таком обществе увеличивается число развитых его членов, которые всё более успешно используют «высшую технику».

По крайней мере со второй половины тридцатых годов до конца пятидесятых годов в СССР так и было. Было так какое-то время и позднее – по инерции.

В конечном счёте в соответствии со своим основным экономическим законом социализм производит счастье – для всех. Точнее – для всех, кто трудится или потрудился. И основной закон социализма – пока существует социализм, нельзя ни отменить, ни изменить!

А что можно?

Можно его игнорировать, но лишь так, как слепец, идя к пропасти, не принимает в расчёт закон тяготения. Подобными слепцами и глупцами и оказались референты и «учёные» времён Хрущёва, Брежнева, Горбачёва, не говоря уже о самих Хрущёве, Брежневе и Горбачёве и их «политбюрах»…

Под референтами я здесь имею в виду не тех, кого надо числить по ведомству «агентов влияния», а тех недоучек, которые в молодости втихомолку посмеивались на занятиях по изучению «Экономических проблем», а после смерти Сталина тут же высокомерно от них отвернулись.

«Агенты влияния» – а их, как читатель, надеюсь, уже понял, даже в СССР Сталина хватало, – лишь подталкивали этих невежд и их «шефов» в нужном направлении, к пропасти. И эти невежды почти сразу после 1953 года стали всё более нагло и глупо игнорировать основной экономический закон социализма, начиная с авантюры целины, с передачи сельскохозяйственной техники колхозам – что Сталин считал гибельным для развития сельского хозяйства, и продолжая формальным отношением к всестороннему образованию молодежи и к внедрению в нашу жизнь «высшей техники». Я ещё об этом скажу позднее…

Если капитализм будет игнорировать свой основной закон и прекратит ставить во главу угла прибыль, он не сможет существовать как капитализм и превратится в свою противоположность – в социализм. Но и социализм, если будет игнорировать свой основной закон и прекратит ставить во главу угла потребности всесторонне развитого человека, тоже не сможет существовать как социализм и превратится в свою противоположность – в капитализм.

Вот один из главных выводов, к которому подводит вдумчивый анализ последней сталинской работы и который полностью подтверждён процессами в СССР, начавшимися почти сразу после смерти Сталина.

Но это ещё не всё…

Капитализм невозможен без того, чтобы поощрять в человеке зверя. Но так же и социализм невозможен без непрерывного, постоянного поощрения и воспитания в человеке человека.

Ленин в первые же годы Советской власти, обращаясь к молодежи, предупредил её, что коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество.

Сталин же, как истинный ученик Ленина, развил ленинскую мысль в «Экономических проблемах социализма». Я уже писал об этом, но, думаю, нелишне сказанное и повторить! Сталин мыслил так:

«Необходимо добиться такого культурного роста общества, который обеспечил бы всем членам общества всестороннее развитие их физических и умственных способностей, чтобы члены общества имели возможность получить образование, достаточное для того, чтобы стать активными деятелями общественного развития…»

Итак, образование народных масс виделось Сталину не просто средством обеспечения экономического процветания, а прежде всего средством создания интеллектуально и социально активного общества, которое было бы кошмарным для любого бюрократа, начальственного самодура и тирана!

Сказал Сталин и вот что:

«Было бы неправильно думать, что можно добиться такого серьёзного культурного роста членов общества без серьёзных изменений в нынешнем положении труда. Для этого нужно прежде всего сократить рабочий день по крайней мере до 6, а потом и до 5 часов. Это необходимо для того, чтобы члены общества получили достаточно свободного времени, необходимого для получения всестороннего образования. Для этого нужно, далее, ввести общеобязательное политехническое обучение, необходимое для того, чтобы члены общества имели возможность свободно выбирать профессию и не быть прикованными на всю жизнь к одной какой-либо профессии. Для этого нужно, дальше, коренным образом улучшить жилищные условия и поднять реальную зарплату рабочих и служащих минимум вдвое, если не больше, – как путём прямого повышения денежной зарплаты, так и особенно путём дальнейшего систематического снижения цен на предметы массового потребления».

То есть, Сталин был единственным в мировой истории главой государства, который практически ставил грандиозные социальные задачи, условием (а не следствием) выполнения которых был пяти(!)часовой рабочий день?!

Причём он прекрасно понимал, что реальная жизнь полна противоречий, но сам же убеждал страну, что «при правильной политике руководящих органов эти противоречия не могут превратиться в противоположность», а затем, будучи главой государства, уже прямо указывал:

«…Нужно пройти ряд этапов экономического и культурного перевоспитания (не принуждения, а перевоспитания! – С.К.) общества, в течение которых труд из средства только поддержания жизни будет превращён в глазах общества в первую жизненную потребность, а общественная собственность – в незыблемую и неприкосновенную основу существования общества…

…Задача руководящих органов состоит в том, чтобы своевременно подметить нарастающие противоречия и вовремя принять меры к их преодолению путём приспособления производственных отношений к росту производительных сил…»

«Таковы основные условия подготовки перехода к коммунизму, – заключал Сталин. – Только после выполнения всех (выделение Сталина. – С.К.) этих предварительных условий, вместе взятых, можно будет надеяться, что труд будет превращён в глазах общества из обузы «в первую жизненную потребность» (Маркс), что «труд из тяжёлого бремени превратится в наслаждение» (Энгельс)…»

«Но ведь социализм рухнул», – возразит мне читатель.

«Да, – отвечу я, – рухнул. Потому что он не мог не рухнуть в условиях, когда всё советское общество упорно, десятилетиями, начиная особенно с середины шестидесятых годов, игнорировало основной экономический закон социализма, сформулированный Сталиным». Если вспомнить бессмертную «Кавказскую пленницу», то можно сказать, что «диагноз товарища Саахова» в данном конкретном районе не мог не подтвердиться, если товарищ Саахов руководил данным конкретным районом. Так и во всей стране – если ею руководили люди, пренебрегающие основным экономическим законом страны, а народные массы им не препятствовали, то могла ли эта страна не рухнуть в пропасть?

Вот она в пропасть и рухнула, но пока ещё не достигла её дна.

А будет ведь больно.

Сразу замечу, что возможность не разбиться у нас есть – надо срочно выдернуть кольцо «парашюта», которым в России может быть лишь восстановленный в своих правах тот экономический общественный закон, действие которого воспитывает в человеке не зверя, а человека.

А все кажущиеся успехи современного капитализма? Что ж, они у всех на глазах, но многие из них можно увидеть лишь на экранах телевизоров. Недаром после краха ГДР кое-кто в Западной Германии признавался, что в ГДР победил не более совершенный общественный строй, а более совершенные телевизионные программы Запада. Ну, пускать пыль в глаза капитал учился не одну тысячу лет. И, надо признать, научился. А втихомолку он вовсю пользуется одним из наиболее впечатляющих достижений социализма, обеспеченных политикой Ленина и Сталина – той массой образованных, культурных специалистов, которых подготовила для капитализма лучшая в мире система высшего образования – советская…

Впрочем, в двух сферах она толковых специалистов уже давно не готовила: я имею в виду экономистов и историков. Лишний раз это можно понять, знакомясь с оценками «Экономических проблем», данными в 2005 году историком Юрием Жуковым. Касаясь этой сталинской работы, он пишет, что летом 1952 года, когда «узкое»-де руководство якобы «сотрясала борьба за лидерство», Сталин-де «неожиданно занялся сугубо теоретическими, чисто абстрактными вопросами…»

Итак, даже после всех бед, обрушенных на наши головы нашей собственной социальной глупостью и гражданской леностью, Юрий Жуков отзывается о работе Сталина фактически снисходительно. А ведь Жуков являет собой не только не худший, но один из самых лучших примеров современного профессионального историка! Он не понял многого в описываемой им эпохе Сталина, но он старается писать о ней честно и ввёл в научный оборот немало интересных фактов и аргументов!

Но знание не всегда, увы, означает понимание.

А ведь прежде всего своими «Экономическими проблемами» Сталин показал, насколько его волнует и беспокоит будущее социалистической России как общности людей, созидающих людей, достойных ими называться.

И именно своими «Экономическими проблемами» Сталин показал, как чуждо ему самодовольство тирана.

Чего более всего боится тиран, деспот? Тут не может быть двух ответов – он более всего боится свободолюбивых людей. Тем более ему должна быть страшна свободолюбивая масса. А массовое свободолюбие невозможно без массового фундаментального образования, к обеспечению которого – как к залогу построения нового общества – призывал Россию Сталин. Напомню, что он писал: «…нужно… ввести общеобязательное политехническое обучение, необходимое для того, чтобы члены общества имели возможность свободно выбирать профессию и не быть прикованными на всю жизнь к одной какой-либо профессии».

Вот это и есть суть подлинного Сталина.

А между тем и при его жизни, и сразу после его смерти, и уж тем более в последние «россиянские» годы о Сталине часто писали как о «царе»… Намекали на его самоотождествление с Иваном Грозным, проводили и другие аналогии…

Этот подход к Сталину свойственен даже некоторым очень неплохим и неглупым книгам о Сталине… Так, во многих отношениях просто блестящие книги «сталинского» цикла Александра Бушкова называются «Ледяной трон», «Красный монарх».

Есть ли в том резон?

Казалось бы, да – есть… Вот, пожалуйста, цитата из статьи не раз поминавшегося мной Максимилиана Волошина «Россия распятая»:

«Социализм… сгущенно государственен по своему существу. Он неизбежной логикой вещей будет приведён к тому, что станет искать её (точку опоры. – С.К.) в диктатуре, а после в цезаризме… Монархия с социальной программой не есть абсурд. Это политика Цезаря и Наполеона III… Все очень широкие демократические движения, ведущиеся в имперском и мировом масштабе, неизбежно ведут к цезаризму… Я думаю, что тяжёлая и кровавая судьба России на путях к Граду Невидимому проведёт её ещё и сквозь социал-монархизм, который и станет ключом свода, возводимого теперешней гражданской войной».

Это было написано в Крыму, в Коктебеле, 17 мая 1920 года. И кто-то, прочтя эти строки и помня книги того же Бушкова, может воскликнуть: «Надо же! Ну и Макс Волошин! Как в воду смотрел!..»

Но всё это, уважаемый читатель, чепуха!

Сталин и цезаризм – это из «радзинской» области глубокой «философии» на мелком месте. Надеюсь, я сказал уже достаточно, чтобы читатель со мной согласился. И если уж сравнивать Сталина с кем-то из русских царей, то можно вспомнить Петра Великого с его державной мечтой образовать Россию, с его стремлением приобщить дворянских недорослей, да и вообще всех толковых русских людей к знанию.

Умница Пётр понимал, что новой, мощной России без нового человека не построишь – даже царской, самодержавной. И это же – но неизмеримо более остро и глубоко – понимал Сталин, потому что он ставил задачу создания не просто новой могучей России, но такой России, в которой невозможен никакой деспотизм!

Впрочем, аналогия с Грозным тоже допустима, но не в том смысле, как это обычно делается – с намёком на большое внимание, уделенное Сталиным фильму «Иван Грозный». Этот фильм неумные люди рассматривают как заказанную Эйзенштейну самим Сталиным апологию тирании и террора, но так может понимать идею фильма лишь глупец или подлец. 26 февраля 1947 года Сталин в беседе с режиссёром Сергеем Эйзенштейном и актёром Николаем Черкасовым прямо пояснил: «Царь Иван был великий и мудрый правитель… Мудрость Ивана состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения… Пётр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, допустив онемечивание России…»

«Иван Грозный» – это прежде всего фильм о том, как были заложены прочные основы национального государства. То есть государства, ставящего во главу жизни – на уровне эпохи – интересы деятельной части национального общества, а не интересы космополитической по своей психологии знати, элиты, как вышло в загнившей со временем Польше. Но это так – к слову…

Возвращаясь же к раздумьям и тревогам Сталина в начале 50-х годов, надо сказать, что, хотя после войны его волновало многое, в том числе и чисто экономические проблемы социализма, более всего его волновали нравственные проблемы социализма, этические проблемы социализма, цивилизационные его проблемы, наконец!

Он прекрасно понимал, что капитализм ещё силён и что силён он не столько экономически – достаток в умном обществе дело наживное, сколько силён тем, что апеллирует в человеке к зверю. А ломать – не строить… Провести оглушительный вечер в толпе под блики лазерных проекторов проще, чем увидеть в тиши библиотечного зала вдруг блеснувший для тебя луч знания и понимания.

В беседе с Александрой Коллонтай в 1939 году он предвидел, что в будущем «развитие пойдет более сложными и даже бешеными путями, повороты будут предельно крутыми…» Он это понимал и тревожился – кто победит в нарастающем столкновении старого и нового? Что победит?

О мире, наполненном героями вместо глупцов, о мире, в котором ни один – даже самый доблестный и справедливый – король не сможет царствовать, о мире, где людьми будут управлять благородство и правда, мечтали многие и до Сталина – тот же Карлейль. Но только Сталин и его страна, продолжая дело Ленина, подвели под эту мечту и реальную, созидательную идейную базу, и реальную материальную базу.

Да, база к началу 50-х годов была, и у неё были отличные перспективы развития. И тем не менее, а возможно, как раз поэтому Сталин тревожился. 10 ноября 1947 года в беседе с Юрием Ждановым он сказал: «Мало у нас в руководстве беспокойных… Есть такие люди: если им хорошо, то они думают, что и всем хорошо…»

Как же его уже за эти слова, за эти мысли и за дела, такими мыслями пробуждаемые, должны были ненавидеть все те, кому уже сейчас было хорошо – хоть в Москве, хоть в Вашингтоне и Лондоне, хоть в уютной квартирке парижского рантье…

И как его должны были возненавидеть ещё больше все умные враги России и социализма за его потенциально гибельную для врагов России и социализма работу, представленную для всеобщего ознакомления осенью 1952 года.

А Сталин старел. Накапливалась усталость – не только физическая, но, что было ещё опаснее, психологическая. Физической смерти Сталин не мог страшиться так, как её страшится обычный человек. Он ведь знал, что независимо от того, сбудется его прогноз развития ситуации, который он сделал в беседе с Коллонтай, или не сбудется, лично он давно обессмертил себя.

Но смог ли он гарантировать бессмертие и тому делу Ленина, продолжателем которого он стал? Обеспечена ли устойчивая историческая перспектива той Державе, которая выросла на его глазах при его повседневном деятельнейшем участии и руководстве?

И есть ли кто-то, на кого можно положиться персонально? Сформировались ли тот узкий слой в высшем управлении и тот мощный пласт в народной толще, наличие которых только и способно развить социализм, демократию и все производительные силы России?

На кого положиться конкретно? Как заранее угадать – нет ли в человеке червоточины? Вот генерал Осликовский… Из бедняков, в гражданскую – командир партизанских отрядов в Летичеве и Проскурове, командир эскадрона, храбро воевал с Деникиным и Врангелем… А потом – срыв… И вновь война, бои, храбрость… А после войны – вновь срыв. Испытание смертью человек выдержал не раз. Испытание жизнью – нет.

Михаил Ромм – обленившийся после войны «мэтр». Но он ведь когда-то в скудных условиях снял по Мопассану «Пышку», наизусть – кадр за кадром – выучивал «Броненосец «Потёмкин», «Мать», «Парижанку» Чаплина, исписывал заметками сотни страниц, работал по пятнадцать часов, спал по пять… Снял «Тринадцать», снял «Ленин в Октябре» и много других отличных фильмов…

«Ленинградец» Алексей Кузнецов был сыном рабочего и сам в 1922 году, в семнадцать лет, начал как рабочий. В девятнадцать стал секретарём Ореховского волостного комитета комсомола, а там пошло-поехало: инструктор укома, секретарь окружкома, райкома, с 1932 года – в двадцать семь лет – инструктор Ленинградского горкома партии, а в тридцать четыре года – уже член Центрального Комитета ВКП(б)!

Активная советская биография, и – тоже срыв!

А «ленинградец» Николай Вознесенский? Тоже блестящее начало и ещё более блестящее продолжение, а потом – нарастающее чванство, самодовольство, и как итог – срыв.

Такими были не все, но таких было всё же удручающе много… Это был результат не неких врождённых системных пороков социализма и не просчётов Сталина, а результат той многовековой азиатчины, которая за столетия самодержавия въелась в душу народа слишком глубоко и сильно.

На кого же можно было надеяться без сомнений? Сталин не мог над этим не задумываться всё чаще. И вывод был очевиден: на новую, образованную и свободную от «родимых пятен» капитализма, советскую молодежь.

Это был, так сказать, общий вывод. Но из него могли последовать уже конкретные действия Сталина по изменению основного принципа формирования власти в стране. Я имею в виду советскую выборную систему.

В декабре 1936 года была принята новая Конституция СССР, а через год прошли первые выборы в Верховный Совет СССР. Это известно всем. Но по сей день мало кто знает, что они, по замыслу Сталина, должны были стать альтернативными, что уже были подготовлены образцы избирательных бюллетеней, где стояло несколько фамилий. Между прочим, обнародованием этого факта мы обязаны как раз Юрию Николаевичу Жукову.

В предоставлении гражданам возможности выбора из нескольких кандидатур, выдвинутых различными общественными организациями, Сталин видел противовес усиливающейся «партоплазме» – партийной и беспартийной. Однако в 1937 году сопротивление разложившейся части партийно-государственного и хозяйственного руководства проявилось так явно, эта «элита» обнаружила своё подлинное лицо так очевидно, что в том же 1937 году Сталину и сталинскому «ядру» партии пришлось прибегнуть к масштабным чисткам.

Хронологически чистки в партийно-государственном руководстве совпали с чистками в армии, вызванными заговором Тухачевского, а также с масштабными превентивными мерами против потенциальной «пятой колонны», в том числе – в народных «низах». Но при несомненной системной связи этих трёх репрессивных чисток друг с другом лишь чистка «элиты» была связана с неудавшейся идеей Сталина об альтернативности выборов в органы Советской власти.

Я убеждён, что Сталин был твёрдо намерен вернуться к этой идее перед следующими выборами – в декабре 1941 года. Однако в том декабре было не до выборов, как и в целой веренице последующих декабрей.

Первые послевоенные выборы в Верховный Совет прошли в 1946 году, следующие – 12 марта 1950 года. И они были тоже безальтернативными. В бюллетенях стояла фамилия лишь одного кандидата, и весь выбор избирателей заключался в том, оставить ли её в бюллетене или вычеркнуть её.

По тому времени отказ от альтернативности выборов был вполне разумным решением. С одной стороны, страна напрягала все силы для того, чтобы поскорее преодолеть разруху, и надо было обеспечивать максимальное единение всех. С другой стороны, жилось многим тяжело, не все понимали, что впереди не худшее, а лучшее, мало кто знал о вынужденно больших расходах на такие оборонные проекты, как атомный, ракетный, на создание реактивной авиации и новой электроники… И это недовольство могло сказаться на результатах выборов так, что вместо единения в обществе мог получиться «раздрай».

Однако в марте 1955 года предстояли новые выборы. И к ним должна была подойти страна, качественно отличающаяся от страны в 1950 году! Причём впервые к урнам должны были прийти молодые избиратели рождения 1937 года. Они, их старшие товарищи, их повзрослевшие отцы-победители уже могли вполне осознанно выбирать из нескольких кандидатур, выдвигая во власть действительно наиболее достойного.

В «безальтернативном» бюллетене прибегать к ручке было необязательно – если ты голосовал «за», то было достаточно просто опустить бюллетень в урну.

При «альтернативном» варианте использование ручки было обязательным – так или иначе надо было кого-то вычеркивать.

И это сразу исключало автоматическое избрание в депутаты Верховного Совета высоких партийных, советских и хозяйственных руководителей. Их могли избрать – если они имели не дутый, а настоящий, заработанный ими авторитет в массах, а могли и не избрать.

Но если бы первый секретарь райкома или обкома партии или председатель райисполкома или облисполкома оказался бы забаллотированным, то уж это-то автоматически означало бы их изгнание из власти. Да и хозяйственным руководителям, баллотировавшимся в Верховный Совет СССР, в этом случае тоже жить стало бы неуютно.

Пока на дворе был 1952 год, до выборов было далеко, и трудно было сказать наверняка – какую позицию займёт Сталин в отношении их возможной альтернативности. А вот предполагать кое-что на сей счёт «партоплазма» могла.

И вряд ли её эти предположения радовали.

А Сталин старел… До дряхлости было, впрочем, ещё далеко, да такие люди, как Сталин, и не дряхлеют в буквальном смысле этого слова – они обычно и в глубокой старости сохраняют ясность мысли, если только их очень уж не подводят сосуды головного мозга – как это вышло у Ленина.

Однако Сталин уставал, уставал всё более, и все в руководящей Москве это знали и понимали. И поэтому вопрос о преемнике не возникать так или иначе не мог. Уже скоро в самые партийные «верхи» должен был прийти целый отряд вполне молодых – для такого уровня – руководителей, новых секретарей ЦК. Но в реальном масштабе времени все они были фигурами второго плана. Лишь с течением времени кто-то из них мог обрести нужные качества главы государства, к тому же определённый срок был необходим для того, чтобы умножилась и окрепла новая молодая поросль энтузиастов социализма, которая могла бы молодого лидера государства подкрепить и поддержать. При наличии в обществе такого массового слоя и требования к лидеру могли бы быть не такими высокими, какие их предъявила эпоха к самому Сталину.

Для всех, кто владел информацией и был знаком с ситуацией в «верхах», это было достаточно очевидно. Что не было очевидным – так это кандидатура преемника.

Стандартным тезисом «россиянских» историков – заимствованным, впрочем, у западных советологов – стал тезис о якобы ожесточённой борьбе за власть среди «узкого» руководства, особенно якобы усилившейся в последние годы жизни Сталина. Так, в предисловии к научному изданию «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953» (тираж 1500 экз.) его составители этот тезис активно проводят и даже не стесняются прямо ссылаться на первоисточники своих «прозрений», сообщая, например, о том, что ещё 3 марта 1957 года историк-эмигрант Б.И. Николаевский в письме к издателю Б.К. Суварину писал: «Вы слишком упрощаете всё, утверждая, что был только Сталин. Дело много сложнее. Чтобы диктаторствовать (н-да! – С.К.), Сталин допускал развиваться под его надзором конфликтам (? – С.К.) в Политбюро и решение принимал не в начале спора, а лишь когда выяснялась обстановка…»

«Россиянские» «историки», как, впрочем, и «историки»-эмигранты, вряд ли когда-либо держали в руках что-то более тяжёлое, чем серебряная ложка или хрустальная рюмка богемского стекла. И вряд ли эти «историки» принимали решения более важные, чем: «Бросать чёрный или белый шар на защите диссертации имярек?» Возможно, поэтому им невдомёк, что описанная Николаевским процедура принятия решения является нормативной для любого компетентного руководителя, действующего в любой сфере управления.

Им – наблюдающим ныне грызню политических шакалов в овечьих и медвежьих шкурах – также невдомёк, что можно спорить и ссориться по вопросам не шкурным, а деловым, и они клевещут на Сталина, да и на его коллег, утверждая, что «сам Сталин поощрял соперничество в Политбюро», но что «в основе этого соперничества и конфликтов лежали не столкновения принципиальных позиций, а борьба за максимальную приближенность к Сталину».

Низводить Клима Ворошилова или «железного наркома» Лазаря Кагановича до уровня современных политиканов? И о какой такой ещё более «максимальной приближенности к Сталину» речь? Сталин и его сотрудники были «красными», а не «голубыми», их взаимоотношения не имели характера отношений царя и царедворцев! Да и что бы дала эта «максимальная приближенность к Сталину» любому из членов Политбюро? Место главы «РАО ЕЭС» или «представителя» «Россиянии» в НАТО? Чем ближе – товарищеским, деловым образом – был человек к Сталину, тем больше на него (этого человека) валилось дел и тем большей была его ответственность как перед Сталиным, так и перед делом, ему доверенным!

При этом даже Николаевский признавал, что «члены Политбюро вовсе не были безликими», что «ряд из них к Сталину пришёл со своими идеями, за которые Сталин и взял их в свои ближайшие сотрудники…»

Тут спорить не с чем – Сталина окружали коллеги, каждый из которых имел свое лицо. И, как каждый человек, знающий себе цену, они не могли не оценивать свои возможности как преемника Сталина. Однако это не обязательно подталкивало к интригам как против Сталина, так и друг против друга.

Задумываться же задумывались. Так над этим почти открыто задумывался и сам Сталин…

Он пока занимал два из трёх высших постов в стране: был Генеральным секретарём ЦК ВКП(б) и Председателем Совета Министров СССР. Третий высший пост – Председателя Президиума Верховного Совета СССР – занимал с 1946 года, после смерти Калинина, Шверник, и он был, конечно, лишь номинальным «главой» государства.

Однако Сталин уже склонялся к тому, чтобы отойти от оперативного руководства как партией, так и народным хозяйством, тем более что это по факту всё чаще и происходило. Уже скоро – на XIX съезде партии – пост Генерального секретаря ЦК будет упразднён, и Сталин будет избран «просто» секретарём ЦК. Это вполне отвечало его курсу на изменение роли партии в советском обществе. Из руководящей, фактически государственной, силы она должна была становиться силой, направляющей общество за счёт идейного, нравственного и интеллектуального лидерства её руководства и её членов.

Что же до Совета Министров СССР, то и после XIX съезда Сталин остался Председателем Совмина без чётко выраженного первого заместителя, хотя по факту их было три – Берия, Маленков и Булганин.

Но ведь Сталин мог – поближе к выборам в Верховный Совет – оставить и этот пост. И тогда у него осталась бы единственная государственная должность – «просто» депутат Верховного Совета СССР.

Можно ли было сомневаться, что в этом случае на ближайшей же сессии – скорее всего, внеочередной – Верховного Совета все остальные депутаты единогласно избрали бы депутата Сталина своим Председателем? Это произошло бы даже без нажима Сталина, а само собой, по причине очевидной естественности такого шага. Иного варианта депутаты не могли бы себе и представить – и даже не из-за такой уж всеобщей любви к Сталину… Иного варианта не допустил бы сам народ!

И вот уж тогда пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР стал бы не номинально, а фактически первым! И вся полнота реальной власти переместилась бы туда, где она теоретически всегда и сосредотачивалась, то есть – в Верховный Совет!

Власть окончательно стала бы Советской!

А главой её был бы Сталин.

Так что принципиально весьма вероятная и, возможно, достаточно близкая по времени широкая социалистическая демократизация советского общества, желаемая Сталиным, была ещё одним дополнительным фактором, который заставлял антисталинские силы торопиться с его устранением.

Всё вышесказанное я не могу подтвердить документами, да вряд ли они сегодня где-либо и отыщутся! Если что-то на сей счёт в архивах и было, то всё было уничтожено если не при Хрущёве, так уж при Горбачёве точно. Однако всё вышесказанное было вполне возможным, и ничто из того, что мы сегодня знаем о тех годах, такой версии не противоречит!

Но и в этом случае оставался открытым вопрос о преемнике Сталина на посту Председателя Совмина. При этом с годами по вполне понятной причине всё острее возникал вопрос о «полном» преемнике Сталина.

Ясно было, что это не мог быть некий «серый кардинал». Сменять Сталина должна была фигура известная, крупная, авторитетная и достаточно популярная. Но кто из таких фигур мог воплотить идеи Сталина в реальное дело?

В 1953 году Сталину шел 74-й год, Ворошилову – 72-й, Молотову – 63-й, Кагановичу – 60-й… Микоян и Булганин были 1895 года рождения, им в 1953 году исполнялось, следовательно, по 58 лет.

Так что по возрасту среди высшего руководства в 1953 году в «полные» преемники Сталина наиболее подходили Маленков – 1901 года рождения, Пономаренко – 1902 года рождения, Сабуров – 1900 года рождения, Первухин – 1904 года рождения и Берия – 1899 года рождения.

Это – по возрасту, по стажу нахождения на высших постах…

А по деловым качествам?

А по способности форсировать себя?

А по близости к тем сталинским идеям о сути общественного развития, которые были заложены в «Экономические проблемы»? В частности – кто из всех был особо чуток к вопросам образования молодежи? Кто имел наибольшую склонность к смелому выдвижению кадров?

Пожалуй, никто из высшего руководства, кроме, естественно, самого Сталина, здесь с Берией сравниться не мог.

Во-первых, Берия самым страстным образом, настойчиво, неоднократно просил дать ему возможность самому получить высшее образование. Просил азербайджанский ЦК в Баку в 1920 году, просил грузинский ЦК в Тифлисе в 1922 году, просил и позднее – Орджоникидзе в начале 30-х годов… И это тогда, когда Берия уже занимал весьма высокие должности в ЧК, имел прекрасные руководящие перспективы!

Быть готовым поменять кабинет начальника Секретно-политического отдела ГрузЧК и положение, занимаемое хозяином этого кабинета, на студенческий билет и скромные студенческие харчи? Нет, для этого надо было действительно очень любить знание как таковое. И Берия его любил. А Сталин это знал.

Главное же – Берия, как и Сталин, стремился, чтобы вокруг него жили и работали люди образованные, в чём он, как и Сталин, видел залог успешного развития страны.

Причём Берия не просто предавался прекраснодушным мечтаниям – он всегда активно действовал, и не случайным, а абсолютно закономерным было то, что именно при Берии Тбилиси стал одним из ведущих центров высшего образования в СССР, что именно при Берии грузинская наука начала мощно развиваться в своих наиболее серьёзных отраслях, в том числе и в математической.

С Берией была связана и одна история, о которой сам Сталин знал вряд ли, но не исключено, что и знал. Это – малоизвестная история молодого физика Олега Лаврентьева. Начало его судьбы оказалось блестящим, потому что она начиналась в СССР Сталина и Берии. Дальнейшая же его судьба – уже в СССР Хрущёва и Брежнева – была весьма грустной, хотя и не совсем неблагополучной с формальной точки зрения. Так или иначе, знать историю Олега Лаврентьева нам будет полезно.

Полезно потому, что в ней, как в капле воды, отразился тот подход Берии к молодым кадрам, который был конкретным воплощением общего подхода к воспитанию молодых поколений советских людей, предлагаемого Сталиным в его «Экономических проблемах»…

В 18 лет Лаврентьев ушел на фронт, воевал, а после войны его направили дослуживать в Сахалинский военный округ в 221-й зенитно-артиллерийский дивизион – радиотелеграфистом. Физика была его страстью, и на советском Сахалине, от которого в царское время у Антона Чехова остались удручающие впечатления, сержант Лаврентьев мог через Посылторг выписывать книги по физике и даже научный журнал «Успехи физических наук», учась при этом в вечерней средней школе.

Тогда все газеты писали о том, что президент Трумэн ставит перед американскими физиками задачу создать «сверхбомбу» – так называемую «водородную». «Обычная» атомная бомба служила бы ей «запалом», создающим «звёздные» температуры, необходимые для реакции синтеза гелия из тяжёлых изотопов водорода Н2 – дейтерия, и Н3 – трития. Сам физический принцип сверхбомбы секретом не был – о нём писал, например, том 3-й 2-го издания Большой Советской Энциклопедии, подписанный в печать 17 мая 1950 года. Там же, на странице 434, сообщалось, что «американские поджигатели войны пытаются угрожать СССР и странам народной демократии этой водородной бомбой ещё до её осуществления…»

Сложность была в том, что водород и его изотопы – газы с ничтожной плотностью, которая становится приемлемой лишь в жидком водороде. А жидкий водород – это температура почти абсолютного ноля, это космический холод, который на Земле так просто не обеспечишь.

Над термоядерной бомбой активно работали не только в США, но и – без огласки – в СССР. И вот сержант Лаврентьев в 1949 году пишет письмо на имя Сталина, где заявляет, что знает, как сделать водородную бомбу. Сегодня это выглядит невероятным, но после того, как с соображениями сержанта ознакомился специально присланный в его часть подполковник инженерной службы Юрганов, Лаврентьева направили в Москву – сдавать экзамены на физический факультет МГУ. Его принимали в ЦК, им интересовались всерьёз, и сержант того стоил!

Чтобы читатель понял, что это было действительно так, я сообщу следующее…. В основу первой советской водородной бомбы РДС-6с, испытанной 12 августа 1953 года, было заложено три основополагающие идеи, две из которых принадлежат А.Д. Сахарову, а третья выдвинута В.Л. Гинзбургом. И за свое предложение использовать в качестве термоядерного горючего твердый дейтерид лития-6 Гинзбург после испытания РДС-6с получил орден Ленина.

Но эту же идею, которую лучшие умы советской физики резонно ставили себе в великую заслугу, совершенно независимо от всех – пусть и позднее, чем «корифеи», – высказал юный Олег Лаврентьев! И он же впервые сформулировал одну из ключевых идей, касающихся управляемого термоядерного синтеза!

Так вот Берия сразу заинтересовался бывшим сержантом, ожидал от молодого студента-физика многого, заботился о его быте и профессиональном росте, лично встречался с ним.

К слову, и молодой Андрей Сахаров вышел на широкую дорогу не без внимательного и чуткого к себе отношения Берии – впервые в его кабинете он оказался как раз вместе с Лаврентьевым.

Чтобы закончить историю Лаврентьева, скажу, что московский клан «элитных» физиков увидел в перспективном юноше будущего опасного конкурента, и, как только Берия был устранён, физика Лаврентьева быстро спровадили в Харьков, в Украинский физико-технический институт, где он стал-таки доктором наук и сделал в области управляемого синтеза немало. Но и сегодня научные заслуги бывшего протеже Берии более признаны на Западе, чем у нас.

Да, Берия, с его чутьём на новое, с его интересом и тягой к знаниям, с его интересом к талантливой молодежи, мог лучше кого-либо другого воспринять идеи Сталина о новом всесторонне образованном гражданине как главной гарантии крепости и исторических перспектив нового общества.

И если бы Сталин решил оставить ещё и пост Председателя Совмина СССР, то наиболее удачной заменой ему мог бы стать именно Берия. В том числе и поэтому именно о Берии после смерти Сталина и смерти самого Берии было написано особенно много гнусных, лживых мерзостей. Как, впрочем, и о самом Сталине.

Был бы неплох Берия и как полный сменщик Сталина – в случае смерти Сталина. Но особенно эффективной могла бы стать связка: «Сталин – Председатель Президиума Верховного Совета СССР и Берия – Председатель Совета Министров СССР».

«Партийной» же «пристяжной» мог бы стать Маленков.

Осенью 1952 года Сталин – как я понимаю – не был ещё готов к такому развитию ситуации и преемника в Берии не видел. Но это не значило, что он с какого-то момента не пришёл бы к такой мысли. Более того, он мог прийти к ней достаточно скоро. А это само по себе было бы смертельно опасно для всех тех внешних и внутренних сил, которым Сталин и социализм были костью в горле. И принципиально не исключённый вариант высшей связки «Сталин – Берия» также заставлял антисталинские и антисоциалистические силы торопиться.

При всём при том именно на Берию уже давно взваливают тяжкое обвинение в умысле против Сталина, и сегодня эти нелепые обвинения получили новый импульс в книге Николая Добрюхи «Как убивали Сталина». Они, эти обвинения, действительно нелепы – как ни посмотри, о чем ещё будет сказано.

Да, тема «Сталин и Берия» в своей основе драматична, однако она лишена нечистых страстей и мелочных расчётов. Их отношения носили характер постоянно развивающегося процесса, и хотя в дружественные они не переросли, да и перерасти не могли – Берия был ровно на двадцать лет моложе Сталина, с годами их отношения все более напоминали отношения учителя и ученика в той фазе, когда талантливый ученик уже перерос учителя в оперативно-тактическом, так сказать, смысле, но всё ещё уступает ему в стратегической мудрости и умении верно увидеть историческую перспективу…

Причём отношения Сталина и Берии не получили ведь своего логического завершения.

С одной стороны, этому помешали, как я догадываюсь, закулисные интриги против Берии, питаемые, пожалуй, не столько кем-то из высшего сталинского окружения, сколько незаметными человечками из окружения сталинского окружения, для которых окончательное сближение Сталина и Берии было нежелательно. Нежелательно по разным причинам – кому из чисто шкурных соображений, а кому и в силу положения этих «человечков» как агентов внешних, враждебных России, сил. Сталин старел, и его желчь в последние годы растравить было не так уж и сложно, хотя все россказни о его недоверии к Берии немногого стоят, и я это позднее докажу.

С другой стороны, логическому завершению отношений Сталина и Берии помешала насильственная смерть обоих.

А жаль…

Ведь связка «Сталин – Берия» всегда обладала огромным, уникальным созидательным потенциалом.

Глава восьмая

Сталин и Берия

В 1953 году произошло два политических убийства, факт которых влияет на ход мировой истории по сей день. Вначале – на границе между зимой и весной 1953 года – был убит Сталин. А не позднее, скорее всего, начала августа 1953 года был убит и Берия.

Эти два имени «продвинутые» «историки» соединяют так: «Берия – убийца Сталина…» Но, конечно же, это, как уже сказано, ложь. Да ещё и ложь очень давнего и не отечественного происхождения… ещё в 1976 году западный советолог чечено-гитлеровско-заокеанского происхождения Абдурахман Авторханов издал во Франкфурте-на-Майне книгу под названием «Загадка смерти Сталина».

Тогда и об этой книге, и об её авторе знали в России немногие… Аппарат Лубянки и ЦК, обществоведческий «бомонд», деятели «самиздата» да завсегдатаи некоторых интеллигентских кухонных «междусобойчиков» – вот, пожалуй, и все, кто как-то был об Авторханове наслышан.

Однако с января 1991 года, с началом публикации в академическом журнале «Вопросы истории» авторхановской книги «Технология власти», имя бывшего довоенного директора Чеченского отделения Партиздата стало официально разрешённым. В мае 1991 года эстафету Академии наук СССР подхватил Союз писателей СССР, и в № 5 журнала «Новый мир» опубликовал без каких-либо комментариев главы из давней книги Авторханова о смерти Сталина…

С того и пошло-поехало, и теперь имя Авторханова, ранее запретное, в нынешней «Россиянии» известно весьма широко.

О книге Авторханова и о нём самом разговор нам ещё предстоит – в свое время. А сейчас я просто приведу первые строки его книги «Загадка смерти Сталина»:

«На вершине пирамиды советской партократии не было достаточно места для двух преступных гениев – для Сталина и Берии. Рано или поздно один должен был уступить другому или оба погибнуть во взаимной борьбе».

По своей антиисторичности и лживости приведённая выше цитата может считаться классической. Но особенно провокационной, провокационной – с учётом времени написания – «на вырост» делает эту цитату, во-первых, противопоставление Берии Сталину, а во-вторых, попытка представить их равнозначными фигурами.

В действительности же Лаврентий Павлович Берия никогда себя Сталину не противопоставлял и никогда – наверняка даже в мыслях – с ним не равнялся. Хотя вряд ли их отношения были всегда безоблачными. К тому же – я в этом уверен – были и желающие Сталина с Берией ссорить, подставлять второго перед первым. Возможностей к тому было много, ибо не совершает ошибок лишь тот, кто ничего не делает. Берия, хотя всегда выполнял огромный объем работы и большую часть его проблем на него взваливал сам Сталин, ошибок почти не совершал. Но – всяко ведь бывает…

О Сталине и о Берии в книге, касающейся смерти Сталина, надо сказать отдельно уже потому, что смерть Сталина Авторханов и прочие радзинские именно на Берию и взваливают – мол, убил, палач, и всё тут.

Ничего такого в действительности, конечно, не было – я об этом уже говорил и ещё скажу. И какое-либо – самое косвенное, самое опосредованное – участие Берии в каких-либо антисталинских акциях было невозможно с любой точки зрения. Прежде всего – с психологической точки зрения. Берия если и бывал недоволен Сталиным, то лишь так, как бывает недоволен учителем талантливый и давно оперившийся ученик, которого учитель всё ещё не считает полностью взрослым. Сама горячность, проявляемая Берией в такой своей обиде, свидетельствует в пользу Берии…

Типичный пример поклепа на Берию. В книге Николая Добрюхи «Как убивали Сталина» её автор сообщает, что при его встрече с сыном Чкалова тот безапелляционно заявил: гибель Чкалова – на совести Сталина и Берии…

Но даже Добрюха, сам возведший на Берию много напраслины, возражает сыну Чкалова и пишет, что теперь не по слухам, а по рассекреченным документам можно буквально по минутам проследить, как прежде всего Берия, Ворошилов и Сталин пытались спасти Чкалова и 12 декабря спасли.

Это именно так, потому что тогда Берия самым жёстким образом запретил вылет Чкалова, а через три дня руководители опытного завода и сам Чкалов этим запретом пренебрегли. Но, поди ж ты, о том, что Берия, опасаясь-де Чкалова как конкурента, «убрал» его, не писал из «демократов» только ленивый.

И ведь многие верят в это до сих пор!

Во времена, когда Берия вошёл в ближайший круг делового общения Сталина, то есть к началу 1939 года, этот круг был весьма узок. Кто же в него входил?

Во-первых, Молотов, Микоян и Ворошилов… Это были профессиональные революционеры-большевики с дореволюционным стажем, члены ещё ленинской гвардии, для которых Сталин оставался в подходящую минуту по-прежнему Кобой. Лишь с ними тремя Сталин был на «ты» в личных разговорах и личной переписке. И лишь они трое естественным образом позволяли себе обращаться на «ты» к Сталину.

Далее шёл Лазарь Каганович – примыкая к первой тройке, однако не находясь к Сталину так близко, как она. А за ним – без особых личных приоритетов – Сталина окружали Жданов, Маленков, Берия, Булганин, Хрущёв, Щербаков, Вознесенский, Андреев. Причём для всех них Сталин был безусловно «товарищем Сталиным», и в любом случае дистанция сохранялась.

Внутри же этой тесной компании личные связи имели разный характер, но ни одна не была окрашена особой теплотой – с младых ногтей никто друг с другом знаком не был, а на нормальную человеческую дружбу ни у кого из них и времени, собственно, не было. Есть хорошие рабочие контакты – и ладно!

Как я догадываюсь, имело место и вот что… Поскольку для всех скрытых врагов страны и шкурников наиболее опасен был Берия – как наиболее мощный управленец, именно против Берии, как правило, и плелись закулисные интриги. Думаю, что инициировали их и вели их не непосредственно соратники Сталина (думаю, даже Хрущёв при живом Сталине этим не грешил), а кое-кто из окружения соратников Сталина. Но порой могли быть грешны и сами «олимпийцы». Они ведь тоже были людьми и, как показала жизнь уже после Сталина, скрытыми страстишками обладали.

Здесь, пожалуй, показателен конфликт, описанный Главным маршалом авиации Головановым. Однажды, в период подготовки к Тегеранской конференции, он, войдя в прихожую на даче Сталина, услышал громкий голос Верховного: «Сволочь! Подлец!»… Не желая быть невольным свидетелем «разноса», Голованов хотел уйти, однако Сталин уже заметил его и пригласил: «Входите!»

В небольшой комнатке на подоконнике полусидел Молотов, а напротив Сталина спиной стоял Берия, которого Голованов сразу не узнал.

«Посмотри на эту сволочь», – резко сказал Сталин и приказал Берии повернуться. А когда тот повернулся с видом растерянным, Сталин приказал ему снять очки. Берия снял пенсне, и Сталин воскликнул: «Видишь, змея… Носит очки, хотя зрение полторы единицы. Вячеслав носит очки по нужде, он близорук, а этот маскируется».

Наступила тишина. Затем Сталин, уже спокойно, пожелал всем всего хорошего, и Голованов, Берия и Молотов вышли, причём Берия что-то горячо доказывал Молотову, который был невозмутим, молчал и на объяснение Берии никак не реагировал.

Голованов так и не понял, чему был свидетелем. А свидетелем он был одного из тех случаев, когда Берию кто-то – не исключаю, что и Молотов – «подставил». Между прочим, Берия был близорук, как и Молотов, и пенсне носил не для маскировки. Но кто-то же уверил Сталина в обратном. И кто-то же вызвал гнев Сталина по отношению к Берии… Если бы этот гнев был вызван каким-то «ляпом» самого Лаврентия Павловича, то он вряд ли был бы растерян. Его растерянность явно была связана с тем, что он не ожидал какого-то поклепа на себя и был выбит из колеи резкой реакцией Сталина – почему и пытался объяснить что-то хотя бы Молотову.

Молотов не любил Берию – тут двух мнений быть не может. Да и остальные его, похоже, не очень-то жаловали, кроме разве что Кагановича и, в той или иной мере, Маленкова и Жданова.

Возможно, шло это от того, что с самого начала войны Берия оказался чуть ли не единственным из высших управленцев, помогавших непосредственно Сталину, кто практически не имел в то тяжкое время сбоев. А самокритика – как естественное состояние личности – была свойственна в этом кругу лишь самому Сталину, да и то не всегда.

Интересно, что Главному маршалу авиации Голованову, по отношению ко всем, о ком он вспоминает, вполне объективному, эта объективность изменяет в двух случаях – когда он пишет о Василии Сталине и о Берии. Так, Голованов, сравнивая Берию и Маленкова, заявляет, что второй-де выгодно отличался от первого незаурядными якобы организаторскими способностями и умением мобилизовать людей на дело. Более того, Александр Евгеньевич считает, что Маленков был лучшим помощником Сталина по военным делам и военной промышленности. Но любой, кто знаком с распределением обязанностей во время войны и тем, кто как с ними справлялся, поймёт, что Голованов, мягко говоря, заблуждался. Занятый делами с авиацией дальнего действия, он просто не мог оценить масштаба и характера усилий Берии по организации оборонного производства.

Голованов же пишет, что Берия был заядлым, грубым матерщинником. И вот тут я ему верю, хотя в мемуарах различных людей мы находим свидетельства и обратного… Однако в ситуации, когда из всего высшего руководства лишь Берии – кроме, конечно, самого Сталина – приходилось ежедневно изображать из себя Фигаро не на сцене, а в жизни, такой эмоциональный выход по отношению к людям, близко стоявшим к Лаврентию Павловичу по статусу, был вполне объясним. Конечно, у Берии был перед глазами пример неизменной вежливости Сталина. Но он-то Сталиным не был, и ему для того, чтобы не срывать многочисленные и разнообразные поручения Сталина, приходилось иногда срываться самому. При этом Голованов и Берия были все же людьми очень разного типа. Да и, надо заметить, разного калибра.

Для Берии главным было содержание, а не форма. Он мог быть щеголеватым, а мог выглядеть порой чуть ли не затрапезно – все определялось конкретной ситуацией. Голованов же относился к постоянно внутренне подтянутым людям. Но ведь и сделать он успевал намного меньше «заядлого матерщинника». Не тот, повторяю, был у Александра Евгеньевича государственный «калибр».

Кроме того, Берия мог подспудно раздражать как Голованова, так и особенно старших своих коллег тем, что в любой момент имел вид очень уверенный, который у другого можно было бы счесть самоуверенным и самодовольным. У Берии же таким образом выражались его выдающиеся деловые активность и потенциал. Он сам находился в постоянной готовности к действию и был готов побуждать к действию других. Здесь с ним до какой-то степени мог сравниться разве что Лазарь Каганович, но он-то как раз к Берии относился более лояльно, чем другие.

Что же до Сталина, то он, как я понимаю, Берию не то чтобы недооценивал – если было бы так, то Сталин не поручал бы ему серьёзнейшие дела. А ведь масштаб и круг задач Берии, которые ставил перед ним Сталин, постоянно расширялись, вплоть до того, что в завершающей, наиболее важной, в некотором смысле, фазе войны Сталин сделал Берию даже формально человеком № 2 в СССР, назначив его вместо Молотова заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны – ГКО. Да и после войны системное положение Берии в экономике то и дело было ведущим – после Сталина.

Однако Сталин, увы, не оценивал Берию так, как последний того заслуживал. Иными словами, Сталин не видел в нём своего естественного (естественного в силу универсализма) преемника на посту лидера государства. Сам же Берия – по позднейшему свидетельству его вдовы – считал, что в случае смерти Сталина или его отхода от дел претендовать на первую роль в СССР ему, ещё одному «нацмену», вряд ли будет разумным. Этому можно поверить – Берия был готов стать «рабочей лошадью» при формально первом Маленкове, как оно, собственно, на первых порах после смерти Сталина и произошло.

Но Берия был готов, пожалуй, и к первой роли – позднее я об этом ещё скажу. И если бы его выдвигал на потенциально первую роль сам Сталин, то…

Не так уж были Маленков, или Булганин, или Пономаренко, или даже Ворошилов и Каганович настолько популярны в стране, чтобы широкие массы были просто-таки возмущены, если бы преемником Сталина оказался кто-то не из их числа.

Даже Молотов в этом смысле для масс не был бесспорен. С другой стороны, не так уж непопулярен был Лаврентий Павлович – особенно если иметь в виду не просто массу, не просто «низы», а массу тех «низовых» специалистов, профессионалов, которые определяли облик новой страны. Здесь Берия был даже, пожалуй, беспрецедентно популярен. Причём не только среди атомщиков, ракетчиков или цитрусоводов. Имеется любопытнейший документ, который и сегодня мало доступен, поскольку опубликован в капитальном, но малотиражном (1000 экз.) сборнике «Кремлёвский кинотеатр. 1928–1953…», изданном издательством «Росспэн» в 2005 году. Документ этот – письмо от 8 мая 1951 года, направленное Берии выдающимся киноактёром Николаем Черкасовым:

«Глубокоуважаемый Лаврентий Павлович!

После долгих размышлений решаюсь беспокоить Вас по следующему вопросу. В моих творческих планах последних лет первое место занимала и продолжает занимать мечта – воплотить в кино образ лучшего, талантливейшего поэта нашей советской эпохи Владимира Маяковского.

Сценарий, написанный тов. Б.А. Катаняном, сосредоточивает все внимание зрителя на Маяковском… не в семейно-бытовом плане и не в узко-литературной среде, а в связях поэта со своими читателями, с народом. Такой образ Маяковского, исторически глубоко правдивый, очень увлек меня. Я сжился с ним и уже работаю над ним…

Два года тому назад сценарий этот был принят студией Ленфильм, но затем движение его по инстанциям приостановилось.

Если так будет продолжаться, то я, вероятно, лишен буду возможности воплотить этот замечательный образ на экране по очень простой причине – я старею, …а Маяковского надо играть молодым.

Мое горячее желание работать над этой достойной самого вдохновенного труда ролью и заставляет меня беспокоить Вас просьбой помочь мне в этом деле…»

Почему же Черкасов обратился именно к Берии? Вопросами культуры и идеологии занимались Маленков, Ворошилов, Суслов, Фадеев, наконец, министр кинематографии Большаков… В те же дни – 12 мая 1951 года – режиссёр Михаил Ильич Ромм хлопотал за оператора Бориса Израилевича Волчека через «дорогого Георгия Максимилиановича» Маленкова.

А Черкасов писал Берии.

Почему?

Ответ мы находим у самого Черкасова:

«Я набрался храбрости написать Вам это письмо и послать Вам сценарий, потому что в моей памяти свежа встреча с Вами и Ваше удивительное внимание.

С глубоким уважением.

Преданный вам Н. Черкасов

8 мая 1951 г.».

Однако Лаврентий Павлович не имел никакого реального отношения к «культуре», и всё, что он мог сделать, – это переправить письмо в ЦК Маленкову с резолюцией: «В ЦК ВКП(б). Маленкову Г.М. Прошу Вас заинтересоваться. Л. Берия. 14.V.». Маленков же адресовал просьбу Черкасова в секретариат Суслову, на чём дело вновь и заглохло. Не нужен был «агитатор, горлан и главарь» с его «ста томами партийных книжек» банде «поэтических рвачей и выжиг».

И непоэтических – тоже.

Что же до Берии, то, как видим, он в среде подлинно творческих русских интеллигентов-интеллектуалов был ценим и уважаем – как и сам Сталин. Впрочем, Берию ценил и простой народ, и тому тоже отыскиваются свидетельства в архивах. Так, 9 июня 1950 года секретарю ЦК М.А. Суслову была направлена записка Отдела агитации и пропаганды ЦК, где были приведены выдержки из писем, пришедших в «Правду» после выхода на экраны фильма «Падение Берлина». Фильм критиковали обычные, нечиновные советские люди, и вот как, в частности, критиковали:

«…Тов. Вагин (Москва):

«…Члены Политбюро настолько искажены, что прямо неудобно за постановщиков. Нельзя же, прикрываясь хорошим замыслом и содержанием, показывать уродливо руководителей. Товарищей Ворошилова, Молотова, Микояна, Берия и других членов Политбюро народ любит, и показывать их надо такими, какими их знает народ».

Тов. Семенов (подполковник):

«Мне, участнику нескольких парадов в Москве, довелось видеть товарищей Молотова, Ворошилова, Маленкова, Булганина, Берия и др. на трибуне. Они не произносили в это время речей, но это – энергичные, волевые люди. Не уносишь этого впечатления после просмотра фильма «Падение Берлина», здесь они показаны пассивными, я бы сказал, карикатурными»…»

Обращаю внимание читателя на тон писем – в нём нет и тени той якобы рабской психологии, которую приписывают советской массе нынешние «продвинутые» «историки», «мастера слова», «политологи».

Так, инспектор районного отдела народного образования из Кронштадта Данилова, мастер Московского завода шлифовальных станков Дроздов, учитель из Красногорска Иванов, слесарь из Ростова Ярославской области Буревой, Титов и Белканов из Риги, Коваленко из Мурманска, Мехоношин из Ярославля, Осминкин из Ленинграда, не сговариваясь, жёстко осудили введение в картину некоего сталевара «Алексея Иванова», представленного в фильме «передовым стахановцем», встретившимся со Сталиным…

«Зритель испытывает неловкость и даже стыд за… парня… Совершенно неуместно и никому не нужно было показывать знатного молодого человека в роли придурковатого Иванушки…».. «Почему Алексей по желанию сценариста остался каким-то недоразвитым простачком, ограниченным, примитивным человеком?…» «Образ сталевара в мирных условиях и на войне – неотёсанный, необразованный, невоспитанный парень! Это не реальный облик передового советского человека… Даже наши умные советские дети с возмущением следят за Алексеем Ивановым и бросают самые нелестные реплики о нем…».. «Кто он – …советский рабочий, выросший в коллективе, любящий товарища Сталина с детства, или мужичок дореволюционного времени из медвежьего уголка…»

Это всё – «непричесанные» «рядовые» мнения. И это – мнения людей, ощущающих себя хозяевами страны и жизни и не склонных к тому, чтобы их оглупляли…

Но ещё более важны для нас сейчас оценки, данные этими людьми Берии. Они ведь тоже искренни и показывают, что Берия в народе не имел репутации «палача». Лишний раз в этом можно убедиться при знакомстве с историей, связанной с именем кинорежиссёра Александра Довженко…

В январе 1944 года Сталин жёстко, но, увы, справедливо раскритиковал довженковский сценарий «Украина в огне». Надо сказать, что его выступление можно считать образцом умной и политически точной чисто профессиональной критики. Сталин назвал Довженко украинским националистом, но это не было приговором – Довженко снимал документальные фильмы, в 1948 году поставил художественный фильм «Мичурин» и получил за него Сталинскую премию. Третировали режиссёра коллеги-кинематографисты: задвигали, отлучили от преподавания во ВГИКе, меньше, чем другим, платили… И вот жена Довженко, актриса Юлия Солнцева, 20 августа 1951 года написала Берии:

«Многоуважаемый Лаврентий Павлович!

Обращаюсь к Вам с просьбой принять и выслушать меня. Я хочу с Вами говорить о Довженко. Создавшаяся ситуация вокруг этого человека, не дающая возможности работать, ухудшается с каждым днём. У него был второй инфаркт, и жить осталось, очевидно, считаное время (Довженко умер 25.11.56 г. – С.К.). Сейчас Довженко находится на трассе Запорожье – Каховка. Работает над сценарием.

Прошу простить меня за беспокойство. Хочу заверить Вас в крайней необходимости этого письма.

Ю. Солнцева

20 августа 51 г.

телеф. Г1–18–39».

У заместителя Председателя Совета Министров СССР, председателя Специального Комитета Л.П. Берии тогда (как, впрочем, и всю его послевоенную жизнь) хватало хлопот с крупными народнохозяйственными проблемами, с «атомными» и ракетными делами… В разгаре были работы по системе ПВО Москвы «Беркут»… Так что лично встречаться с женой Довженко у него времени не было, да и что лично Берия мог? Однако то, что он мог, он сделал: через своего помощника по Совету Министров Б. Людвигова переслал 27 августа 1951 года письмо Солнцевой заведующему Отделом художественной литературы и искусства ЦК В.С. Кружкову и поручил Людвигову договориться о приеме Солнцевой в ЦК.

В своей «епархии» Берия имел обыкновение назначать точные контрольные сроки, но в ЦК он не распоряжался, и «бумага» двигалась неспешно. Письмо Солнцевой было зарегистрировано в Техническом секретариате Оргбюро ЦК 28 августа 1951 года, однако автора выслушали только в октябре.

24 октября 1951 года В.С. Кружков докладывал об этом Суслову, ссылаясь на договоренность «с секретариатом тов. Берия». Кружков также сообщал, что министр кинематографии Большаков «имеет в виду вызвать т. Довженко на беседу, проявить большое внимание к его творческой работе (через два месяца после мольбы жены! – С.К.) и постараться рассеять представления о какой-либо его дискриминации»…

Примеры Черкасова и Солнцевой вряд ли были единственными – просто их сегодня рассекретили хотя бы в малотиражных сборниках документов. Но уже эти примеры поражают! Ведь Черкасов и Солнцева почти одновременно обратились к Берии независимо друг от друга, не сговариваясь! Выходит, именно у Берии была репутация человека внимательного, обязательного, чуткого и справедливого? И что тогда остаётся от образа «монстра» и «палача»?

Но, не создав такой образ, сложно записать Берию в отравители Сталина. А не свалив смерть Сталина на Берию, не уйдёшь от скользкого вопроса: «А кто же тогда, если это не Берия? И зачем?».

Так что и этой, вполне рациональной – кое для кого, – причиной объясняется тщательное распространение всяческих гнусностей о Берии в течение десятилетий.

А реальный Берия даже драповый отрез, выданный ему на наркомовскую шинель, за вычетом той материи, которая нужна была для пошива одной шинели, отдавал коллегам.

Вряд ли Сталин был об этой стороне натуры Берии хорошо осведомлен – каждый день у обоих был настолько загружен, что основным был вопрос работоспособности и компетентности, а не гуманизма, чисто деловых, а не личностных, качеств. Сам же Берия выглядеть перед Сталиным лучше, чем он есть, явно не пытался – вопреки заявлениям его хулителей.

В этом смысле показательно и интересно, какую статью дал Берия в «Правду» к 70-летию Сталина. Напомню, что 21 декабря 1949 года «Правда» опубликовала посвящённые Сталину статьи Молотова, Берии, Ворошилова, Микояна, Кагановича, Булганина, Андреева, Хрущёва, Косыгина, Шверника, Шкирятова и Поскребышева.

Так вот, любопытная деталь… Несмотря на то, что Ленин во всех статьях упоминался, естественно, не раз, лишь Берия, которого «продвинутые» «историки» представляют пресмыкающимся перед Сталиным, ясно провёл в своей статье мысль о приоритете Ленина, справедливо отводя Сталину роль великого продолжателя дела Ленина. Об этом Берия заявил сразу, начав статью так:

«После великого Ленина в мире не было и нет имени, столь близкого сердцам миллионов трудящихся, как имя великого вождя Сталина… <…> Из всех современников Ленина никто не смог полно, как Сталин, понять и оценить величие Ленина…»

Эта же мысль – проходящая, повторяю, через всю статью красной нитью – присутствовала и в конце:

«Вся жизнь и деятельность товарища Сталина является великим вдохновляющим примером верности ленинизму и безграничной любви к Ленину, примером самоотверженного служения рабочему классу и всему трудовому народу, делу освобождения человечества от гнета и эксплуатации…»

Берия был также единственным, кто часть своей статьи посвятил значению самокритики. Он прямо и обширно цитировал Сталина и писал: «Самокритика – это постоянно действующее оружие большевизма, неразрывно связана с его природой и революционным духом». Собственно, и это было, по сути, раскавыченной цитатой из сталинской статьи «Против опошления лозунга самокритики», опубликованной в «Правде» 26 июня 1928 года.

Берия был единственным, кто особо подчеркнул в своей статье величие русского народа и его особую роль как руководящей силы Советского Союза. А в IV разделе статьи он написал так:

«В годы суровых военных испытаний… советские люди ещё яснее и отчетливее увидели в товарище Сталине черты его великого учителя Ленина. Они увидели, что нашу армию и народ на борьбу с озверелым врагом ведёт испытанный вождь, как Ленин, бесстрашный в бою и беспощадный к врагам народа, как Ленин, свободный от всякого подобия паники, как Ленин, мудрый и смелый при решении сложных вопросов, как Ленин, ясный и определённый, правдивый и честный, любящий свой народ так, как любил его Ленин…»

Воля ваша, но желание подольститься к Сталину здесь может усмотреть только очень уж откровенный ненавистник Берии.

Причём, хотите – верьте, хотите – нет, но Берия же оказался единственным из всех авторов статей, помещённых в № 555 «Правды» за 21 декабря 1949 года, который не аттестовал Сталина как «гениального вождя». В статье, скажем, Хрущёва, объёмом ровно вполовину меньшей, чем бериевская, эта формула была употреблена три раза. В статье Берии – ни разу.

Это не значило, конечно, что Берия отказывал несомненно гениальному Сталину в гениальности. Но саму формулу «гениальный вождь», употребляемую «доброхотами» Сталина, Берия не использовал. Он писал о гениальности Сталина не в казённой манере, а – тут это слово вполне уместно – творчески, осмысляя суть Сталина умно, в духе диалектики! Берия констатировал, что «…имя товарища Сталина стоит в ряду имён величайших гениев человечества – Маркса, Энгельса, Ленина…», а описывая военные годы, отметил:

«Вся деятельность нашей партии и Советского государства направлялась товарищем Сталиным. Его гениальная прозорливость, способность быстро схватывать и разгадывать смысл надвигающихся событий, особенности каждого этапа войны, его умение нацелить и направить силы партии и народа на выполнение главных и решающих задач, его несокрушимая воля, твёрдость и настойчивость в проведении принятых решений – обеспечили нашему государству победу над врагом».

Но ведь это так и было! И кому как не товарищу Л.П. Берии, заместителю Председателя Государственного Комитета Обороны товарища И.В. Сталина, было это знать в полной мере? Причём Берии тем проще было отыскать в своей душе такие слова в адрес Сталина и положить их на бумагу, что эти слова могли быть отнесены – за исключением эпитета «гениальный» – и к самому Берии. Он ведь уже более десяти лет проходил непрерывное «очное обучение» в школе высшего государственного управления, руководимой Сталиным, да плюс около десяти предыдущих лет имел возможность получать уроки в этой «школе» периодически.

А учеником Берия был способным – это признавал даже такой нелояльный к нему человек, как академик Капица, да не где-нибудь, а в письме на имя Сталина.

В заключительной части юбилейной статьи Берия коснулся темы о гениальности Сталина ещё раз – но опять-таки без захваливания, а объективно, сказав:

«Гениальность нашего вождя сочетается с его простотой и скромностью, с исключительной личной обаятельностью, непримиримость к врагам коммунизма – с чуткостью и отеческой заботой о людях. Ему присущи предельная ясность мысли, спокойное величие характера, презрение и нетерпимость ко всякой шумихе и внешнему эффекту».

Наконец, последнее о юбилейной статье Берии о Сталине. Все остальные статьи в юбилейном номере заканчивались здравицами в честь лично Сталина в той или иной форме. И лишь Берия закончил свою статью чётким призывом: «Вперёд к новым победам под руководством великого Сталина!» Лишь Каганович после пожелания Сталину долгих лет жизни закончил схоже: «Под водительством великого Сталина вперёд к победе коммунизма!».

Как и Сталин, Берия не был способен стоять на месте, и слово «вперёд» его вполне характеризовало и как государственного деятеля, и как личность. Думаю, в том числе и поэтому можно говорить о беспрецедентной эффективности управленческой «связки» «Сталин – Берия».

Впервые в явном виде она, как уже было сказано, образовалась в годы войны и ближе к концу её получила даже формальное оформление после назначения Берии в 1944 году заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны, то есть – официально вторым после Сталина человеком в системе государственной власти военного времени. Тогда же Сталин провел Берию на пост председателя Оперативного бюро ГКО, которое рассматривало все текущие вопросы.

На вопрос «Кто вытянул страну во время войны в первую голову?» есть лишь один ответ: «Сталин!» Но среди тех, кто ему в этом помог, первенство по справедливости надо отдать Берии. Это лучше слов доказывало и то, что, когда война закончилась и ГКО был упразднен, 6 сентября 1945 года решением Политбюро было образовано Оперативное бюро СНК СССР в составе: Л.П. Берия (председатель), Г.М. Маленков (заместитель председателя), А.И. Микоян, Л.М. Каганович, Н.А. Вознесенский и А.Н. Косыгин. Это Бюро ведало вопросами работы промышленных предприятий и железнодорожного транспорта, то есть всеми ключевыми вопросами экономики страны. А это означало, что и после войны «связка» Сталин – Берия не распалась.

Вскоре она ещё более окрепла, ввиду того что Берия стал фигурой № 2 в советском атомном проекте. Это был тогда высший «атомный» рейтинг, если учесть, что фигурой № 1 был сам Сталин.

В то же время уже перед войной их управленческая «связка» работала неплохо – особенно после того, как 3 февраля 1941 года Берия был назначен одним из заместителей Председателя Совнаркома СССР Сталина и сразу же расширил объёмы своих государственных инициатив.

Характерный момент: 8 марта 1941 года Берия направляет Сталину проект постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мероприятиях выполнения плана лесоповала в навигации 1941 года по Наркомлесу и Управлению лагерей лесной промышленности». За день до этого Маленков и Берия докладывали тогдашнему Предсовнаркома Молотову (с мая его сменил сам Сталин) о необходимости замены наркома лесной промышленности, причём предлагали «назначить руководителем Наркомлеса работника, хотя и не знающего лесного дела, но способного организовать и перестроить работу».

Последняя формулировка выдает авторство именно Берии – это был его стиль: уметь хорошо организовать то, с чем до этого сталкиваться не приходилось. И организовать не за счёт начальственной брани, а за счёт ускоренного самообразования в требуемых (но – не более того!) пределах, работоспособности, въедливости и верного подбора специалистов.

Впрочем, Сталин и Берия хорошо понимали друг друга ещё в те времена, когда первый был в Москве, а второй – в Тбилиси. Имеются интереснейшие записи председателя Кинокомитета Бориса Шумяцкого о просмотрах Сталиным (для Шумяцкого – Кобы) фильмов в Кремле. 9 декабря 1934 года, после просмотра фильмов «Чапаев» и «Последний маскарад», Шумяцкий записал, в частности:

«Коба, обращаясь к т. Берия (он был на просмотре с Микояном, Кагановичем, Ждановым и Орджоникидзе. – С.К.)… сделал ряд шутливых замечаний… Шутил…, что этой фильмой т. Берия хорошо достигает только одну цель – показать, насколько г. Тифлис нуждается во вложениях по ремонту и переустройству….»

Фильм «Последний маскарад» производства Госкинопрома Грузии, вышедший на экраны 25 октября 1934 года, снимал, конечно, не Берия, а режиссёр М.Э. Чиаурели. Однако в каждой шутке есть, как говорят, доля шутки. Доля же истины в шутке Сталина заключалась в том, что архитектор по образованию и призванию Берия в социалистическую реконструкцию Тбилиси вкладывал много сил организатора, да и талант архитектора. Сталин это знал и поддерживал – позднее именно Берии будет поручено курировать проекты «сталинских» высотных зданий в Москве. И вот нашёл повод над Берией подтрунить.

Ещё один штрих из деловых отношений Берии и Сталина… Не успел Берия стать наркомом внутренних дел, сменив Ежова, как 7 декабря 1938 года обратился к Сталину и Молотову с возражениями против передачи в НКВД Интуриста – организации по обслуживанию иностранных гостей, которая до этого находилась под неформальной опекой «органов». Берия убеждал:

«Факт перехода Интуриста в ведение НКВД безусловно станет известен за границей. Капиталистические туристические фирмы и враждебная нам печать постараются использовать для развертывания травли вокруг представительств Интуриста, будут называть их филиалами НКВД и тем самым затруднят их нормальную работу, а также своей провокацией будут отпугивать лиц из мелкой буржуазии и интеллигенции от поездок в СССР. Исходя из указанных соображений считаю целесообразным Интурист изъять из ведения НКВД».

На этой записке Сталин написал: «ТТ. Молотову, Микояну. Кажется, т. Берия прав. Можно бы передать Интурист Наркомвнешторгу. И. Сталин. 10.1.39».

И этот режим «инициатива Берии – поддержка Сталина» сохранялся и в дальнейшем, потому что Берия был компетентен, а Сталин всегда поощрял компетентных оппонентов. Собственно, он поощрял активность Берии ещё с тех времён, когда последний руководил Закавказьем, и поощрял наиболее радостным для человека дела образом – принимая предложения Берии к исполнению.

Было высокоэффективным и «атомное» сотрудничество Сталина и Берии. На вопрос «Кто сыграл наиболее важную роль в ликвидации атомной монополии США и устранении атомной угрозы для СССР?» есть тоже лишь один ответ: «Сталин!» Но среди тех, кто ему в этом помог, первенство по справедливости надо отдать опять-таки Берии – как и в деле обеспечения Победы 1945 года.

В своей книге «Берия: лучший менеджер ХХ века» я писал, что «атомный» Берия сегодня «документирован» наиболее полно, поэтому при изучении многотомного собрания документов «Советский атомный проект» хорошо выявляется роль как Сталина, так и Берии в этом проекте. Почти неизменная подпись Сталина под важнейшими документами, касающимися Специального Комитета и Первого Главного управления при Совете Министров СССР, доказывает, что Сталин годами не упускал из поля своего зрения ничего существенного, относящегося к атомному проекту. Берия же не упускал здесь вообще ничего – мимо него не проходили мало-мальски важные бумаги. Причём это не было мелочностью. Это было тщательностью – как врождённой, так и обусловленной высокой личной ответственностью Берии за успех дела.

И всё же в отношениях Сталина и Берии были приливы и отливы. Имеются в виду личные отношения – от повседневных и первостепенных деловых услуг такого выдающегося сотрудника, как Берия, Сталин отказаться не мог даже на самое короткое время. Но теснейшие деловые повседневные контакты не означали человеческой близости.

В деловом же, в государственном масштабе Берия был неизменно на первых ролях, и это хорошо показал конец 1951 года.

Очередные годовщины Великой Октябрьской социалистической революции в сталинской Москве отмечали торжественным заседанием Московского Совета в Большом театре. Не была нарушена эта традиция и 6 ноября 1951 года – в год празднования 34-й годовщины Октября. На сцене, в президиуме, сидели Маленков, Берия, Ворошилов, Микоян, Булганин, Каганович, Андреев, Хрущёв, Шверник, Суслов, Пономаренко, Шкирятов, члены правительства, депутаты Моссовета.

Сталина среди них не было. Не было его на следующий день и на Красной площади – на военном параде. Сталина тогда вообще не было в Москве – с 10 августа по 22 декабря 1951 года он находился в отпуске, и участники заседания приняли приветствие ему, где он был назван «гениальным вождём и учителем советского народа, великим знаменосцем мира».

Спорить тут было не с чем – при всей заезженности формулировок они отражали действительность. Дважды два всегда равняется четырем, а Сталин был десятилетия назад и оставался к началу 50-х годов не только вождём, но и учителем народов. Тем не менее в зале его не было, а доклад кто-то должен был делать. В отчёте о торжественном заседании, помещённом в «Правде» 7 ноября, Маленков в списке президиума торжественного заседания стоял первым. Однако с докладом на заседании Моссовета выступил Берия.

Собственно, практика поочередного выступления членов Политбюро с докладами на торжественных заседаниях Моссовета была введена с 1945 года, но какой-то установленной очереди здесь, естественно, не было. В тексте несостоявшегося выступления Поскрёбышева на «антибериевском» Пленуме ЦК в июле 1953 года бывший секретарь Сталина утверждал, что, «посылая свой доклад тов. Сталину на просмотр, Берия заявил хвастливо, что его доклад по содержанию превосходит все предыдущие доклады членов Политбюро…» Но, мол, «тов. Сталин, ознакомившись с докладом, отметил неправильность ряда положений, выдвинутых в разделе доклада о международном положении, внеся в этот раздел серьёзные поправки принципиального характера…»

«Ну и что?!» – скажу я на это. Ну и похвалился Берия, так что с того! Во-первых, это было сказано ближайшему сотруднику Сталина с глазу на глаз – к слову. А почему бы человеку и не выразить таким образом удовлетворение от хорошо сделанной им работы?

Во-вторых, ну и внёс Сталин поправки! Так он ведь и в собственные тексты в ходе работы над ними вносил поправки – подобные документы в один присест не делаются. И надо ли было удивляться, что Сталин читал проект доклада с карандашом в руке и что-то в нём поправил?

В-третьих же, у Берии были все основания для высокой оценки собственного доклада, особенно с учётом того, что он похвалил тем самым не только себя, но и своих помощников по подготовке текста. Язык доклада, хотя и не был чужд казённых оборотов, оказался достаточно живым, деловым и внятным. Читая его, я предположил, что какие-то блоки доклада Берия предварительно диктовал стенографистке – в те годы он так иногда поступал. Во всяком случае, читался доклад легко.

В «Правде» он занял три полосы (с фото Берии и общим фото президиума с Берией на трибуне), и говорилось в нём обо всём понемногу, хотя кое на чём докладчик останавливался основательнее, например – на проблемах нефтяников и шахтеров. При этом общие положения излагались не тяжеловесно, а конкретные цифры были весомы и убедительны.

Основное внимание уделялось успехам. О недостатках тоже говорилось, но вскользь, в чём особого криминала не было – внутриполитический раздел доклада так и назывался: «Новые успехи мирного строительства в СССР».

В 1950 году закончилась первая пятилетка, а в 1951 году промышленная продукция в два раза превысила продукцию 1940 года. Здесь было чем гордиться – ещё пять лет назад в некоторых районах СССР порой ели крыс, потому что чуть ли не вся европейская часть страны лежала в развалинах. Теперь же первый восстановительный период заканчивался, и Берия с вполне обоснованной гордостью сообщал, что по сравнению с прошлым годом производство тканей выросло на 24 %, мяса и мясных продуктов – на 20 %, масла растительного – на 35 %, велосипедов – в 2 раза, фотоаппаратов – на 39 %. Берия говорил:

«Наша промышленность уже начинает выпускать в массовом порядке телевизоры, комнатные холодильники, стиральные и другие машины для домашнего обихода».

Второй раздел доклада был озаглавлен «Советский Союз в борьбе за мир», и уже в самом начале его докладчик привёл мощную по своей убедительности цитату из Сталина, сказав так:

«Огромный размах мирного строительства в нашей стране красноречиво говорит о мирном характере внешней политики Советского Союза и изобличает клеветников, разглагольствующих об агрессивных намерениях нашего правительства.

«Не может ни одно государство, – говорит товарищ Сталин, – в том числе и Советское государство, развертывать во-всю (так в тексте доклада. – С.К.) гражданскую промышленность, начать великие стройки вроде гидростанций на Волге, Днепре, Аму-Дарье, требующие десятков миллиардов бюджетных расходов, продолжать политику систематического снижения цен на товары массового потребления, тоже требующего десятков миллиардов бюджетных расходов, вкладывать сотни миллиардов в дело восстановления разрушенного немецкими оккупантами народного хозяйства и вместе с тем, одновременно с этим, умножать свои Вооружённые Силы, развернуть военную промышленность. Не трудно понять, что такая безрассудная политика привела бы к банкротству государства»..».

Это говорил не просто заместитель Председателя Совета Министров СССР и член Политбюро ЦК ВКП(б), но и председатель Специального комитета, курировавшего атомную и ракетную проблемы, один из создателей атомной и ракетной отраслей в СССР. Однако, говоря так, он не лукавил, как не лукавил и сам Сталин, произнося те слова, которые цитировал Берия. Вопрос ликвидации атомной монополии США в кратчайшие сроки был для России тогда вопросом жизни, защищённой русской бомбой, или вопросом смерти по «хиросимско-нагасакскому» варианту, а также – и по варианту «дрезденско-гамбургскому», когда англосаксы зажгли над Германией первые в мировой истории рукотворные огненные смерчи.

Атомную проблему под руководством Сталина и Берии Россия решила, и теперь подобные «испепеляющие» варианты с ней «не проходили». Ровно за месяц до доклада Берии, 6 октября 1951 года, в субботнем номере «Правды» был опубликован обширный «Ответ товарища И.В. Сталина корреспонденту «Правды» насчёт атомного оружия».

Шумных комментариев после этого было в мире много, и наилучшее, пожалуй, резюме сделал один из рупоров американских «ястребов» – еженедельник «News Week», опубликовав статью под названием «Равновесие атомных сил»…

Правда, до равновесия тогда было ещё далеко, но дышать нам стало, безусловно, легче. Янки хотя и разрабатывали новые планы атомных бомбардировок СССР, однако уже боялись сами на этом обжечься.

Думаю, для сегодняшнего читателя будет интересно познакомиться и ещё с одним блоком из внешнеполитического раздела доклада Берии:

«…деятели Соединённых Штатов не перестают болтать о своих будто бы мирных намерениях. Они, видите ли, не прочь «сохранить» мир, но на «условиях», которые будут продиктованы Соединёнными Штатами. А каковы эти «условия»? Народы мира должны стать на колени перед американским капиталом, отказаться от своей национальной независимости, принять ту форму правления, какую навяжут американские «советники», ввести у себя «американский образ жизни», развивать лишь те отрасли хозяйства и лишь в тех размерах, какие угодны и выгодны американским монополистам (выделение моё. – С.К.)… Словом, народы должны… стать подданными новоиспечённой американской империи.

У каждого честного человека возникает законный вопрос: на каком основании претендуют США на исключительное положение среди других стран? Может быть, на основании того, что у них имеется много золота, нажитого на крови и страданиях миллионов и пригодного для подкупа? Но народы не торгуют свободой…»

В то время, когда один из наиболее ярких соратников Сталина произносил эти слова, ни он, ни Сталин ещё не знали, что, хотя народы и не торгуют свободой, в России вскоре родятся те, кто, став взрослыми, будут направо и налево торговать свободой народов, предавая историческую будущность и своего собственного, и других народов мира.

И при этом – сохранять в России лишь те отрасли хозяйства и лишь в тех размерах, какие угодны и выгодны американским и международным монополистам.

Возвращаясь же в 1951 год, можно сказать, что акции Берии у Сталина – и так высокие – повышались. Но повторю: доверяя Берии такие важные дела, как предоктябрьский доклад в свое отсутствие, Сталин не видел в нём своего преемника. Нынешние «историки» много развели сплетен о том, что под конец жизни Сталин якобы вообще не доверял Берии, что раздутое этими «историками» так называемое «мингрельское дело» имело своей целью отставку и арест Берии, и т. д. Всё это, конечно, чепуха!

Но в то, что Сталина настраивали против Берии, я верю. Нет, Сталин не лишал Лаврентия Павловича своего доверия и даже, напротив, облекал его ещё большим своим доверием – о чём я в своём месте скажу. Однако основания для искренней обиды на Сталина у Берии иногда имелись.

Он, как и Сталин, был силён как государственный деятель разносторонним образом. Был он силён и тем, что лишь он один из всех сталинских соратников имел полноценный опыт крупной самостоятельной государственной деятельности в качестве первого лица. Он приобрёл его в те годы, когда стоял во главе Закавказского крайкома ВКП(б), ЦК Компартии Грузии и, одновременно, Тифлисского горкома. За те годы, пока он был руководителем Закавказья, Берия сделал для Кавказского региона, и прежде всего для Грузии и Тбилиси, так много, как никто не делал ни до него, ни после него за всю историю этих благодатных, но очень, увы, непростых мест.

Ни Маленков, ни Молотов, ни Жданов, ни Микоян, ни Ворошилов с Булганиным никогда самостоятельно не руководили странами. Из высших политических лидеров СССР подобный опыт, кроме Берии, был лишь у Кагановича и Хрущёва, в разное время занимавших пост первого секретаря ЦК КП(б)У, но Украина была особым случаем. На Украине её высшего руководителя всегда подпирал крепкий и многочисленный актив, Украина всегда была наиболее развитой в индустриальном отношении частью России. Там требовалась крепкая рука, но не требовалась та личностная самостоятельность, которая была обязательной для успеха в Закавказье. Так что и в этом отношении Берия лучше других помощников Сталина был подготовлен для руководства всем СССР.

Берия ощущал себя преемником Сталина и вслух обижался и выражал недовольство, когда Сталин предпочитал других. В помянутом выше непроизнесённом «выступлении» Поскрёбышев – сам того не поняв – свидетельствовал в пользу Берии, когда писал:

«Берия добивался… занять при жизни тов. Сталина место первого заместителя тов. Сталина по Совмину, считая, что только он один является действительным преемником тов. Сталина.

Когда же последовало решение утвердить тов. Булганина первым заместителем тов. Сталина по Совмину, то Берия был недоволен этим решением, характеризуя т. Булганина как слабо подготовленного и неспособного справиться с этой работой».

Итак, даже после ареста Берии Поскрёбышев признавал, что Берия не закулисно, не держа против Сталина фигу в кармане, а открыто, публично, не опасаясь, что это дойдёт до Сталина, считал себя его преемником.

Спрашивается, во-первых, если человек лелеет против своего вождя некий злой умысел и готовит его тайное умерщвление, будет он «во всю Ивановскую» трубить о том, что он-то и должен стать новым вождём? Во-вторых, будет ли он открыто обижаться на вождя за критику, заявляя, как сообщал Поскрёбышев, что он не понимает, «почему его так критикует т. Сталин, ведь он является верным учеником т. Сталина…»?

Главное же, Берия был абсолютно прав в оценке Булганина, да ещё – в сравнении с Берией! Булганин ведь и действительно был слабо подготовлен. И оказался не способен полноценно справляться с работой первого зама Сталина. Для того чтобы убедиться в этом, не надо особого труда – достаточно немногих фактов.

Дело было так… 7 апреля 1950 года Политбюро утвердило образование Бюро Президиума Совета Министров СССР, «поручив ему рассмотрение срочных вопросов текущего характера, а также вопросов секретных», и по прямому предложению Сталина назначило Булганина первым заместителем Председателя Совета Министров СССР.

Состав Бюро был утверждён следующим: Председатель Совета Министров СССР И.В. Сталин, первый заместитель Председателя Совета Министров СССР Н.А. Булганин, заместители Председателя Совета Министров СССР Л.П. Берия, Л.М. Каганович, А.И. Микоян, В.М. Молотов (15 апреля 1950 года в Бюро был введён Г.М. Маленков, а 30 августа 1952 года – ещё и М.Г. Первухин).

Председательствовать на заседаниях Бюро и Президиума Совмина в случае отсутствия Сталина должен был единолично Булганин. Но уже 16 февраля 1951 года пришлось ещё одним постановлением Политбюро возложить председательствование в таких случаях поочередно на Булганина, Берию и Маленкова. Причём ещё до этого – формально «не легитимным» образом – с 6 декабря 1950 года заседания Бюро почти постоянно начал вести Берия. Он вёл их 9, 12, 16, 18, 21, 26, 30 декабря 1950 года и затем 6, 13, 20 января 1951 года, и лишь 30 января 1951 года его «не легитимно» же сменил Маленков, а уж 8 и 21 февраля – Булганин. Впрочем, 27 февраля председательствовал – впервые «законно» – опять Берия, а потом пошло «вперемешку»: Маленков, Булганин, Берия…

И я не исключаю, что Сталин тогда осознал свою ошибку. Возможно, именно поэтому он предоктябрьский доклад 1951 года и поручил сделать не кому-то ещё, а Берии.

До весны 1953 года тогда оставалось ещё почти полтора года.

В начале этой главы я цитировал книгу антисоветчика Авторханова «Загадка смерти Сталина». Напомню, что он начал её так:

«На вершине пирамиды советской партократии не было достаточно места для двух преступных гениев – для Сталина и Берии. Рано или поздно один должен был уступить другому или оба погибнуть во взаимной борьбе».

Странным образом это утверждение оказалось схожим по своему «посылу» и конструкции с позднейшим заявлением бывшего крупного советского партийного деятеля Дмитрия Шепилова. Оно было приведено в сборнике о нём со слов внука Шепилова – Дмитрия Косырева:

«За трон Сталина схватились два самых кровавых сталинских палача – Берия и Хрущёв. Победил тот, кто успел выстрелить первым…»

Вопреки заявлению «примкнувшего к ним» Шепилова, Берия – в отличие от Хрущёва – не имел «палаческих» склонностей. Будучи, к слову, неплохим стрелком, Берия особой страсти к охоте и стрельбе не имел. А вот Хрущёв, стреляя отменно, просто обожал сделать точный выстрел. Однажды правительственный кинооператор удачно подловил момент, когда Хрущёв – уже Первый секретарь ЦК – на глазах у «соратников» стреляет по воздушной цели… Прицеливаясь, Хрущёв не был похож на себя обычного – куда девались наигранное добродушие и благодушие! Лицо Никиты было жёстким, жестоким и беспощадным, и это было его подлинное, хотя и тщательно скрываемое им лицо.

Что же до второго утверждения Шепилова, то и оно лживо и антиисторично. Берия не собирался стрелять ни в кого, и в Хрущёва тоже. Если бы он, к слову, это замышлял, то с его-то опытом оперативной чекистской работы ещё в бурные закавказские годы и позднее, с его-то хваткой и организационным талантом, с МВД, наконец, имевшимся в его распоряжении, Берия уж с кем, с кем, а с Хрущёвым разобрался бы шутя! Ведь Хрущёв популярностью и особым авторитетом ни у кого из высшего руководства не пользовался.

«Выстрелил» Хрущёв. Но ещё до того, как он «выстрелил» по Берии, он «выстрелил» по Сталину. Впрочем, не сделав первого «выстрела», нельзя было сделать и второго.

И время этой злобной «пальбы» уже приближалось.

Глава девятая

Осень и зима 1952 года. XIX съезд и далее…

1952 год стал годом проведения давно ожидаемого съезда партии – первого послевоенного. Между прошлым XVIII и предстоящим XIX съездом пролегло тринадцать лет, но каких лет! Съезд партии не созывался долго, однако так ли уж было необходимо собирать его в соответствии с формальными уставными требованиями в тот момент, когда очередные задачи партии были предельно ясными: вначале победить в войне, затем восстановить разрушенное?

Теперь же проблем для обсуждения накопилось достаточно, и в среду 20 августа 1952 года 235-й номер «Правды» вышел с шапкой в правом углу:

«Центральный Комитет ВКП(б) постановил созвать 5 октября 1952 года очередной XIX съезд ВКП(б)».

Ниже шло:

«К сведению всех организаций ВКП(б). На днях состоялся в Москве Пленум ЦК ВКП(б). Центральный Комитет ВКП(б) постановил созвать 5 октября 1952 года очередной XIX съезд ВКП(б)».

Порядок дня XIX съезда:

1. Отчётный доклад Центрального Комитета ВКП(б) – докладчик Секретарь ЦК тов. Маленков Г.М.

2, Отчётный доклад Центральной Ревизионной комиссии – докладчик Председатель Ревизионной комиссии тов. Москатов П.Г.

3. Директивы XIX съезда партии по пятому пятилетнему плану развития СССР на 1951–1955 годы – докладчик Председатель Госплана СССР тов. Сабуров М.З.

4. Изменения в Уставе ВКП(б) – докладчик Секретарь ЦК тов. Хрущёв Н.С.

5. Выборы центральных органов партии.

<…>

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин»

Итак, событие было анонсировано, и началась подготовка к нему.

Сталин заканчивал свои «Экономические проблемы» и контролировал подготовку отчётного доклада ЦК.

Готовились к докладам на съезде национальные республики, министерства, а также и отдельные делегаты.

В Совете Министров и Госплане СССР окончательно сшивались контрольные цифры уже начавшейся пятилетки… Впрочем, эта-то работа была бесконечной – уже в ходе работы съезда делегаты из разных союзных республик предлагали – кто малые, а кто и не очень малые – коррективы по приоритетам, по объёмам финансирования, по размещению производственной инфраструктуры и т. д. и т. п. Задачи решались грандиозные – один план «Великих строек коммунизма» чего стоил! – и увязать всё раз и на всю пятилетку было просто невозможно. Причём впервые в истории СССР предусматривались почти равные темпы производства средств производства (группа А) – 13 %, и производства предметов потребления (группа Б) – 11 %. Здесь всё было логично – создав базу роста благосостояния, надо было это благосостояние создавать. Было необходимо определить и перспективы развития страны в целом.

Так что работы хватало всем.

Накануне 5 октября вся эта организационная предсъездовская махина была готова к действию, и на следующий день утром в Большом Кремлёвском дворце открылось первое заседание съезда. Новое положение СССР в мире выразилось и в том, что в зале открыто сидели делегации коммунистов из европейских стран народной демократии, из Китая, Кореи, Вьетнама, Монголии… Было много делегаций компартий из больших и малых капиталистических стран.

Выступили с отчётными докладами Маленков и Москатов…

Доклад председателя Центральной ревизионной комиссии Москатова был «техническим», программным же был, естественно, доклад Маленкова.

Многие историки в один голос утверждают, что само выступление Маленкова вместо Сталина «делало его при живом Сталине новым первым секретарём, а может быть, и единоличным лидером в узком руководстве» (Ю. Жуков), было «очевидным свидетельством того, что именно Маленков является формальным преемником Сталина в ВКП(б)» (Ж. Медведев), и т. п.

Но эти толкования не стоят, пожалуй, и выеденного яйца, потому что всё было очевидным. Отчётный доклад ЦК – это отчётный доклад не Генерального секретаря ЦК, а доклад ЦК. Даже тринадцать лет назад Сталин, делая этот доклад лично, зачитывал не только лично свой текст. Также и теперь Маленков зачитывал текст, над которым работало много людей, включая и Сталина, который и был окончательным редактором доклада. И секрета тут ни для кого никакого не было.

Стоять же несколько часов на трибуне и говорить Сталин уже не мог, да в том и не было сейчас нужды. Так кому же было зачитывать доклад вместо него, как не Маленкову, который был наиболее крупной фигурой в чисто партийном руководстве? Не Хрущёву же! Соответственно, роль Маленкова здесь была не «знаковой», как это пытаются сегодня представить «историки», а чисто технической. И, например, слова доклада о том, что «мирное сосуществование капитализма и коммунизма и сотрудничество вполне возможны», принадлежали, безусловно, Сталину.

Доклад ЦК был традиционно разделён на три части: международное положение, внутреннее положение и вопросы партийной жизни. Причём в каждой из частей чувствовалось не просто присутствие Сталина, а его концептуальное главенство.

В докладе говорилось:

«Позиция СССР в отношениии США, Англии, Франции и других буржуазных государств ясна… СССР и сейчас готов к сотрудничесту с этими государствами, имея в виду соблюдение мирных международных норм и обеспечение длительного и прочного мира… Советская политика мира и безопасности народов исходит из того, что мирное сосуществование капитализма и коммунизма и сотрудничество вполне возможны…

Уже сейчас более трезвые и прогрессивные политики… не ослеплённые антисоветской враждой, отчетливо видят, в какую бездну тащат их зарвавшиеся американские авантюристы, и начинают выступать против войны… Встав на этот новый путь, европейские и другие страны встретят полное понимание со стороны всех миролюбивых стран…»

В докладе ЦК говорилось и о том, что экономика США и других стран Запада находится в застое… В то же время во «внутреннем» разделе было сказано о бурном развитии экономики СССР. Историк Ю. Жуков по этому поводу иронизирует, но так ведь тогда и было. Даже США, во второй раз насосавшись золота, крови и пота народов за счёт организованной Золотой Элитой мировой войны, не были способны поддерживать относительно высокие стандарты массового потребления без милитаризации экономики и без постоянной подпитки извне, обеспеченной системной эксплуатацией остального мира.

А СССР за семь послевоенных лет преобразился – уже не развалины определяли облик его городов и сёл на бывших оккупированных территориях. Ушли в прошлое первые послевоенные голодные годы. Бурно росло население, а детей в атмосфере социальной неуверенности и пессимизма охотно не заводят. Вузы выпускали до 200 тысяч выпускников в год, к которым прибавлялось примерно 300 тысяч новых выпускников техникумов.

Не была, конечно, инициативой Маленкова и его открытая атака на коррупцию. В качестве примера была приведена Ульяновская партийная организация, где, как сообщал доклад ЦК, «часть хозяйственных, советских и партийных работников из руководящей верхушки областной организации морально разложилась, встала на путь казнокрадства, растаскивания и разворовывания государственного добра».

Доклад констатировал:

«Создалась известная опасность отрыва партийных органов от масс и превращения их из органов политического руководства… в своеобразные административно-распорядительные учреждения… <…> Партии нужны не заскорузлые и равнодушные чиновники, предпочитающие личное спокойствие интересам дела, а неутомимые и самоотверженные борцы за выполнение директив партии и правительства, ставящие государственные интересы превыше всего…»

И далее Маленков заявлял: «У руля руководства в промышленности и сельском хозяйстве, в партийном и государственном аппарате должны стоять люди культурные, знатоки своего дела».

Такие мотивы не могли нравиться «партоплазме» – поскольку предвещали ей лихие дни. Не могли они нравиться и нашим внешним врагам, поскольку предвещали лихие дни той «партоплазме», на наличии которой в СССР внешние враги строили далеко идущие расчёты.

Не могли эти мотивы радовать и Хрущёва. Хотя в докладе Маленкова не было камешка в «огород» единолично Хрущёва, тезис доклада о необходимости умного руководства изрядно ущемлял гипертрофированное самолюбие Хрущёва. И ущемлял не только потому, что с культурой у Никиты Сергеевича было слабовато, а ещё и потому, что весной 1951 года секретарь ЦК и первый секретарь Московского обкома Хрущёв серьёзно оплошал. 4 марта 1951 года он опубликовал в «Правде», а также в газетах «Московская правда» и «Социалистическое земледелие» статью «О строительстве и благоустройстве в колхозах», где предлагал массовое сселение деревень в крупные колхозные поселки типа «агрогородов» и рассматривал это как «важнейшую задачу организационно-хозяйственного укрепления колхозов».

Можно с уверенностью утверждать, что статью писал не Хрущёв. Можно предполагать и то, зачем она была Хрущёву кем-то подсунута. С одной стороны, это был, говоря языком современным, «популистский» шаг, рассчитанный на «набор» Хрущёвым «очков» прежде всего у подмосковных колхозников – им ведь обещали городскую жизнь на селе. С другой стороны, подлинным инициаторам такой статьи заранее было ясно, что Сталин Хрущёва крепко взгреет за, мягко говоря, несвоевременное прожектёрство.

Сталин Хрущёва и взгрел – правда, не публично. 2 апреля 1951 года было принято соответствующее постановление Политбюро. Хрущёв оправдывался, но, зная его мстительность, те, кто его подзудил, могли быть уверены, что дополнительный «зуб» у Хрущёва на Сталина появился. А это было для кое-кого моментом положительным, обнадёживающим.

После Маленкова выступил с программным докладом по пятилетнему плану Сабуров. Зачтение проекта директив по пятилетнему плану было длительным, потому что план не просто впечатлял. Контрольные цифры рисовали качественно иную страну.

Затем начались прения по отчетному докладу ЦК и докладу Председателя Госплана СССР.

Когда-то партийные съезды шли в атмосфере, порой весьма накалённой и жёсткой, что было объяснимо. Троцкисты, «левые» зиновьевцы, «правые» бухаринцы, «рабочая оппозиция», «новая оппозиция», «сталинское ядро ЦК» – когда-то всё это и определяло жёсткость противостояния чуть ли не до драк. Теперь всё это было в прошлом, и тон рядовых докладов уже не был задиристым.

Внешне все выглядело благопристойно: выступали секретари республиканских ЦК и обкомов, председатели республиканских совминов и союзные министры… Выступали украинский секретарь Мельников, азербайджанский Багиров, литовский Снечкус, молдавский Брежнев, Андрианов из Ленинграда… Выступали «нефтяной» министр Байбаков, министр чёрной металлургии Тевосян и министр судостроения Малышев, маршал Василевский и писатель Корнейчук… С обширной речью – по сути, с программой в сфере продовольственной политики, пищевой и легкой промышленности – выступил Микоян.

Выступал и Берия – 7 октября. Я не буду останавливаться на его речи подробно, ограничившись несколькими замечаниями. Скажем, уже известный нам Абдурахман Авторханов пишет, что Берия-де произнёс не только самую большую на съезде речь, но и что она была единственной живой речью, наполненной, впрочем, «славословиями Сталину». Но это было не совсем так, ибо как раз в речи Берии славословий не было, зато много говорилось об успехах национальных республик.

Также известный нам историк Юрий Жуков усмотрел в докладе Маленкова и речи Берии некую скрытую борьбу между «ястребом» Берией и чуть ли не «голубем» Маленковым. Однако и это, конечно, не так! Да, Берия сказал, что США «боятся мира больше, чем войны, хотя нет никакого сомнения в том, что, развязав войну, они только ускорят свой крах и свою гибель». Но из чьих же уст, если не из уст главы советского атомного проекта Америка должна была услышать вполне уместное предупреждение относительно неуместности силовых авантюр против СССР?

Речь Берии была велика. Однако и доклад Микояна был огромен. Причём, при всей его загруженности цифрами, он и сегодня читается как поэма – так соблазнительно выглядели в нём перспективы, открывающиеся в СССР не только для рядовых едоков, но и для привередливых лакомок.

Объём доклада Булганина (к слову, весьма пресного) тоже был вряд ли меньшим, чем у Берии. Да и по живости речь Берии была отнюдь не исключением. Екатерина Фурцева – тогда секретарь Московского горкома партии – выступала весьма ярко и говорила, например, так:

«О какой критике и самокритике может идти речь, скажем, в Физическом институте Академии наук СССР, где 102 работника состоят в родственных отношениях, причём часть из них находится в непосредственном подчинении друг у друга?»

Фурцева же рассказала о таком случае… 31 мая 1952 года в Министерство речного флота СССР поступило письмо из Госснаба СССР с просьбой о продвижении важного груза. 5 июня соответствующий главк подготовил ответ и передал его на подпись заместителю министра Вахтурову. Через шесть дней ответ вернулся в главк с визой Вахтурова: «Освежите»…

Под смех зала Фурцева рассказывала:

– Письмо «освежили», поставили 4 новые визы и вновь направили к замминистра…

Однако Вахтуров вновь вернул его, теперь уже через восемь дней, с припиской: «Написано слабо».

– Письмо «усилили», – продолжала рассказ Фурцева, – поставили 5 новых виз, но через пять дней письмо вернулось перечёркнутым.

А 30 июня на новом варианте появилась виза Вахтурова: «Заместителю начальника главка т. Соловьеву. Мною сообщено о принятых мерах в Госснаб по телефону и письмо посылать не будем».

– Таким образом, – резюмировала Фурцева, – понадобилось тридцать дней бесплодной переписки, в то время как вопрос можно было решить в течение нескольких минут…

Особо же я остановлюсь на первой из произнесённых на съезде речей Сталина. Нет-нет, «продвинутые» «россиянские» «историки» могут не волноваться – я не зарапортовался. Формально Сталин на съезде выступил один раз – 14 октября. Однако съезд ещё до этого услышал фактически сталинскую речь в исполнении его многолетнего помощника и секретаря А.Н. Поскрёбышева.

На первый взгляд, речь Поскрёбышева была посвящена хотя и важному, но частному вопросу – необходимости укрепления партийной и государственной дисциплины. Но пусть читатель сам судит, только ли об этом говорил заведующий особым сектором ЦК ВКП(б)… И говорил ли он это сам, от себя, или его устами говорил Сталин.

Итак:

«Есть у нас, к сожалению, среди партийных и советских работников (заметим, что хозяйственные работники здесь не упомянуты. – С.К.) такие, которые почему-то уверены в том, что законы обязаны исполнять не они, а кто-то другой, а что они сами могут обходить законы, нарушать или применять их по своему усмотрению по принципу: «Закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло». От такого весьма странного понимания законов всего один шаг к… преступлению. <…> Иные руководители почему-то считают, что критиковать дозволено только своих подчинённых, а подчинённые, видите ли, не вправе критиковать своё начальство. Это… ничего общего не имеет с партийностью. Руководитель…, ограждающий себя от критики, заведомо роет пропасть между собой и массами <…>.

Критика и самокритика – это мощная сила, способная делать чудеса, если ею умело пользоваться, если она применяется честно, открыто, по-большевистски. <…>.

Критику и самокритику не уважают лишь люди с нечистой совестью, это либо нарушители партийной и государственной дисциплины, либо презренные трусы, либо жалкие обыватели, недостойные носить высокое звание члена партии…»

Конечно же, сам Поскрёбышев ничего подобного по своей инициативе сказать не смог бы! Он ведь выступал не на районном или областном партийном активе, а на долгожданном высшем партийном собрании всего Советского Союза, перед всей коммунистической «головкой» планеты, в присутствии самого Сталина!

Поскрёбышев никогда и ни в чём не мог проявлять сколько-нибудь серьёзной инициативы даже не в силу каких-то своих личностных качеств. Поскрёбышев никогда и ни в чём не мог проявлять сколько-нибудь серьёзной инициативы просто потому, что если бы он однажды на это и отважился, то всё равно все сочли бы, что инициатива исходит от товарища Сталина, а Проскрёбышев – не более чем исполнитель.

Так что это говорил, конечно же, Сталин. Но если бы это сказал он сам, то эффект был бы не только оглушающим, но и не тем, которого Сталин добивался. Ведь это было ещё не всё, что сказал он устами Поскрёбышева, ведь дальше следовали ещё более грозные, весомые и значительные слова:

«Имеются… случаи, когда некоторые вельможные чиновники, злоупотребляя своей властью, учиняют расправу за критику, прямо или косвенно подвергают подчинённых репрессиям и преследованиям. (Далее выделение мое. – С.К.) Но всем известно, как строго карает таких вельмож наша партия и её Центральный Комитет, не считаясь при этом ни с чинами, ни со званиями, ни с прошлыми заслугами…»

Мог ли это сказать Поскрёбышев – всегда подчеркнуто скромный, подчеркнуто незаметный и подчеркнуто несамостоятельный человек, в публичной обстановке в зале, где во всём блеске и великолепии чинов, мундиров и наград был собран весь партийный цвет страны?

Нет, конечно! Говорил это Сталин. Но говорил так, чтобы при всей грозности и серьёзности предупреждения оно не было воспринято как предвестие новых крупных чисток в партийно-государственном руководстве и аппарате.

Устами Поскрёбышева Сталин не угрожал, не пугал. Он предупреждал. Но предупреждал всерьёз и, как всегда, – по-сталински. То есть, во-первых, предельно сдержанно – потому он и поручил сказать то, что было сказано, другому. Во-вторых – весомо.

И можно было не сомневаться, что вся шкурная «партоплазма» – и сидящая в зале, и орудующая вне его стен – поняла Сталина верно.

Да и как она могла его не понять, если Сталин говорил на эту тему уже не в первый раз. И даже не во второй… Так, 13 апреля 1928 года на совещании актива московской организации ВКП(б) он отдельный раздел доклада посвятил самокритике, сказав, в частности, вот что:

«Я знаю, что в рядах партии имеются люди, недолюбливающие критику вообще, самокритику в особенности. Эти люди… ворчат: … дескать, … нельзя ли дать нам пожить спокойно?… Я думаю, товарищи, что самокритика нужна нам как воздух, как вода… <…>

Лозунг самокритики получил особо сильное развитие после XV съезда партии. Почему? Потому, что после XV съезда, ликвидировавшего оппозицию …в партии может создаться опасность почить на лаврах… А что значит почить на лаврах? Это значит поставить крест над нашим движением вперёд. А для того, чтобы этого не случилось, нам нужна самокритика, … честная, открытая, большевистская…»

Впрочем, это были пока что общие слова… Но Сталин далее сказал и кое-что более конкретное:

«…Наконец, есть ещё одно обстоятельство, толкающее нас к самокритике. Я имею в виду вопрос о массах и вождях. <…>. Конечно, тот факт, что у нас создалась группа руководителей, поднявшихся слишком высоко и имеющих большой авторитет, – этот факт является сам по себе большим достижением нашей партии. Ясно, что без наличия такой авторитетной группы руководителей руководить большой страной невозможно. Но тот факт, что вожди, идя вверх, отдаляются от масс… не может не создавать известной опасности отрыва вождей от масс и отдаления масс от вождей.

Опасность эта может привести к тому, что вожди могут зазнаться и признать себя непогрешимыми…»

И вот уж это вряд ли гарантировало спокойную жизнь многим из «вождей», желающих почивать не только на лаврах, но и на мягких кроватях. Хотя тогда Сталин подчеркивал, что речь идет не о смене вождей, а о том, чтобы сохранить их, «организовав постоянный и нерушимый контакт между ними и массами».

Прошло шесть лет, и 26 января 1934 года в отчётном докладе XVII съезду ВКП(б) Генеральный секретарь ЦК был уже более жёстким, начав тему так:

«По части подбора людей и смещения тех, которые не оправдали себя, я хотел бы сказать несколько слов.

Помимо неисправимых бюрократов и канцеляристов, насчёт устранения которых у нас нет никаких разногласий, есть у нас ещё два типа работников, которые тормозят нашу работу, мешают нашей работе…»..

О первом типе Сталин сказал так:

«Один тип работников – это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами, люди, которые считают, что партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков. Это те самые люди, которые не считают своей обязанностью исполнять решения партии и правительства и которые разрушают, таким образом, основы партийной и государственной дисциплины. На что они рассчитывают, нарушая партийные и советские законы? Они надеются на то, что Советская власть не решится их тронуть из-за их старых заслуг. Эти зазнавшиеся вельможи думают, что они незаменимы… Как быть с такими работниками? Их надо без колебаний снимать с руководящих постов, невзирая на их заслуги в прошлом… Это необходимо для того, чтобы сбить спесь с этих зазнавшихся вельмож-бюрократов и поставить их на место…»

А дальше Сталин сказал и о втором типе негодных работников, которых он назвал «честными болтунами», и с чисто сталинским юмором сетовал:

«И когда снимаешь с постов таких болтунов … они разводят руками и недоумевают: «За что же нас снимают? Разве мы не сделали всего того, что необходимо для дела, разве мы не собрали слет ударников, разве мы не провозгласили на конференции ударников лозунгов партии и правительства. Разве мы не избрали весь состав Политбюро ЦК в почётный президиум, разве не послали приветствие товарищу Сталину, – чего же вы ещё хотите от нас?»

Этих Сталин рекомендовал тоже снимать с руководящих постов – в 1934 году. Через три года, в 1937 году, лишь снятием с постов ограничиваться удавалось уже не всегда…

Возможно, читатель уже заметил несомненное текстуальное сходство речей Сталина в 1934 году и Поскрёбышева в году 1952-м, а возможно, – и нет. Но что касается «партоплазматических» «вождей» образца 1952 года, то уж они-то его заметили.

А если кто даже и не заметил бы, то референты сразу же на это сходство внимание «шефа» обратили бы. Вот, мол, что сказано Александром Николаевичем Поскрёбышевым, а вот что сказано на страницах 369–372 тринадцатого тома сочинений товарища Сталина, изданного год назад.

А если бы что-то просмотрели и референты, то уж те изменения в руководстве партией, которые произошли после съезда, навели бы на серьёзные раздумья даже не очень далёких людей. Но об этом – чуть позже.

XIX Съезд ВКП(б) закончился 14 октября 1952 года. По докладу председателя Госплана Сабурова он принял директивы по пятому пятилетнему плану развития СССР на 1951–1955 годы, а по докладу Хрущёва об изменениях в Уставе ВКП(б) было, в частности, принято решение переименовать Всесоюзную Коммунистическую партию (большевиков) в Коммунистическую партию Советского Союза. Кто-то из современных исследователей, например Рудольф Баландин, усматривает в этом решении некое желание Сталина принизить статус партии, низведя её таким названием до уровня чуть ли не союзного министерства. Однако объяснялось всё явно тем, чем оно и было объяснено на съезде. Присутствие в названии буквы «б» в скобках стало всё же анахронизмом, что и вызвало необходимость переименования. И новое название партии оказалось даже более весомым – если уж говорить о внешнем впечатлении.

Сталин выступил на съезде в самом его конце – 14 октября, с заключительным словом. При этом он «не угодил», например, историку Ю.Н. Жукову тем, что вместо того, чтобы «подвести, – как пишет Ю. Жуков, – итог неявной, скрытой дискуссии», он произнёс краткую речь, которую всё тот же Жуков оценил как «далёкую от насущных забот, от реального положения страны, от борьбы в узком руководстве…» Далась же нынешним историкам эта «борьба в узком руководстве»! Ну ради чего было вести эту «борьбу»? Рабочий день у каждого члена «узкого руководства» был и так наполнен всегда «под завязку». Лишней государственной дачи не давали. И если бы кто-то «выиграл» в «борьбе за власть», то получение под свою руку двух-трёх лишних отраслей экономики не означало приобретения контрольных пакетов акций, женитьбы на супермоделях и плавания в волнах Средиземного моря. А всё необходимое для нормальной жизни и работы «узкое руководство» и так имело. Грызня была, но – на уровне окружения «узкого руководства».

Что же до речи Сталина на съезде, то она была произнесена не только с учётом нового, вполне реального, положения СССР, но и стала подчеркнутой демонстрацией этого нового положения. Уже говоря о праздновании 70-летнего юбилея Сталина, я писал, что оно не могло не быть событием международного значения. Состоявшийся через три года XIX съезд советских коммунистов тем более не мог не быть важнейшим событием для всех левых сил на планете.

Сталин и подчеркнул это новое положение КПСС и СССР, выступив в том духе, что все передовые люди в мире могут рассматривать КПСС и СССР как свою «передовую бригаду», идущую в авангарде движения к справедливому и гуманному устройству жизни.

На съезде была образована комиссия по переработке программы партии. В неё вошли: И.В. Сталин – председатель, Л.П. Берия, Л.М. Каганович, О.В. Куусинен, Г.М. Маленков, В.М. Молотов, П.Н. Поспелов, А.М. Румянцев, М.З. Сабуров, Д.И. Чесноков, П.Ф. Юдин.

Как видим, в комиссии был Берия, повседневно идеологическими вопросами незанятый, зато отсутствовал «чистый» партийный деятель Хрущёв. Вряд ли это было случайным, и вряд ли это радовало Хрущёва и хрущёвцев. Но дело было не в закулисных интригах, а в том, что Сталин постепенно ставил Никиту Сергеевича на его «законное» место оперативного сотрудника, который ещё может достаточно энергично заниматься текущими делами, но – не более того. То есть относительно деловых качеств Хрущёва Сталин уже не заблуждался. Однако он, увы, трагически заблуждался относительно личностных качеств Хрущёва.

Но положение Хрущёва не представлялось такой уж важной проблемой. Главными оказались кадровые результаты съезда – после него руководящее ядро КПСС помолодело и расширилось.

Прошедший 16 октября 1952 года Пленум ЦК избрал вместо старого Политбюро ЦК ВКП(б) новый Президиум ЦК КПСС в таком небывало многочисленном составе: В.М. Андрианов, А.Б. Аристов, Л.П. Берия, Н.А. Булганин, К.Е. Ворошилов, С.Д. Игнатьев, Л.М. Каганович, Д.С. Коротченко, В.В. Кузнецов, О.В. Куусинен, Г.М. Маленков, В.А. Малышев, Л.Г. Мельников, А.И. Микоян, Н.А. Михайлов, В.М. Молотов, М.Г. Первухин, П.К. Пономаренко, М.З. Сабуров, И.В. Сталин, М.А. Суслов, Н.С. Хрущёв, Д.И. Чесноков, Н.М. Шверник, М.Ф. Шкирятов.

Кандидатами в члены Президиума стали: Л.И. Брежнев, А.Я. Вышинский, А.Г. Зверев, Н.Г. Игнатов, И.Г. Кабанов, А.Н. Косыгин, Н.С. Патоличев, Н.М. Пегов, А.М. Пузанов, И.Т. Тевосян, П.Ф. Юдин.

Вместе с кандидатами в члены Президиум ЦК был расширен до 36 человек, причём предложил такой состав Сталин. Одновременно по предложению Сталина для оперативного решения вопросов было создано не предусмотренное Уставом Бюро Президиума ЦК КПСС: Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Первухин, Сабуров, Сталин и Хрущёв.

Секретариат ЦК, предложенный, опять-таки, Сталиным, выглядел так: Аристов, Брежнев, Игнатов, Маленков, Михайлов, Пегов, Пономаренко, Сталин, Суслов, Хрущёв.

О том, что читатель прочёл только что, сегодня можно узнать из многих, в том числе – и вполне доступных, источников. А вот то, что ему сейчас предстоит прочесть, «россиянские» «историки» до сведения читателя не доводят. Дело в том, что почему-то в архивах отсутствует стенограмма октябрьского 1952 года Пленума ЦК КПСС, на котором прошли все вышеприведенные кадровые назначения. Лично я уверен, что её просто уничтожили после двойного убийства Сталина и Берии, и теперь «историки» имеют возможность злостно перевирать атмосферу того пленума, утверждая, в частности, что Сталин якобы живого места не оставил от Молотова и Микояна, после чего последовала-де их окончательная «опала».

К счастью, делегат XIX съезда, 40-летний тогда член ЦК КПСС Леонид Николаевич Ефремов, сделал запись выступления Сталина на пленуме, которая была впервые опубликована в 1998 году в книге Ефремова «Дорогами борьбы и труда». 16 ноября 2005 года она была уточнена с автором и опубликована в 18-м томе Собрания сочинений И.В. Сталина, издаваемом видным ученым-марксистом Ричардом Ивановичем Косолаповым.

Я приведу эту запись выступления Сталина в наиболее существенных её фрагментах:

«Итак, мы провели съезд партии. Он прошёл хорошо, и многим может показаться, что у нас существует полное единство. Однако у нас нет такого единства. Некоторые выражают несогласие с нашими решениями.

Говорят: для чего мы значительно расширили состав ЦК? Но разве не ясно, что в ЦК потребовалось влить новые силы? Мы, старики, все перемрём, но нужно подумать, кому, в чьи руки вручим эстафету нашего великого дела. Кто понесёт её вперёд? Для этого нужны более молодые, преданные люди, политические деятели. А что значит вырастить политического, государственного деятеля? Для этого нужны большие усилия. Потребуется десять лет, нет, все пятнадцать лет, чтобы воспитать государственного деятеля.

Но одного желания для этого мало. Воспитать идейно стойких государственных деятелей можно только на практических делах…»

По сути, Сталин здесь продолжал те мысли, которые были высказаны им в «Экономических проблемах», но дальше он сказал ещё интереснее:

«Спрашивают, почему мы освободили от важных постов министров видных партийных и государственных деятелей. Что можно сказать на этот счёт? Мы освободили от обязаностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других и заменили их новыми работниками. Почему? На каком основании? Работа министра – это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных, инициативных работников. Они молодые люди, полные сил и энергии…

Что же касается самих видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными политическими и государственными деятелями…»

А далее Сталин сказал о Молотове и Микояне. Из политических деятелей первого ряда лишь они не вошли в Бюро Президиума ЦК КПСС – Сталин на пленуме 16 октября их серьёзно критиковал. Но это отнюдь не означало для них – как утверждают «демократические» «исследователи» – полного падения и близких репрессий чуть ли не до расстрела.

По некоторым воспоминаниям, речь Сталина, свободная и откровенная, длилась полтора часа без перерыва. Вряд ли это было так на самом деле, и причина была не в проблемах со здоровьем – оно у Сталина было далеко не безупречным, но и не из рук вон плохим. Просто сам строй и смысл выступления Сталина на пленуме не предполагали очень уж долгого говорения. Но смысл сказанного им был так серьёзен и весом, что для его аудитории время спрессовалось, и она уже не замечала его хода. Лишним подтверждением такого моего заявления могут быть воспоминания, записанные участником съезда и пленума писателем Константином Симоновым через 27 лет. Симонов вспоминал: «И тон его речи, и то, как он говорил, вцепившись глазами в зал, – всё это привело сидевших к какому-то оцепенению».

Симонов, хотя впоследствии не раз судил Сталина (и, к слову, Берию), имел личностный масштаб неизмеримо меньший, чем те, кого он с кондачка осуждал. И в описании атмосферы пленума он – как «мастер пера» – краски сгустил. Но Сталин и впрямь говорил жёстко, особенно тогда, когда «перешёл на личности»:

«Нельзя не коснуться неправильного поведения некоторых видных политических деятелей, если мы говорим о единстве в наших делах. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна.

Молотов – преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков…»

Сталин ставил в вину Молотову три вполне реальных его прегрешения: поддержку претензий советских евреев на Крым, утечку важных государственных тайн на Запад через жену Молотова и благосклонное отношение Молотова к предложению английского посла «издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы…»

Первые два греха были давними и относились к 1944-му и 1949 году. Третий – более свежий – имел предысторию, относившуюся к 1945 году.

Тогда Молотов тоже неосторожно намекнул корреспонденту из США, что Советский Союз мог бы ослабить цензурный режим «на условиях взаимности», и Сталин был просто-таки разгневан. 5 декабря 1945 года он направил с юга шифровку вначале Молотову, Берии, Микояну и Маленкову, а 6 декабря – уже только Маленкову, Берии и Микояну, где выговаривал всем трём за «наивность», критиковал Молотова и писал:

«Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем.

Эту шифровку я посылаю только Вам трём. Я её не послал Молотову, так как я не верю в добросовестность некоторых близких ему людей (выделение моё. – С.К.). Я Вас прошу вызвать к себе Молотова, прочесть ему эту мою телеграмму полностью, но копии ему не передавать».

Теперь история повторялась, но все было сложнее – Молотов выбивался из «железной» рабочей «обоймы» и, что называется, «плыл». Недаром ещё в 1945 году Сталин сомневался в его окружении. К тому же жена Молотова Полина Жемчужина, до мая 1948 года начальник Главного управления текстильно-галантерейной промышленности Минлегпрома РСФСР, в январе 1949 года была арестована и в декабре 1949 года осуждена на пять лет ссылки, причём – за дело. В итоге быт Молотова был неустроен, и оптимизма ему это не прибавляло. С другой же стороны, он часто и много бывал за границей, в США, и невольно подпадал под «скромное обаяние буржуазии». Ведь по трущобам западных городов Вячеслава Михайловича не возили – даром, что и вообще все нищие регионы планеты тогда уже можно было считать «задним двором» Запада и США.

Имелись проблемы и с Микояном – тоже не чуждым скепсиса по отношению к перспективам СССР в сравнении с витринами центральных авеню Нью-Йорка. Поэтому Сталин не забыл помянуть недобрым словом персонально и Анастаса Ивановича, старого, но очень уж изворотливого своего соратника.

Однако и после критики Сталина Микоян и Молотов остались «при деле». 27 октября 1952 года Постановлением Бюро Президиума ЦК КПСС на Молотова было возложено «наблюдение за работой всех видов транспорта, Министерства связи и Комиссии ЦК по связям с иностранными компартиями», а на Микояна – «руководство работой всех видов министерств: пищевой промышленности, мясо-молочной промышленности и рыбной промышленности». Это было не так уж и мало – при желании работать всерьёз.

Не выпал из высшей руководящей «обоймы» и Климент Ефремович Ворошилов.

В записи Л.Н. Ефремова есть описание и того знаменитого сейчас момента, когда Сталин, после предложения с места избрать его вновь Генеральным секретарём ЦК, весьма настойчиво – дважды – попросил освободить его и от обязанностей Генерального секретаря ЦК, и от обязанностей Председателя Совета Министров СССР, сказав: «Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого секретаря».

Исходной точкой извращённого описания этого, эмоционально действительно насыщенного момента у различных авторов типа Радзинского стало, скорее всего, «художественное» описание его Константином Симоновым. Он картинно расписал и «выразительно воздетые руки» возражающего Маленкова, и «ужасное выражение» его якобы смертельно испуганного лица, но вряд ли был в своих «воспоминаниях» точен.

Так или иначе, после протестов Маленкова, Берии и маршала Тимошенко, резонно заявившего, что «народ не поймёт этого», Сталин уже не просился в отставку, долго стоял, глядя на аплодирующий ему зал, потом махнул рукой и сел.

А ещё до этого он по бумажке, вынутой из кармана френча, зачитал те предложения по расширенному составу Президиума ЦК и по Секретариату ЦК, которые были Пленумом приняты и которые я уже привёл выше.

После зачтения их Сталин заметил, что в списке находятся все члены Политбюро старого состава, кроме Андреева, и прибавил: «Относительно уважаемого товарища Андреева всё ясно: совсем оглох, ничего не слышит, работать не может. Пусть лечится».

Андреев, впрочем, прожил до 1971 года, скончавшись 76 лет от роду.

Попытку Сталина уйти от формального руководства сегодня представляют – не без влияния позднейших «воспоминаний» Симонова – как некий «иезуитский» ход по зондажу истинного положения вещей и настроений в «верхах». Но Сталин – вне сомнения – был искренен. Он ведь всё равно остался бы Сталиным и продолжал бы быть окончательным арбитром во всех спорах, а к тому же…

К тому же таким образом он почти автоматически обеспечивал бы себе вариант скорого «ухода в Советскую власть» путём перехода в юридические главы государства.

Но и Семён Константинович Тимошенко был прав – народ бы этого не понял. Надо было некоторое время подождать – хотя бы до очередной сессии Верховного Совета.

Наводят тень на ясный день и в вопросе о расширенном списке Президиума ЦК, предложенном Сталиным. В «воспоминаниях» Хрущёва прямо заявлено, что Сталин якобы не мог знать большинство из тех, кого он предлагал избрать, и что этих никому якобы неизвестных «новичков» Сталину не рекомендовали ни Хрущёв, ни – по словам Хрущёва – Маленков и Берия.

Мемуары – вообще редко достоверный источник, хотя изучать их приходится. Но что касается «мемуаров» Хрущёва, то как однозначно низкий культурный уровень их номинального «автора», так и сам характер этих «мемуаров» лично меня убеждает в почти полной их фальсификации. «Мемуары» Хрущёва, на мой взгляд, являются неглупо сконструированным элементом психологической войны против социализма. Это не всегда просто доказуемо, но в данном случае ложь Хрущёва и его «соавторов» устанавливается на редкость легко – простым поименным анализом общественного положения на осень 1952 года всех, кого рекомендовал Сталин. Все они – без исключения – так или иначе не могли не находиться в поле прямого зрения Сталина.

Но это была, так сказать, руководящая «массовка». Не менее важным обстоятельством после съезда стало то, что Пленум ЦК сформировал «руководящую пятерку»: Берия, Булганин, Маленков, Сталин, Хрущёв.

Берия стоял здесь на первом месте, Хрущёв – на последнем. Но объяснялось это всего лишь порядком букв алфавита, с которых начинались их фамилии.

А в самом конце 1952 года – 30 декабря – исполнилось 30 лет со дня образования СССР. Но особых торжеств по этому поводу не было, лишь в «Правде» была опубликована статья Поскрёбышева «Великое многонациональное государство».

Впрочем, вдруг стало не до юбилеев – события начали убыстряться. Внутриполитическая ситуация завязывалась в странный, но тугой узел. В книге уже упоминавшегося мной ранее Р.К. Баландина «Маленков» совершенно верно подмечено, что доклад Маленкова (точнее будет сказать: доклад Сталина, Маленкова, а также – в той или иной мере – остальных членов Политбюро и ряда работников аппарата ЦК) должен был усилить потаённые антисталинские настроения среди партийной номенклатуры, поскольку Сталин пресекал коррумпционные тенденции и вынуждал руководителей всех уровней много работать при сравнительно небольших льготах.

Это было действительно так – Р.К. Баландин лишь забыл прибавить, что речь Поскрёбышева оказалась в этом отношении ещё более «знаковой». И поскольку «вечный» бой, данный в очередной раз «партоплазме» на съезде и пленуме, Сталин был склонен развернуть в серьёзную политическую битву, потаённые антисталинские настроения среди партийной номенклатуры должны были не просто усилиться, а обрести особый накал. Накопившиеся страсти и амбиции – злобные, мелочные, мещанские, потребительские – должны были найти свой логический выход.

А логическим выходом была смерть Сталина.

Глава десятая

Зима 1952/53 года… Чего боялись «верхи» советского еврейства…

Евангелие от Матфея (гл. 21, стих 12) сообщает нам: «И вошёл Иисус в храм Божий, и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков…»

В Евангелии же от Иоанна (гл. 3, стих 18) говорится: «На это Иудеи сказали Ему в ответ: каким знамением докажешь Ты нам, что имеешь власть так поступать?»

Сталин не был Иисусом, но торговцев в храме тоже не терпел. С другой стороны, иудеи и в СССР оставались иудеями. Это – не «антисемитизм», это – всего лишь констатация факта. Но из этого факта вытекали порой весьма неоднозначные следствия…

У меня нет, к сожалению, возможности привести полный текст специального сообщения министра государственной безопасности С.Д. Игнатьева, которое помещено в сборнике документов «Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953», изданном тиражом в 2000 экземпляров в 2007 году. Это спецсообщение № 1880/и от 5 января 1952 года о завершении следствия по делу антисоветской террористической организации, состоящей из еврейской молодежи, занимает в сборнике 14 страниц плотного текста. Впрочем, одну выдержку из этого доклада Игнатьева я приведу в главе «13-й отдел ГРУ». Сейчас же просто скажу, что у того, что было названо «борьбой с космополитизмом», имелись глубокие объективные основания. Не чуждая, увы, перегибов, фактически эта борьба стала борьбой с внутренним еврейским национализмом, после образования Израиля всё более сближающимся с американским и израильским сионизмом.

Предлагаю всем, желающим размышлять честно, задуматься над хотя бы такими тремя судьбами.

Член Еврейского Антифашистского комитета Вольф Виленский родился в 1919 году в Ковно (Каунасе). Был в Литве членом левосионистской молодёжной организации «Га-Шомер Га-Цаир». С 1940 года служил в РККА, воевал в составе Литовской стрелковой дивизии, был командиром батальона. 24 мая 1945 года Указом Президиума Верховного Совета СССР ему было присвоено звание Героя Советского Союза. После войны окончил с отличием Академию им. Фрунзе.

А далее? А далее автор книги «Сталин и евреи» Арно Люстигер сообщает, что когда в сентябре 1983 года самолёт компании «Эль-Аль» с Виленским на борту приземлился в Тель-Авиве, многие его товарищи по оружию (!), надев на штатские пиджаки ордена, приветствовали своего бывшего командира. И несколько лет спустя Виленский умер, будучи генералом запаса израильской армии.

Полина Гельман родилась в 1919 году в Бердичеве. Училась в Гомеле, закончила аэроклуб, училась в МГУ. Воевала в знаменитом 46-м гвардейском Таманском женском полку ночных бомбардировщиков, с 15 мая 1946 года – Герой Советского Союза.

В 1976 году бывший профессор Академии общественных наук при ЦК КПСС Гельман впервые приехала в Израиль, где встречалась с боевыми (!) товарищами. Когда в марте 1998 года она посетила Израиль в качестве почётного гостя, командующий израильскими ВВС генерал Эйтан Бен-Элияху показал ей новейшие самолеты.

Евсей Вайнруб родился в 1909 году в Белоруссии, в Новом Борисове. Служил кадровым командиром в РККА, воевал, стал генералом танковых войск, Героем Советского Союза. В 1995 году уехал в Израиль, где встретил многих своих бывших однополчан (!). Есть фото, где он снят вместе с министром абсорбции Израиля Яиром Цабаном.

И это ведь – лишь наиболее поразительные и поражающие примеры, уважаемый мой читатель. Люди родились на земле, на которой родились их отцы, деды, прадеды и пращуры. Они на этой земле росли, выросли, выучились… Эта земля подняла их до немалых высот. Да, они имели перед ней заслуги. Но всем ли верным своим сынам Родина воздает по ним? И вот с какого-то момента эти люди покидают – физически, юридически и духовно – свою Родину и припадают к стопам некоей другой «родины» – «духовной».

Что ж, допустим, это их право – пусть для многих и сомнительное. Но может ли их настоящая – как бы они ни отряхивали её прах со своих подошв – Родина считать их благонадежными своими гражданами, доверять им? Доверять не то что бы нечто серьёзное, но вообще что-либо?

Причём такие ренегаты предают ведь не только свою Родину! Они фактически предают и своих единоплеменников, которые остаются своей подлинной Родине верны! Генерал-полковник танковых войск, дважды Герой Советского Союза Давид Драгунский родился в 1910 году в Брянске. В двадцать лет он стал большевиком, в 23 года – командиром РККА, в 1938 году воевал на Хасане, а потом доблестно отвоевал войну, 15 лет командовал Высшими командными курсами «Выстрел». Он был верным сыном Родины, но чужая измена косвенно – без его вины – марала ведь и его. Он имел две Золотые Звезды Героя, но у Виленского, Гельман и Евсея Вайнруба, вместе взятых, их было три.

Да, эмигрируют на чужбину отщепенцы и других национальностей, но они при этом, как правило, не считают новое место жительства Родиной.

Я не намерен развивать свою мысль дальше и ограничусь простой констатацией: у Сталина на рубеже 1952–1953 годов накопилось достаточно конкретной информации для того, чтобы предпринять против именно еврейского национализма – как наиболее опасного во всех отношениях – жесткие превентивные меры.

При этом не могло быть и речи о каких-то массовых депортациях, о создании особых концентрационных лагерей для советских евреев, слухами о которых полны «труды» «демократических» «исследователей», никогда не оперирующих ничем, кроме этих слухов, и никогда не предъявляющих на сей счёт никаких, даже самых сомнительных документов. Даже такой энергичный в обличении «сталинского антисемитизма» автор, как Арно Люстигер, не смог привести в подтверждение этих слухов ничего, кроме «исповеди работника ЦК Н. Полякова» из книги Зиновия Шейниса, изданной в Москве в 1992 году.

Не могло быть речи и о неких массовых «кадровых репрессиях». Если еврей был просто инженером, то он и оставался бы просто инженером. Главный же инженер завода – еврей при внимательном подходе к кадровой политике оставался бы на своём посту тогда, когда являлся действительно лучшим организатором инженерной работы на своём предприятии. Ведь ситуация складывалась так, что «процентные нормы» действительно было необходимо менять. Скажем, осенью 1948 года положение с преподавательским составом на кафедрах общественных наук в вузах СССР было примерно следующим:

А например, в Институте экономики АН СССР из 83 старших научных сотрудников было: 44 русских, 34 еврея, 5 – других национальностей.

Но любые «процентные» меры затронули бы не более чем один-два процента этой национальной группы, не составляющей и одного процента от общей численности населения страны.

К слову, Москва на рубеже 40-х и 50-х годов и в начале 50-х годов жёстко пресекала все виды деятельного национализма, прежде всего – украинского и литовского, заливавших родные земли кровью. Однако деятельный еврейский национализм был особо опасен.

Во-первых, социальный состав этого рода националистов и их общественный статус был, как правило, неизмеримо выше статуса украинских «Грицьков» и литовских «Гедиминасов». При этом надо было учитывать не только непосредственно руководящие кадры, но и кадры советников, референтов, помощников, консультантов и т. д.

Во-вторых, эти националисты рассматривали как свою родную не ту землю, на которой действовали, а землю далёкой жаркой страны, полностью привязанной всеми своими интересами к наиболее мощному врагу России – американскому капиталу.

Объективная информация советских спецслужб однозначно свидетельствовала о тотальном нарастании всех видов подрывной и разведывательной работы Запада, и прежде всего США, против СССР. А наиболее перспективными и влиятельными каналами для проведения такой работы были еврейские.

Речь, конечно, не обо всех советских евреях. Хотя к Израилю в той или иной мере душой тянулись многие евреи – граждане Советского Союза, деятельным национализмом произраильского (то есть так или иначе – и проамериканского) толка было поражено всё же меньшинство их. Поэтому действия Сталина в начале 50-х годов могли страшить и страшили прежде всего «верхи» советского еврейства.

Причём здесь задевались интересы сразу двух, если не трёх или четырёх, могучих сил.

Во-первых, больно задевались интересы самих упомянутых выше «верхов» и их не менее влиятельного окружения. Несмотря на чистки 30-х годов, даже в начале 50-х годов достаточно было посмотреть на пофамильные списки советских «верхов» и их окружения в науке, в управлении – государственном и хозяйственном и особенно – в сфере формирования общественной атмосферы, то есть в литературном «цехе», в печати, кинематографе, на эстраде, чтобы понять, насколько было велико влияние евреев в советском обществе. В том не было бы, может быть, ничего дурного, если бы не несомненные, пусть внешне и не проявляющиеся, симпатии к Западу, к Израилю, к США. Например, демобилизовавшийся поэт-переводчик М.Д. Зисман из Киева в узком кругу говорил:

«Советский Союз – это изолгавшаяся страна, страна мрака и ужаса. В СССР все находятся в рабстве. Господствует крепостное право. Людям нашим живется хуже, чем крепостным. Коммунистическая партия – это партия шкурников… хотел, чтобы прилетели американские «летающие крепости» и английские «ланкастеры» и смели с лица земли украинско-антисемитское гнездо – Киев».

Подобные слова, произнесённые тогда в большинстве застольных компаний в СССР, стоили бы Зисману даже не вызова в местное управление МГБ, а в кровь разбитой физиономии. Однако во вполне определённой среде они встречали сочувствие. При этом у многих влиятельных советских евреев были за границей влиятельные же родственники. Да, родственников за границей имели не только евреи, но и латыши, литовцы, армяне… Однако представители этих и других народов СССР и близко не имели того влияния на жизнь огромной страны, которым обладала советская еврейская элита. Так что не «кровавые чистки», но некие кадровые чистки в виде направления в запас, в отставку, на пенсию, вывода из режимных организаций, перевода на «низовую» работу были, увы, необходимы.

Однако все эти меры задевали также интересы могучих внешних сил, начиная с Золотой Элиты мира и заканчивая спецслужбами Запада. Они лишались в СССР каналов информации и каналов влияния. При этом советские еврейские «верхи», по сути, предавали, как это уже было сказано, «низы» советских евреев. Действия и симпатии «верхов» набрасывали тень на «низы».

Узел к началу 1953 года завязался туго, и его надо было развязывать. Так что отнюдь не случайно в конце января 1953 года жена Молотова Полина Жемчужина, чья фамилия была русифицированной версией её еврейской фамилии Перл, была вновь арестована в ссылке и этапирована в Москву.

С одной стороны, Жемчужина-Перл обладала несомненными запасами советского патриотизма и антисталинисткой не была – напротив, её поведение уже после 1953 года (умерла она в 1970 году) доказывает обратное.

С другой стороны, она знала многое – достаточно сказать, что во время пребывания Голды Меир в Москве обе женщины нередко встречались и вели долгие беседы на идиш. А арестованные по «делу врачей» евреи-врачи показывали на Жечужину как на еврейскую националистку.

Тем не менее было весьма вероятным, что в ситуации, когда надо будет выбирать между верностью «крови» и верностью Советскому Союзу и партии, Жемчужина выбрала бы второе. А тогда многие, ещё неясные, «цепочки» могли быть продолжены далее и далее. И кусочки «мозаики» могли бы начать складываться для МГБ и Сталина в некую цельную картину.

Эта возможная перспектива ситуацию также обостряла и динамизировала.

«Дело врачей» выводило на Жемчужину, однако вполне не исключённые искренние признания Жемчужиной могли повести дальше не только «дело врачей», хотя оно и само по себе говорило о многом.

Предельно коротко это «дело» – в его «демократической» версии – можно изложить так. В недрах МГБ СССР возникла мысль сфальсифицировать некий заговор группы ведущих советских медиков, отвечающих за состояние здоровья руководителей государства, и сделать их ответственными за смерть А.С. Щербакова и А.А. Жданова, якобы умышленно умерщвлённых путём заведомо неправильного лечения. «Маниакальный параноик» (или «параноидальный маньяк»?) Сталин ухватился за эту выдумку. И – в результате не только доброе имя, но и жизнь ни в чём-де не повинных людей оказалась висящей на волоске. Сталин-де всеми силами ускорял «следствие» по этому полностью вымышленному «делу» и установил жёсткие сроки: суд над врачами 5–7 марта, казнь (по версии ранее упоминавшегося «работника ЦК Н. Полякова» – на Лобном месте) 11–12 марта.

Арно же Люстигер, например, описывая якобы истоки «дела врачей», сообщает, что в начале 1952 года врач Сталина В.Н. Виноградов «впал в немилость, так как рекомендовал диктатору полностью устраниться от политической деятельности, чтобы поберечь сильно подорванное здоровье». И «параноик Сталин истолковал это как попытку лишить его власти и пригрозил министру госбезопасности С.Д. Игнатьеву, что и его постигнет судьба В.С. Абакумова, если он не разоблачит закулисных руководителей заговора врачей». С того, мол, и началось… Да ещё и донос М.Д. Рюмина на Абакумова, где шла речь о признаниях умершего в ходе следствия врача Этингера, тоже-де пригодился…

К сожалению, о «деле врачей» не написано ни одной честной книги, хотя только за период с недоброй памяти 1991 года было опубликовано, причём «демократическими» историками, много документов, заставляющих как минимум усомниться в истинности изложенных выше версий.

Не имея намерений подобную книгу писать, я ниже приведу лишь некоторые факты, относящиеся к этому «делу», источниками которых будут труды или сборники документов, авторы или составители которых исключительно лояльны по отношению к «жертвам Сталина» и полностью нелояльны по отношению к самому Сталину.

В качестве же своего рода эпиграфа к этому «делу» я приведу резолюцию Сталина на записке заместителя председателя СНК СССР А.Я. Вышинского о смерти народного артиста СССР Бориса Щукина, скончавшегося в ночь на 7 октября 1939 года, и об организации государственных его похорон.

Щукин был выдающимся актером, блестяще сыграл роль Ленина, и Сталин на записке Вышинского написал:

«Голосую за, но я хотел бы знать, кто лечил Щукина, почему не сообщили нам о его болезни, о характере болезни и т. п.? Предлагаю расследовать это дело без шума, поручив расследование лично Вышинскому и Берия. И. Сталин».

Провели тогда такое расследование или нет, я не знаю. Но сам факт того, что Сталин в чисто деловом, не предназначенном для чужих глаз, документе высказал подобное сомнение, кое о чём говорит. Не так ли? Причём в ходе работы над этой книгой я отыскал в воспоминаниях Михаила Ромма, снявшего два наиболее значительных фильма о Ленине – «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» (оба названия принадлежат, к слову, Сталину) – любопытную дополнительную информацию. Ромм пишет:

«Уже на картине «Ленин в Октябре» Щукин часто жаловался на здоровье. На «Ленине в 1918 году» ему стало ещё хуже. У Щукина постоянно болела печень… Он всё время жаловался на сердце, а его считали мнительным; врачи полагали, что сердце тут ни при чём, а лечили печень. Впоследствии оказалось, что Щукин был прав – у него действительно был какой-то дефект сердечной деятельности, результатом чего явился отек печени. Лечить-то надо было сердце, а не печень…»

Надеюсь, всё значение этого свидетельства читатель оценит чуть позже – когда познакомится с тем, как кое-кто «лечил» кое-кого в Москве уже позднее. Преждевременную смерть Щукина можно было бы отнести к разряду нелепых случайностей… Но вспомним, что в ответ на сетования Будённого по поводу «нелепой» гибели Артёма (Сергеева) Сталин заметил: «Если случайность имеет политические последствия, то к такой случайности нужно присмотреться».

А ведь «неожиданная» смерть Щукина имела тоже немалые политические последствия, ибо Щукин был тогда больше, чем просто великий актер, что видно из следующего места воспоминаний М.И. Ромма:

«Через два месяца после нашего разговора Б.В. Щукин, мой любимый актер, …чудесный, глубокий человек, настоящий великий русский талант, … внезапно умер.

…Смерть Щукина положила конец моим работам над ленинской серией… были задуманы ещё ленинские картины… До смерти Щукина я мечтал сделать биографию Ленина в 5–6 картинах. Но никакого другого актера в роли Ленина я не мог себе представить…»

Щукин действительно вник в образ Ленина так, что, например, хорошо знавший и отлично копировавший Ленина – к удовольствию самого Ленина – Мануильский, впервые услышав «ленинский» смех Щукина, изменился в лице. Видавшая всякие виды и привычная ко всему «мосфильмовская» массовка при первом входе Щукина-«Ленина» в «зал заседаний II Съезда Советов» устроила ему оглушительную овацию, прекрасно зная, что камера не включена. Ромм волосы на себе потом рвал – снятый дубль был лишь слабой копией первого порыва. Так что смерть Щукина имела серьёзное политическое значение – «ленинские» фильмы не просто имели огромный зрительский успех, они были мощным средством политического воспитания.

Теперь же – о самом «деле врачей»…

О нём написано много и многими. Скажем, в монографии Геннадия Костырченко «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм» этому делу посвящена отдельная глава. При этом, как уже было сказано, «дело врачей» выставляют сегодня исключительно «фальсификацией Сталина и его подручных»… Но не всё так просто! Скажем, в капитальной монографии Г. Костырченко не нашлось места для имени Иммануэля Давиташвили, раввина Тифлиса, уроженца Ахалциха, которому в 1953 году исполнилось 45 лет. А ведь этот раввин был арестован тогда в связи с «делом врачей» (в 1973 году он выехал в Израиль, где благополучно и скончался в 1985 году).

Не так просто добраться и до того факта, что один из главных «фигурантов» «дела врачей» Мирон Вовси, занимавший в кругу кремлевских врачей ведущее положение, был двоюродным братом Соломона Михоэлса (настоящая фамилия Михоэлса и была Вовси, а «Михоэлс», что означало «сын Михаила», был его сценическим псевдонимом, взятым ещё в молодости). Так что, кроме многих других – холодных и циничных – соображений, Мироном Вовси могло дополнительно двигать желание отомстить за Соломона Вовси.

И так же мог быть значимым фактор мести за, например, расстрелянных в 1938 году за антисоветскую религиозную деятельность отца и сына Медалье из рода любавичских хасидов. Отец, Шмарьягу-Йегуда-Лейб Медалье, родился в 1876 году, в 1933–1938 годах был раввином Москвы – я о нём уже однажды упоминал. Его сын Мойше был раввином в Туле и Ростове-на-Дону. А второй сын – Гилель, родившийся в 1916 году в Витебске, стал, к слову, одним из руководителей сионистского движения «Мизрахи» и доктором философии в Великобритании.

Однако главными мотивами, которые могли побуждать (и, судя по всему, – побудили) ряд ведущих советских врачей к действиям по скрытому умерщвлению неудобных для верхов советского еврейства лидеров, были мотивы вполне рациональные, к эмоциям отношения не имеющие.

Вот, скажем, Александр Сергеевич Щербаков… Очень трудолюбивый, скромный, 1901 года рождения. Родился в семье рабочего в подмосковной Рузе, работать начал рано – в Рыбинске учеником в типографии. В 1917 году вступил в Красную гвардию, участвовал в подавлении кулацких мятежей на Ярославщине, с 1918 года – член РКП(б). В том же 1918 году начинает работать в комсомольских и партийных органах и становится кадровым «аппаратчиком». Москва, Туркестан, Горький, Балахна, Муром, Ленинград, Иркутск, Сталино (Донецк)… Такая «география» его биографии доказывает, что он был постоянно востребован, а пиком стало назначение Щербакова в 1938 году первым секретарём Московских городского и областного комитетов ВКП(б). С 1941 года он становится параллельно секретарём ЦК по идеологии и кандидатом в члены Политбюро. С 1942 года – начальник Главного политического управления РККА, с сентября 1943 года – генерал-полковник.

Щербаков умер 10 мая 1945 года, причём Хрущёв в своих «воспоминаниях» сообщает, что Щербаков-де и сам «глушил крепкие напитки и других втягивал в пьянство в угоду Сталину…» Хрущёву же принадлежит заявление о том, что «Берия… правильно говорил, что Щербаков умер потому, что страшно много пил. Опился и помер. Сталин, правда, говорил другое: что дураком был – стал уже выздоравливать, а потом не послушал предостережения врачей и умер ночью, когда позволил себе излишества с женой…»

Здесь опорочены сразу четыре человека: Сталин, Берия, Щербаков и жена Щербакова, которая якобы похотливо не могла удержаться от того, чтобы не принять только-только встающего на ноги мужа. Но чего ещё можно ожидать от Хрущёва! К тому же именно Щербаков сменил Хрущёва на посту первого секретаря в Москве, а Хрущёв был мстителен и тех, кто переходил ему – по его мнению – дорогу, не забывал никогда.

Щербаков никак не был пьяницей. Во-первых, это просто факт. Во-вторых, алкоголизм был абсолютно несовместим с объёмом обязанностей и повседневной деловой загрузкой Щербакова. В-третьих же, он не мог быть пьяницей уже потому, что в таком случае никогда не рос бы в должностях так быстро и успешно, как он рос. Тем более что Сталин пьяниц не терпел и в своём ближайшем окружении их не имел – даже любивший выпить Хрущёв пороком алкоголизма не страдал.

Зато у Щербакова были другие «пороки», о которых Арно Люстигер сообщает так: «Любимец Сталина и чистейшей воды антисемит, не зная заграницы и занимая позиции великорусского шовинизма…» и т. д. Ну, ещё бы! ещё 5 января 1926 года в редактируемой им газете «Нижегородская коммуна» Щербаков опубликовал статью на смерть Есенина, проникнутую симпатией к поэту. Ничего не скажешь – прегрешение перед поклонниками поэта Бялика было действительно немалым.

Щербаков был, конечно же, не антисемитом, не юдофобом – развитой человек им быть не может по определению, как не может он быть англофобом, японофобом или любым другим «…фобом». Однако гипертрофированно непропорциональный процент евреев во всех важнейших сферах деятельности советского общества, и прежде всего в сфере культуры, образования и науки, Щербакова не мог не тревожить – положение ведь было действительно ненормальным, если не объяснять его человеконенавистнической расистской теорией о евреях, как о представителях высшей расы «черноволосых бестий», сверхчеловеков!

К тому же Щербаков имел вполне прочные жизненные устои, а при этом имел в победном для России 1945 году всего лишь 44 года от роду и хорошие перспективы дальнейшего роста. По официальной версии, он умер вследствие того, что 8 и 9 мая дважды совершил длительные и утомительные поездки из подмосковного правительственного санатория «Барвиха» в Москву, где любовался иллюминацией и праздновал День Победы.

Но совершал-то он их с согласия заместителя директора санатория по медицинской части Р.И. Рыжикова и врача Г.А. Каджардузова, уверенный ими в том, что такая поездка выздоровлению не повредит! Арестованный же в феврале 1952 года Рыжиков сознался на Лубянке в умышленном сокращении жизни Щербакова. Сегодня пишут, что Рыжикова-де припугнули арестом жены и детей, но лишь кретин будет сознаваться в не совершённом им тягчайшем преступлении, заботясь о благополучии родных, автоматически попадающих в результате самооговора мужа и отца в категорию «члены семей изменников Родины». Причём не после их ареста, что его как-то извиняло бы, а всего лишь под якобы угрозой применения такой меры.

Нет, Александр Сергеевич Щербаков умер не опившись и не от сексуальных излишеств, а потому, что мешал сразу многим в столичных «верхах» и стоял на пути реализации вожделений «партоплазмы» и прочей «элиты» по обеспечению личного безбедного существования.

Причём Щербакова сменил тот самый Попов, историю которого читатель уже знает.

Началось, впрочем, это «дело» с расследования обстоятельств смерти не Щербакова, а Жданова. И всерьёз к нему приступили в 1952 году, когда подняли письмо Лидии Федосеевны Тимашук (1898–1983) в ЦК, написанное и переданное ей в МГБ ещё в 1948 году.

«Демократы» часто представляют Тимашук как «медсестру», однако она с 1926 года, после окончания медицинского института, работала в ЛСУК – лечебно-санитарном управлении Кремля, а с 1948 года заведовала кабинетом электрокардиографии Кремлёвской больницы.

28 августа 1948 года, снимая кардиограмму Андрею Андреевичу Жданову, она, опытный практический специалист, поставила ему диагноз «инфаркт миокарда в области левого желудочка и межжелудочковой перегородки». Но профессора В.Н. Виноградов, В.Х. Василенко, П.И. Егоров и лечащий врач Г.И. Майоров заявили, что ничего серьёзного не произошло.

Тимашук оказалась на Валдае, где в санатории «Долгие броды» лечился Жданов, почти случайно. Её прихватили с собой вместо врача-диагноста С.Е. Карпай, которая тогда находилась в отпуске, летевшие к Жданову Егоров, Виноградов и Василенко. Карпай же была до 1950 года заведующей кабинетом функциональной диагностики Кремлёвской больницы и в 1944–1945 годах регулярно снимала кардиограммы и у Жданова, и у… Щербакова.

С Карпай проблем никогда не было, а вот Тимашук сразу же диагностировала у Жданова инфаркт. Тем не менее три «кремлёвских» медицинских светила заставили её переписать заключение в соответствии с их диагнозом: «функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни». И начальник ЛСУК профессор П.И. Егоров 28 августа 1948 года записал в истории болезни Жданова: «Рекомендовано… увеличить движение, с 1 сентября разрешить поездки на машине, 9 сентября решить вопрос о поездке в Москву».

Но Жданова увезли в Москву раньше – 31 августа 1948 года он скончался. Говорят, преступники не меняют свой преступный почерк. Что ж, смерть Жданова была «предписана» ему тем же почерком, что и смерть Щербакова.

Спору нет, ошибиться может любой врач… Однако на инфаркт кардиограмма всегда указывает уверенно! И допустимо ли было пренебречь заключением опытного профессионала Тимашук, которая не занимала, как Виноградов и иже с ним, вереницы прибыльных должностей, зато всю жизнь занималась своим прямым делом – лечила людей?!

События того лета развивались так…

Жданов был серьёзно болен – у него был атеросклероз. Болезнь обострилась летом 1948 года, и кончилось тем, что Жданов в середине июля оказался на Валдае. Самочувствие его улучшалось, но 23 июля ему вдруг позвонил из Москвы Шепилов, и после продолжительного разговора с ним у Жданова ночью случился сердечный приступ. 25 июля из Москвы прилетели всё те же Виноградов, Василенко и Егоров – в тот раз с Карпай – и после обследования заявили, что у больного имел место острый приступ сердечной астмы.

После этого местные врачи Ждановым какое-то время занимались, но уже через неделю его стали «лечить» так, что «лечение» само по себе было преступлением. С 7 августа, хотя состояние Жданова требовало постоянного контроля, у него не снимались кардиограммы. Лечаший врач Майоров (выходец из помещичьей среды, к слову) вместо организации правильного ухода и лечения Жданова передоверил всё медсестре, а сам уходил на долгие часы ловить рыбу.

27 августа Жданову вновь стало плохо, и на следующий день на Валдай опять вылетела профессорская далеко не святая «троица», взяв с собой – на свою голову – Тимашук.

Как читателю уже известно, профессор Егоров рекомендовал Жданову «увеличить движение», что Жданов и сделал: гулял по парку, смотрел кино – дополнительно эмоционально нагружаясь. Хотя на самом деле ему в эти дни был необходим строжайший постельный режим. Результат «рекомендаций» не замедлил сказаться – 29 августа у Жданова вновь случился сердечный приступ, и через два дня он умер.

Далее события разворачивались тоже интересно…

Вместо того чтобы распорядиться срочно доставить тело покойного члена Политбюро, тело Жданова (!), на вскрытие в Москву, к нему вылетели начальник ЛСУК профессор Егоров, патологоанатом Кремлёвской больницы А.Н. Фёдоров, а также… секретарь ЦК Кузнецов-«ленинградский», член Политбюро Н.А. Вознесенский и первый «ленинградский» партийный секретарь П.С. Попков.

Историк Г. Костырченко, приводя эти сведения, почему-то считает, что последняя «троица» – тоже не святая, но уже не медицинско-номенклатурная, а партийно-номенклатурная, собралась на Валдае, «инстинктивно почувствовав, что, потеряв влиятельного покровителя, необходимо сплотиться». Г. Костырченко при этом не понимает, во-первых, что вряд ли «ленинградской» «троице» надо было «сплачиваться» настолько мгновенно и демонстративно, а во-вторых – что описанная выше её реакция на смерть Жданова скорее напоминает действия тех, у кого, говоря попросту, «рыло в пуху»…

Причём «сплочение» выглядело тем более подозрительным, что наиболее разумным со стороны Кузнецова и Вознесенского было бы потребовать обложить тело льдом да и отправить в Москву самолетом. Но они почему-то настойчивости не проявили. А ведь обязаны были это сделать, коль уж были на месте события – даже Попков, которому на Валдае ни по чину, ни по обязанностям находиться не требовалось. Обязаны были потому, что смерть такой крупнейшей политической фигуры, как Жданов, могла ведь оказаться и не естественной! Жданова вполне могли ведь и отравить. С учетом всех возможных причин патологоанатомическое исследование должно было быть, вообще-то, комплексным и очень тщательным!

Так что, говоря откровенно, срочный и не вызванный обстоятельствами прилёт к телу Жданова Кузнецова и Вознесенского и их присутствие на Валдае представляется мне сознательным прикрытием того преступного действа под названием «вскрытие тела», которое тут предстояло разыграть «врачам». Присутствие же Попкова в этом случае было прикрытием уже для Кузнецова и Вознесенского – мол, все три наиболее близких ученика прибыли к ещё не остывшему телу учителя, чтобы немедленно-де почтить его память.

И при странном попустительстве «соратников» покойного действо состоялось: якобы под нажимом профессора Егорова профессор Фёдоров произвёл вскрытие в неприспособленном для этого помещении полутёмной ванной комнаты одной из санаторных дач. Егоров заставил, а Фёдоров почему-то согласился.

Фёдоров обнаружил на сердце Жданова свежие и застарелые (!) рубцы, доказывающие, что Жданов перенёс уже несколько инфарктов, благополучно «не обнаруженных» Карпай и прочими «диагностами». Однако Егоров потребовал, чтобы результаты вскрытия соответствовали ранее поставленному им лживому клиническому диагнозу. А Фёдоров почему-то и на это согласился, и в его описании инфаркты были заменены «некротическими очажками», «очагами миомаляции» и «фокусами некроза»… Причём эти «фокусы» продолжились и в Москве, где «консилиум» в составе профессоров В.Н. Виноградова, В.Ф. Зеленина, А.М. Маркова, В.Е. Незлина, Я.Г. Этингера, П.И. Егорова, ознакомившись с анатомическим препаратом сердца покойного, доставленным – вместо самого тела покойного – с Валдая на самолёте, тоже ничего «не заметили».

Когда Жданов умер, Тимашук написала письмо начальнику Главного управления охраны МГБ Власику. Началось расследование, и 6 сентября 1948 года профессор Егоров собрал в своём кабинете совещание, где заклеймил Лидию Федосеевну как невежественного врача и «чуждого, опасного» человека.

Тимашук действительно была опасна своим профессионализмом и честностью. Поэтому Егорова поддержали Виноградов, Майоров, патологоанатом Кремлёвской больницы Федоров и профессор Василенко.

Виноградов тогда ещё пользовался полным доверием Сталина (он «лечил» и его, и других членов Политбюро, сопровождал Сталина в 1943 году в Тегеран), и письмо Тимашук тогда удалось замять. Виноградов заявил министру здравоохранения СССР Е.И. Смирнову: «Или я буду работать в Кремлёвской больнице, или она». Оставили профессора Виноградова, а врача Тимашук перевели в один из филиалов «кремлёвки».

Что же до Виноградова, то мог ли этот главный терапевт Лечебно-санитарного управления Кремля качественно заботиться о здоровье руководства страны, если он параллельно заведовал кафедрой в 1-м Московском медицинском институте, был главным редактором журнала «Терапевтический архив», заведующим электрографическим отделением Института терапии АМН СССР и занимал ряд других должностей, не связанных с практической медициной? При этом даже автор монографии «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм» Г. Костырченко признает: «В знаменитой «кремлёвке» … витал мёртвый дух чиновной иерархичности, корпоративности, круговой поруки».

С чьей же, спрашивается, «подачи»? И только ли в корпоративности было дело?

Наконец, последнее, что я должен сказать здесь о Жданове… После ареста профессор Василенко 15 ноября 1952 года показал:

«Судебный процесс по делу Плетнёва (профессор, обвинённый в умерщвлении Куйбышева и Горького, получивший 25 лет тюрьмы и расстрелянный 11.09.41 года в Орловской тюрьме перед вступлением в город немцев. – С.К.) открыл передо мной технику умерщвления путём заведомо неправильного лечения больного. Из материалов дела я понял, что врач может не только навредить больному, но и коварным способом довести его до смерти. К этой мысли я в последующие годы возвращался не раз, вспоминая Плетнёва, которого я знал лично. Когда в июле 1948 года я оказался у кровати больного Жданова, я невольно опять вспомнил о Плетнёве… И я решился пойти на умерщвление Жданова…»

Эти показания сегодня считают «выбитыми» из Василенко, но они намного более походят на искреннее признание – в пользу последнего варианта говорит весь психологический строй вышеприведённого отрывка.

Василенко, Егоров, Виноградов, Вовси и многие другие крупные медики, имевшие отношение к обеспечению здоровья лидеров СССР, были людьми вполне определённых взглядов на жизнь. Когда 4 ноября 1952 года оперативники МГБ пришли за Виноградовым, их поразило богатое убранство его квартиры, которую можно было спутать со средней руки музеем. Виноградов происходил из семьи мелкого харьковского служащего, но ещё до революции успел стать состоятельным человеком, держал собственных призовых лошадей на ипподроме, коллекционировал живопись, антиквариат.

Чекисты описывали картины Репина, Шишкина, Брюллова и других первоклассных русских мастеров. При обыске были обнаружены золотые монеты, бриллианты, другие драгоценности и солидная сумма в американской валюте.

Забегая вперёд, сообщу, что когда «врачей» после смерти Сталина «реабилитировали», то никто почему-то не вспомнил, что Виноградов-то был однозначно виновен в ряде вульгарных уголовно наказуемых деяний, тайно храня золото, драгоценности, валюту. Никто не задался и другим резонным вопросом: зачем профессор Виноградов тайно хранил «камешки» и доллары? Не прятал ли он их до лучших времён, надеясь на такие перемены в СССР, которые стали возможными лишь после 1991 года?

На последний вопрос можно, пожалуй, дать вполне утвердительный ответ. Но коль так, то не пытались ли Виноградов и его коллеги сделать такие перемены реальными намного раньше?

Как «лечили» Жданова, читатель знает.

А вот как «лечили» Калинина… О его «лечении» рассказала на следствии по «делу врачей» лечащий врач Калинина с января 1940 года по июнь 1942 года… С.Е. Карпай. Рассказала Карпай о пикантных деталях «лечения» с перепугу, но испугалась она и развязала язык не потому, что ей в МГБ выбивали зубы (хотя «россиянские» «историки» утверждают обратное), а потому, что обвинение в умерщвлении Калинина предъявили вначале ей.

И тогда Карпай, «отмываясь», сообщила занятные факты.

В июне 1942 года она предложила провести тщательное обследование Калинина, жаловавшегося на боли в кишечнике. А главный терапевт Лечсанупра профессор Виноградов ограничился назначением клизмы, диеты в сочетании с медикаментозным лечением и заменил Калинину лечащего врача.

Лишь 10 июня 1944 года профессор А.Д. Очкин сделал Калинину операцию, выявившую рак желудка в очень запущенном состоянии. Очкин старался как мог, но лишь отсрочил неизбежное – в июне 1946 года Калинин умер.

Можно вспомнить и то, что залечивший Щербакова доктор Рыжиков, признавшись в этом после ареста, заодно покаялся и в намеренно запоздалом диагностировании рака желудка у старого большевика Емельяна Ярославского (Губельмана), умершего в декабре 1943 года. Почерк, как видим, и тут был схож.

Что же до достоверности признания Рыжикова относительно Ярославского, то с чего бы нам брать эту достоверность под сомнение, если Рыжиков, явно так же с перепугу, как и Карпай, признавался в давнем и не расследовавшемся случае. И признавался по своей инициативе – расспрашивали-то его о Щербакове.

Стоит ли после этого удивляться, что ещё в закрытом письме ЦК от 13 июля 1951 года «О неблагополучном положении в МГБ СССР», где сообщалось о результатах работы комиссии Политбюро в составе Маленкова, Берии, Шкирятова и Игнатьева, говорилось и вот что:

«Среди врачей несомненно существует законспирированная группа лиц, стремящихся при лечении сократить жизнь руководителям партии и правительства».

Может представлять интерес для нас и следующее письмо члена Политбюро ЦК ВКП(б), председателя КПК А.А. Андреева Маленкову, относящееся к началу 1949 года:

«Т. Маленков.

Вот уже месяц как мне пришлось вновь оставить работу и заняться лечением, а дела у меня пока идут неважно. Несмотря на точное выполнение предписаний профессоров, головокружения повторяются почти через день <…> У меня складывается впечатление, что с лечением происходит что-то неладное, или тут неправильно определён диагноз заболевания, или неправильно ведётся лечение. Ведь в конце концов пошёл второй год и пора бы иметь какие-то результаты, а я имею со стороны лечащих лишь все новые заверения, что моё заболевание не опасно и что оно преходяще и головокружения должны оборваться…»

Квалифицированнейшие, по своему официальному положению – лучшие в стране и обладавшие огромными возможностями медики «лечили» при этом страдавшего сильными головными болями и бессонницей Андреева… большими дозами снотворного в сочетании с кокаином.

Андреев после написания этого письма прожил ещё восемнадцать лет, скончавшись в 1971 году на 76-м году жизни. Но не обязан ли он своим долгожительством последним строкам своего письма, в которых просил Маленкова, «если можно, вмешаться в это дело»?

Щербаков, Жданов, Калинин доверяли своим врачам. И умерли от их заведомо недопустимых для профессионалов действий.

Андреев в своих врачах усомнился. Может быть, в этом и было его спасение? Ведь если суммировать всё вышесказанное, то очень вероятной представляется картина такого сознательного заговора врачей, когда высокопоставленных больных медленно умерщвляют не ядами, а сознательно убийственной для них методикой лечения. Тут можно вспомнить, как уже в 80-е годы кремлёвский медицинский академик Чазов «лечил» Генерального секретаря ЦК КПСС Константина Черненко пребыванием в горах… После этого «лечения» астматик Черненко из достаточно крепкого старика на глазах превратился в развалину.

А «могильщик СССР» Михаил Горбачёв уже был готов Черненко сменить.

И сменил.

Впрочем, в 1953 году до этого было ещё далеко. Тимашук 21 января 1953 года была награждена орденом Ленина. Профессора Виноградов, Егоров, Василенко, Вовси, Коган, Гринштейн, Фельдман, Темкин к тому времени сидели на Лубянке…

И сидели не только они. Уже давно велись допросы, например, бывших ответственных работников МГБ СССР Якова Михайловича Бровермана, Леонида Фёдоровича (Элиазара Файтелеевича) Райхмана, Льва Леонидовича Шварцмана, Михаила Ильича (Моисея Эльевича) Белкина, Арона Моисеевича Палкина.

По показаниям Бровермана от 6 декабря 1952 года проходили тогда ещё не арестованные Иосиф Яковлевич Лоркиш, бывший заместитель начальника Управления контрразведки Ленинградского, а затем Прикарпатского военного округа, бывший помощник начальника 3-го Главного управления МГБ СССР Григорий Самойлович Болотин-Балясный; бывший заместитель начальника Управления контрразведки МГБ войск Дальнего Востока Авраам Моисеевич Вул, бывший заместитель начальника 5-го Управления МГБ СССР Илья Израилевич Илюшин-Эдельман…

Это – по показаниям одного лишь Бровермана.

14 января 1953 года заместитель министра ГБ СССР Гоглидзе спецсообщением № 143/г докладывал Сталину об аресте проходивших по показаниям уже не Бровермана, а Белкина, как еврейские националисты, бывшего заместителя начальника Управления контрразведки МГБ Центральной группы войск В.Я. Дубровинского, в последнее время являвшегося консультантом Краснопресненского райкома партии; начальника финансового отдела Министерства рыбной промышленности Латвийской ССР И.И. Факторовича; заместителя начальника отдела контрразведки МГБ 128-го стрелкового корпуса Белорусского военного округа; пенсионера А.А. Бренденбургского, а также генерал-майора запаса МГБ И.Я. Лоркиша.

У того же Бровермана, у Белкина были десятки сослуживцев и знакомых, многие из которых были евреями, а многие ими и не были. Но в показаниях фигурировали вполне конкретные их «связи». Почему-то – именно эти, а не иные. А ведь предстояли очные ставки, где оговоры – если бы место имели они – могли и вскрыться. Так что вряд ли Броверман и Белкин кого-то оговаривали.

И это были показания всего лишь Белкина и Бровермана. В принципе же объём разоблачений – не дутых, а реальных – мог быстро вырасти как снежный ком.

К тому же все это происходило на фоне процесса Сланского в Чехословакии, где тоже присутствовали такие детали, как злонамеренные врачи и сионистский «след»… Но об этом процессе, закончившемся в начале декабря 1952 года, – позднее.

Наступил новый, 1953 год. В ушедшем году последнее заседание бюро Президиума ЦК КПСС прошло в полном составе – при Сталине, 29 декабря. Тогда рассматривались государственный план развития народного хозяйства СССР на 1953 год по военным и специальным отраслям промышленности, государственный бюджет, планы экспорта, импорта и накоплений метериальных резервов, вопросы товарообмена с Норвегией и Францией, отмены государственного страхования животных в колхозах и у населения, «как не способствующего делу развития животноводства», и кое-что ещё – «по мелочам».

Кроме членов Бюро Президиума ЦК КПСС присутствовали секретари ЦК Аристов, Брежнев, Игнатов, Михайлов, Пегов, Пономаренко, Суслов и председатель Комитета партийного контроля Шкирятов.

Следующее, первое в 1953 году, заседание бюро Президиума ЦК было назначено на 9 января, и оно собралось в том же составе – не было только Сталина.

Кроме тех, кто был на заседании 29 декабря, в зале сидели также главный редактор «Правды» Шепилов и заместители министра госбезопасности Гоглидзе и Огольцов. Однако не было самого министра госбезопасности Игнатьева – что мы пока просто заметим для памяти.

Обсуждался проект адресованного всей стране сообщения ТАСС об аресте группы «врачей-вредителей» и проект передовой статьи в «Правде» – «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», который отредактировал Сталин.

Дата опубликования сообщения ТАСС была выбрана, как я предполагаю, тоже Сталиным и была, скорее всего, «знаковой» – 13 января 1953 года.

13 января «Правда» – отнюдь не на первой полосе – опубликовала в «Хронике ТАСС» сообщение о раскрытии и проведении следствия по делу «террористической группы врачей, ставивших своей целью, путём вредительского лечения, сократить жизнь активным деятелям Советского Союза». В числе участников группы были названы профессора Вовси, Виноградов, Коган М.Б. и Коган Б.Б., Егоров П.И., Фельдман, Этингер, Гринштейн, Тёмкин и врач Майоров.

Сообщалось об их причастности к смертям Жданова и Щербакова, о связях большинства участников группы с «международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт» и меньшей – с английской разведкой.

Сообщение заканчивалось фразой: «Следствие будет закончено в ближайшие дни».

В передовице говорилось:

«…В СССР безраздельно господствуют социалистические отношения… На всех участках хозяйственного и культурного строительства мы имеем успехи. Из этих фактов люди делают вывод, что теперь уже снята опасность вредительства, диверсий, шпионажа, что заправилы капиталистического мира могут отказаться от своих попыток вести подрывную деятельность против СССР.

Но так думать и рассуждать могут только… люди, стоящие на антимарксистской точке зрения «затухания» классовой борьбы. Они не понимают, что наши успехи ведут не к затуханию, а к обострению борьбы. Чем успешнее будет наше движение вперёд, тем острее будет борьба врагов народа…

Так учит бессмертный Ленин, так учит товарищ Сталин…

В СССР эксплуататорские классы давно разбиты и ликвидированы, но ещё сохранились пережитки буржуазной идеологии, пережитки частнособственнической психологии и морали – сохранились носители буржуазных взглядов и буржуазной морали – живые люди… Именно эти скрытые враги, поддерживаемые империалистическим миром, будут вредить и впредь…»

Сталин знал больше, чем те, кто готовил проект передовицы, и два последних её абзаца выглядели после правки Сталина так, что выявлялись не только «заокеанские» – как было первоначально в проекте, но и английские связи внутренних врагов СССР. Сталин же дописал и конец передовой. И она в окончательном виде заканчивалась следующими словами:

«Что касается вдохновителей этих наймитов и убийц, то они могут быть уверены, что возмездие не забудет о них, найдёт дорогу к ним, чтобы сказать им своё веское слово.

Всё это верно, конечно. Но верно и то, что кроме этих врагов есть ещё у нас один враг – ротозейство наших людей. Можно не сомневаться, что пока есть у нас ротозейство, будет и вредительство. Следовательно, чтобы ликвидировать вредительство, нужно покончить с ротозейством в наших рядах».

Итак, Сталин предостерегал друзей, то есть советский народ, и предупреждал врагов – не только внутренних, но и внешних. Его слова о том, что возмездие не забудет о вдохновителях наймитов и убийц и найдёт дорогу к ним, можно было понимать по-всякому, но с учётом того, что они принадлежали Сталину, это была не пустая угроза.

После этого не приходится удивляться, что жить Сталину оставалось менее восьми недель.

Однако, если судить по дальнейшему ходу событий, раскрытие преступных действий и замыслов «кремлёвских» врачей давало лишь часть общей картины и, пожалуй, – не самую существенную. Ведь наиболее важным – не только для следствия, но и по сути, был вопрос о том, кто был вдохновителем врачей? Вряд ли они шли на такие серьёзные прегрешения просто по своей инициативе.

То, что «верхушка» ЛСУК имела преступные задачи, вряд ли можно отрицать, подходя к ситуации объективно. Но кто эти задачи ей ставил? В передовице «Правды» были указаны лишь внешние вдохновители и «патроны»: американская и английская разведки, «Джойнт», «воротилы США» и их английские «младшие партнеры», «англо-американские поджигатели войны» и даже «рабовладельцы-людоеды из США и Англии». Последнее определение было прямо вписано Сталиным вместо первоначально бывшего в проекте статьи: «кровопийцы и человеконенавистники с Уолл-стрита». Сталин же после слов «…продавшихся за доллары» дополнительно вписал «и стерлинги». И эти настойчивые указания Сталина на англичан доказывали, что Сталин понимал: тайные связи из СССР тянутся не только на Уолл-стрит, к Рокфеллерам, но и в Лондон, в Сити, к Ротшильдам и другим давним «хозяевам мира», не склонным к рекламе и тем более к саморекламе.

Однако у «врачей» не могло не быть и внутренних вдохновителей, и вот это было, пожалуй, даже серьёзнее. Причём важнейшим оказывался вопрос – мог ли находиться в их числе кто-то из давних и близких соратников Сталина?

Ученик профессора Плетнёва В.Б. Егоров, бывший дворянин, а к началу 50-х годов профессор-консультант центральной клиники Лечсанупра Кремля, ещё в конце 1949 года на одном из семейных торжеств заявил: «Вот скоро умрёт Сталин, а все остальные руководители передерутся в борьбе за власть. Тогда вмешаются иностранцы, и мы с вами ещё увидим на московском престоле царём Кирилла Владимировича Романова».

Ещё ранее, держа в руках газету с отчётом о торжественном заседании в Большом театре по случаю 70-летнего юбилея Сталина, он посетовал: «Жаль, во время заседания не сбросили бомбу. Были бы уничтожены глава правительства и все правительство. Тогда жить стало бы легче».

Однако профессорское ли дело – бомбы кидать, если в мире существуют менее громкие и очевидные, но не менее, а даже более эффективные, чем бомбы, средства для устранения глав правительств?

К тому же, хотя арестованные «светила» Лечсанупра Кремля и были по уши в грязных действиях, не они ведь одни имели свободный доступ к главе правительства. Их арест кое-кому был даже удобен – он отвлекал внимание от других вариантов убийства Сталина и облегчал действия уже другим злоумышляющим против него.

Сталин уже не верил врачам, но это не значит, что он не верил уже вообще ни одному человеку. А ведь злоумышлять против Сталина было кому и кроме кремлёвских врачей.

По самым разным причинам.

Глава одиннадцатая

Зима 1952/53 года… Чего боялся Хрущёв…

В 1946 году аппарат ЦК подготовил для Сталина сводку вопросов, задававшихся на собраниях городских партийных активов в сентябре 1946 года. Вот небольшой её фрагмент:

«…2. Как разъяснить рабочим, чем вызвано повышение цен? (Тула)

…23. Почему на рынках не вводятся твёрдые цены? (Рига)

…53. Будут ли сокращены штаты служащих, желательно сократить на 40 %? (Саратов)

…56. Как надо отвечать рабочим: если спросят, почему помогаем хлебом Франции, Польше и Финляндии, а сами повышаем цены на хлеб?..»

Даже из приведённого небольшого отрывка можно понять, что задавать острые вопросы властям в державе Сталина было не только возможно, но просто принято. Это было в порядке вещей! Между прочим, всего в цитированной выше сводке имелся 61 вопрос. На молчание якобы «рабов» «сталинского ГУЛАГа» это походит мало.

Причём в начале 50-х годов тенденция к тому, чтобы голос народа звучал всё громче и доходил до руководства страны, не ослабла – чуть ниже я это проиллюстрирую на примере простого ветеринара Холодова. И эта растущая активность «низов» тоже должна была подталкивать «партоплазматические» «верхи» к уже их собственной активности, имеющей целью нейтрализовать активность «низов».

Прошедший XIX съезд партии и расширение руководящего ядра объективно усиливали активность масс и от того, станет ли такая активность действительно массовой, зависело немало. В народе обсуждали итоги съезда, а Сталин наращивал очередной сталинский удар по бездарностям и тем «немогузнайкам», которых так не терпел ещё Александр Васильевич Суворов. Вечером 20 октября 1952 года Сталин собрал в своём кабинете Маленкова, Хрущёва, Аристова, Брежнева, Игнатова, Михайлова, Пегова, Пономаренко, Суслова, Шепилова, Чеснокова, Румянцева и Юдина, то есть – всех секретарей ЦК плюс высшие идеологические кадры.

То, что он тогда говорил, частично записали Шепилов и Юдин. И благодаря им кое-что из сказанного тогда Сталиным могу привести и я:

«Наша пропаганда, – говорил Сталин, – ведётся плохо, кака какая-то, а не пропаганда… Нет ни одного члена Политбюро (так в записи. – С.К.), который был бы доволен работой Отдела пропаганды. У наших кадров, особенно у молодежи, нет глубоких знаний марксизма… <…>

Надо контролировать кадры, изучать их и вовремя выдвигать молодёжь на руководящую работу. У нас много способной молодёжи, но мы плохо знаем молодые кадры. А ведь если выдвинули человека на какую-то работу и он просидит на этой работе 10 лет без дальнейшего продвижения, он перестаёт расти и пропадает как работник. Сколько загубили людей из-за того, что вовремя не выдвигали…»

Из всех присутствовавших только Хрущёв достиг своего карьерного «потолка», все остальные ещё при жизни Сталина имели те или иные перспективы роста. Так что идеи Сталина для них означали надежды на будущее, а для Хрущёва – нечто прямо противоположное, потому что возраст у него был как раз предпенсионный.

Сталин же вёл дальше:

«Надо также подумать о лучшем руководстве промышленностью… Плохо идут дела в сельском хозяйстве. Партийные работники не знают истории сельского хозяйства в Европе, не знают, как ведётся животноводство в США. Только бумаги подписывают и этим губят дело…»

А вот уж эти слова «крупный специалист в области сельского хозяйства» Хрущёв мог отнести и на свой счёт в полной мере. Причём уже скорое будущее подкинуло ему через Сталина очень неприятный для Никиты Сергеевича «сельскохозяйственный» казус.

Полезно – особенно для сегодняшнего дня – привести и такие сталинские слова:

«Американцы опровергают марксизм, клевещут на нас, стараются развенчать нас. Мы должны разоблачать их. Надо знакомить людей с идеологией врагов, критиковать эту идеологию, и это будет вооружать наши кадры. Мы теперь ведём не только национальную политику, но ведём мировую политику.

Американцы хотят всё подчинить себе. Но Америку ни в одной столице не уважают».

Вскоре после этого, 27 октября 1952 года, Сталин провёл первое заседание уже не Политбюро ЦК, а Бюро Президиума ЦК, в котором приняли участие все члены Бюро, кроме Ворошилова (он впервые появился на заседании Бюро 29 декабря), то есть Берия, Булганин, Каганович, Маленков, Первухин, Сабуров и Хрущёв.

Сталин и далее лично вёл все заседания Бюро Президиума ЦК вплоть до того последнего, седьмого, заседания 26 января 1953 года, после которого Бюро собралось лишь 2 марта 1953 года – впервые без Сталина.

Всю же текущую работу по Совету Министров он переложил на своих заместителей по Совмину, первым из которых по значению был Берия. После XIX съезда он председательствовал на заседаниях Президиума и Бюро Президиума Совета Министров 8 раз, Сабуров – 6 раз, Первухин – 5 раз, и один раз вёл Бюро Маленков.

На заседаниях обоих Бюро – и Президиума ЦК, и Президиума Совмина – почти постоянно присутствовали четыре человека: Сталин, Берия, Первухин и Сабуров. С первыми двумя все было ясно, что же до двух последних, то можно предполагать, что Сталин имел на них некие виды уже в ближайшем будущем.

Обращало на себя внимание и новое положение Маленкова. Постановлением Бюро Президиума ЦК КПСС от 10 ноября 1952 года было определено, что он должен сосредоточиться на работе в ЦК КПСС. И действительно, после 10 ноября Маленков на заседаниях в Совмине уже не появлялся, зато был непременным участником заседаний в ЦК.

Возможно, кто-то из читателей усмотрит в этом некие тайные интриги Сталина и – как я понимаю – ошибётся. Но вот некие замыслы, которые раньше времени он сообщать даже ближайшим сотрудникам не желал, у Сталина, пожалуй, возникли. В текущих хозяйственных делах он всецело полагался на Берию с «пристяжными» Первухиным и Сабуровым, а вот текущие политические дела не был склонен передоверить никому.

Тем временем время шло. Седьмого ноября 1952 года исполнилось 35 лет со дня Октябрьской революции, и, как всегда, в Большом театре 6 ноября проходило торжественное заседание Моссовета.

7 ноября «Правда» опубликовала отчёт о нём с фото президиума на первой полосе, и я привожу его состав по подписи под этим фото. Итак, на сцене сидели Сабуров, Микоян, Первухин, Молотов, Пономаренко, Маленков, Суслов, Берия, Сталин, Шкирятов, Каганович, Булганин, Михайлов, Пегов, Хрущёв, Аристов, Игнатов, Шверник, Яснов, В.В. Кузнецов, Капитонов, Фурцева, Миронова, В.В. Гришин, А.М. Пузанов…

Впрочем, сама подпись под фото не давала полного представления о положении дел – она перечисляла фамилии сидящих слева направо как в первом, так и во втором ряду. При взгляде же на само фото было видно, что в первом ряду рядом сидели – среди других – Маленков, Берия, Сталин, Каганович, Булганин…

Берия сидел по правую руку от Сталина, что вряд ли было случайным. Доклад же делал на этот раз Первухин. По сравнению с прошлогодним докладом Берии на таком же торжественном заседании Моссовета первухинский доклад был бесцветнее, хотя его и оживило такое вот сообщение:

«… многие американцы потеряли душевный покой. Они то и дело вглядываются в небо, и некоторым из них стали мерещиться… странные предметы, напоминающие огромные «летающие тарелки», «блюдца», «сковородки», «зелёные огненные шары»… Газеты и журналы утверждают, что они являются либо русскими таинственными снарядами, либо… – летательными аппаратами, посланными с какой-то другой планеты для наблюдения за тем, что делается в Америке…»

В зале смеялись, не подозревая, что придёт время, и такая же волна окончательного оболванивания болванов докатится и до Москвы, откатываясь от неё до самых до окраин оболваниваемой страны.

Впрочем, чёрт с ними, с летающими «сковородками»! В докладе Первухина был некий блок, который имел принципиальный смысл и таил в себе весьма новые прозрачные и неприятные кое для кого намеки…

Нечто подобное – и, надо полагать, не только по своей инициативе – говорил ровно год назад в этом же зале Берия. Теперь же мысли, заявленные уже в докладе Берии, были оформлены в докладе Первухина – и тут уж точно не по его инициативе – намного более жёстко. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить оба блока.

6 ноября 1951 года Берия говорил:

«Отдельные предприятия, выполняя и перевыполняя план по валовой продукции, не всегда выполняют план по производству важнейших видов изделий. Руководители этих предприятий хотят, видимо, облегчить себе работу и выпускают те изделия, которые требуют меньших усилий и хлопот. Пора бы им понять, что для государства нужно не всякое выполнение и перевыполнение плана, а только такое, которое обеспечит народное хозяйство нужной ему продукцией».

Первухин же 6 ноября 1952 года заявил вот что:

«Руководителям предприятий и отраслей (выделение здесь и ниже моё. – С.К.), которые не выполняют государственных планов и выпускают продукцию невысокого качества, не мешает подумать о том, что если они не выправят положение, то им придётся посторониться и уступить своё место другим, более энергичным и лучше знающим дело работникам».

Улавливаете разницу в тоне и смысле речей? Год назад Берия и, конечно, Сталин публично лишь пожурили «заедающихся» руководителей. И пожурили, в общем-то, мягко.

Теперь же Сталин устами Первухина уже бил их почти наотмашь. Не исключено, что и докладчиком-то Первухин был выбран как фигура «знаковая»… Относительно молод – 48 лет (Берии, впрочем, было всего 53 года), только что вошёл в высшее партийное руководство, но уже давно заявил о себе как о крупном и толковом хозяйственном и государственном руководителе, один из заместителей Сталина по Совету Министров… Молодая поросль, так сказать…

Предложение «посторониться и уступить своё место», сделанное номенклатурной «партоплазме» такой фигурой, не могло эту «партоплазму» не взволновать и не встревожить до чрезвычайности. Если же вспомнить речь Поскрёбышева (читай, фактически Сталина) на XIX съезде, то заявление Первухина (читай, фактически Сталина) было способно ввергнуть всех бездарей и шкурников всесоюзного масштаба вообще в панику!

Сказав так, я не имею в виду, конечно, тех, кого историк Ю. Жуков называет «узким руководством», то есть действительно узкий круг несомненно выдающихся партийно-государственных деятелей, а именно Берию, Булганина, Ворошилова, Кагановича, Маленкова, Микояна, Молотова, Первухина, Пономаренко, Сабурова и несколько более широкий, примыкающий к первому, круг руководителей типа Косыгина, Тевосяна, Малышева, Вышинского, как и многих других – относительно молодых и не очень молодых ответственных работников, которые работали много, честно, самоотверженно и, что, пожалуй, важнее всего, – компетентно, были на своём месте.

Я имею в виду, во-первых, тех, кто, занимая высокие посты, им не соответствовал. Во-вторых же, я имею в виду разного рода и калибра «прилипал» и «референтов», которых в московской номенклатуре хватало и к которым как раз и относились слова Сталина, Берии, Первухина и Поскрёбышева. Вот уж эта чиновная «рать» имела все основания дрожать если не за свою шкуру, так уж за кресло – точно!

Как это понимать – уступить свое место другим? Это что – лишиться солидного кабинета, секретарей, свиты, персональной автомашины, государственной дачи, медицинского обслуживания в «кремлёвке»?

Для руководящей и околоруководящей «партоплазмы» единственно значащим было лишь это. Их уже не прельщала (если она их вообще когда-либо прельщала) возможность повседневно совершенствовать и развивать порученное дело, улучшать работу и вести её на всё более высоком научно-техническом, технологическом и организационном уровне. Они уже привыкли благодушествовать…

И вдруг – посторониться! Уступить место!

Да одним таким предложением Сталин был способен подписать себе смертный приговор! Ведь безудержно и сытно жрущая сволочь, когда её оттаскивают от кормушки, способна на такую озлобленную реакцию, по сравнению с которой рыки львов и тигров будут выглядеть милым мурлыканьем домашней киски!

Думаю, Сталин это понимал. Потому и старался в динамично развивающейся ситуации держать её под контролем. Забегая вперёд, можно сказать, что под своим контролем её не удалось удержать ни Сталину, ни Берии – удары пришли оттуда, откуда их никак не ожидали ни тот, ни другой.

Они пришли от своих. А точнее – от тех, кого Сталин и Берия считали своими товарищами и добрыми коллегами.

Разговор об этом нам с тобой, уважаемый читатель, ещё предстоит, а сейчас пришла пора более подробно поговорить о Хрущёве…

Глубокой осенью 1952 года в составе высшего партийно-государственного руководства была образована руководящая «пятёрка»: Сталин, Берия, Булганин, Маленков, Хрущёв.

Это был, как видим, очень «плотный» список. В него было непросто попасть, но из него было не так уж и сложно выпасть. Впрочем, трём из этого списка место в нём было гарантировано прочно.

Во-первых, непременным членом высокого собрания был, естественно, Сталин.

Во-вторых, можно было считать прочно зарезервированными два следующих места: для Берии – как выдающегося менеджера и мастера на все руки и Маленкова – как «железобетонного» «второго номера» типа Молотова, но помоложе и пообразованней Вячеслава Михайловича.

Позиции Булганина были слабее, однако и он был в «пятёрке» на своём месте как ещё один надёжный для Сталина «второй номер», но – в военном ведомстве.

Наиболее шатким было положение Хрущёва. Он был и наименее образован (если к нему было вообще применимо слово «образован»), и наименее компетентен. Да и проходил по партийному «ведомству», роль и значение которого Сталин в перспективе сводил к идейному, а не административному руководству обществом. На образец же высокой морали и высокого ума Никита Сергеевич тянул слабо.

А у него образовались неприятности ещё и с такой стороны, откуда он их не ожидал никак. Беда – для Хрущёва и ему подобных – пришла с самых партийных и социальных низов.

И пришла так…

К осени 1952 года Сталину становилось ясно, что с животноводством в стране неладно – производство мяса не росло, да и вообще особых успехов в сельском хозяйстве не было… Причины назывались при этом разные. Вряд ли объяснения коллег удовлетворяли Сталина, однако узнать истинное положение дел главе государства всегда не просто. И тут Сталину помогли массы – 1 ноября 1952 года ветеринарный техник Н.И. Холодов из Орехово-Зуевского района Московской области написал ему письмо о положении в колхозах области.

Это вроде бы негромкое и почти неизвестное событие в нашей истории я склонен расценивать как одно из важнейших в конце 1952 года и в должной мере не оцененных. Бывает, гора рождает мышь. В данном случае можно было бы сказать, что наоборот – «мышь» родила «гору», если бы не то обстоятельство, что автора письма Сталину, рядового коммуниста Холодова с тихой мышкой сравнить нельзя было никак! Это был умный, честный, с развитым гражданским чувством человек, воспитанный советским строем.

5 ноября его письмо уже было в Особом секторе ЦК, и заведующий этим Сектором, секретарь Сталина Поскрёбышев, положил его на стол Сталину. Факт, между прочим, много говорящий и об атмосфере в стране, и о порядках в аппарате Сталина, и о самом Сталине.

10 ноября Сталин адресовал копию Маленкову и Хрущёву, и 10 же ноября Бюро президиума ЦК утвердило повестку очередного заседания Президиума, где третьим пунктом стояла «Записка т. Бенедиктова по вопросам животноводства (т. Бенедиктов»).

«Товарищ Бенедиктов» – это тогдашний министр сельского хозяйства СССР. Сложно сказать, была ли его записка «О сокращении поголовья крупного рогатого скота в 38 областях, краях и республиках» подготовлена по собственной Бенедиктова инициативе или она стала промежуточным результатом изучения Сталиным письма Холодова. Так или иначе, по времени эти два документа совпали очень удачно и друг друга дополняли.

Сталин, надо полагать, читал письмо ветеринарного техника из Орехово-Зуевской районной ветлечебницы внимательно – оно того стоило, а начиналось так:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Как член Коммунистической партии, желаю получить от Вас ответ на такие вопросы, которые волнуют, может быть, миллионы людей Советского Союза и о которых никто не осмеливается говорить открыто на собраниях, так как за подобную критику вы будете сильно наказаны.

Я хочу остановиться на вопросах, связанных с сельским хозяйством.

Согласно нашей прессе, в сельском хозяйстве мы имеем громадные достижения, и ни в одной газете не увидите сигналов о недостатках. Вам докладывают секретари обкомов, им докладывают секретари райкомов, последним докладывают с низов. По радио транслируют… Орехово-Зуевский район успешно завершил сельскохозяйственный год, досрочно рассчитался с государством.

Посмотрим же на самом деле, как обстоит дело в действительности…»

И далее Холодов описывал картину не то что невеселую, а… Впрочем, я лучше приведу пару-тройку прямых цитат:

«Вот объединённый колхоз «Красная Звезда – из 500 га (гектар. – С.К.) 200 га лучших заливных лугов остались некошеными, сейчас залиты водой.

Картофель вроде убран, но что это за уборка? Его убирали мобилизованные рабочие с фабрик и заводов, у которых на этот период сохранялась зарплата на 50 %, и они не старались собрать весь картофель… и собирали только то, что было наверху, и поэтому в земле осталось более половины картофеля. Смешно слышать, что собрано картофеля с га (то есть со ста соток. – С.К.) на некоторых полях всего одна тонна (то есть по 10 (десять) килограммов с сотки. – С.К.). Идёшь бороздой, ногой расшвыриваешь землю и видишь опять картофель…»

Так заготовляли картофель в Московской области, где первым секретарём обкома был по совместительству секретарь ЦК КПСС т. Хрущёв. К слову, после ареста Берии, на «антибериевском» пленуме ЦК в июле 1953 года, Хрущёв, Микоян и прочие вменяли в вину плохое положение с картофелем в Москве в зиму 1952/53 года не кому-нибудь, а Берии, который якобы ставил палки в колеса якобы прозорливым и настроенным по-деловому коллегам. Они там ещё и на Сталина напраслину возвели – о чём я в своё время скажу!

Что же до письма Холодова, то были там и такие строчки:

«Вот поле гречихи – богатое поле… пущена жнейка – гречиха скошена, кое-как заскирдована, но молотить времени нет, нет людей. Её начинают «молотить» свиньи… пасутся они без надзора и вот безжалостно «обмолачивают» гречу и рожь под навесом…»

И такие:

«…годовые удои молока из года в год не превышают 1200–1400 литров на фуражную корову. Это смешно – это даёт средняя коза. <…>

Скот содержится в антисанитарном состоянии (в некоторых бригадах скот по живот стоит в навозе)…»

Подобных примеров, которые он видел «повседневно в действительности трезвыми глазами» в полеводстве и животноводстве, Холодов привёл много и резюмировал:

«Сперва я думал, что такое положение вещей только в нескольких районах промышленного значения, а оказывается, нет – такая же картина, как я узнал, и в ряде районов Владимирской, Рязанской, Курской и Воронежской областей, не говоря уже о других, о которых я не знаю».

Впрочем, Холодов не отрицал, что «мы решили зерновую проблему», и основную часть письма посвятил животноводству, предложив много дельных вещей, в том числе и сдельную оплату труда колхозников. Причём писал вот что:

«Я работаю с 1935 года. Тогда колхозы были совсем другие. Тогда можно было требовать правил ветеринарно-зоотехнического порядка, и они выполнялись, так как тогда было за что спросить и с кого спросить. А теперь этого нет. Сколько бы ни писалось актов, докладных, но это всё остается невыполненным, а если с трудом и выполняется, то как проформа. <…>

Посмотрим, как смотрит на это областное руководство.

Был у нас секретарь райкома т. Николаев, неплохой руководитель, но не справился с работой и с позором снят. Теперь поставлен т. Поликарпов, вроде надёжный человек, так как, будучи директором Ликинского машиностроительного завода, работал довольно хорошо, а теперь у него картина хуже, чем у Николаева. Каков вывод? А вывод, оказывается, такой, что и не в руководстве подчас причина…

Странным становится такой вопрос. Все члены партии между собой в узком кругу говорят о серьёзных недостатках, но никто ничего не говорит на собрании, тем паче на обкоме КПСС. За это взгреют в хвост и в гриву…»

Итак, Холодов указывал на обком КПСС… А обком – это Хрущёв. Так что вряд ли Никита Сергеевич в те дни чувствовал себя в своём седле, то бишь – в кресле, уверенно. Нелицеприятная правда Холодова могла обернуться для Хрущёва и К° серьёзными неприятностями, а то и организационными выводами.

Могла разразиться и ещё более серьёзная гроза – жёсткие и эффективные меры, инициированные Сталиным и направленные: а) против партийного, а не хозяйственного приоритета в руководстве экономикой; б) против практики жонглирования «палочками» трудодней с заменой её на практику прямого материального стимулирования труда в сельском (а возможно, и не только в сельском, а вообще в народном) хозяйстве.

Ведь Холодов в своём письме обнаружил хорошее понимание назревших общегосударственных проблем, подкреплял свои выводы конкретными примерами или, напротив, из конкретных и показательных примеров делал верные глубокие выводы. В конце обширного своего послания коммунисту Сталину коммунист Холодов писал:

«В скором времени при существующих условиях оплаты труда колхозников мы можем столкнуться с таким фактом, что работать в колхозах будет некому – старики постареют, а молодёжь вся в городах и на производстве.

Я считаю это положение вещей довольно ненормальным. При введении же предлагаемой оплаты экономика колхозов быстро возрастёт, и жизнь колхозников будет зажиточная и радостная…

Возможно, Вы скажете – это необоснованные выдумки, нет, это голос самих колхозников, голос народа. <…>

Может быть, я мыслю неверно, может быть, я крепко ошибаюсь, но мне кажется, как гражданину Советского Союза, как члену партии, существующее положение оплаты труда колхозников… является совершенно недостаточным, способствующее ухудшению…, а не улучшению жизни колхозников, … ухудшению их материального состояния, а вместе с тем и духовного облика (жутко слышать мат от женщин на колхозном дворе или где-либо в поле).

Надо бы остановиться о работе МТС, но всего не охватишь и в письме всего не напишешь.

На этом я кончаю, прошу прощения, если в чём я виноват.

С коммунистическим приветом

Веттехник Орехово-Зуевской Районной

Ветлечебницы Холодов

г. Орехово-Зуево».

Нет, не только о сельском хозяйстве писал Холодов, но всё же главной темой его письма было сельское хозяйство, и поэтому обсуждение письма Холодова в «верхах» проходило по сельскохозяйственному ведомству.

Министр Бенедиктов 11 ноября перед Бюро Президиума кое-как отчитался, и по его словам выходило, что виновны, мол, прежде всего сами колхозники – плохо ухаживают за скотом.

Сталин тогда заметил, что это означает, что колхозы не заинтересованы в общественном животноводстве экономически, что надо особое внимание обратить на повышение заинтересованности колхозников в развитии животноводства. И 2 декабря 1952 года было принято постановление Президиума ЦК КПСС, которое поручало Бюро Президиума выработать проект соответствующего постановления и внести его на рассмотрение Президиума, а 3 декабря Бюро Президиума ЦК поручило Хрущёву рассмотреть факты, изложенные в письме Холодова.

Далее события развивались так…

11 декабря 1952 года Хрущёв в записке Сталину признавал справедливость ряда положений письма Холодова, но утверждал, что Холодов-де пишет «только о плохих колхозах» и «не знает, как работают передовые хозяйства», хотя сам Холодов, адресуясь к Сталину, заявлял: «Может быть, Вы скажете, что не надо смотреть на отстающих, а надо равняться по передовым – это я понимаю. Но я не понимаю того, что из года в год эти отстающие, а их у нас большинство, не растут в экономическом отношении, а деградируют…»

Положительно письмо подмосковного веттехника выходило секретарю ЦК и первому секретарю Московского обкома Хрущёву боком. Это письмо, если вдуматься, было способно высветить Сталину всю сложившуюся после войны систему тонкого вредительства (другое слово подобрать сложно) в планировании экономики и взорвать ее. Причём один из конкретных «крайних» был очевиден – Хрущёв, который однозначно обнаруживал управленческую некомпетентность.

Однако Сталин – вопреки злостным мифам о нём – держался за работника до последнего и карал его лишь тогда, когда убеждался в его полной неадекватности – деловой или политической. Держался он, увы, и за Хрущёва, к которому благоволил. Поэтому когда 11-го же декабря Бюро Президиума ЦК приняло постановление «О составе комиссии для выработки коренных мер по обеспечению дальнейшего развития животноводства», возглавить эту комиссию поручалось всё же Хрущёву.

В комиссию были включены также Бенедиктов, секретарь ЦК и одновременно министр заготовок СССР Пономаренко, заместитель Председателя Совмина СССР Микоян, министр совхозов СССР Скворцов и другие.

К 26 декабря 1952 года проект постановления Совета Министров СССР и ЦК КПСС «О мерах по дальнейшему развитию животноводства в колхозах и совхозах» был готов, но он Сталина не удовлетворил, что было неудивительным.

Во-первых, из письма Холодова можно было понять, что корень зла – в неумном и безответственном «руководстве», а проект постановления, изобилуя не очень-то обязательными таблицами и цифрами, этот скользкий момент обходил.

Во-вторых, хотя второй раздел проекта постановления и был озаглавлен «О повышении материальной заинтересованности колхозников в развитии общественного животноводства», меры предлагались или формальные, или сомнительные. Так, Холодов предлагал выдавать дояркам за каждые 100 литров надоя 2 литра молока ежедневно, свинаркам – по одному поросенку в случае сохранения не менее 8 поросят от матки, работникам овцеводческих ферм – по одному двухмесячному ягненку от 10 объягнившихся маток и т. д. В хрущёвском проекте ничего этого не было – животноводов предполагалось «стимулировать» увеличенным количеством трудодней, то есть не литрами и килограммами, а всё теми же «палочками». Казалось бы, в сельском хозяйстве сдельная оплата «натурой» была наиболее естественной – тем более по тем временам – формой оплаты труда в животноводстве. Это на заводе при плане выпуска в тысячу двигателей нет нужды в трёх тысячах коленных валов. А на ферме чем больше доярка надоит литров от одной коровы – тем лучше. Однако натуральную «сдельщину» комиссия Хрущёва и Микояна почему-то не предлагала.

Зато закупочные цены на мясо в проекте постановления предлагалось повысить сразу почти в четыре раза! Например, цену на мясоразрубочных свиней комиссия Хрущёва предлагала повысить с 72 копеек за килограмм до 3 рублей! Конкретные цифры исходили, конечно, от экспертов, и уж не знаю – было ли это с их стороны глупостью или тонкой провокацией. Лично я, с учётом дальнейшего развития событий в стране, склонен предполагать второе. Ведь такое «благодеяние» – не решая проблему кардинально, потому что не обеспечивало той заинтересованности колхозников, о которой писал Холодов и говорил Бенедиктову Сталин, – или подняло бы розничные государственные цены в городах, или потребовало бы от государства больших дополнительных расходов, что, собственно, в проекте постановления и предусматривалось.

Холодов же предлагал иное… Если бы были приняты его предложения, то продуктивность животноводства можно было быстро повысить вдвое, а то и втрое, и даже при повышении закупочных цен всего в полтора-два раза (на чём настаивал Сталин) достаток колхозников весомо увеличился бы в считаные год-два!

Но Хрущёв и Микоян настаивали на «своём» (а фактически – на том, что им подсовывали референты), и «вопрос», что называется, завис… Коровы тем временем даже под Москвой утопали в навозе и под прохудившимися крышами ферм заболевали. И это положения Хрущёва не упрочивало. Вероятность его исключения из высшей руководящей «пятёрки» возрастала, и он – надо полагать – всё более боялся из неё выпасть.

И боялся Хрущёв не зря… В недрах сталинского мозга уже зарождалась идея особой и таинственной структуры власти, места в которой для Хрущёва не предусматривалось.

А что это был за орган, я сейчас скажу…

Глава двенадцатая

Быль о «Тройке»

Сталин старел… Многими авторами приводились со ссылками на знаменитый уже «Журнал посещений И.В. Сталина в его кремлёвском кабинете» данные о том, что к 1952 году Сталин резко сократил приём посетителей в Кремле. Действительно, если в 1940 году в журнале было зафиксировано более двух тысяч посещений, то в 1950-м их было около семисот, а в 1951-м и 1952-м – менее пятисот, причём последний длительный перерыв составил более полугода – с 9 августа 1951 года по 12 февраля 1952 года.

Но ещё более показательным и доказательным в этом смысле оказывается Постановление Бюро Президиума ЦК КПСС о работе Бюро Президиума ЦК КПСС и Бюро Президиума Совета Министров СССР от 10 ноября 1952 года.

Поскольку все его положения для дальнейшего повествования важны, мне придётся его (и ещё один, примыкающий к нему документ) привести полностью.

Итак:

«IV. О работе Бюро Президиума ЦК КПСС и Бюро Президиума Совмина СССР.

1. Признать необходимым, чтобы т. Маленков Г.М. сосредоточился на работе в ЦК КПСС и в Постоянной Комиссии по внешним делам при Президиуме ЦК КПСС, освободив его в связи с этим от обязанностей заместителя председателя Совмина СССР, члена Бюро Президиума и Президиума Совмина СССР.

2. Признать необходимым, чтобы т. Булганин Н.А. сосредоточился на работе в Постоянной Комиссии по вопросам обороны при Президиуме ЦК КПСС, освободив его в связи с этим от обязанностей члена Бюро Президиума и Президиума Совмина СССР.

3. Освободить секретаря ЦК КПСС т. Хрущёва Н.С. от обязанностей члена Бюро Президиума Совмина СССР, обязав его сосредоточиться на работе в Московской партийной организации и в Бюро Президиума ЦК КПСС.

4. Председательствование на заседаниях Бюро Президиума и Президиума ЦК КПСС в случае отсутствия тов. Сталина возложить поочередно на тт. Маленкова, Хрущёва, Булганина. Поручить им также рассмотрение и решение текущих вопросов.

Постановления ЦК КПСС издавать за подписью Бюро Президиума ЦК КПСС.

5. Председательствование на заседаниях Бюро Президиума Совета Министров СССР и Президиума Совета Министров СССР в случае отсутствия тов. Сталина возложить поочередно на заместителей председателя Совета Министров СССР тт. Берия, Первухина и Сабурова. Поручить им также рассмотрение и решение текущих вопросов.

Постановления и распоряжения Совета Министров СССР издавать за подписью председателя Совета Министров СССР тов. Сталина.

Протокол № 2».

17 же ноября 1952 года было принято ещё и Постановление Бюро Президиума ЦК КПСС о работе Секретариата ЦК КПСС:

«74. – О работе Секретариата ЦК КПСС».

Принять следующее предложение Секретариата ЦК КПСС:

Заседания Секретариата ЦК КПСС созывать регулярно раз в неделю и по мере необходимости в зависимости от срочности вопросов.

Председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС в случае отсутствия тов. Сталина возложить поочередно на тт. Маленкова, Пегова и Суслова. Поручить им также рассмотрение и решение текущих вопросов.

Постановления Секретариата ЦК КПСС издавать за подписью Секретариата ЦК КПСС.

Протокол № 3».

Как всё это надо было понимать?

На поверхности лежало очевидное – Сталин был уже не в состоянии оперативно рассматривать и решать все «текущие дела». А жизнь огромной Державы ждать и замирать не могла.

Но у этого двойного решения Бюро Президиума ЦК, одна часть которого была отделена от другой интервалом всего в неделю, была, как я понимаю, и потаённая подкладка. Впрочем, для основных политических фигур в Кремле она, надо полагать, особой тайной не была и давала обильную информацию к размышлению всем.

Маленков и Булганин освобождались, по сути, от дел, связанных с Совмином, и теперь должны были заниматься работой лишь «по партийной линии». Относительно «штатного» партаппаратчика Маленкова это было ещё более-менее объяснимо, но Булганин…

Николай Булганин никогда чистым партийным работником не был, начав своё восхождение в 1937 году – в 36 лет, с поста председателя исполкома Моссовета, а затем двигаясь по линии Совнаркома и Совмина. И его фактический «перевод» в ЦК при сохранении поста зампредсовмина мог означать лишь усиление «совминовского» начала в высшем руководстве партии. А «сосредоточение» на ЦК Маленкова объективно отодвигало на второй план Хрущёва. Да и порядок председательствования в Бюро Президиума ЦК эту вторую (если не третью) роль Хрущёва закреплял вполне определенно, а постановление о работе Секретариата ЦК от 17 ноября еще более выдвигало в партийном отношении Маленкова и еще более «задвигало» Хрущёва.

При этом Хрущёв лишался своих позиций в Совмине СССР – то есть в высшем органе исполнительной власти. То есть Хрущёву и тем, кто «ставил» на Хрущёва, здесь было над чем подумать. А тут ещё не ко времени – для Хрущёва – возник веттехник Холодов со своим колючим письмом.

Было похоже, что Хрущёв постепенно лишается доверия Сталина – пока лишь в делах хозяйственных. Но ведь за этим могло последовать и политическое разочарование Сталина в нём – как это уже произошло в отношении Ворошилова и Молотова. Мог ли Хрущёв и те, кто «ставил» на него или стоял за ним, допустить такой поворот ситуации?

Жорес Медведев в своей книге «Сталин и еврейская проблема. Новый анализ» пишет, что структура реальной власти в СССР Сталина достаточно хорошо отражалась объёмом тех рапортов МВД и МГБ, которые направлялись тем или иным членам Политбюро. Он же сообщает, что из опубликованных в 90-е годы архивных документов видно следующее… После войны поток закрытой информации в «рассылке Сталина» был наиболее обильным, кроме Сталина, для Молотова, Берии и Жданова, а позднее – для Берии и Маленкова, затем – для Булганина, а по международным делам – для Вышинского.

Хрущёв, как видим, по этому критерию не очень-то котировался. Он даже в ЦК – после «сосредоточения» там Маленкова – был, пожалуй, не первой фигурой, причём Хрущёва явно теснил Суслов – даже без усилий со своей стороны, а за счёт безусловно более высокого делового потенциала и уровня образования.

При всём при этом сдвоенное, по сути, решение Бюро Президиума ЦК о фактической передаче Сталиным своих текущих обязанностей другим, возвращало ситуацию в чём-то к тому моменту недавнего октябрьского Пленума ЦК, когда Сталин попросился в отставку. Теперь, после 10 и 17 ноября 1952 года, он мог править, но не управлять. Но поскольку Сталин ни с какой стороны не был схож с английским королем, такое положение вещей долго продолжаться не могло. Причём наиболее логичным вариантом стало бы избрание Сталина Председателем Президиума Верховного Совета СССР с последующей окончательной сдачей «оперативных» прерогатив преемникам.

26 января 1953 года Бюро Президиума ЦК КПСС собралось на своё седьмое по общему счету заседание. На втором заседании, 10 ноября 1952 года, было решено проводить заседания Бюро еженедельно по понедельникам, но строго этого графика не придерживались, бывали разрывы в две недели, и вот в конце января подошел черёд седьмого.

Если 9 января Сталина в зале не было, то теперь был в наличии «полный комплект»: все члены Бюро Президиума ЦК во главе со Сталиным, весь секретариат ЦК и председатель КПК Шкирятов.

Главным, что произошло между двумя соседними заседаниями – 9 января и 26 января 1953 года, – было, безусловно, обнародование «дела врачей». Такой, например, историк-«демократ», как Г. Костырченко, утверждает, что все иностранные дипломаты назвали «дело врачей» «сумасшедшей историей», однако сам же сообщает, что посланник Израиля в Москве Ш. Эльяшив грустно заявил: «Вся миссия очень опечалена… В случае войны (вот как! – С.К.) может быть решено всех евреев выслать в Сибирь…»

И – ни слова о сумасшествии в Кремле!

Известный же московский театральный администратор Нежный уверял всех, что «этим» воспользуются различные «погромщики», стоящие «у тех или иных рулей», и «поведут корабль к гибели…» Вряд ли Нежный имел в виду весь государственный «корабль».

Второй секретарь посольства Великобритании утверждал, что сообщение о врачах – продолжение линии антисемитизма, начатой на процессе Сланского. И вот тут он был не совсем не прав, если уточнить – линии не «антисемитизма», а антисионизма и противодействия англосаксонскому империализму.

В конце 1952 года в Чехословакии действительно проходил процесс по делу бывшего Генерального секретаря ЦК Компартии Чехословакии Рудольфа Сланского. Он открылся 20 ноября 1952 года, и среди четырнадцати обвиняемых, бывших высокопоставленных чехословацких деятелей, одиннадцать были – как это было сказано в сообщении о начале процесса – «лицами еврейского происхождения». Причём на этом процессе прозвучали и такие слова:

«Всех этих предателей роднит друг с другом буржуазно-еврейское прошлое. Даже вступив в Чехословацкую коммунистическую партию и заняв высокие посты в её руководстве, они всегда оставались буржуазными националистами, … контактировали с сионистскими организациями и представителями израильского правительства, являющимися на деле агентами американского империализма…»

Процесс Сланского широко освещался в «Правде» – под его материалы отводились целые полосы, и длился он до начала декабря 1952 года. Одиннадцати из четырнадцати обвиняемым, включая Сланского, был вынесен смертный приговор, приведённый 3 декабря в исполнение.

В приговоре отмечалось, что Сланский «предпринимал активные шаги к сокращению жизни президента республики Клемента Готвальда», подобрав «для этого лечащих врачей из врачебной среды, с тёмным прошлым, установив с ними тесную связь и рассчитывая использовать их в своих вражеских планах».

Готвальд, выступая после процесса на общегосударственной конференции, заявил:

«В ходе следствия и во время процесса антигосударственного заговорщицкого центра был вскрыт новый канал, по которому предательство и шпионаж проникают в Коммунистическую партию. Это – сионизм».

Что ж, это было правдой. Послевоенная ситуация в мире складывалась всё более не в пользу США и Золотой Элиты, и надо было максимально ослаблять только формирующийся лагерь социализма, и прежде всего – Советский Союз. Делать это надо было быстро и тотально. А объективно и в СССР, и в европейских странах народной демократии наиболее простым, дальновидным и надёжным для США вариантом подрывных действий был вариант «пятой колонны» на базе прежде всего еврейских националистических кругов. Хотя, естественно, не только еврейских…

Сталин понимал, что контрмеры могут быть эффективными лишь в том случае, если они окажутся тоже быстрыми и масштабными. Кроме того, необходимы были серьёзные перемены вообще во всём государственном управлении – не столько в его структуре, сколько в части кадров.

Показательный пример: 14 мая 1951 года на дипломатическом приёме вдрызг пьяный генеральный консул СССР в Братиславе П.П. Разыграев, перемежая речь нецензурщиной, заявил министру иностранных дел Чехословакии Широкому: «Вилем, какой ты министр, ты доверенный Сталина…» Разыграева тут же отозвали в Москву, но подобных «кадров» в стране хватало, и разыгрывать «карты» таких разыграевых мог кто угодно. Соответственно, требовались серьёзные кадровые чистки – на этот раз без массовых арестов и приговоров, а просто путём снятия с должностей, понижения в должности и т. д.

Между прочим, в этом был глубокий внутренний смысл. В первые годы строительства социализма враждебные слои были ещё достаточно многочисленны в «верхах» и ещё имели весьма массовую опору в «низах». И тогда чистки имели вынужденно массовый характер. Это была драма с элементами трагедии, усугубленой провокациями троцкистов и антисоветчиков. При этом Советской власти часто приходилось иметь дело с идейными врагами, обладающими пусть и чуждыми, но – убеждениями.

Теперь же Советской власти чаще всего приходилось иметь дело с безыдейными шкурниками-перерожденцами, с карьеристами или распустившимися разгильдяями типа подгулявшего экс-консула Разыграева. Причём массовой опоры в деятельной части народа они не имели. Поэтому чистки при любом уровне их «массовости» и по масштабам, и по мере наказания имели бы ограниченный характер, коснувшись лишь тех руководителей и их «референтов», которые оторвались от народа. Именно оторвались, потому что к началу 50-х годов основные слои руководителей в СССР почти поголовно состояли из выходцев из народа. И в большинстве случаев было достаточно просто «вернуть их в первобытное состояние» – полностью или частично. Если уж продолжать драматургические аналогии, то на ум приходит скорее сатирическая комедия. Например – «Баня» Маяковского.

«Дело врачей» – даром что оно-то уж от комедии было очень далеко – оказывалось здесь и впрямь «знаковым», хотя и не в том смысле, в каком его трактуют «демократы». Оно не было сфальсифицировано МГБ, а стало результатом вполне реальных гнойниковых процессов в советском обществе – в целом тогда вполне здоровом. До какого-то момента скрытое от глаз общественности, но не скрытое, заметим, от высшего партийно-государственного руководства, это «дело» на общественную ситуацию не влияло. Теперь, после своего обнародования, оно не могло не стать исходным пунктом для важнейших перемен.

Но кто персонально, кроме, естественно, Сталина, должен был возглавить эту новую обширную чистку кадров, в которой снижение статуса многих советских евреев оказалось бы лишь одной из сторон процесса, причём количественно, пожалуй, не самой масштабной?

Для широких масс этот вопрос не стоял – они о весьма скорых и весьма благотворных для положения масс переменах просто не знали.

Для служилых «номенклатурных» «масс» кое-что было ясно. И те из её представителей, которые за неполный десяток послевоенных лет, что называется, заелись, не могли не тревожиться. Я об этом уже не раз говорил.

Но какого же тогда накала должна была достигать к концу января 1953 года тревога тех столичных кругов, которые не просто заелись, а так или иначе злоумышляли – против Советской власти, против Сталина, в видах будущей благодарности от Запада ли, от преемников ли Сталина? Я имею в виду, конечно, не только еврейских националистов и не только националистов, но и вообще всех разноплемённых представителей советской «партоплазмы». Их тревога лишь усиливалась от того, что проявлялась тайно.

Тревога же и нервозность внешних «вдохновителей» – как их назвал Сталин – после 13 января 1953 года прорвалась на удивление открыто. Так, в Нью-Йорке прошли массовые демонстрации протеста евреев, а Альберт Эйнштейн направил нашему министру иностранных дел Вышинскому возмущённую телеграмму.

В Израиле министр иностранных дел М. Шарет заявил в кнессете, что правительство Бен-Гуриона «с глубоким сожалением и беспокойством наблюдает за официально развернутой в Советском Союзе антисемитской клеветнической кампанией». Заметим: здесь сразу отвергалась принципиальная возможность того, в чём обвинялись «кремлёвские» врачи, но какие для этого у Тель-Авива были основания? Там что – знакомились с материалами следствия?

При этом ведь в передовице «Правды» не было ни одного антисемитского выпада, в ней говорилось, что «разоблачение шайки врачей-отравителей является ударом по международной еврейской сионистской организации».

Забегая немного вперёд, сообщу, что в конце января и начале февраля 1953 года сам Бен-Гурион на страницах самой массовой израильской газеты «Давар» опубликовал под псевдонимом серию статей с резкими выпадами против СССР и лично Сталина. А 9 февраля на территорию миссии СССР в Тель-Авиве была брошена бомба, ранившая трёх сотрудников, среди которых была и жена посланника Ершова. 13 февраля СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем.

И вся эта шумиха была саморазоблачительной. Ну, в самом-то деле! Некие репрессивные меры против ряда советских евреев предпринимались в послевоенном СССР давно. Хронологически их начало можно относить ещё к январю 1949 года, когда разворачивалась борьба с «космополитизмом». В своей основе эта борьба была исторически и общественно необходима, но иногда с грязной водой в её ходе выплескивали и «ребенка» – увольнялись порой не только профессора и директора-евреи, но и толковые специалисты. Однако никаких бомб, никаких «публицистических» упражнений израильского премьера по этому поводу до сих пор не наблюдалось. А тут…

Нервная реакция Запада на арест «кремлёвских» врачей лучше многого другого доказывала их виновность не просто в преступной халатности, а именно в связях с так дружно вставшими на их защиту сионистскими кругами Запада.

Вернёмся, впрочем, в день 26 января 1953 года, в зал заседаний Бюро Президиума ЦК…

В повестке дня – вполне рутинной – стояли вопросы отчётности перед всесоюзным Центральным Комитетом региональных партийных и государственных органов, обсуждался проект ответной ноты правительству США по австрийскому вопросу.

Говорили о продаже зерна Пакистану и об обмене товарами с Египтом, дорабатывали директивы советским делегациям на заседание Исполкома Всемирной федерации профсоюзов и на сессию Совета Всемирной федерации демократической молодежи…

Вторым пунктом повестки дня стояло скромное: «Вопрос о наблюдении за специальными работами». А результатом рассмотрения стало Постановление Бюро Президиума ЦК КПСС об образовании некоей «Тройки»:

«214. – Вопрос о наблюдении за специальными работами.

Поручить тройке в составе тт. Берия (председатель), Маленкова, Булганина руководство работой специальных органов (здесь и далее все выделения мои. – С.К.) по особым делам».

Этот короткий документ опубликован сегодня в нескольких сборниках документов, и в примечании к нему в сборнике «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР.1945–1953» (М., РОССПЭН, 2002 г.) сказано: «Судя по тому, что протоколы заседаний «Тройки» сохранились среди материалов комиссии по вопросам обороны при Президиуме ЦК КПСС, «тройка» выполняла роль оперативного руководящего органа этой комиссии…»

Но так ли это? Во-первых, все оборонные специальные работы шли плановым образом и менять структуру руководства ими срочной нужды не было, да она и не менялась – в постановлениях Бюро Президиума ЦК от 12 и 22 ноября 1952 года были вполне чётко определены структура и штаты аппарата постоянной Комиссии по вопросам обороны с количеством ответственных работников в 18 человек и технических работников в 31 человек. При этом два руководящих Комиссией освобождённых её члена, в постановлениях персонально не указанных, «в вопросах заработной платы и материально-бытового обеспечения» приравнивались «к Заведующим отделами ЦК КПСС», то есть были существенно ниже по статусу, чем даже секретари ЦК, не говоря уже о членах Бюро Президиума ЦК. Причём в сферу деятельности Комиссии входили прежде всего вопросы Военного, Военно-Морского министерств и вопросы мобилизационного плана.

Так могла ли «Тройка» из трёх ведущих членов Бюро Президиума ЦК быть оперативным руководящим органом Комиссии по обороне? И работой каких таких специальных органов и по каким таким особым делам (а не работам) должна была руководить эта «Тройка»?

Вроде бы на этот вопрос дают четыре протокола заседаний (2, 9, 16 и 23 февраля) «Тройки», начиная с первого, состоявшегося 2 февраля 1953 года и определившего днём и часом заседаний «Тройки» (так в документах, с большой буквы) понедельник, 2 часа дня.

Скажем, 9 февраля на заседании «Тройки» были приняты решения по специальным работам по:

– первому (атомному. – С.К.) разделу (тт. Ванников, Клочков, Маленков, Берия);

– второму (добыча урана. – С.К.) разделу (тт. Антропов, Клочков, Маленков, Берия);

– акционерному обществу «Висмут» (добыча урана в Германии. – С.К.) (тт. Сергеев, Маленков, Берия);

– советско-румынскому горному обществу «Кварцит» (тт. Сергеев, Берия);

– разделу «Б» (системы «Беркут» и «Комета». – С.К.) (тт. Рябиков, Владимирский, Берия);

– изготовлению опытной партии изделий 32-Б (тт. Берия С.Л., Владимирский, Маленков, Берия Л.П.);

– опытно-конструкторским и научно-исследовательским работам по изделиям «Р» (ракетная техника. – С.К.) (тт. Устинов, Королёв, Неделин, Василевский, Булганин, Маленков, Берия).

И тем не менее вряд ли подлинной целью создания «Тройки» были всего лишь оборонные работы… Уже после смерти Сталина, 16 марта 1953 года, было принято Постановление Совмина № 687–355сс/оп «О руководстве специальными работами», которым образовывался Специальный комитет при Совмине СССР в составе: Л.П. Берия (председатель); Б.Л. Ванников (первый заместитель председателя), заместители председателя И.М. Клочков, С.М. Владимирский, члены Н.А. Булганин, А.П. Завенягин, В.М. Рябиков, В.А. Махнев.

Вот на этот Спецкомитет, который был, по сути, воспроизведением прежнего Спецкомитета под руководством того же Берии, было возложено руководство всеми специальными работами – по атомной промышленности, по системам «Беркут» и «Комета», по ракетам дальнего действия, но – не особыми делами.

И уже различие в официальной терминологии (вещь, надо заметить, тонкая!) позволяет предполагать, что руководство «всеми специальными работами», предусмотренное Постановлением СМ СССР № 687–355сс/оп и руководство «работой специальных органов по особым делам», предусмотренное пунктом 214 протокола № 7 заседания Бюро Президиума ЦК КПСС, были вещами разными. Очень уж отличаются две формулировки как по форме, так и по смыслу.

Так как всё это можно объяснить?

В поисках ответа на этот вопрос я обратил в конце концов внимание на то, что особая «Тройка» представляла собой вариант «руководящей пятёрки»: Берия, Булганин, Маленков, Сталин, Хрущёв, усеченной на Хрущёва. Именно на Хрущёва, потому что Сталин без особых оговорок подразумевался главой этой «Тройки».

Но зачем она была нужна Сталину?

И почему 9 января 1953 года на Бюро Президиума ЦК отсутствовал министр госбезопасности Игнатьев? Впрочем, об Игнатьеве – позже, пока попробуем разобраться с таинственной «Тройкой», образованной 26 января 1953 года на заседании Бюро с участием Сталина.

Формально это был тот же Спецкомитет Берии с целями чисто «технократическими», но фактически главной системной чертой «Тройки» оказывалась та, что в рамках её деятельности вполне легально, не вызывая ничьих подозрений, могли действовать и совещаться три человека: Берия, Маленков и Булганин. А о чём они совещались, знал только Сталин.

При этом Берия имел прочные связи и авторитет в МВД – МГБ и в системе народного хозяйства.

Маленков хорошо знал партийный аппарат и был опытен в вопросах идеологии и пропаганды.

Булганин, бывший министр Вооружённых Сил СССР, был в наибольшей мере из всех других членов Бюро Президиума ЦК, кроме Сталина, связан с современной армией и знал её.

Теперь, после 26 января 1953 года, Берия, Маленков и Булганин были тесно связаны друг с другом в рамках некоей легальной организационной структуры, «ключи» от которой были у Сталина, но в которую не был вхож ни Хрущёв – из состава руководящей «пятёрки», ни кто-либо другой из состава Бюро Президиума ЦК.

Все было логично… Молотов, Ворошилов и Микоян, хотя и были преданы делу партии и народа, в рабочие «политические лошади» уже не годились. Причина была даже не в усталости, а в утрате верной исторической перспективы и социального оптимизма.

Каганович был опытен, энергичен и тоже предан делу СССР, но при этом – слишком эмоционален и временами несдержан. Его можно было подключать к процессу после того, как процесс «пойдёт».

Первухин и Сабуров были просто ещё недостаточно сформированы как высшие государственные деятели, и их, как и Кагановича, можно было включать лишь в уже начавшийся процесс перемен.

Хрущёв? Ну, Хрущёв – как Хрущёв…

В свете сказанного «Тройка» выглядела неким политическим суперорганом, способным мгновенно стать руководящим триумвиратом при высшем верховенстве Сталина. Фактически «Тройка» заменяла собой руководящую «пятёрку» и вышвыривала Хрущёва из доверенного руководства.

Причём председателем «Тройки» Сталин назначил Берию.

С одной стороны, это был знак высокого доверия. Сейчас много приходится читать о том, что Сталин-де «подозревал» Берию и «опасался» его, что, например, «мингрельское дело», затронувшее разложившуюся часть руководства Грузии, было задумано Сталиным как своего рода «охота» на «Большого Мингрела» Берию. Я не намерен подробно анализировать эту чушь, всего лишь сообщив читателю, что Постановление Политбюро от 27 марта 1952 года о положении дел в Компартии Грузии заканчивалось фразой: «Для участия в работе пленума ЦК КП(б) Грузии командировать члена Политбюро ЦК ВКП(б) тов. Берия Л.П.».

Однако и без этого факта один факт назначения Берии в конце января 1953 года председателем сталинской «Тройки» опровергает все антибериевские инсинуации. С другой стороны, из всех членов «Тройки» Лаврентий Павлович был не просто формально первым. Из всех трёх он единственный был настоящим человеком дела с быстрой реакцией. И всё это сулило, пожалуй, действительно некие кардинальные перемены в жизни страны, задуманные Сталиным отнюдь не только в сфере оборонных проектов.

Из всех трёх членов «Тройки» Берия оказывался, пожалуй, «наособицу» и в том смысле, что наименее был связан с Хрущёвым. У Булганина, например, с Хрущёвым были чуть ли не дружеские отношения ещё с той поры 30-х годов, когда Хрущёв возглавлял Московскую парторганизацию, а Булганин – Моссовет. Их тогда ещё называли «отцами города».

Был неслужебным образом связан с Хрущёвым и Маленков, после возвращения Хрущёва в Москву бывал у него на даче по выходным.

Но тогда это вряд ли Сталиным бралось в расчёт, да и вряд ли было действительно очень значимым при живом Сталине.

Да, на «тройке» с «коренником» Берией «кучер» Сталин мог бы повезти Россию в очень заманчивое будущее, где невежды типа Хрущёва, разгильдяи типа экс-консула Разыграева и хитрецы типа аппаратных «референтов» уже не могли бы занимать в обществе серьёзных позиций!

Могло ли это не тревожить Хрущёва – до паники?

Могло ли это не тревожить лукавое окружение Хрущёва, которого именно у Хрущёва не могло не быть уже потому, что Хрущёвым – из всего ближайшего круга соратников Сталина – было проще всего манипулировать?

Причём, надеюсь, уважаемый читатель не забыл ещё о «животноводческой» коллизии, возникшей в советских «верхах» после письма Сталину от ветеринарного техника Холодова… В предыдущей главе я уже говорил, что после того, как 11 декабря 1952 года была образована комиссия Хрущёва по выработке мер для улучшения положения в сельском хозяйстве, дело двигалось плохо. Но более того, оно сознательно тормозилось! И я здесь ничего не придумываю. Во введении к такому солидному источнику как сборник документов «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953», изданному издательством «Российская политическая энциклопедия» в 2002 году тиражом в полторы тысячи экземпляров и помянутому мной уже не раз, об этом сказано так:

«Типичным примером могут служить крайне осторожные действия руководящей группы Политбюро в подготовке (по поручению Сталина) проекта решения об изменении системы заготовок продукции животноводства. Осознавая необходимость существенных перемен (главное – повышения закупочных цен) они просто тянули время (выделение моё. – С.К.)…»

Надо сразу заметить, что составители сборника, «записные» «россиянские» историки во главе с О. Хлевнюком, допустили здесь ряд неточностей. Так, Политбюро было после XIX съезда заменено Бюро Президиума ЦК, а из состава Бюро в комиссии Хрущёва было лишь два члена Бюро – сам Хрущёв и Микоян, и говорить о некоей «руководящей группе Политбюро» применительно к комиссии Хрущёва означало, по меньшей мере, преувеличивать.

Во-вторых, Холодов и Сталин вообще-то имели в виду изменения в системе не заготовок, а производства продукции животноводства.

Не знаю, случайно или намеренно составители сборника о письме Холодова не обмолвились во введении ни словом, как не знаю, случайно или намеренно они свели проблему к повышению закупочных цен, а не к необходимости введения в животноводстве натуральной «сдельщины».

Не знаю я и того, что они имели в виду, сообщая о том, что Хрущёв просто тянул время. Но знать хотел бы… Ну, действительно – как это понимать? Тянуть время можно было лишь в расчёте на какие-то принципиальные перемены в положении Сталина, например – в расчёте на его смерть.

Не так ли?

Итак, по той или иной причине комиссия Хрущёва «тянула резину», и в феврале 1953 года в эту комиссию были дополнительно введены… Берия и Маленков – двое из трёх членов «Тройки».

Решил так, конечно, Сталин, и я думаю, что он решил так не случайно. Думаю я также, что Хрущёв тоже пришёл к выводу, что Сталин так решил не случайно. А если бы этого не понял Хрущёв, то ему подсказало бы его лукавое окружение.

То есть в феврале 1953 года положение Хрущёва, и так уже сложное, осложнилось ещё больше. И в феврале 1953 года субъективные, личные интересы Хрущёва, которым вполне отвечала бы смерть Сталина, объективно совпадали с интересами тех, кому смерть Сталина была всё нужнее и нужнее… Ведь русская «птица»-«тройка» вот-вот должна была начать своё движение к формированию подлинной социалистической демократии, смертельно опасной для внутренней чиновной бюрократии и внешней мировой плутократии.

И начать его под руководством Сталина!

Да, у Сталина явно имелись грандиозные замыслы, причём – мирового масштаба. Это были не идеи экспорта революций, а идеи такого антиимпериалистического объединения народов и стран, для которого СССР мог бы стать опорой – вначале политической и военно-политической, а затем – и экономической.

Когда-то Сталин говорил, что если бы Германия была «красной», то она могла бы взаимовыгодно поставить «красной» России машины в обмен на продовольствие, а так надо делать машины самим.

Теперь Россия научилась делать машины и могла бы взаимовыгодно их поставлять в Азию, в Южную Америку в обмен на продовольствие. И тем самым разгружать советскую экономику от необходимости форсировать решение продовольственной проблемы.

7 февраля 1953 года Сталин принимал посла Аргентины Леопольда Браво, который вернулся в Москву после четырёхлетнего перерыва. Вот часть записи этой интереснейшей 40-минутной беседы:

«Браво заявляет, что для него является огромной честью и огромным удовольствием посещение Генералиссимуса и что это посещение останется у него в памяти на всю жизнь.

Сталин отмечает, что приём послов является его долгом, его обязанностью… что СССР заинтересован в торговле с Аргентиной…

Браво сообщает, что… он…выражает свое восхищение огромным строительством, ведущимся в Советском Союзе…

Сталин говорит, что силой народ невозможно заставить строить, но советский народ сам хочет строить, это облегчает строительство.

Браво отмечает, что президент Аргентины Перон также начал движение за независимость страны.

Сталин спрашивает: разве Аргентина в настоящее время не является независимой страной?

Браво отвечает, что Аргентина – независимая страна, но что раньше в стране было много иностранных империалистических монополий… Президент Перон начал кампанию за национализацию… Заявляет, что без экономической независимости нет и свободы.

Сталин соглашается с этим…»

Эта беседа интересна всем. Скажем, раньше, до войны, Сталин очень редко принимал послов, тем более послов таких не ведущих в мире стран, как Аргентина. И эта новая послевоенная роль Сталина тоже ведь увеличивала счёт ненависти развитого Запада к нему.

Сталин говорил с Браво о вполне реальных сферах сотрудничества, включая поставки мяса из Аргентины в обмен на вагоны и машины, которые позволили бы Аргентине избавиться от зависимости от Англии. Сталин говорил и о том, что «латиноамериканским странам надо бы объединиться» и «образовать что-нибудь вроде Соединённых Штатов Южной Америки…»

Это ведь было прямое посягательство на одну из старинных «священных коров» внешней политики США – на доктрину Монро, провозглашающую принцип «Америки для американцев». На словах имелась в виду вся Америка для всех американцев, на деле же – вся Америка для одних лишь североамериканцев.

А вот ещё одна интересная – особенно в свете темы этой книги – часть беседы:

«Браво говорит, что он очень рад видеть Генералиссимуса Сталина в добром здоровье, весёлым и бодрым.

Сталин спрашивает, чем может быть вызвана такая радость, какую пользу он принёс Аргентине?

Браво говорит, что Сталин – это человек, о котором думают люди всего мира, и не только коммунисты, человек, который всех интересует, о котором все спрашивают, книги которого читают и высказываниями которого руководствуются.

Сталин замечает, что посол, очевидно, преувеличивает.

Браво говорит, что его слова от чистого сердца…»

17 февраля Сталин принял уже индийского посла К. Менона и долго беседовал с ним. Причём, по словам Менона, Сталин, несмотря на свои семьдесят три года, выглядел совершенно здоровым человеком.

То есть два иностранца, не сговариваясь, отметили неплохой – скажем так – тонус Сталина. Если бы это было иначе, они, надо полагать, просто дипломатично промолчали бы – это ведь они, будучи дипломатами, умели делать профессионально. Однако и Браво, и Менон сочли возможным отметить бодрый вид Сталина, что говорит, с учётом событий ближайших недель, о многом. Предполагать какую-то катастрофу оснований не было. Да, проблемы со здоровьем исчезнуть не могли – возраст есть возраст, да и прошлые сверхнагрузки сказывались. Но Сталин отдохнул и в начале 1953 года был, как видим, по возрасту в достаточной форме. Приближалось время действий.

Спору нет – здоровье у Сталина пошаливало, иначе он не просился бы в отставку с двух высших государственных постов сразу. Если уж работу министра он определил как «мужицкую» по своим нагрузкам, то как же надо было определять нагрузку Председателя Совета Министров?! Однако уход Сталина с постов Генсека и Предсовмина отнюдь не означал бы его ухода на покой. Перейдя в положение официального главы государства, он оставил бы за собой стратегическое руководство, передав оперативно-тактическое другим, скорее всего – Берии и Маленкову.

Итак, «Тройка» была запряжена, «кучер» – умеренно бодр. И, как Сталин полагал, уже в скором будущем можно будет разобраться и с новой «пятой колонной», и с разыгравшимися разыграевыми, и со странно вялыми действиями министра ГБ Игнатьева, и с переставшим «ловить мышей» Хрущёвым, и много ещё с чем и с кем.

Заканчивался февраль, заканчивалась зима. «На носу» была новая весна.

И Сталин рассчитывал, что это будет весна, деятельная и удачная и для него, и для России…

Глава тринадцатая

13-й отдел ГРУ

В 1928 году была издана ныне почти забытая книга Мэнли Палмера Холла «Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцерской символической философии».

Вот цитата из неё:

«Значение мистического числа 13, которое часто появляется на Великой Печати Соединённых Штатов, не ограничено числом колоний, из которых США были составлены. Священная эмблема древних инициированных, здесь состоящая из 13 звёзд, также появляется над головой «орла».

Девиз содержит 13 букв, как и надпись. «Орёл» держит в своей правой лапе ветвь с 13 листьями и ягодами, а в левой лапе связку из 13 стрел…»

Занятная эта цифра – цифра 13, право слово! Но иногда она оборачивается и против тех, кто её любит. Ведь герметическая символика ныне известна не только розенкрейцерам. Так или иначе, именно 13 января 1953 года было обнародовано «дело врачей».

26 января 1953 года была образована «Тройка» из Берии, Маленкова и Булганина. А 27 января 1953 года писатель Илья Эренбург в числе других лауреатов за 1952 год получал Международную Сталинскую премию «За укрепление мира между народами», присуждённую ему 20 декабря 1952 года – накануне дня рождения Сталина.

Присуждение премии мира Эренбургу, активному деятелю движения сторонников мира, было вполне логичным. Однако в том, что она была присуждена 20 декабря 1952 года самому известному советскому еврею в преддверии антисионистской акции 13 января 1953 года, имелся, конечно, и «знаковый» намек на то, что политика руководства СССР не имеет пресловутого «антисемитского» оттенка.

Между прочим, хотя в ходе процесса Сланского аспект злонамеренных действий врачей и возникал, казнили не врачей, а их «заказчиков». И уже это позволяло предположить, что итогом несомненно близкого московского процесса над «кремлёвскими» врачами был бы минимум смертных приговоров. Они были неизбежны – по вине, но вынесли бы их, надо полагать, тем, кто был виновен наиболее явно, как, скажем, профессор Виноградов и начальник ЛСУК Егоров. И ещё большой вопрос, были бы эти приговоры приведены в исполнение.

Но близкий процесс по «делу врачей» скорее всего стал бы предвестием уже другого процесса, аналогичного процессу Сланского. И кто знает – не был бы его главной фигурой Никита Сергеевич Хрущёв вкупе с экс-министром ГБ Игнатьевым? Ведь недаром после «воцарения» Хрущёва центральные архивы подверглись форменному погрому – в первый в истории СССР, но, увы, далеко не в последний раз.

Имеются не часто замечаемые многими обстоятельства…

Скажем, 21 августа Указом Президиума Верховного Совета СССР для сотрудников органов государственной безопасности были отменены общевоинские звания и вместо них вновь вводились специальные звания – вместо воинского «лейтенант» – «лейтенант госбезопасности» и т. д. и новая форма одежды. При этом с офицеров ГБ сняли доплату за воинские звания и ряд льгот. В результате денежное содержание среднего курсанта, например Высшей школы МГБ, уменьшалось примерно на треть – с 1200 до 800 рублей.

Чем это было вызвано? Возможно, Сталин видел необходимость в реорганизации и сокращении МГБ, но не исключено, что кто-то ловко устроил дело так, что в «органах» сразу резко выросло число недовольных. В той же Высшей школе МГБ дошло до чуть ли не волнений курсантов.

Заслуживает внимания и повестка двух заседаний Президиума ЦК КПСС – 1 и 4 декабря 1952 года. Повестка дня 1 декабря включала в себя следующие вопросы:

а) О вредительстве в лечебном деле.

б) Информация о положении в МГБ СССР.

4 декабря рассматривались тоже два вопроса:

– Информация о снабжении городов и областей продовольственными товарами.

– О положении в МГБ СССР и о вредительстве в лечебном деле.

Стенограммы этих заседаний – если они вообще сохранились – по сей день не опубликованы. Однако уже более десяти лет назад были опубликованы выдержки из дневника члена Президиума ЦК В.А. Малышева, законспектировавшего кое-что из сказанного Сталиным 1 декабря. Эти записи так существенны, что мне придётся привести их полностью:

«Т. Сталин. 1.XII.

Чем больше у нас успехов, тем больше враги будут стараться нам вредить. Об этом наши люди забыли под влиянием наших больших успехов, появилось благодушие, ротозейство, зазнайство.

Любой еврей – националист, это агент америк. разведки».

Тут надо сразу пояснить, что Сталин выступал перед очень высокостатусной аудиторией и понимал, что его поймут верно, то есть не в том смысле, что надо подозревать и «прижимать» любого еврея, а в том смысле, что именно от евреев спецслужбы Запада через сионистские связи наиболее просто могут получать информацию. И уже продолжение записей Малышева доказывает, что Сталин, конечно же, проводил границу между евреями и евреями-националистами:

«Евреи-нацисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам.

Среди врачей много евреев-националистов…»

А вот что говорил Сталин далее о ведомстве Игнатьева:

«Неблагополучно в ГПУ. Притупилась бдительность.

Они сами признались, что сидят в навозе, в провале.

Надо лечить ГПУ.

Министры должны быть политиками и разведчиками.

Т. Сталин

ГПУ не свободно от опасности для всех организаций – самоуспокоение от успехов, головокружение.

Есть одно средство – контроль и критика. Тут, в ГПУ, прикрывались особой секретностью и этих средств не применяли. У самих чекистов тоже не было желания.

Надо создать некие формы контроля и проверки. Оживить первичн. партийные организации (ячейки).

Ячейки поют дифирамбы руководству МГБ. Всякая инициатива у ячеек отнята. Прав у них нет, сидят во главе ячеек подхалимы. С этим надо покончить. Надо дать право ей критиковать начальство, чтобы любой имел право критиковать (пределы критики).

Отчёт областного руководства перед обкомами.

Контроль со стороны ЦК за работой МГБ.

Лень, разложение глубоко коснулись МГБ…»

Было тут над чем подумать и главе МГБ, и тем его сотрудникам, которых привел в МГБ Игнатьев и которые недостаток профессионализма искупали подхалимажем?

А тут ещё Сталин «информации к размышлению» подбавил…

Я имею в виду создание в рамках МГБ СССР объединённого Главного Разведывательного Управления, которое было создано по инициативе Сталина и просуществовало, по сути, не долее чем до смерти Сталина. Его скоротечная история настолько мало известна, что при упоминании об этом ГРУ подсознательно ассоциируешь его с армейским Главным Разведывательным Управлением Генштаба, хотя «чекистское» ГРУ к тому ГРУ никакого отношения не имело.

30 декабря 1952 года было принято постановление Бюро Президиума ЦК БП7/12-оп, на основании которого Игнатьев 5 января 1953 года издал приказ по МГБ № 006, гласивший:

«В соответствии с решением Инстанции от 30 декабря 1952 года

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Создать в МГБ СССР Главное Разведывательное Управление на базе слияния существующих 1-го (разведывательного. – С.К.) и 2-го (контрразведывательного. – С.К.) Главных Управлений, включив также в Главное Разведывательное Управление Бюро № 1, Отдел радиоразведки, Отдел оперативной техники, отдел «Д» (изготовления и экспертизы оперативных документов. – С.К.), первый отдел 4-го управления (розыскной. – С.К.), первый отдел 5-го управления (секретно-политический. – С.К.), первый и третий отделы 7-го управления (наружное наблюдение).

2. Назначить:

Начальником Главного Разведывательного Управления МГБ СССР – первого заместителя министра государственной безопасности СССР т. Огольцова С.И.

Начальником Управления по разведке за границей – т. Питовранова Е.П.

Начальником Управления по контрразведке внутри страны – заместителя министра государственной безопасности СССР т. Рясного В.С.

Министр государственной безопасности Союза ССР С. Игнатьев».

Все три руководителя нового ГРУ были в отличие от министра профессиональными чекистами бериевского закала и, кроме того, тесно сотрудничали в свое время с арестованным в 1951 году бывшим министром ГБ Абакумовым.

53-летний Сергей Иванович Огольцов стал первым заместителем Игнатьева 20 ноября 1952 года по возвращении из Узбекистана, где он возглавлял республиканское МГБ.

38-летний Евгений Петрович Питовранов, пришедший в органы МГБ по мобилизации ВКП(б) в 1938 году, будучи заместителем министра, был в октябре 1951 года арестован по делу Абакумова и до ноября 1952 года находился под арестом.

49-летний Василий Степанович Рясной, в 1946–1952 годах первый заместитель министра ГБ Абакумова, и перед новым назначением был тем, кем был – начальником контрразведки МГБ и «просто» замминистра.

О дальнейшей судьбе Огольцова я сообщу чуть позднее, что же относительно двух последних, то их судьба была разной. Оба после ареста Берии вначале остались в МВД, но оба были понижены. Питовранова отправили в ГДР – «офицером связи» со «Штази», спецслужбой ГДР. В 1956 году он получил звание «генерал-лейтенант», но в 1966 году был уже из КГБ уволен на пенсию – в 51 год. Умер в 1999 году, успев, однако, в 70–80-е годы поруководить Торгово-промышленной палатой СССР.

Рясной с 28 мая 1953 года по 30 марта 1956 года был начальником УВД Москвы и Московской области, затем его сняли, перевели начальником строительства Волго-Балтийского канала, а через три месяца – 5 июля 1956 года – уволили из МВД «по фактам дискредитации». Умер Рясной в 1995 году.

В 1953 году до этих грустных перемен в судьбах руководителей нового ГРУ было ещё далеко. Абакумов находился в тюрьме, но тот факт, что после создания по инициативе Сталина в МГБ нового главка влияние в МГБ бывших сотрудников Абакумова возрастает, морщин Игнатьеву, вне сомнений, прибавило. При этом созданием ГРУ МГБ Сталин фактически создавал между Игнатьевым и оперативной работой МГБ, при необходимости, два барьера под названием «Питовранов – Рясной» и «Огольцов». В то же время ГРУ МГБ СССР представляло собой, по сути, организацию в организации и, опять-таки, при необходимости могло на какой-то период выполнять все наиболее важные функции «большого» МГБ, заменяя его.

Так что 5 января 1953 года Игнатьев подписал приказ № 006, а уже 9 января 1953 года отсутствовал на «антисионистском» заседании Бюро Президиума ЦК в результате то ли действительно инфаркта, то ли – «дипломатического инфаркта». Последнее тем более вероятно, что и 4 декабря 1952 года на заседании Президиума ЦК о состоянии дел в МГБ докладывал не Игнатьев, а тот же его заместитель Гоглидзе, который был и на заседании Бюро Президиума ЦК 9 января.

Чем-то Игнатьев, впрочем, заболел – хотя бы для виду, потому что 27 января 1953 года спецсообщением № 317/и он докладывал Сталину: «…после болезни я приступил к работе». Вообще-то после инфаркта так быстро в строй не входят, а если входят – долго не живут. Игнатьев же после 1953 года прожил ровно тридцать лет!

В своём докладе от 27 января Игнатьев сообщал Сталину, что «включился в работу коллектива по дальнейшему вскрытию и расследованию вражеской деятельности врачей-террористов и их преступных связей, по организации работы разведки согласно указаниям ЦК, ликвидации националистического подполья и его вооружённых банд в западных областях Украины, Белоруссии и Прибалтийских советских республиках, по подбору и более целесообразной расстановке кадров… освобождаясь одновременно от людей обленившихся, разложившихся и утративших чувство долга перед партией».

Но это были слова… Суть же подлинных дел Игнатьева с весны 1952-го по весну 1953 года лично мне неясна до сих пор.

Так или иначе, время наступало горячее…

Ниже я приведу лишь один, ранее уже мной обещанный, краткий фрагмент объёмного спецсообщения № 1880/и от 5 января 1952 года, где Игнатьев докладывал Сталину о завершении следствия по делу антисоветской террористической организации, состоящей из еврейской молодежи.

Речь шла о группе во главе с Борисом Слуцким, которая с августа 1950 года систематически собиралась на нелегальные собрания и готовилась к террористическим актам и т. д. Это были пока лишь разговоры, но в своё время разговоры эсеров закончились созданием весьма серьёзного отряда боевиков и серией громких политических убийств.

Что же до характера намерений, он был виден хотя бы из такого места сообщения Игнатьева:

Говоря о положительном отношении обвиняемой ЭЛЬГИССЕР к тактике индивидуального террора, ФУРМАН на очной ставке с ней 4 декабря 1951 года показал:

«…ЭЛЬГИССЕР, вторя моим клеветническим измышлениям, заявила: «Да, так долго продолжаться не может, руководители партии и Советского правительства… должны быть уничтожены…»»

<…>

…в августе 1950 года ГУРЕВИЧ в беседе со СЛУЦКИМ и ФУРМАНОМ, происходившей на квартире у СЛУЦКОГО, предложил им «в целях достижения наибольшего эффекта» организовать взрыв депо Московского метрополитена…»

Это не было выдумкой следователей – выдумать можно было что-то и поэффектнее, например, попытки установления контактов с сионистами из «Джойнт», с западными спецслужбами и т. п. Однако в обвинительном заключении ничего подобного шестнадцати молодым гражданам СССР – четырнадцати евреям и еврейкам и двум русским девушкам – не инкриминировалось. Среди них были дети репрессированных, но никто не был изгоем общества: двенадцать – студенты вузов Москвы, Ленинграда, Рязани, родом из Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Астрахани и даже из Нью-Йорка. Плюс – четыре благополучные московские школьницы. Почти все – 1931–1933 года рождения… Поколение будущей «хрущёвской» «оттепели».

Это были представители слоя немногочисленного, однако опасного. Если бы этих молодых потенциальных террористов вовремя не арестовали и если бы на них вышли люди постарше и поопытнее, то могло бы произойти всякое. И хотя группа Слуцкого не была чисто националистической, при своём логическом развитии она стала бы таковой наверняка.

Для иллюстрации возможного развития событий познакомлю читателя также с выдержками из спецсообщения Игнатьева № 5589/и от 9 апреля 1952 года, где министр сообщал Сталину о показаниях арестованного в Китайской Народной Республике белоэмигранта И.И. Варфоломеева, японского, а потом «по наследству» – американского шпиона. ещё в Китае он был полностью изобличен вещественными уликами и материалами секретного прослушивания его бесед с резидентом Юй Цзунбином, которые, как писал Игнатьев, были получены МГБ от «китайских друзей».

Замечу, что, пользуясь лишь этим спецсообщением Игнатьева как основой, можно написать острый политический роман – вполне увлекательный и вполне реалистичный.

Варфоломеев, в частности, был связан в Китае со своим давним, ещё со времён гражданской войны, приятелем, американским разведчиком П.А. Рогальским. Рогальский, периодически появляясь в Китае, с 1940 года жил в Нью-Йорке, работал в одном из банков и был женат на дочери некоего Хартмана, занимавшего должность старшего секретаря у финансового магната Пьэра Самуэля Дюпона.

Игнатьев докладывал:

«…РОГАЛЬСКИЙ рассказывал ВАРФОЛОМЕЕВУ, что вокруг финансового магната ДЮПОНА Пьэра Самуэля группируются американские миллиардеры, которые составляют так называемый «финансовый центр», направляющий внешнюю и внутреннюю политику США. В состав этого «центра», по словам РОГАЛЬСКОГО, входят: брат ДЮПОНА П.С. – ДЮПОН Ламмот, являющийся почетным вице-президентом (Национальной ассоциации промышленников США), Оуэн ЯНГ – председатель правления (Дженерал электрик компани) и АБРАМС Д.В. – президент (Стандарт ойл компани оф Нью-Джерси).

РОГАЛЬСКИЙ также сообщил ВАРФОЛОМЕЕВУ, что он поддерживает дружеские отношения с полковником МАКФЕРСОНОМ и генералами Л.Е. МЕЕМ и ТВИНИНГОМ, занимающими влиятельное положение в военном министерстве США.

Дружба с указанными лицами, а также связь с ХАРТМАНОМ дали возможность РОГАЛЬСКОМУ получать от них информацию по ряду важных вопросов…»

Упоминался в показаниях Варфоломеева и разведчик Ватикана – глава французских миссионеров в Северном Китае кардинал де Вьен.

Всё это было интересно, но далее шло ещё более интересное:

«…В частности, от этих лиц РОГАЛЬСКОМУ будто бы стало известно о том, что в 1949 году американский военный атташе генерал О’ДАНИЭЛЬ направил в военное министерство США так называемый план (внутреннего удара), предлагая обстрелять (в момент нападения на СССР. – С.К.) с помощью новых (бесшумных) выбрасывателей территорию Кремля бомбами большой разрушительной силы, развивающими при взрыве большую температуру.

В качестве приложения к своему «плану» О’ДАНИЭЛЬ якобы послал в Вашингтон детальный план Кремля с указанием расположения квартир членов Советского правительства, бомбоубежища и электростанции, полученных О’ДАНИЭЛЕМ агентурным путём…»

Со слов Рогальского, этот план имел мощных сторонников в «центре» Дюпона и в администрации США, включая президента Трумэна, однако наличествовал и ряд противников в госдепартаменте. Но первые были решительнее.

Впрочем, хотя О’Даниэль и выступал после возвращения в США в августе 1950 года в американской печати с антисоветскими статьями, «ястребы» США уже опасались «лобовых», «силовых» решений «русской» проблемы.

Зато Варфоломеев, со слов Рогальского, рассказал, что «в 1949 году американское посольство в Москве получило указание взять на особый учёт всех более или менее видных партийных и советских работников, которым, по мнению американцев, со стороны Советского правительства нанесены «обиды» (снятие с ответственных постов, понижение по службе и т. п.), и изыскать возможности для привлечения их к работе в пользу США…»

Уже из всего этого можно было понять, что основные тенденции в политике Запада по отношению к СССР и социалистическому лагерю определились – скрытая, но энергичная и по возможности тотальная подрывная работа и поиск «агентов влияния».

Сталин видел опасность подобных тенденций острее других, но как он был намерен противодействовать им в рамках деятельности советских спецслужб?

В известных «Протоколах советских мудрецов» известного ренегата Григория Климова фигурирует некий 13-й отдел КГБ. Но в реальном КГБ СССР такого отдела вроде бы никогда не было.

Зато он был образован – по утверждению некоторых историков – в структуре 2-го управления Главного Разведывательного Управления МГБ СССР. И задачей этого 13-го – «антисионистского» – отдела была якобы определена борьба с еврейской «пятой колонной» внутри страны.

Если это было так и на самом деле, то, судя по номеру отдела, Сталин хорошо разбирался в «играх» масонских «братьев в фартуках», на что номер отдела недвусмысленно и намекал.

Впрочем, один из компетентных историков советской разведки в разговоре со мной утверждал, что никакого 13-го отдела в ГРУ МГБ не было. Это, мол, – «утка»…

Что ж, посмотрим на ситуацию, приняв поочередно за достоверное и одно, и другое утверждение.

Допустим, это действительно «утка». Но запускают её в общественный оборот не жёлтые бульварные листки. Информация о 13-м отделе ГРУ МГБ исходит от серьёзных историков-профессионалов.

Если 13-го отдела ГРУ в природе не существовало, то зачем историки, вполне лояльные к отечественным еврейским кругам, утверждают, что такой отдел был?

Владимир Маяковский верно заметил: «Если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно…» Так кому нужно зажигать ложные маяки в море исторической информации, где таковых лжемаяков и так хватает? Зачем на высоком академическом уровне создаётся эта очередная «страшилка»?

Одно из двух…

Или 13-й отдел ГРУ, задачей которого была борьба с еврейской «пятой колонной» внутри страны, был с санкции Сталина (иначе и быть не могло) в структуре ГРУ МГБ создан, хотя в приказе министра МГБ № 006 от 05.01.53 г. об этом ничего сказано не было.

И тогда тем более не приходится удивляться, что жить Сталину оставалось после этого менее восьми недель. Тогда мы имеем право по крайней мере как версию выдвинуть корректное предположение о причастности к смерти Сталина в том числе и еврейской «пятой колонны» внутри страны.

Второй вариант: 13-го отдела ГРУ, задачей которого была борьба с еврейской «пятой колонной» внутри страны, Сталин не создавал. Но тогда мы имеем право по крайней мере как версию выдвинуть корректное предположение о том, что в том числе и мифом о якобы зловещем 13-м «антисемитском» отделе кто-то хочет задним числом оправдать физическую ликвидацию Сталина.

Вот и Арно Люстигер уверенно заявляет, что «только смерть диктатора 5 марта 1953 года, об обстоятельствах которой существуют разные гипотезы, спасла много тысяч евреев и привела к освобождению врачей». Но ведь такое заявление почти тождественно признанию существования по крайней мере косвенного «еврейского» следа в обстоятельствах смерти Сталина.

Да, когда в дело вмешивается число «13», дело всегда оказывается тёмным.

Возьмём, например, роль Берии в ликвидации «дела врачей». Какой она была здесь? Любой историк, отвечая на этот вопрос, тут же сошлётся на записку министра внутренних дел Л.П. Берии от 1 апреля 1953 года в Президиум ЦК КПСС о реабилитации лиц, привлечённых по так называемому делу о врачах-вредителях, после которой последовало Постановление Президиума ЦК от 3 апреля, закрывшее это дело и полностью реабилитировавшее врачей и членов их семей «в количестве 37 человек».

Но странно получается – очень уж настойчиво «демократические» историки подают «кровавого» – во всех остальных случаях, кроме ещё одного, – «палача» Берию благодетелем «невинных жертв» в белоснежных риза… пардон, в медицинских халатах.

С чего бы это?

И как понять странное несоответствие одного места в неправленой стенограмме выступления Хрущёва на антибериевском пленуме ЦК в июле 1953 года (см. сборник документов «Лаврентий Берия. 1953» издания 1999 года, стр. 92) и в исправленном, предназначенном для типографского размножения, «стенографическом» отчёте о пленуме (Ibidem, стр. 233)?

В неправленой стенограмме сказано:

«Интересная такая деталь, я обратил внимание. Я считаю, позорное дело с врачами, грузинское дело – это позор. Мы, члены Президиума, между собой несколько раз говорили, я говорил Лаврентию (выделение моё. – С.К.). Я получил письмо в ЦК, конечно, от генерал-полковника Крюкова, и Жуков получил это письмо. Я показал Президиуму ЦК, нужно рассмотреть…» и т. д.

В «стенографическом» же отчёте это место выглядит так:

«Обратите внимание на такую деталь. После опубликования сообщений о позорном деле «врачей-вредителей», о таком же позорном грузинском деле мною было получено в ЦК письмо от осуждённого на 25 лет генерал-полковника Крюкова. Такое же письмо получил и маршал Жуков. Я послал это письмо членам Президиума, в том числе и Берия…»

Сопоставление двух мест показывает, что из отчёта выпала ключевая фраза: «Мы, члены Президиума, между собой несколько раз говорили, я говорил Лаврентию».

Почему же эта важнейшая фраза была опущена?

Не потому ли, что Хрущёв в ораторском пылу проговорился о том, что фактическая, а не официальная инициатива о прекращении «дела врачей» шла не от Берии, а от него – Хрущёва?!

Но почему же кому-то с самого начала фальсификации смысла жизни и деятельности Берии, ещё в 1953 году, было невыгодно связывать инициативу пересмотра «дела врачей» с именем Хрущёва и выгодно – с именем Берии?

Почему такую выигрышную в глазах «демократов» инициативу они так охотно отдают «палачу» Берии – во всяком случае, охотно выдвигают его на первый план?

Не потому ли, что иначе для внимательного аналитика выплывала бы на свет Божий связь Хрущёва и «врачей-отравителей»?

Что же до Берии, то ему, как я понимаю, просто пришлось уступить нажиму Хрущёва и хрущёвцев, уступить видимым образом, ибо сопротивление было тогда смертельно опасно. Смертельно в прямом смысле этого слова! Да и, рассуждая логически, кто должен был официально поставить вопрос о реабилитации, как не глава МВД? Ведь оперативная следственная информация имелась лишь у него.

Берию можно понять. Странной смертью умер Сталин. В Лечсанупре Кремля явно что-то неладно. Кого-то арестовали, но кто-то мог и остаться. С Управлением охраны МВД тоже не всё ладно… Что оставалось сделать Берии, как не продемонстрировать якобы лояльность и усыпить бдительность отравителей, «проявив» навязываемую ему «инициативу»? При этом, возможно, сама дата записки в Президиум ЦК – 1 апреля – была скрытым намёком Берии на его подлинное к ней (записке) отношение. Самой же запиской «о врачах» Берия страховал себя и получал возможность отложить разбор этого дела на более спокойное время.

Причём надо не забывать, что даже через две, по крайней мере, недели после смерти Сталина следствие по «делу врачей», начатое в МГБ Игнатьева, в МВД – МГБ Берии свернуто не было и по-прежнему продолжалось. А вот антисионистская пропаганда, связанная с этим «делом», была прекращена сразу же после смерти Сталина, и это касалось прежде всего органа ЦК КПСС «Правды». ЦК – это Хрущёв, «Правда» – ещё не примкнувший к ним Шепилов. Берия же к пропаганде никогда отношения не имел, и сильных позиций у него в печати никогда не было.

Так, спрашивается, Берия инициировал на высшем уровне пересмотр отношения к «делу врачей» или Хрущёв и хрущёвцы?

В развитие мысли дополнительно сообщу читателю, что в 1995 году генерал Михаил Степанович Докучаев, долгое время входивший в руководство 9-го Управления КГБ СССР, засвидетельствовал:

«После смерти Сталина, освободив из-под следствия врачей и объявив амнистию в основном уголовникам (Берия-то предлагал освобождать женщин, больных и стариков. – С.К.), Хрущёв предстал перед всеми героем…»

Интересная трактовка роли Хрущёва в «деле врачей», не так ли?

В том же, что сегодня «освободителем» врачей-отравителей «демократы» выставляют Берию, есть, повторю ещё раз, глубокий смысл. Ведь врачи на самом деле были виновны как минимум в тяжелейших, уголовно непростительных врачебных ошибках. И тот, кто их освобождал, волей-неволей давал основания предполагать, что он может иметь отношение к смерти Сталина.

Убийцей Сталина «демократы» выставляют Берию. И для подтверждения этой гнусной и лживой «версии» они «обеляют» Берию в деле с врачами – «обеляют» для того, чтобы облить его чёрной краской в деле со смертью Сталина.

Причём «разоблачители» «палача», «садиста» и «монстра» Берии сделали ему в наши дни и ещё один реабилитационный «реверанс», обнародовав записку министра внутренних дел СССР Л.П. Берии в Президиум ЦК от 2 апреля 1953 года о привлечении к уголовной ответственности лиц, виновных в убийстве С.М. Михоэлса и В.И. Голубова. И эта историческая «щедрость» «демократов» в адрес Берии тоже вызывает подозрения. Очень уж настойчиво ему приписывают славу «освободителя врачей» и «разоблачителя» «убийц Михоэлса». Это тем более странно, что не исключен вариант того, что записки о Михоэлсе Берия вообще не писал и она – позднейший хрущёвский фальсификат.

В подтверждение последней версии кратко сообщу следующее.

В «записке Берии» в организации «убийства Михоэлса» со ссылками на прямые показания арестованных обвинялись министр ГБ СССР Абакумов, заместитель министра ГБ СССР Огольцов и работник МГБ СССР Шубняков, якобы ликвидировавшие Михоэлса и Голубова на загородной даче министра ГБ Белорусской ССР Цанавы.

Какова же судьба всех четырёх?

А вот какова…

Абакумов Виктор Семенович, 1908 года рождения, в 1946–1951 годах министр ГБ СССР, в июле 1951 года арестован. Осуждён Военной коллегией Верховного суда СССР 19 декабря 1954 года к высшей мере наказания. Расстрелян.

Сергей Иванович Огольцов, 1900 года рождения, активно разрабатывал «дело врачей», в апреле 1953 года был арестован по указанию Берии, в августе 1953 года, после ареста и убийства Берии, освобождён по решению Президиума ЦК КПСС. В январе 1954 года уволен из органов госбезопасности в запас и исключён из партии. В апреле 1959 года лишён воинского звания «генерал-лейтенант». Умер в 1977 году.

Лаврентий Фомич Цанава (Джанджава), 1900 года рождения, генерал-лейтенант, с октября 1951 года по февраль 1952 года заместитель министра ГБ СССР и одновременно – начальник Второго (контрразведывательного) главного управления МГБ СССР. 15 февраля 1952 года снят с должности. 4 апреля 1953 года арестован и в апреле 1955 года (по более точным данным, 12.10.55 г.), находясь под следствием, покончил жизнь самоубийством в больнице Бутырской тюрьмы.

Ф.Г. Шубняков, 1916 года рождения, в 1951 году начальник Второго главного управления МГБ СССР, в 1951–1953 годах находился под арестом по делу Абакумова, в 1953–1954 годах заместитель начальника Первого главного управления МВД СССР, затем заместитель начальника Второго главного управления КГБ СССР. Дальнейшая судьба мне неизвестна. Умер в 1998 (!) году.

Не правда ли – неожиданные биографии для таких «главных убийц» Михоэлса, как Огольцов и Шубняков?

Между прочим, выступая перед активом Ленинградской партийной организации в мае 1954 года, ни Генеральный прокурор СССР Руденко – 6 мая, ни первый секретарь ЦК Хрущёв – 7 мая, подводя итоги «расследования» истории «ленинградского дела» и густо клевеща не столько на «организатора» этого дела Абакумова – тогда ещё живого, сколько на Берию – тогда уже убитого, ни словом не обмолвились о таком «преступлении» Абакумова, как организация убийства Михоэлса.

Так писал Берия записку по Михоэлсу или не писал? А если писал, то был ли сам уверен в том, что подписал? И не была ли эта записка – если Берия её даже и подписывал, ещё одним тактическим ходом с его стороны?

Наконец, нужны ли дальнейшие доказательства того, что Михолэлс-Вовси не был убит по указанию Сталина, а был вульгарно сбит грузовиком вместе с Голубовым, с которым, надо полагать, шёл, тесно обнявшись – для взаимного поддержания равновесия, – по тёмной безлюдной улице послевоенного Минска. Ведь если было бы иначе, почему ни Огольцов, ни Шубников не понесли наказания за тяжкое уголовное деяние, якобы ими совершённое?

Не знаю, был ли и впрямь создан в недолговечном ГРУ МГБ некий 13-й отдел, но думаю, что он был бы в МГБ не лишним.

Что же до самого ГРУ, то Берия, сменив министра государственной безопасности Игнатьева и министра внутренних дел Круглова и став во главе объединенного МВД – МГБ, свежеиспеченное ГРУ упразднил, вновь разъединив его на отдельные разведывательное и контрразведывательное управления. Но это было и понятно – Сталину ГРУ было необходимо как его опора в МГБ. Берия же именно в такой опоре не нуждался. Напротив – лишняя управленческая структура мешала ему в проведении оперативного контроля за работой чекистов.

А такой контроль был тем более необходим, что «наследство» после Игнатьева Берии досталось не лучшее, а роль Управления охраны в событиях вокруг смерти Сталина выглядела странной и подозрительной.

Глава четырнадцатая

Кто усторожит сторожей самих?

Эту главу я начну с фрагмента из спецсообщения министра ГБ Виктора Абакумова Сталину № 6523/а от 1 марта 1950 года:

«…прошу Вашего разрешения рассмотреть в Военной Коллегии Верховного суда СССР и приговорить к смертной казни ФЕДОСЕЕВА Ивана Ивановича – бывшего сотрудника Главного Управления Охраны МГБ СССР, обвиняемого по подозрению (выделение здесь и далее моё. – С.К.) в шпионской деятельности.

Следствием установлено, что ФЕДОСЕЕВ, находясь на особо важном объекте охраны, на протяжении ряда лет скрытно читал секретные документы государственного значения и их содержание выбалтывал в беседах с сослуживцами и своими родственниками.

ФЕДОСЕЕВ неоднократно брал государственные документы к себе на квартиру и оставлял их там на продолжительное время.

К своим служебным обязанностям ФЕДОСЕЕВ относился преступно.

Кроме того, ФЕДОСЕЕВ, делясь с женой впечатлениями о поездке в Потсдам, положительно отзывался об условиях жизни в фашистской Германии и восхвалял Гитлера…»

Федосеев, судя по всему, входил в охрану Сталина! А это значит: предварительный отбор, ряд тщательных проверок, служба на менее ответственных местах и – как проявление особого доверия государства – допуск к охране его главы.

Тем не менее Федосеев оказался как минимум разгильдяем, свою судьбу вполне заслужившим. Что ж, ещё латиняне справедливо вопрошали: «Quis custodiat ipsos custodes? (Кто усторожит сторожей самих?)».

Несколько странным было, правда, то, что Абакумов счёл необходимым расстрелять Федосеева без серьёзной разработки связей, но, возможно, министр хотел после раскрытия «художеств» Федосеева наказать его максимально быстро – для вразумления других. Ведь Федосеев годами болтал с сослуживцами, а узнало об этом руководство не сразу. Впрочем, это ведь и непросто было для коллег Федосеева – отделить досужие разговоры в доверенном кругу от преступной болтовни.

В 1951 году арестованного Абакумова сменил Игнатьев. Какие же перемены в охране Сталина произошли при нём? Пожалуй, наиболее серьёзной была та, что охрана Сталина была вскоре серьёзно ослаблена из-за удаления из неё двух опытнейших её руководителей.

Вот как это было.

До мая 1952 года Главное Управление Охраны (ГУО) МГБ возглавлял знаменитый генерал-лейтенант Николай Власик – он его в 1946 году и основал. Однако в мае Власика, испытанного начальника личной охраны Сталина с 1935 года, в ведомстве Игнатьева ловко подставили – мол, Власик «допустил преступное расточительство и бесконтрольность в расходовании средств». И явно для того, чтобы вызвать гнев Сталина, ему расписали картину жуткого-де «разложения» Власика с представлением списка его многочисленных любовниц. Замечу в скобках, что, весьма приукрашенный, этот список «записных» московских шлюх потом пригодится хрущёвцам для моральной дискредитации уже Берии.

56-летний стареющий Власик действительно несколько подзапутался в «широкой» жизни, хотя я не зря поставил здесь кавычки – люди, близкие к Сталину, в особые загулы не впадали. Тем не менее Власика в соответствии с Постановлением ЦК ВКП(б) от 19 мая 1952 года сняли с поста начальника ГУО, вывели из состава Коллегии МГБ, исключили из партии и направили в распоряжение «соседнего» МВД «для назначения заместителем начальника управления лагеря в гор. Асбест Свердловской области». В скобках же замечу, что почему-то именно в Асбест был сослан после июньского пленума ЦК 1957 года и Л.М. Каганович – управляющим трестом «Союзасбест».

ГУО 23 мая 1952 года было преобразовано в просто Управление охраны (УО), а начальником его «по совместительству» назначили министра государственной безопасности Игнатьева, как было сказано в Постановлении ЦК, – «временно». Но это «временно» длилось почему-то до самого дня смерти Сталина.

Итак, вместо безусловно преданного Сталину Власика «руководить» охраной Сталина стал Игнатьев. При этом заместителем УО МГБ был утверждён Центральным Комитетом – также «временно» – заместитель министра госбезопасности СССР Рясной.

Но ещё до Власика в 1950 году из охраны Сталина был выведен 42-летний генерал-майор Сергей Фёдорович Кузьмичёв. Он очень мало известен, и это само по себе доказывает, что со смертью Сталина дела обстоят нечисто – очень уж на нехорошие мысли наводит сопоставление судеб двух близких к Сталину охранников в годы, предшествовавшие его смерти. Замолчать имя Власика невозможно, поэтому замолчали имя Кузьмичёва.

А ведь в 1946 году при образовании Главного Управления Охраны МГБ 1-е управление ГУО, обеспечивавшее непосредственно охрану Сталина, возглавил Кузьмичёв. В 1948 году он был назначен уполномоченным Совмина СССР по курортам Сочи – Мацеста, фактически контролируя места отдыха Сталина – там было не всё благополучно.

С 1949 года Кузьмичёв вернулся в ГУО на ту же должность. Организация охраны первого лица в государстве полна тонкостей, и тех, кто знает их, перемещать на другое место без крайней нужды нецелесообразно. Тем не менее Кузьмичёва в 1950 году переводят заместителем начальника Управления МГБ Брянской области, а в 1952 году вообще выводят из системы МГБ – как и Власика, и так же, как и Власика, переводят в МВД СССР – заместителем начальника Дубравного лагеря МВД.

16 декабря 1952 года под предлогом расследования некоторых обстоятельств по делу «группы Абакумова – Шварцмана» Власика арестовали и этапировали в Москву. И хотя из его показаний сразу было видно, что вина Власика заключалась лишь в том, что он передал письмо Тимашук от 29 августа 1948 года в тот же день Абакумову, не читая, Власика не освобождали.

А в январе 1953 года арестовывают, как и Власика, Кузьмичёва. То есть Игнатьев в последние месяцы жизни Сталина изолировал от внешнего мира тех двух людей, которые лучше всех были знакомы с организацией охраны Сталина и с людьми, его охранявшими. Ведь, оставаясь на свободе, Власик и Кузьмичёв могли или сами обратить внимание на странные моменты и ненадёжных людей в охране, или дать кому-то другому квалифицированную экспертную оценку происходящего.

Между прочим, Берия, придя в марте 1953 года в МВД – МГБ, немедленно освободил Кузьмичёва и тут же назначил его начальником восстановленного Главного Управления Охраны МВД СССР. И это очень возмущало Хрущёва. И на следующий же день после ареста Берии был арестован и Кузьмичёв.

Чтобы уж не возвращаться к этим двум генералам, сообщу, что Власика продержали под арестом до 1955 года и приговорили к 5 годам ссылки в Красноярск с лишением звания, а в 1956 году освободили со снятием судимости. Умер он в 1967 году.

Кузьмичёва освободили в феврале 1954 года, и с тех пор этот полный сил, доживший до 81 года человек из активной жизни выпал, скончавшись в 1988 году.

Итак, со второй половины мая 1952 года охраной Сталина ведал Игнатьев. Для части нашего общества непреложной «истиной» является убеждение в том, что Сталина якобы отравил Берия через своих людей. Но с января 1946 года до самой смерти Сталина охраной вождя и его обслуживанием ведал не Берия, а Игнатьев. И окружали Сталина люди не Берии, а Игнатьева! И это Игнатьев отсёк от охраны Сталина Кузьмичёва и Власика…

Поэтому нам не мешает более внимательно присмотреться к третьему и последнему министру государственной безопасности СССР Семёну Игнатьеву, то есть – к той главной фигуре, которая, едина в двух лицах, с мая 1952 года несла всю полноту ответственности за жизнь, здоровье и безопасность Сталина.

1904 года рождения, уроженец села Карловка Херсонской губернии, сын крестьянина, он в 14 лет уже работал на хлопкоочистительном заводе в Термезе, в далеком Туркестане. Как его занесло туда, я не знаю, но можно предполагать, что натура у юного Игнатьева была энергичная и боевая: в 15 лет секретарь ячейки комсомола, в 16 лет – политработник в Бухарской группе войск, в 20 лет – заведующий орготделом ЦК комсомола Туркестана. При этом в ВКП(б) он вступил лишь в 1926 году, работая в профсоюзах. А в 1935 году Игнатьев уже работал в промышленном отделе ЦК ВКП(б).

Не знаю, кто первым из высокого руководства обратил на него внимание, но то, что кто-то обратил, – вне сомнений, потому что в 1937 году Игнатьева посылают первым секретарём обкома партии в Бурят-Монголию, где он пробыл до 1943 года. Затем – пост первого секретаря в Башкирии, а с 1947 года – второго секретаря ЦК Компартии Белоруссии. В 1949 году Игнатьев – секретарь Среднеазиатского бюро ЦК, а с 1950 по 1952 год – заведующий отделом партийных, комсомольских и профсоюзных органов ЦК. При этом с 9 августа 1951 года он параллельно ещё и министр госбезопасности СССР. То есть один из главных «кадровиков» партии и при этом – главный чекист.

Как министр ГБ Игнатьев имел, конечно, непосредственное отношение и к делам еврейских националистов, и к «делу врачей», в период следствия по которому Игнатьев якобы получил инфаркт, дожив после этого с ним (?) почти до 80 лет.

Был причастен Игнатьев и ко многим другим «неблаговидным», по меркам хрущёвской «оттепели», делам МГБ. Но уж в чём он был несоменно виновен, так это в частичной деградации и депрофессионализации «органов», в наводнении их непрофессионалами из числа партаппаратчиков, а при этом – в поощрении мер физического воздействия на подследственных. Пресловутых «пыток», как я понимаю, и в МГБ Игнатьева не было, но режим в тюрьмах на Лубянке и в Лефортово был кое для кого более чем жёстким.

После смерти Сталина объединенное МВД – МГБ принял Берия, и Игнатьев становится секретарём ЦК, но ненадолго – до 5 апреля 1953 года, когда его, ещё недавно члена Президиума ЦК, опросом освободили от обязанностей секретаря ЦК, а 28 апреля опросом же вывели из состава ЦК «ввиду допущенных серьёзных ошибок в руководстве бывшего МГБ СССР».

По предложению Берии, поддержанному другими членами Президиума ЦК, Комитету партийного контроля при ЦК было поручено рассмотреть вопрос о партийной ответственности Игнатьева. Впрочем, благодаря заступничеству Маленкова он отправляется в Башкирию – всё тем же первым секретарём. После ареста Берии Игнатьева, по предложению теперь Хрущёва, заявившего 7 июля 1953 года, что Игнатьев-де был исключён «по известному навету», восстанавливают в ЦК. С июня 1957 года он – первый секретарь Татарского обкома КПСС, откуда в октябре 1960 года отправляется на пенсию. Умер Игнатьев в 1983 году, похоронен на Новодевичьем кладбище, но уже в 1954 году в трёхтомном «Энциклопедическом словаре», издаваемом Государственным научным издательством «Большая Советская Энциклопедия», биографическая справка на члена ЦК КПСС Игнатьева почему-то отсутствует.

Эта фигура лично для меня давно смутна. Кто-то считает его креатурой Хрущёва, кто-то – Маленкова, но вряд ли в 1951 году 47-летний заведующий отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК стал бы параллельно ещё и министром ГБ без интереса к нему Сталина.

Что же до Маленкова и Хрущёва, то, скорее всего, Игнатьева в разное время поддерживали оба, потому что оба имели с ним дело по работе, а способности у Игнатьева были. Зато, похоже, не было принципиальности, и, похоже, он был идеальным исполнителем воли того, кто его своей воле подчинял.

Так что, по моему мнению, «качели» карьеры Игнатьева после смерти Сталина, после смерти Берии и после падения Маленкова сами по себе способны дать пищу для раздумий о возможной роли Игнатьева в многослойном заговоре против Сталина. Небезынтересны в этом отношении и «инфаркт» Игнатьева в момент подведения итогов по «делу врачей», и его отсутствие на том заседании Бюро Президиума ЦК, где обсуждалось обнародование этого «дела».

Причём линия Берии по отношению к Игнатьеву лишний раз доказывает не только непричастность Берии к антисталинскому заговору, но и наличие у Берии серьёзных подозрений и догадок относительно роли как Игнатьева, так и кое-кого повыше в смерти Сталина.

Не исключено, что Игнатьева в заговоре против Сталина использовали и «втёмную», ловко подсовывая нужных злоумышленникам людей. Ведь и Хрущёва могли использовать так же, хотя я склонен считать, что он смерти Сталина к весне 1953 года желал вполне сознательно.

Известный сотрудник Берии, генерал Судоплатов, позднее вспоминал, что в конце февраля 1953 года, за несколько дней до смерти Сталина, он заметил в поведении Игнатьева «нарастающую неуверенность».

Судоплатов же писал, что после смерти Сталина Берия добивался ареста Игнатьева, однако поддержки в Президиуме ЦК не получил. Судоплатов связывает инициативу Берии с участием МГБ в деле с врачами, но Берия в любом случае не мог не понимать, что уж тут-то Игнатьев ни при чём – вести дело, находившееся на контроле у Сталина, министр ГБ был обязан. Так что, скорее всего, арестовать Игнатьева Берия хотел в целях расследования обстоятельств смерти Сталина. Но, похоже, наткнулся на такое сопротивление, что предпочёл временно отступить.

Повторяю, я не могу утверждать, что Игнатьев сознательно подключился к заговору против Сталина, что он Сталина ненавидел. Но его могли тонко и подло запутывать, провоцировать, пугать Сталиным… Ведь с начала 1952 года «игра» для всех антисталинских сил внутри страны и вне её приобретала всё более острый характер. Сталин уже проводил частичные кадровые чистки, но готовился к ещё более серьёзным кадровым чисткам в атмосфере широкой критики нижестоящими вышестоящих.

С одной стороны, это означало бы укрепление советского общественного строя за счёт развития в нём социалистической демократии, ранее более провозглашаемой, чем реализуемой, в силу суровых для СССР времён.

С другой стороны, это резко сузило бы кадровую базу для той многонациональной «пятой колонны», без которой Западу, США и Золотой Элите мира нельзя было и мечтать об ослаблении и уничтожении СССР и лагеря социализма.

Запад напирал. 5 июня 1952 года председатель Комитета информации при МИД СССР В. Зорин в совершенно секретном спецсообщении Сталину писал о намерении США и Англии создать в районе Балкан военно-политический блок «в составе Югославии, Греции и Турции, в котором могли бы принять участие Италия, другие средиземноморские страны и Австрия…»

Свести в один блок такие страны было непросто, и Зорин писал также о планах создания «более широкого средиземноморского блока, который объединял бы под американским руководством как балканских сателлитов США и Турцию, так и Испанию и арабские страны».

И это был лишь один из элементов той мозаики, которая прежде всего для Сталина складывалась во вполне определённую и вполне зловещую – если ничего не предпринимать – картину.

Ситуация обострялась, Запад не хотел честного партнёрства и открытого соревнования двух социальных систем. Золотая Элита мира хотела сохранить не своё политическое и экономическое лидерство в мире, а обеспечить себе безраздельную монополию на власть над миром.

Всему этому мешали прежде всего СССР Сталина и сам Сталин.

Узел затягивался…

22 марта 1952 года закончилось более чем трёхлетнее следствие по делу еврейских националистов из Еврейского антифашистского комитета, а 8 мая 1952 года в зале клуба МГБ имени Дзержинского начался суд по делу ЕАК, который закончился 18 июля 1952 года. Не были ли связаны эти события и операция по разложению Власика и его дискредитации с целью удаления Власика от Сталина и начала операции уже против Сталина?

А может, операция против Власика как начальная фаза операции против Сталина была инициирована внутренней «партоплазмой»?

А может, эта операция или некие другие действия, имеющие конечной целью смерть Сталина, были задуманы и производились троцкистами или другими ненавистниками Сталина?

Сложно сказать… Но то, что что-то и кем-то готовилось, отрицать сегодня уже нельзя. Причём сегодня возникает немало и других вопросов, скажем, таких…

Кто инициировал совмещение Игнатьевым должностей и министра ГБ, и начальника Управления охраны МГБ?

И зачем было принято это «временное» решение, растянувшееся почти на год?

И почему Игнатьев в условиях явного (для министра ГБ) обострения внешней и внутренней антисоветской деятельности не торопился подобрать для руководства охраной Сталина не «свадебных» генералов Игнатьева и Рясного, имевших и без того много повседневных обязанностей и задач, а крепкого и проверенного в деле профессионала?

А почему с октября 1952 года сотрудники органов государственной безопасности лишились выплат за воинские звания после замены общевойсковых званий на специальные? Считается, что реформа званий, по сути, – частичный возврат к старым специальным званиям, но без приоритета в две «ступеньки» по сравнению с армейцами, была идеей Сталина, который якобы хотел дать шанс полковникам МГБ, находящимся на руководящих должностях, стать генералами. Пусть так… А уменьшение денежного довольствия, последовавшее за этим, тоже было идеей Сталина?

Зачем будоражили чекистов? В целях экономии? Но надо было сокращать раздутые именно при Игнатьеве штаты МГБ, а не провоцировать недовольство всех его сотрудников.

Чем же объяснялось всё это?

Чем, между прочим, объяснялась неожиданная и внятно не объяснённая по сей день отставка личного секретаря Сталина Поскрёбышева в феврале 1953 года с должности секретаря Президиума и Бюро Президиума ЦК и его замена неким В.Н. Чернухой, сохранявшим своё положение заместителя заведующего Общим отделом ЦК КПСС до самой своей смерти в 1965 году, на 65-м году жизни?

В начале тайных «цепочек» могли быть «центры» типа «центра» Пьера Самуэля Дюпона, агенты влияния Золотой Элиты, агенты спецслужб, шпионы, троцкисты, сионисты, просто недовольные или чувствующие себя «обиженными»…

Причём в реально угрожающей Сталину «цепи» совсем не обязательно было наличие какого-то «звена» из вышеперечисленных. Подходящим системным примером здесь может быть случай Константина Устиновича Черненко. Фактически он, как дееспособный лидер государства, закончился в 1983 году после того, как министр внутренних дел СССР и недавний председатель КГБ СССР Федорчук угостил Черненко в Крыму ставридкой «собственного копчения». В тот же день здоровье Черненко резко и непоправимо ухудшилось, о чём пишет его бывший помощник Виктор Прибытков в своей книге «Аппарат».

Генеральным секретарём ЦК КПСС тогда был Андропов, уже сильно (и подозрительно!) болевший. И Черненко оказывался в партийной табели о рангах второй фигурой. После скорой смерти Андропова Черненко в 1984 году – ровно на 13 месяцев, к слову, – стал Генсеком, но состояние его здоровья в результате «угощения» Федорчука и «лечения» академика Чазова было таковым, что на долгую жизнь Черненко рассчитывать не приходилось. А «в дверях» уже стоял Горбачёв.

Если Федорчук «угостил» Черненко ставридкой, заранее зная о её особых свойствах (я этого не утверждаю, но и не исключаю), то это ещё не значит, что Федорчук был номерным агентом ЦРУ. Он мог сделать это даже из соображений высшего советского патриотизма – если ему это кто-то предложил сделать. Мол, этот старый астматик и его коллеги, старые п…, лишь дискредитируют советский строй, и надо от него не мытьём, так катаньем поскорее избавиться и дать дорогу молодым.

Вот – Михаил Сергеевич Горбачёв! Чем не кандидатура? Давай, товарищ Федорчук, послужи Советскому Союзу, а он тебя не забудет. При молодом-то Генсеке и его молодых сотоварищах мы такую Советскую сверхдержаву отгрохаем на страх империализму, что и товарищу Сталину не снилась!

Вот как могли обрабатывать (если его обрабатывали) простодушного Федорчука… И так же могли обрабатывать кого-то из тех, кто имел отношение к охране Сталина.

А могли и просто купить.

А могли и запутать.

И так ли уж важно – по какой причине рядом со Сталиным по крайней мере с начала 1953 года оказались такие злоумышленники и враги, которых обнаружить и обезвредить крайне сложно, почти невозможно…

Ибо «кто усторожит сторожей самих»?

Король Людовик XI в ответ на наивное возражение юного стрелка Квентина Дорварда относительно того, что окружённому отборной шотландской стражей королю в мощном замке можно быть спокойным, привёл именно этот латинский стих, вынесенный в эпиграф главы.

Правоту этой горькой сентенции впечатляющим образом доказала не только древняя, но и новейшая история. Я имею в виду, например, успешное покушение на индийского премьера Индиру Ганди, которая пала жертвой предательства собственных телохранителей.

Но ещё более подлым подобным примером стало предательство Сталина его же охраной. Причём поведение охраны Сталина игнатьевского образца надо считать предательским в любом случае – даже если бы игнатьевские «сторожа» не были замешаны в убийстве самого значительного человека ХХ, да и не только ХХ века.

Ну, в самом-то деле! Сколько мы ещё будем верить россказням всяких там «охранников» относительно того, что кто-то там из них «не решался» войти к Сталину?.. Что они якобы звонили Берии, а он им, якобы приехав на дачу, якобы заявил, что товарищ Сталин спит, что вы, мол, панику поднимаете.

На основании в том числе и таких вот «исторических свидетельств» Берию обвиняют как организатора убийства Сталина. Мы с этими «свидетельствами» охраны и обвинениями против Берии ещё будем с тобой, уважаемый мой читатель, разбираться.

Но и сейчас задумаемся – все ли в таких «свидетельствах» гладко?

Во-первых, с чего бы это при живом министре госбезопасности С.Д. Игнатьеве и при живом начальнике Управления охраны МГБ С.Д. Игнатьеве прямо подчинённые ему люди стали звонить пусть и заместителю Председателя Совета Министров СССР, но не имеющему к МГБ прямого отношения Берии?

Берия, после того как был «переброшен» в конце 1945 года из МВД в Спецкомитет на атомную проблему, не мог без проблем решить в 1947 году с МВД Сергея Круглова и МГБ Виктора Абакумова даже вопрос об охране здания Спецкомитета силами МГБ. А с течением лет Берия отходил от дел и от кадров МГБ уже Игнатьева всё более и более. В частности, к началу 1953 года Берия был оторван от деятельности Управления охраны уже семь лет!

Семь лет! Срок немалый…

А тут с текущим – вроде бы – вопросом по части охраны и сразу – к товарищу Берии. А товарищ Игнатьев на что? Допустим, это Игнатьев переадресовал охрану к Берии… Но Берия ведь был не мальчик. Вот ему позвонили охранники Сталина. Он ведь первым делом должен был спросить: «А что говорит Игнатьев?» И, услышав, что охрана звонит Берии по указанию Игнатьева, Берия сразу же не мог бы не насторожиться – в чём дело? И уж ехать к Сталину первым он не стал бы в любом случае!

Во-вторых, если уж у тебя, у охранника, возникли некие сомнения относительно состояния здоровья товарища Сталина, то и звони первым делом в «кремлёвку» или куда там… А при чём здесь Берия? Он по образованию даже не фельдшер. Он – архитектор.

В-третьих, если бы Берия был хоть как-то причастен к организации событий последних сознательных в жизни Сталина суток, то он бы держался в эти сутки от сталинской дачи на максимальном удалении. И если бы ему даже кто-то из охраны позвонил, то он – человек более чем неглупый и опытный – тут же переадресовал бы звонок к Игнатьеву. Мол, я-то тут с какого боку? За жизнь и безопасность товарища Сталина отвечаете вы и ваш министр, министру и звоните.

Берия – если бы он готовил и совершил преступление против Сталина, – конечно же, не поехал бы на дачу! Не поехал бы ещё и потому, что как опытный следователь он не мог не знать, сколько преступников «погорело» на том, что их тянуло на место преступления.

Зачем ехать, «засвечиваться», если дело, так или иначе, «поехало», а против «ядов НКВД Берии» противоядия нет. Уж кому, как не Берии, было о том знать!

В-четвёртых, допустим, что Берия всё же приказал однажды (не имея на то ни полномочий, ни служебного права) обо всём, что связано с самочувствием Сталина, звонить прежде всего ему. Как в таких случаях поступают те, кому такое приказание поступило? А просто – это не вопрос для любого человека, занятого делом, а не бумагомаранием. Надо доложить о приказании вышестоящего лица своему непосредственному начальнику. А уж тот или подтвердит поступившее распоряжение, или опротестует его или перед тем, кто превысил свои полномочия, то есть – перед Берией, или перед тем, кто стоит выше и Берии, и Игнетьева, то есть – перед Сталиным.

Однако Игнатьев «обеспечивал» безопасность Сталина вообще странным и недопустимым образом. И на этом, четвёртом, соображении я свой перечислительный ряд закончу – дабы совсем уж вконец читателя не утомлять.

Итак, в-четвертых… Ладно, пусть Сталин не терпел врачей или не доверял им. Но ведь это СТАЛИН! Для тех, кто связан с охраной его жизни, важно не то, что нравится или не нравится Сталину, а то, как обеспечить охрану его жизни всесторонне, надёжно и полноценно. Ленин тоже не любил охраны, но люди, ответственные за его охрану, нашли простой и очевидный выход – охранять Ленина скрытно, так, чтобы телохранители лишний раз не попадались ему на глаза. Вот и с необходимой медицинской подстраховкой здоровья Сталина можно было поступить так же… Иметь на даче все необходимое под рукой, а сменного врача включать в число охранников внешней охраны, которых Сталин в лицо мог и не знать, да и не знал.

Если, не дай бог, что случится, то и оборудование есть под рукой, и опытный специалист.

А что было в реальности?

Скажем, Жорес Медведев сообщает, что когда к Сталину, наконец, вызвали врачей, то они попросили срочно привезти его медицинские документы, то есть «историю болезни» из Кремлёвской больницы, не сомневаясь в наличии её.

А её-то и не было. Никто даже не знал, с каких пор у Сталина гипертония.

На всей даче не было даже самых примитивных лекарств и медицинских приборов. Среди многочисленной обслуги из игнатьевского Управления охраны не нашлось ни одной медицинской сестры, не то что врача.

Ж. Медведев пишет, что кто-то из врачей во время консилиума воскликнул: «Хотя бы медсестру завели под видом одной из горничных или врача под видом одного из полковников! Ведь человеку 73 года!»

Вряд ли здесь нужны комментарии. Так что и в этом смысле Игнатьев и его аппарат виновны как минимум в преступной халатности.

Хотя они, похоже, виновны и в большем – в прямом преступлении. Причём что-то много написано в литературе об охранниках, но ничего не написано о горничных. Между тем на даче Сталина был, кроме охраны, немалый обслуживающий персонал – дежурные, прикреплённые, подавальщицы, повара, библиотекари, садовники, которые постоянно находились около Сталина. А ведь сказано: «Ищи женщину»…

Что же до того, что охранники якобы боялись лишний раз Сталина потревожить, то и в это не очень-то верится. Во всяком случае, Сталин никого живьём не ел – ни на завтрак, ни на ужин. Во всяком случае, тогда, когда его охраной ведал генерал Власик.

И не наводят ли бывшие охранники Сталина (или безвестные редакторы их показаний) тень на и так не очень-то ясный то ли февральский, то ли мартовский день, а заодно и ночь?

Если заговор против Сталина был – а он был, то в реальном масштабе времени никто из участников этого заговора – ни из числа высокопоставленных лиц, ни из числа исполнителей – не мог предполагать, что обстоятельства смерти Сталина будут когда-либо анализироваться публично и независимо от официальных властей. Поэтому, как я догадываюсь, о правдоподобной и непротиворечивой версии прикрытия никто не позаботился ни тогда, ни позднее.

Кто-то из охранников мог лгать намеренно – как изворачивающийся участник преступления. Но вряд ли сознательно лгала вся внутренняя охрана дачи… Ведь из её числа к умерщвлению Сталина если и был кто-то причастен, то – не более одного-двух человек. А возможно, и вообще ни один – кроме охраны была ведь и обслуга.

Охранники – и тогда, и через много лет – могли многое путать и без злого умысла – как часто путают важнейшие детали свидетели преступлений. Да и состояние шока тоже надо учитывать.

Непосвящённые и непричастные могли лгать ненамеренно («Врёт как очевидец», – говорят юристы) и даже своими правдивыми показаниями и воспоминаниями невольно прикрывать намеренную ложь других. Надеюсь, читателю не надо объяснять, что я имею в виду?

А пытаясь принять весь этот конгломерат «свидетельств» всерьёз, путаются и те исследователи, которые пытаются эту путаницу распутать и свести её в непротиворечивую картину.

Но если Сталин был убит – а он был убит, на основании свидетельских показаний картину его смерти выстроить невозможно в принципе! Я позднее на этом немного остановлюсь.

При этом я, как и обещал в начале книги, не буду заниматься криминальными изысканиями относительно последних суток жизни Сталина, проведённых им в здравом уме и ясной памяти.

Но кое-что об этих последних сутках сказать надо.

Глава пятнадцатая

«Тайная вечеря» и поцелуй Иуды

Тогда один из двенадцати,

называемый Иуда Искариот,

пошёл к первосвященникам и сказал:

что вы дадите мне, если я предам Его?

Они предложили ему тридцать сребреников;

И с того времени Иуда стал искать

удобного случая предать Его.

…

Когда же настал вечер, Он

возлёг с двенадцатью учениками;

И когда они ели, сказал:

истинно говорю вам,

что один из вас предаст Меня.

Евангелие от Матфея, (Глава 25, стихи 14–16, 20–21).

…Отверженному отраву

В чаше преподнесли.

…

Сказали ему: «Проклятый,

Пей, осуши до дна…

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна…»

Иосиф Джугашвили (Сталин)

В 1953 году предпоследний день зимы, 27 февраля, пришёлся на пятницу. 28 февраля – суббота, а в воскресенье уже начиналась весна, по крайней мере – официально.

Зима была, считай, прожита.

Сталин в феврале принимал редко, но вряд ли это было признаком нездоровья, особенно если вспомнить свидетельства Браво и Менона. Скорее Сталин обдумывал предстоящие события и не считал разумным тратить силы и энергию раньше их начала. Сил-то с годами не прибывало.

16 февраля он провёл в своём кремлёвском кабинете совещание с «Тройкой». Берия, Маленков и Булганин были у него недолго. И сама краткость их пребывания у Сталина позволяет предполагать в этом совещании не обсуждение проблем, а оперативный доклад «Тройки» Сталину и получение ею указаний от него.

17 февраля Сталин принимал индийского посла Менона, после чего в сталинском кабинете вновь на 15 минут собралась «Тройка».

Общение же с другими членами высшего руководства было ограничено до минимума.

Ёщё прошлой осенью, 10 ноября 1952 года, было решено проводить заседания Президиума ЦК раз в месяц, а заседания Бюро Президиума ЦК – еженедельно по понедельникам.

Начиная с первого заседания Президиума ЦК, состоявшегося 18 октября 1952 года, Сталин вёл и все последующие заседания, кроме заседания Бюро Президиума ЦК 9 января 1953 года, когда обсуждались пропагандистские мероприятия по «делу врачей».

При этом последнее заседание Президиума ЦК пришлось на начало декабря, а в январе и в феврале Президиум ЦК не собирался.

Что же до Бюро Президиума ЦК, то оно последний раз собиралось 26 января, не собравшись в феврале ни разу. Все это напоминало затишье перед бурей, и это затишье не сулило ничего хорошего только Хрущёву – если иметь в виду высшее руководство.

Сложным оказывалось и положение Игнатьева. Он мог предполагать, что доживает, как министр, последние дни. «Огрехов» и даже грехов у Игнатьева накопилось к концу зимы 1953 года немало, и он не мог не вспоминать судьбу своего предшественника, экс-министра ГБ Абакумова, ныне сидящего в узилище у пока министра ГБ Игнатьева. А если Игнатьев был хотя бы косвенно связан с заговором против Сталина, то он тем более должен был чувствовать себя не лучшим образом, и это могло отражаться на его поведении так, что оно выглядело ещё более подозрительным.

На понедельник, 2 марта 1953 года, хотя по «штатному расписанию» это был день заседания Бюро Президиума, было назначено расширенное заседание всего Президиума ЦК, которого все заждались.

Да, 2 марта должно было решиться многое – как в концептуальном отношении, так и в кадровом. Не могли не рассмотреть на Президиуме и ход следствия по «делу врачей» – с принятием принципиальных по нему решений.

И Сталин решил отдохнуть. Вечером 27 февраля он поехал в Большой театр – посмотреть «Лебединое озеро». В правительственной ложе сидел один, в глубине – чтобы его не видели из зала.

Балет Чайковского Сталин любил и смотрел много раз, но в том, что накануне смерти он смотрел именно его, нет символики и скрытого смысла – Сталин смотрел то, что стояло в репертуаре. Я утверждаю это так уверенно потому, что это подтверждается самим фактом сохранения инкогнито Сталина в тот вечер. Если бы он, допустим, заранее попросил поставить на определённый вечер определённый спектакль, то при любой маскировке его личной в том заинтересованности вряд ли удалось бы полностью скрыть от любопытных факт предстоящего посещения Сталиным Большого театра. Однако все совпало удачно – Сталину надо было наедине с самим собой расслабиться и отдохнуть перед утомительным, эмоционально непростым и длительным заседанием 2 марта, и тут кстати был любимый балет с любимой музыкой.

А в субботу, 28 февраля, Сталин пригласил к себе на «ближнюю дачу» членов «Тройки», то есть Берию, Маленкова и Булганина, и…

И – Хрущёва.

В своих воспоминаниях, упоминая о которых мне каждый раз хочется взять оба слова – и «свои», и «воспоминания» – в кавычки, Хрущёв писал:

«…Он пригласил туда (в кремлёвский кабинет. – С.К.) персонально меня, Маленкова, Берию и Булганина. Приехали. Потом говорит снова: «Поедемте покушаем на ближней даче». Поехали, поужинали… Ужин затянулся… Сталин был навеселе, в очень хорошем расположении духа…»

Жорес Медведев, приводя эти строки Хрущёва, пишет, что этот ужин, «который выглядел для Хрущёва как неожиданный, был, естественно, подготовлен…»

Пожалуй, Ж. Медведев и не догадывается, насколько он тут прав! А возможно, он все и понимает, но сознательно уводит нас от верной догадки. Нет, дело было не в стремлении, как уверяет Медведев, «…отвлечься, отдохнуть, поужинать с друзьями, выпить вино» перед тем, как принять «после долгого периода раздумий… радикальное решение».

Если бы дело было в желании расслабиться, компания у Сталина была бы наверняка другой – ни один из четырёх приглашенных Сталиным на ужин 28 февраля не входил в его душевно близкий круг. Уж Клима-то Ворошилова с Семёном Будённым, да и Вячеслава Молотова Сталин пригласил бы. Современные фальсификаторы образа и эпохи Сталина приписывают ему намерение в те дни чуть ли не отправить троих из этих четверых на плаху, но я не рекомендую никому хоть как-то брать в расчет подобные «версии». Политически Сталин от давних друзей действительно отдалялся, а точнее – они политически не то чтобы отдалялись, но отставали от Сталина… Но Сталин-то – по Хрущёву и Медведеву – хотел просто отвлечься. А Ворошилов, Молотов, как и конармеец Будённый, в круг его души входили. Причём уже через день ему не помешали бы их понимание и поддержка…

Но хотел ли Сталин в последнюю субботу зимы 1953 года расслабиться? Для этого ли он пригласил к себе, кроме членов «Тройки», ещё и Хрущёва?

Происходившее в тот вечер за столом на даче Сталина осталось между ним, четырьмя его сотрапезниками и Богом. Поэтому то, что сейчас читатель прочтёт, – лишь догадка автора. Но я надеюсь, что реконструировал суть того исторического вечера верно. И если я не ошибаюсь, Сталин тогда не расслаблялся, не отдыхал, а уже работал!

И работал напряжённо!

Великие и деятельные натуры – а Сталин всегда относился к ним – не расслабляются в преддверии больших событий два раза! Это как в нелегком походе. Ты идёшь, ты устал. Нужен привал, и ты его делаешь, расслабляясь по возможности максимально – ведь тебя опять ждёт нелёгкий путь. Но после привала, когда он позади, тут же делать ещё один привал глупо. Результатом неизбежно будет не дополнительное расслабление, а утрата нужного тонуса.

Вот Сталин и устроил себе «привал», посмотрев чарующий балет Чайковского, очень для духовной рекреации подходящий. И если бы он хотел сохранить расслабление бойца перед боем 2 марта, то он провёл бы субботу 28 февраля и воскресенье 1 марта опять-таки наедине сам с собой.

А он пригласил в субботу «Тройку» и Хрущёва – на якобы «расслабляющий» ужин.

Зачем?

По Жоресу Медведеву – чтобы «расслабиться».

А например, по «генералу» Волкогонову выходит, что Сталин их пригласил чуть ли не для того, чтобы сделать выволочку всем, кроме Булганина. Причём Берию Сталин якобы расспрашивал о «деле врачей», к которому Берия тогда не имел никакого касательства. Волкогонов утверждает, что гости усмотрели в этом некие зловещие намеки на близкие свои аресты и т. д. Мало того что это – ложь, это ещё и глупая ложь хотя бы потому, что через день предстоял бурный Президиум ЦК, и Сталин никак не стал бы бросать любые упрёки и обвинения в узком застолье, когда всё это было уместнее сделать в публичной и официальной обстановке.

Насколько я понимаю, Сталин к началу весны 1953 года уже полностью сложил для себя все элементы политической «мозаики» – как внешние, так и внутренние – в нечто единое целое.

То есть он убедился в том, что «холодная война», провозглашённая Черчиллем и непрерывно расширяемая Трумэном, начинает достигать своего системного пика. Причём своеобразие ситуации заключалось в том, что впервые, несмотря на всё более обостряющуюся ситуацию, ни одна из сторон не могла уже перевести войну двух мировых лагерей из «холодной» фазы в «горячую» без риска получить – говоря языком более поздних времён – неприемлемый для себя ущерб.

Обе стороны уже имели атомное оружие, а США 1 ноября 1952 года испытали в Тихом океане первое в мире термоядерное устройство «Майк» с мощностью 10 мегатонн, то есть – 10 миллионов тонн тротилового эквивалента. Правда, это было сооружение весом в десятки тонн, но Сталин знал о возможности создания транспортабельного термоядерного заряда – работы по советской термоядерной бомбе РДС-6с уже подходили к концу.

Возникал «ядерный пат», и тут могло быть два варианта развития ситуации на планете.

Первый – всё же «горячий» вариант. Сталин знал, что по количеству и суммарной мощности ядерного арсенала Россия сильно уступает Америке. Три с половиной месяца назад, 16 ноября 1952 года, США в испытании «Кинг» успешно взорвали бомбу с тротиловым эквивалентом в несколько сотен тысяч тонн, то есть уже имели атомные бомбы такой мощности, которую Курчатов и Берия обещали обеспечить лишь в термоядерной бомбе. И Запад под рукой США мог решиться на «горячий» «крестовый поход» против СССР и социализма – пока он ещё имел реальные шансы на успех.

Но более вероятным и выигрышным для Запада – и Сталин понимал это – был бы всё же «холодный» вариант постепенного разрушения социализма за счёт внутренней подрывной работы в лагере социализма, направляемой и координируемой извне. Бомбы не атомные, не водородные, а идеологические, пропагандистские. Плюс – «пятая колонна»…

Предстояла борьба Мирового Добра и Мирового Зла за умы и души людей на планете, и первый серьёзный сталинский удар в этой войне Сталин уже обдумал и был готов его нанести. Лишить врага народов и свободы – империализм его внутренней агентуры в СССР, и лишить не путём чисток по образцу 1937–1938 годов, а путём скорого и решительного избавления советского общества от переродившейся и шкурной части руководства, лишая её возможности влиять на общество – вот каким был замысел этого сталинского удара.

Если бы за счёт разворачивания той самокритики, о которой в последнее время много было сказано, но которая пока удавалась не очень, из руководящих и прочих системно значимых кресел были вычищены самодуры, бюрократы, разгильдяи, бездари и рвачи, то… То среди них автоматически оказались бы многие из уже имеющихся или потенциальных членов «пятой колонны».

Не может иметь успеха тот полководец, который не уверен в своих маршалах и генералах. Этот горький урок Сталину преподал его собственный предвоенный генералитет, «прошляпивший» начало войны. Опираться надо на тех, в ком уверен. Но на кого?

Роль Ставки Верховного Главнокомандования играло теперь Бюро Президиума ЦК, а роль Генерального штаба – весь Президиум ЦК.

Как мог строить расчёт Сталин?

Пожалуй, так…

Бюро Президиума ЦК – это Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Первухин, Сабуров, Хрущёв. К ним надо было, при серьёзном расчёте, присоединить таких членов Президиума, как Молотов и Микоян.

Берия, Маленков и Булганин – это «Тройка». Худо-бедно, но Сталин решил опереться на неё.

Ворошилов, Каганович и Молотов – старые соратники, которые в решительный момент пойдут за ним, даже не соглашаясь с ним – как раньше истинные большевики-ленинцы шли за Лениным.

Первухин и Сабуров – толковые работники, до высшего государственного уровня пока не дотягивающие, самостоятельного политического веса не имеющие, но за Сталиным идущие уверенно и сознательно.

Старый друг Анастас… Давно, 28 марта 1928 года, он написал ему письмо, которое закончил так: «Словом, держись и не унывай – наша должна взять. Твой И. Сталин». Сейчас Анастас сдал… Но он тоже не пойдёт против – ни на людях, ни внутри себя. В конце концов, все они начинали жизнь и продолжали её как люди вполне определённой идеи. И от неё никто из старых друзей не отступился – Сталин не для красного словца сказал в прошлом октябре, что Молотов готов в любой момент отдать за партию жизнь. Сталин ведь и сам был готов сделать это в любой момент.

Итак, сомневаться надо было только в Хрущёве. Причём Сталин мог иметь о нём уже и серьёзную негативную информацию. Но Сталин верил людям до последнего и был склонен скорее прощать, чем карать, хотя нередко приходилось и карать.

И он решил накануне решительных разговоров 2 марта посмотреть Хрущёву в глаза.

Вот в чём состоял, как я понимаю, смысл той «тайной вечери», на которую Сталин пригласил Хрущёва в субботу 28 февраля 1953 года от Рождества Христова.

Жорес Медведев заявляет, что, напротив, это Берию и Маленкова Сталин пригласил-де потому, что мог предполагать: «Берию и Маленкова он встречает у себя на даче в последний раз». Сталин, намекает Ж. Медведев, уже решил судьбу обоих так, что она должна была вскоре оборваться по меньшей мере политически, а возможно, и физически.

А ведь всё было, как я понимаю, «с точностью до наоборот»! Решалась судьба Хрущёва. И он, похоже, это знал заранее или понял в ходе «вечери».

Но вот уж не знаю – понял ли это Сталин…

Из всех членов сталинского Политбюро лишь Хрущёв был подлинно талантливым лицемером. Сравним две характеристики его…

Первая:

«Меня подкупала простота и доступность Никиты Сергеевича. Выходец из рабочих, он вёл себя очень демократично, и я поначалу был просто влюблён в него. Да и у большинства он вызывал огромные симпатии…»

Вторая:

«Вообще, Хрущёв был злобным и мстительным человеком. Характерна в этом отношении его расправа с Тевосяном, выдающимся металлургом, умницей, прекрасно знающим мировую практику (работал на заводах Круппа). Как-то он поспорил с Хрущёвым по специальному вопросу. Хрущёв: «Ты что со мной споришь?» – «Да я же металлург и знаю этот вопрос, а вы чепуху говорите». Через два дня Тевосян был снят и полностью отстранён от дел».

Первая характеристика принадлежит Д.Т. Шепилову и приведена в книге о нём «И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, учёном, воине и политике» издания 1998 года на странице 123.

Вторая характеристика принадлежит… тоже Д.Т. Шепилову и приведена в книге о нём «И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, учёном, воине и политике» издания 1998 года на странице 134.

Нужны комментарии?

Примеры можно продолжить, но стоит ли?

О том, как проходил этот вечер, мы знаем в основном из «воспоминаний» Хрущёва, на которые не то что можно полагаться в последнюю очередь, но вообще полагаться нельзя во всём, что касается тогдашних диалогов, атмосферы, реакции Сталина и т. п.

Итак, Хрущёв был изощрённым лицемером – как это часто бывает с людьми, с детства мечтающими об одном: выбиться в люди. «Мыкыта», как шутливо называл его Сталин, – выбился. И, как все люди его склада, после этого жил одним – удержаться.

Он был энергичен, по-своему неглуп и по-своему талантлив, но безусловно талантлив он был в одном – в зверином желании жить. Сказав «в зверином», я имею в виду не безжалостность – хотя Хрущёв мог быть и бывал безжалостен; не кровожадность – хотя Хрущёв не был чужд и этой черты. Сказав «в зверином», я имею в виду лишь инстинктивность этого нутряного желания Хрущёва. Инстинкт самосохранения присущ всему живому, но лишь человек способен преступать его, зажимать его в себе во имя долга или иной нематериальной цели.

Так вот, в этом смысле Хрущёв был зверем, а не человеком. Как, впрочем, и все остальные люди его склада и его жизненной философии, если в их случае можно говорить о какой-либо философии.

Сталин же был прежде всего человеком – всегда и во всём, если иметь в виду высокий и точный смысл этого понятия. И поэтому он был проницателен лишь по отношению к врагам. Маяковский написал о Ленине: «Он к товарищам милел людскою лаской, он вставал к врагам железа твёрже…» Но это было и обобщенной нравственной чертой всех вообще большевиков-ленинцев и, конечно, Сталина.

Врагам Сталин не доверял никогда, и порой эта его недоверчивость даже играла с ним злые шутки.

А вот своим он доверял всегда – если считал своими. На его даче всегда стоял, например, электрический чайник на столике и рядом – всё необходимое для заварки. Это было сделано для того, чтобы Сталин, работая ночью, мог попить чаю, не беспокоя горничную! Причём около чайника часовой, естественно, не стоял. И это, уважаемый читатель, говорит не о подозрительности, а о доверчивости Сталина – в своём кругу. И эта доверчивость тоже не раз играла с ним злые шутки.

Последний же раз он ошибся с Хрущёвым.

И ошибся до смерти.

В своих воспоминаниях Хрущёв то и дело в отношении Сталина лжив. Он лжёт, например, что во время одного из его приездов на дачу Сталина тот якобы сказал далеко от него севшему Хрущёву что-то вроде: «Почему прячешься? Я тебя не собираюсь арестовывать. Подвинь бумаги и сядь поближе…»

Конечно это – ложь. Не будучи, естественно, свидетелем описанной Хрущёвым сцены, я могу утверждать это уверенно – она абсолютно не в стиле Сталина.

Показательно и то, как Хрущёв раз за разом пытается представить Сталина чуть ли не алкоголиком. Вот он вспоминает встречу на «ближней даче» 1953 года и пишет, что Сталин был в хорошем настроении и поэтому-де сам много пил и других принуждал…

А вот как описывает стол Сталина венгр Матиаш Ракоши, долго живший в России:

«Еда и напитки ставились на большой стол, и каждый обслуживал себя сам, в том числе и Сталин… По вечерам Сталин даже (выделение жирным курсивом моё. – С.К.) выпивал. Я нередко наблюдал, как из узкой… рюмки он маленькими глотками пил красное цимлянское вино или шампанское. Но это было похоже у Сталина на то, как он курил, больше времени тратя на распечатывание коробки папирос «Герцеговина Флор» и набивку трубки, чем на само курение…

Обстановка на таких ужинах была непринуждённой…»

Я не знаю, как оно там всё было в тот, последний, сталинский вечер, особенно если иметь в виду его психологический рисунок. И если кто-то уверяет, что он-то знает, такому «исследователю» можно не верить изначально.

Но для Сталина и для всех остальных его сотрапезников это не было дружеским застольем, хотя внешне всё выглядело так. Надо сказать, что кроме хрущёвского, мы имеем свидетельство ещё одного тогдашнего сталинского гостя – Булганина. Оно дошло до нас, правда, в письменном пересказе – тоже не очень-то достоверном и аутентичном – маршала Жукова, записанном то ли в 1963-м, то ли – в 1964 году то ли самим Жуковым, то ли кем-то из его окружения. Двадцать шесть страниц машинописного текста из личного архива Жукова с 1974 года хранились в Общем отделе ЦК, а в 1995 году были переданы в Российский Государственный военный архив из Архива Президента РФ.

Вот фрагмент этой записи:

«Во время похорон СТАЛИНА БУЛГАНИН мне рассказал о той ночи, во время которой со СТАЛИНЫМ случилось несчастье. Вечером у СТАЛИНА на даче собрались ХРУЩЁВ, БЕРИЯ, МАЛЕНКОВ и БУЛГАНИН – три неразлучных друга, как об этом всегда хвастался БУЛГАНИН (это не подтверждается, вообще-то, ничем. – С.К.). После разговора о делах (выделение моё. – С.К.) все сели за стол ужинать. СТАЛИН был в хорошем настроении и много шутил. Ужин, как это часто бывало у СТАЛИНА, затянулся до 2 часов ночи…»

Мы ещё вернёмся к этим воспоминаниям Булганина – при всей сомнительности их происхождения я им верю по ряду причин больше, чем многим другим, и уж тем более «воспоминаниям» Хрущёва… А сейчас я привёл этот фрагмент для того, чтобы показать – внешне атмосфера была действительно открытой, причём сам Хрущёв сообщал, что объектом беззлобных шуток Сталина был чаще всего он. Что ж, и Христос отметил из всех учеников именно Иуду.

Хрущёв, конечно, всё решил для себя не во время ужина – всё было решено им и теми, с кем он был уже «повязан» общим злоумышлением, раньше. Но я не исключаю, что в ходе ужина он ещё более укрепился в понимании того, что Сталин должен умереть.

И так ли уж теперь существенно, Хрущёв ли влил отраву в чашу Сталина или это сделал кто-то из персонала или охраны дачи по Хрущёвскому кивку. А возможно, всё было сделано и без Хрущёва – он мог даже не знать, кто именно из окружающих Сталина тот. Но то, что такой или такие на даче есть, Хрущёв, как я понимаю, знал.

Потому он так и заискивал, и лебезил перед Сталиным.

Между прочим, у Хрущёва, единственного из всех его коллег по высшему руководству, был и личный мотив для убийства Сталина: судьба сына Хрущёва. Леонид Хрущёв был то ли сбит в бою, то ли просто не вернулся из боя и оказался в плену. История эта темная, что видно и из свидетельств такого, например, информированного человека, как генерал Докучаев, много лет прослужившего в 9-м Управлении КГБ СССР.

У Сталина тоже был в германском плену сын Яков. Причём сегодня можно достаточно уверенно говорить о том, что он не погиб, а был именно в плену и вёл себя там абсолютно достойно. Однако Сталин не мог предпринимать что-либо для освобождения рядового офицера-артиллериста Джугашвили и не стал санкционировать какие-то действия на высоком уровне по освобождению из плена рядового летчика, вся «незаурядность» и «значение» которого заключались в том, что он носил фамилию «Хрущёв».

Хрущёв затаил злобу – он ведь был человеком мстительным, но объяснять его участие в заговоре против Сталина личными мотивами было бы легкомысленно. Все было серьёзнее и прозаичнее.

Но был ли Сталин лишён жизни насильственно? Я на протяжении всей этой книги говорю об этом, как о фактически достоверном факте, но так ли это – несмотря на все мои утверждения, несмотря на, казалось бы, подлинные медицинские документы о ходе болезни и о вскрытии тела Сталина после смерти, приведённые Добрюхой-НАДом и т. д.?

О книге Добрюхи и других подобных книгах мы вскоре поговорим… Но, коль уж вопрос затронут, остановимся на нём безотносительно к мнимым и подлинным открытиям Добрюхи.

Так, Молотов, когда его прямо спросили, могли ли Маленков, Берия и Хрущёв отравить Сталина, «когда выпивали с ним в последний день перед болезнью», ответил: «Могло быть. Берия, Маленков были тесно связаны, Хрущёв примкнул к ним и имел свои цели. Он всех перехитрил…»

Берия и Маленков действительно были дружны – их за много лет не могла не сблизить хотя бы та ответственность, которую они несли за одни и те же или смыкающиеся друг с другом участки государственной работы. Но их блок с Хрущёвым? Да ещё с момента образования «Тройки» образца 1953 года? Нет, тут у Вячеслава Михайловича что-то не всё связывается. Но само его допущение версии о насильственной смерти Сталина многозначительно.

По подсчётам Ж. Медведева имеется не менее десяти версий политического заговора против Сталина с целью его устранения. Медведев же сообщает, что предположение об убийстве Сталина можно найти в половине биографий Сталина, изданных на Западе, и даже в краткой биографии Сталина, помещённой в Британской энциклопедии.

Упомянутый выше генерал Докучаев, знавший по службе не одного бывшего охранника Сталина, пишет, что Сталин являлся, несомненно, постоянным объектом покушений на него со стороны троцкистов, репрессированных, агентуры абвера, разведок иностранных государств и, наконец, сионизма. И далее он продолжает:

«Предполагать, что этот гнусный акт (убийство Сталина. – С.К.) совершил кто-то из ближайшего окружения, было бы не логично, но в то же время это предположение остается поводом для определённых размышлений… По рассказам полковника С.В. Гусарова, в то время служившего в охране И.В. Сталина, такая возможность существовала…»

Увы, она не просто существовала, она была реализована. А вот как она была реализована, сейчас вряд ли можно установить, если даже провести тщательное исследование всей массы показаний и «показаний» свидетелей и очевидцев с составлением циклограмм и прочего – даже если этим будет заниматься опытнейшая следственная бригада.

Я тягаться с ней не намерен, ограничившись рядом примеров несоответствия в свидетельствах. А для начала сообщу, что тот же генерал Докучаев свидетельствует: в СССР любые записи даже о незначительных случаях из личной жизни государственных лидеров для работников охраны были строжайше воспрещены, потому что за любой «мелочью» мог стоять государственный секрет, даже устное разглашение которого могло привести, например, к дипломатическим осложнениям с тем или иным государством.

С другой стороны, тот же Докучаев свидетельствует, что ребята в охране работали настолько здоровые, что могли выпить стакан водки и идти на пост, сказав: «А чё со мной будет?»

Вопрос «А чё может быть с подопечным, «охраняемым» телохранителем в таком состоянии?», похоже, не возникал не только у самого охранника, но и у его непосредственного начальства.

Правда, Докучаев оговаривается, что таких, мол, в конце концов увольняли… Но ведь их моральный облик был сомнительным уже и тогда, когда они ещё охраняли того или иного государственного деятеля – того же Сталина? А пьющий человек – находка для шпиона и террориста потенциально намного более ценная, чем самый болтливый болтун.

Интересно то, что, рассуждая на тему убийства Сталина в 1995 году, генерал Докучаев был более категоричен в допущении версии убийства, чем через десять лет, в 2005 году. А ведь в 1995 году он хотя и склонен был «повесить» убийство или на Берию, или на Хрущёва, склоняясь к варианту Берии, сам же высказал предположение о том, что Берия всего лишь располагал достоверными данными о сговоре против Сталина, в связи с чем Лаврентия Павловича и «убрали с дороги»!

Последнее очень похоже на правду, хотя Берия мешал не только убийцам Сталина, но и всей разлагающейся «партоплазме». Однако то, что он имел возможность разоблачить заговорщиков, тоже имело, конечно, своё значение. Я лишь уточню, что Берия, скорее всего, действительно располагал некими достоверными данными об антисталинском заговоре, но получил их не до, а после убийства, придя в объединённое МВД.

Напраслину на Берию возводят многие, но не исключающий – осторожно – его вины генерал Докучаев чуть ли не единственный среди подобных «обвинителей» заслуживает уважения, хотя он тут и ошибается. Ренегат и прямой государственный преступник Авторханов, предатель-перебежчик Олег Гордиевский, ренегат Волкогонов, хамелеон Радзинский, путаник Добрюха, братья-«историки» Медведевы и т. д. и т. п – вот далеко не полный только «отечественный» перечень тех, кто указывает на Берию, который и не мог, и не был в числе убийц Сталина. Лишь политический хамелеон Леонид Млечин сомневается в вине Берии, да и то, естественно, фарисейски…

При этом ещё один автор, писавший о смерти Сталина, – Николай Добрюха, в своей книге «Как убивали Сталина» (я о ней ещё скажу) вроде бы обвиняет Берию, но сам же сообщает о вызывающем даже у него сомнение свидетельстве причастности Берии к убийству Сталина, исходящем «от живущего на Западе собирателя сплетен Романа Бракмана». Добрюха приводит «сплетню», ссылаясь на стремление дать полную «информационную картину».

Что тут можно сказать? Какая там «полнота»! Одной ложью больше, одной меньше… А вот дезинформационная картина, обрисованная Добрюхой, оказывается на удивление полной: Бракман-де узнал от некого Нугзара Шария, заслуженного артиста Грузинской ССР и якобы сотрудника грузинской редакции радио «Свобода» в Мюнхене, о том, что он-де, Нугзар Шария, собственными глаза… пардон, ушами слышал, как его дядя Петр Шария слышал, как Берия «в кругу освобождённых им из тюрьмы мингрельских генералов… хвастался, что он отравил Сталина и спас их от верной смерти, а всех мингрелов от высылки».

Итак: Бракман рассказал то, что слышал от Нугзара Шария, который слышал от Петра Шария то, что последнему сказал Берия.

Н-да…

Но тут, пожалуй, надо кое-что пояснить подробнее…

Петр Шария действительно входил в окружение Берии, был арестован по известному «мингрельскому делу», в апреле 1953 года освобождён, до ареста Берии был одним из его помощников по Совмину, а после ареста Берии был вновь арестован, осуждён, в 1963 году освобождён и работал в Академии наук Грузинской ССР, скончавшись в 1983 году на 81-м году жизни.

Однако в весьма запутанном «мингрельском» деле, с которым были связаны хотя и значительные, но не тотальные депортации из Грузии в Казахстан, наметился просвет ещё при жизни Сталина. Хронология тут такова…

9 ноября 1951 года Политбюро приняло Постановление «о взяточничестве в Грузии и об «антипартийной группе Барамия», а 27 марта 1952 года – ещё одно Постановление «о положении в Компартии Грузии». Но уже 4 июня 1952 года Сталин в своей телеграмме первому секретарю ЦК КП(б) Грузии Мгеладзе и другим членам Бюро грузинского ЦК выразил недовольство деятельностью министра госбезопасности Рухадзе и писал:

«ЦК ВКП(б) считает, что т. Рухадзе встал на неправильный и непартийный путь, привлекая арестованных (имеется в виду группа Барамия. – С.К.) в качестве свидетелей против партийных руководителей Грузии… ЦК ВКП(б) не сомневается, что если стать на путь т-ща Рухадзе и привлечь арестованных в качестве свидетелей против т. Рухадзе, то арестованные члены группы Барамия могли бы сказать про него гораздо больше и несравненно хуже. Это факт, что именно они во главе с Барамия требовали снятия т. Рухадзе с поста министра месяцев восемь назад и обвиняли его во всякого рода уголовных делах…»

Это был, с одной стороны, прозрачный намёк на то, что не так уж безнадёжно черны в глазах Сталина арестованные «мингрелы» и не так уж белоснежен арестовавший их Рухадзе… Сталин ведь знал своих кавказцев!

А 9 июня 1952 года Рухадзе и вовсе был снят и вскоре арестован. Поскольку именно Рухадзе инициировал «дело мингрелов» и вкупе с Игнатьевым его вёл, можно было предполагать, что финал этого «дела» будет не таким уж и безрадостным для «мингрелов», независимо от того, жив будет Сталин или нет. К слову, Рухадзе расстреляли по приговору Военной Коллегии Верховного суда СССР в 1955 году – много позже после смерти и Сталина, и Берии.

Есть, правда, ещё одна фигура, повинная – по мнению помянутого выше Леонида Млечина – в смерти Сталина. Это… сам Сталин, который, по уверениям Млечина, создал вокруг себя такую атмосферу страха, что и охрана, и прибывшие на дачу по вызову члены Бюро Президиума ЦК не решались лишний раз к вождю прикоснуться, чтобы ему помочь. Поэтому-де Сталин убил себя сам, глубокомысленно резюмирует Млечин. Вторит ему и «демократический» «историк» профессор Наумов, который заявляет, что в «империи»-де Сталина боялись все, включая самого Сталина.

Млечин, впрочем, как это ни странно, верно отмечает несостоятельность версий о том, что охрана вначале позвонила Берии, и сообщает, что вначале она позвонила, как и положено, Игнатьеву. А тот уж якобы переадресовал её к Маленкову, который поднял Берию, Булганина и Хрущёва. Но далее Млечин – от себя не уйдёшь! – повторяет бредни о Берии, якобы то радующемуся беспамятству Сталина, то якобы притворно падающему перед ним на колени…

«Объективности» Млечина есть, пожалуй, объяснение. Он всего лишь следует за «генералом» Волкогоновым, который ссылается на рассказ (или – россказни?) охранника Рыбина, содержащий именно этот алгоритм: звонок Игнатьеву – его совет позвонить Маленкову и Берии и т. д. Волкогонов ещё более расцветил этот «рассказ», но об этом – чуть позже.

Что же до списка «обвинителей» Берии, то я забыл упомянуть ещё и Никиту Хрущёва! Он в «своих» «мемуарах» тоже утверждает, что единственным человеком, заинтересованным в смерти Сталина, был якобы Лаврентий Берия… Но вот уж в этом случае можно точно сказать: «На воре шапка горит…» Хрущёв просто взваливал с больной головы да на здоровую.

Да он ведь однажды и прямо проговорился о своей зловещей роли! Речистого Никиту Сергеевича в его поздние годы, когда он возомнил себя великой исторической личностью, иногда «несло» покруче, чем Великого Комбинатора Остапа Бендера. И вот, по свидетельству «внутреннего хроникёра ЦК КПСС» Н. Зеньковича, 19 июля 1964 года на митинге в честь венгерской партийно-правительственной делегации Хрущёв фактически признался в насильственной смерти Сталина и заявил, что в истории человечества было немало тиранов жестоких, но что все они «погибли так же от топора, как сами свою власть поддерживали топором…»

Топор в руках Хрущёва? Что ж, он умел держать в руках туфлю, сидя в зале заседаний Генеральной Ассамблеи ООН, умел держать в руках ружьё, метко подшибая цель… И вряд ли он затруднился взять в руки топор против того, кто мог лишить его высокого положения, добытого в жестокой борьбе с жизнью.

Много заниматься криминальной хронологией той роковой ночи, когда происходила «тайная вечеря», я, как уже не раз предупреждал, не буду.

Но вот продолжение рассказа Булганина в пересказе Жукова:

«…В 2 часа ночи первыми от СТАЛИНА уехали он, БУЛГАНИН, и МАЛЕНКОВ. Около 3 часов ночи якобы уехали БЕРИЯ И ХРУЩЁВ.

После отъезда БЕРИЯ и ХРУЩЁВА, минут через 15–20, в столовую к СТАЛИНУ зашёл генерал ВЛАСИК, чтобы помочь СТАЛИНУ лечь в постель, и он увидел СТАЛИНА в обморочном состоянии лежащим на полу…»

Власик, вообще-то, в то время сидел в камере то ли на Лубянке, то ли в Лефортово, но, допустим, тут у Булганина или у Жукова произошла аберрация памяти. Для маршала Жукова и генерал был, как я понимаю, не выше ефрейтора, и хотя Власик был не простым генералом, пусть так… Но уж основную-то последовательность событий и участвующие лица Булганин перепутать мог вряд ли… И его рассказ или опровергает ряд «свидетельств» – как по части хронологии, так и по составу действующих лиц, или же сам принципиально неверен, намеренно или не намеренно:

«ВЛАСИК немедля позвал (вызвал? – С.К.) БЕРИЯ и вызвал врачей. ВЛАСИК и охрана якобы осторожно перенесли СТАЛИНА на кровать. Прибывшие врачи в присутствии БЕРИЯ, МАЛЕНКОВА и ХРУЩЁВА пытались оказать помощь СТАЛИНУ, но всё было тщетно, СТАЛИН был без сознания, и у него был установлен паралич. Несколько позже прибыли БУЛГАНИН и другие члены Президиума. Было решено установить около СТАЛИНА постоянное дежурство членов Президиума и профессуры поликлиники Кремля.

Через непродолжительное время СТАЛИН, не приходя в сознание, умер».

В рассказе Булганина – нестыковка на нестыковке. Ну, хорошо, «Власик», или там охранник Лозгачев, или охранник Рыбин, или ещё кто обнаружил Сталина в обмороке и «позвал» Берию. А как оказались на даче Маленков и Хрущёв? И что значит – «через непродолжительное время»? Сутки – это непродолжительное время? Причём из рассказа Булганина вытекает, что о части событий той ночи Булганин мог знать лишь с чужих слов. Причём выходит, что он прибыл на дачу Сталина где-то не ранее чем в начале пятого часа в воскресенье 1 марта.

Но вот генерал Докучаев в 1995 году приводит рассказ одного из тогдашних охранников Сталина полковника С.В. Гусарова… В ночь с 28 февраля на 1 марта, то есть в ночь «тайной вечери», он стоял на посту у входа в главный дом дачи и видел, как выходили примерно в 4.00 Маленков, Берия и Хрущёв. И Гусарову запомнилось, что «Маленков тогда облегчённо вздохнул»…

Напомню, что в рассказе Булганина в передаче Жукова Маленков уехал с Булганиным, причём в 2 часа ночи.

А вот в книге Николая НАДа-Добрюхи бывший лейтенант ГБ Павел Иванович Егоров из выездной охраны Сталина «готов рассказать о времени с нуля до 2 часов ночи», потому что «именно эти часы» остались-де в его памяти «навсегда».

Но не очень понятно – часы какой ночи остались у него в памяти? По словам Егорова, он стоял «в ту трагическую мартовскую ночь» на посту № 6 «как раз у окон той самой Большой столовой, где, как принято считать, и закончилась жизнь Сталина». И как раз в это время первый заместитель начальника выездной охраны «товарищ Старостин» якобы тревожился по поводу того, что свет в столовой-де горит, а там никого нет, и Старостин-де не знает, как подавать Сталину тот чай с лимоном, который ему якобы обычно носила охрана. (Полковник С.В. Гусаров, впрочем, вспоминал, что в кабинете Сталина на столике постоянно стоял электрический чайник со всем необходимым для приготовления чая, и Сталин ночью всё делал сам, чтобы не поднимать горничную.)

Но более странно и удивительно другое: ведь по свидетельству и Гусарова, и Булганина (пусть и в пересказе Жукова), и самого Хрущёва, гости Сталина начали разъезжаться ну никак не раньше 2 часов ночи. Так где стоял Егоров и что видел и чего не видел?

И как Егорова вообще понимать? Он сообщает, что сменился якобы утром 2 марта, ещё ничего не зная о переполохе на даче. И со слов Егорова получается, что «трагическая мартовская ночь» – это ночь с 1 на 2 марта.

Но ведь всё произошло вроде бы в ночь с 28 февраля на 1 марта?

Надеюсь, читателю уже стало понятно, почему у автора нет желания проводить – по примеру многих других «исследователей» – собственное скрупулёзное расследование того – что, когда и как происходило на даче Сталина? Мне пришлось за время работы над этой книгой перечитать по необходимости столько лжи, что без большой нужды перегружать себя и читателя её разбором у меня, право, охоты нет! Как нет охоты и пытаться устанавливать то, кто конкретно из свидетелей и участников событий той ночи лжёт «как свидетель», а кто – как негодяй.

О той ночи нам достоверно известно одно: что она была последней сознательной ночью в жизни Сталина и предвещала ему уже скорую смерть! Причём от рук кого угодно, но только – не Берии.

Но ещё об одной лжи мне рассказать придётся…

Вначале я сознательно не хотел при работе над своей книгой о Сталине обращаться к книге Сергея Хрущёва о его отце, Никите Хрущёве. Я отношусь к сыну Хрущёва с брезгливостью уже потому, что он покинул Россию. А знакомство с его книгой уважения к её автору не вернуло, зато ещё более усугубило чувство неприязни и отвержения.

«Яблоко», увы, упало от «яблони» недалеко.

Книга Хрущёва-младшего лжива на манер книг Волкогонова, Авторханова, Радзинского – то есть она лжива почти постранично, лжива даже тогда, когда автор пишет о том, что имело место в действительности.

При этом она неплохо разоблачает как героя книги, так и её автора. Показательный пример насчёт этого я приведу в последней главе собственной книге, а сейчас обращусь к тому месту воспоминаний Сергея Хрущёва, где он пишет о смерти Сталина.

Хрущёву-сыну в 1953 году было 18 лет, и он пишет вот что:

«…Последний раз отец ждал сталинского звонка в начале марта 1953 года, в воскресенье, первого числа. Накануне, вернее в то утро, он вернулся домой на дачу часов в пять (Откуда это сыну известно? Он что – отцу в раннее воскресное мартовское утро дверь открывал, что ли? – С.К.), как обычно, когда ужинал у Сталина. Отец не сомневался, Сталин не выдержит одиночества выходного дня, затребует к себе (н-да! – С.К.) Обедать отец не стал, пошёл пройтись, наказав, если позвонят оттуда, его немедленно поднять.

Такое распоряжение он сделал для проформы, все прекрасно знали, что надо делать в этом случае…»

Но позвольте – ведь Хрущёва вызвали к Сталину почти сразу после того, как он с «ближней дачи» уехал? Так когда же он «не стал обедать» и «прогуливался»? И какие он имел основания ждать нового «приглашения на гулянку», когда был прекрасно осведомлён о завтрашнем непростом заседании Президиума ЦК, перед которым Сталин в любом случае не стал бы «собирать стол» – надо было отдохнуть и подготовиться к завтрашнему дню?

Но это не так уж важно, а важно свидетельство сына о том, что отцу после возвращения от Сталина и кусок в рот не лез, и на месте ему не сиделось, и звонка он ждал так нетерпеливо, что даже напомнил о том, что все и так знали…

Это ведь типичное поведение отравителя или соучастника отравления, ожидающего: вышло или не вышло?

Читаем далее:

«Звонка отец так и не дождался. Стало смеркаться, он перекусил в одиночестве и засел за бумаги. Уже совсем вечером позвонил Маленков, сказал, что со Сталиным что-то случилось. Не мешкая, отец уехал..».

Так что – прав был всё же охранник Егоров, и Сталину стало плохо не в ночь с 28 февраля на 1 марта, а в ночь с 1 на 2 марта? По Сергею Хрущёву выходит так, хотя на деле было всё же не так. Однако и это здесь не суть важно! Читаем далее:

«…Некоторое удивление вызвало скорое возвращение отца, он отсутствовал часа полтора-два… Молча поднялся в спальню и вновь углубился в свои бумаги (?! – С.К.).

Вторично он уехал почти к ночи и вернулся под утро. И только на следующий день он рассказал, что Сталин болен, состояние очень тяжёлое, и они с Булганиным будут дежурить по ночам у постели больного…»

Здесь опять хронология двух дней вывернута самым странным образом. Она дана не так, как она традиционно подаётся, да и не такой, какой она была на деле…

Но и это, пожалуй, не самое главное. И это ещё не всё! Сергей Хрущёв написал ведь и так:

«Вечером 5 марта 1953 года отец возвратился домой раньше… Он вошёл, устало сел на диван и вытянул ноги. Помолчал, потом произнёс:

– Сталин умер. Сегодня. Завтра объявят.

Он прикрыл глаза…

Я…, помявшись, спросил:

– Где прощание?

– В Колонном зале. Завтра объявят, – как мне показалось, равнодушно и как-то отчуждённо ответил отец. Затем он добавил после паузы:

– Очень устал за эти дни. Пойду посплю…»

Хрущёв за эти дни действительно не мог не устать очень – в любом случае, при любой внутренней нелюбви или даже ненависти к Сталину, он, как и его коллеги, перенёс немалые психологические нагрузки. Но даже его сын был обескуражен так, что и через много лет вспоминал:

«Я был растерян и возмущён: «Как можно в такую минуту идти спать? И ни слова не сказать о нём. Как будто ничего не случилось!» Поведение отца поразило меня…»

Вот так…

Вот так!!!

Даже сына поразило равнодушие отца в такую минуту… Да, для Хрущёва, как и для всех высших лиц в СССР, Сталин был фактически мёртв не первый день, и все они с ним про себя уже простились. Но сын-то узнал о смерти товарища Сталина вот только что… Для него-то это была новость ошеломляющая… И у якобы большевика Хрущёва не нашлось для сына-комсомольца в такую минуту ни одного слова!

Почему?

Не потому ли, что даже у Иуд резервы лжи не беспредельны?

В евангельской притче предатель Иуда выдал Христа, поцеловав его.

Евангелист Матфей описывает это так: «Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его» (гл. 25, стих 48).

Евангелист Марк повествует далее: «И пришед тотчас подошёл к Нему и говорит: Равви! Равви! И поцеловал Его» (гл. 14, стих 45).

Евангелист Лука продолжает: «Иисус же сказал ему: Иуда! Целованием ли предаешь Сына Человеческого?» (гл. 22, стих 48).

А евангелист Иоанн заканчивает: «Тогда воины и тысяченачальник и служители Иудейские взяли Иисуса, и связали Его» (гл.18, стих 12).

Хрущёв же поцеловал на прощание не Иисуса, а Сталина.

Но это тоже был поцелуй Иуды.

Впрочем…

Впрочем, самое интересное то, что поцелуя могло и не быть, потому что отнюдь не факт, что состоялась та знаменитая «Тайная вечеря» Сталина с «Тройкой» и Хрущёвым в придачу, о которой мы знаем из воспоминаний Хрущёва и ряда сотрудников охраны Сталина.

Да, весь мой предыдущий анализ исходил из посылки, что ужин в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года на сталинской даче был. Однако после знакомства с мало известной, хотя и блестящей, книгой Ивана Ивановича Чигирина «Грязные и белые пятна Истории. О тайне смерти И.В. Сталина и о некоторых обстоятельствах его правления» и приводимыми в ней документами, я не исключаю, что того ужина не было! Есть основания предполагать, что история с ужином вымышлена Хрущёвым и хрущёвцами в позднейшие времена.

Из всех участников того то ли реального, то ли виртуального застолья Хрущёв (1894–1971) скончался третьим после Сталина (1879–1953) и Берии (1899–1953). То есть к моменту надиктовывания Хрущёвым «своих» «мемуаров» Булганин (1895–1975) и Маленков (1901–1988) были ещё живы.

Не знаю, были ли они знакомы с magnum opus Никиты Хрущёва – «его» «мемуары» издавались за рубежом. Но если два бывших советских лидера и были с ними знакомы, то каким-то публичным образом своих возражений не высказали, хотя Хрущёв лгал не то что через страницу, а через слово. Так что тот факт, что Хрущёва, если он лгал в отношении ужина 28 февраля 1953 года, могли уличить во лжи два ещё живых несостоявшихся «сотрапезника», не должен нас смущать. Хрущёв мог лгать, но уличён не был.

Весьма убедительно проанализировавший те дни Иван Иванович Чигирин со ссылкой на свидетельство историка А.Н. Шефова, работавшего на Ближней даче в 1955 году (см. ж. «Родина», 2003, № 4, стр. 94), приводит сохранившееся меню на вечер 28 февраля 1953 года: «Паровые картофельные котлетки, фрукты, сок и простокваша».

На «пир Лукулла» и даже на стол «Тайной вечери» походит мало.

В то же время имеются глухие сведения о том, что 28 февраля к Сталину приезжали Хрущёв и Игнатьев. И это очень похоже на правду. Что было между ними троими, не скажет сейчас никто. Но, скорее всего, оба кандидата в политические мертвецы приезжали, чтобы осмотреться на месте и принять окончательное решение о том, жить далее Сталину или не жить. После беседы решили: «Не жить!»

Между прочим, в последнюю версию хорошо вписывается свидетельство Сергея Хрущёва. Ожидая известий от Игнатьева, Хрущёв не мог не волноваться. И волновался он именно как соучастник того преступления, которое должно было вот-вот совершиться.

Пушкин сказал, что гений и злодейство – вещи несовместные. А это как посмотреть!

Гений, возможно, и не способен на злодейство. Однако его судьба может оказаться совмещённой с тем злодейством, которое его враги совершают по отношению к нему.

У Пушкина был Дантес.

У Сталина…

Что ж, открытым можно считать лишь вопрос, кто стал Дантесом по отношению к Сталину. Но всё сходится вроде бы на Хрущёве и, возможно, Микояне. Во всяком случае, албанский лидер Энвер Ходжа однажды заявил, что Микоян через годы признавался в причастности к убийству Сталина.

А что?

Очень может быть.

Глава шестнадцатая

И на Добрюху бывает проруха. И на Авторханова с Радзинским и Волкогоновым – тоже!

Ранее я уже упоминал книгу Николая Добрюхи с эффектным названием «Как убивали Сталина». Изданная под псевдонимом «НАД», она появилась на прилавках элитных книжных магазинов в начале 2008 года и получила крикливую рекламу.

Однако ценна книга Николая НАДа прежде всего рядом сведений из спецархивов, а в целом вызывает двойственное чувство. Если книги, скажем, Волкогонова, Авторханова, Радзинского вызывают лишь чувство брезгливости, а порой – и чувство омерзения как к текстам, так и к тем, кто их произвёл, то книга Николая НАДа достойна скорее сожаления. Она местами неплоха, да и к Сталину её автор относится достаточно лояльно.

Но когда я читаю, например, об операции с умопомрачительным наименованием «Гамлет», которая якобы была разработана Берией с целью отравления Сталина, то эти «откровения» даже не хочется анализировать. Впрочем, и в этой куче гм… некого вещества можно отыскать некие «жемчужины» истины, ибо Сталина-то действительно убили. Вот только Берия к этому не имел никакого отношения, если не считать его желания добраться до убийц – что стало одной из причин уже его смерти.

Так же наивны намеки Добрюхи относительно, например, того, что Берия чуть ли не тайком руководил разработкой советского термоядерного оружия. Чего стоит в книге Добрюхи подзаголовок главы 20.3 «Берия и Бомба» – «Водородная бомба в руках Берии могла стать орудием всемирного ядерного шантажа». На деле об этих работах знали в высшем руководстве все, кому о том знать было положено: Сталин, Маленков, Молотов, Булганин, Василевский, Юмашев и т. д. Писать подобное могут лишь люди, не знающие истории советского Атомного проекта.

Вот ещё пример… Ради собственных «концептуальных» построений Добрюха обрушивает сталинскую «опалу» (понятие, между прочим, абсолютно некорректное для оценки той эпохи) даже на маршала Рокоссовского, которого Сталин, по уверению Добрюхи, «отослал» командовать Войском Польским.

На самом же деле Сталин направил Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского в августе 1949 года в Польшу по просьбе Болеслава Берута. И там Маршал Советского Союза Рокоссовский занял посты заместителя Председателя Совета Министров и министра национальной обороны, став также членом Политбюро ЦК ПОРП и Маршалом Польши.

Рокоссовский был отозван из Польши лишь в 1956 году и вскоре – вот уж тут точно и по форме, и по существу – попал в опалу к Хрущёву, высказавшись очень тепло и положительно о полководческих качествах Сталина на октябрьском 1957 года Пленуме ЦК. После ХХ съезда это в глазах хрущёвцев было равносильно преступлению, и, снятый с поста замминистра обороны СССР, Константин Константинович был отослан командовать Закавказским военным округом – на родину «тирана».

В книге Добрюхи много «сенсаций» вроде секретного доклада американской разведки о мощных перспективах сельского хозяйства СССР в связи с коллективизацией… Этот доклад лучше любых моих или чьих-то аргументов, исходящих от любого отечественного исследователя, показывает и доказывает правоту сельскохозяйственной политики Сталина. Но, впервые вводя в научный оборот такие документы, получить которые он мог лишь в официальных архивах, исследователю необходимо начинать со стандартных ссылок на архив, фонд, опись, дело и т. д. Вместо этого Н. Добрюха то и дело «запускает в оборот» более чем сомнительные интервью, «сведения» о «двойниках Сталина» и т. п. И – как Добрюхе кажется – освящает их откровенную чушь «высоким» авторитетом председателя КГБ СССР в 1988–1991 годах Владимира Крючкова. Последний же аттестует «исследование» Добрюхи как «очень сильный материал» и заявляет, что от документов, приводимых Добрюхой, «уже никто не сможет отвернуться».

Ну, смотря от каких – это во-первых…

Во-вторых же, задумываешься – а зачем и к чему здесь приплетается такая фигура, как экс-председатель КГБ Крючков? Не имея возможности, да и необходимости, уделять ей много времени, скажу лишь главное, что думаю… В таком деле, как организация в 1991 году Государственного Комитета по чрезвычайному положению – ГКЧП, роль Председателя КГБ была не просто одной из ведущих, а – системно основной! Так вот, Владимир Крючков провёл операцию так, как мог её провести или непроходимый, бездарный кретин, или… Или – умный и расчётливый агент влияния Запада.

Приверженцы Андропова и его заместителя Крючкова пусть уж сами выбирают более устраивающий их вариант, но, как говорил Иисус Христос: «…да будет слово ваше «да, да», «нет, нет», а что сверх этого, то от лукавого». Есть на этот счёт и хорошее римское изречение: «Tertium non datur», – «Третьего не дано…» Так что присутствие Крючкова в качестве «высшего эксперта» на страницах книги Добрюхи лично меня дополнительно настораживает, и я задаюсь уже другим вопросом: «А зачем и кому понадобился Н. Добрюха в качестве публикатора действительно интереснейших медицинских документов о последних днях Сталина и о вскрытии его тела?» Ведь в книге Добрюхи, композиционно и концептуально крайне, повторяю, неровной и путаной, эти документы являются самой ценной частью книги.

Не в том ли секрет, что лжеоткровения «классиков» антисталинского жанра, Волкогонова и Радзинского, всё более превращаются в «отработанный пар». За последние годы многое постепенно начало становиться на свои места. Ветры Истории, ещё даже толком не взметнувшись, грязь и мусор с могилы Сталина сметают. Всё более объективно и выпукло обрисовываются крупные фигуры Молотова, Маленкова, Жданова, Кагановича, Кирова и других высших деятелей из сталинского окружения со всеми их реальными достоинствами и недостатками. Проясняется и сомнительный облик фигур типа Вознесенского и Кузнецова-«ленинградского».

Всё более очевидным становится и созидательный масштаб такой фигуры, как Лаврентий Павлович Берия… Всё чаще в положительном смысле соединяются эти два имени: Сталин и Берия. И это опасно не только для фальсификаторов и ненавистников прошлого России, но и для фальсификаторов и ненавистников её будущего!

Даже Сталина не запрещается похвалить, но уж Берию надо чернить и чернить. И Добрюха чуть ли не с евангельским пафосом пишет (на странице 274): «Никто из четверых, допущенных в последнее время к Нему в дом, не был так заинтересован в Его смерти, как он – товарищ Берия…»

Оторвать Сталина от Берии, а то и от остальных его соратников – пусть и не «твердокаменных» к 1953 году, но большевиков…

Изобразить процессы в высшем руководстве СССР в зрелую сталинскую эпоху как некую грызню за власть и тем самым низвести выдающихся, как ни крути, государственных деятелей до уровня нынешних «Трёх процентов»…

Измарать в крови Сталина Берию, да и Маленкова, да и ряд других членов Политбюро – Бюро Президиума ЦК, то присоединяя к ним для большей «убедительности» действительно виновного Хрущёва, то изображая последнего полностью невиновным…

И хотя единственное, что можно утверждать об убийстве Сталина наверняка, укладывается в четыре слова: «Берия к нему непричастен», раз за разом представлять убийцей Сталина Берию, Берию, Берию…

Вот, насколько я понимаю, те задачи, которые имеют системные наследники антисталинских «классиков». Наследники потому, что «патриархи» постепенно выходят в исторический «тираж», сохраняя, правда, пока тиражи издательские…

Но всё равно, раз за разом «исследователи» разглагольствуют о том, что Берия-де окружил Сталина своими людьми, а при этом заявляют читателю – как Н. НАД на странице 257 своей книги, что «Берию отстранили от руководства карательными (? – С.К.) органами…» Но Берию не отстранили, а в конце декабря 1945 года освободили от руководства МВД, потому что ему предстояла огромная работа, во-первых, по организации беспрецедентных по размаху и малым срокам советских атомных работ, а во-вторых – не менее огромная работа по восстановлению и развитию ряда важнейших народнохозяйственных отраслей.

Н. Добрюха на странице 414 своей книги упрекает, например, Юрия Мухина в стремлении «сотворить из Берии ангела»… Никто из Берии ангела делать не собирается – Берия был не ангелом, а крупным человеком, человечески привлекательной и яркой личностью. Зачем же делать из него дьявола – как это делает тот же Добрюха, причём пренебрегая очевидными, им же самим не оспариваемыми фактами.

Скажем, Берия сдал дела по МВД Сергею Круглову 10 января 1946 года, а МГБ с 1943 года руководил Всеволод Меркулов. Тем не менее Николай НАД утверждает, что последние-де два года жизнь Сталина «находилась в сетях подпольной бериевской мафии из МВД и МГБ…»

Во-первых, какое отношение имело послевоенное МВД к обеспечению безопасности Сталина?

Во-вторых, Берия семь лет – напоминаю это в очередной раз – не имел служебных связей ни с Главным Управлением Охраны МГБ, возглавляемым до 19 мая 1952 года генералом Власиком, ни с Управлением охраны МГБ, возглавляемым с 19 мая 1952 года самим министром ГБ Игнатьевым.

Тем не менее Добрюха-НАД ничтоже сумняшеся заявляет на странице 299:

«Сопоставляя странное «виноградовское лечение» Жданова (речь о «деле врачей». – С.К.) и медзаключение Виноградова в свой адрес, Сталин не мог не размышлять: почему тогда, в 1948-м, всегда такой бдительный Берия не проявил должного внимания к обвинительному заявлению Тимашук?!»

Добрюха пишет это, прекрасно зная ответ: «Всегда такой бдительный Берия не проявил должного внимания к обвинительному заявлению Тимашук в 1948 году по той простой причине, что не имел тогда представления ни о Тимашук, ни об её заявлении».

Тимашук отдала письмо Власику, а тот, не читая, – Абакумову, на ком тогда всё и закончилось. Берия же по горло был занят работами по первой советской атомной бомбе РДС-1 и даже не курировал МГБ – это входило в 1948 году в компетенцию секретаря ЦК А.А. Кузнецова, арестованного лишь в августе 1949 года.

Что – Добрюха обо всём об этом не осведомлён?

А чего стоят его слова на странице 344 о якобы «подконтрольных» Берии «средствах массовой информации»? Я рекомендую читателю злостно недобросовестный «антибериевский» сборник 1991 года, который я критически анализировал в своей книге о Берии, – там на страницах 190–191 писатель Константин Симонов описывает, как вечером того дня, когда арестовали Берию, к нему в редакцию «Литературной газеты» пришёл заместитель заведующего начальника управления пропаганды и агитации ЦК Московский и спросил: есть ли в подготовленном в печать номере что-то о Берии? Симонов писал:

«…я как дурак стоял ещё два часа за своей конторкой, перечитывая все четыре полосы, на которых фамилия Берии могла оказаться разве что в какой-нибудь заметке о сельском хозяйстве, где фигурировал бы колхоз или совхоз его имени…»

Нечего сказать – всесилен был Лаврентий Павлович в советских средствах массовой информации.

И ведь все остальные инсинуации Добрюхи в адрес Берии не более основательны, чем последняя.

Иногда, надо признать, Н. Дюбрюха бьёт не в бровь, а в глаз, как, например, тогда, когда пишет, что «побеждённым в 1917 году в 20–40-е годы ничего не оставалось, как организовать, где только можно, тайное сопротивление победившим», и что это была «Тайная гражданская война между относительно малочисленными остатками Белой гвардии и огромными Красными массами…»

Блестяще сказано – кроме шуток!

Ценными являются и данные Добрюхи о фактически первом издании «дела врачей» в 1935 году, когда были вскрыты удивительные факты о поразительной засоренности Лечебно-санитарного управления Кремля более чем подозрительными кадрами: жёнами крупных помещиков и белых офицеров, дочерьми купцов 1-й гильдии, скотопромышленников и т. д. Тогда это были лишь «цветочки»… «Ягодками» травили уже Жданова и его коллег. Причём некоей преемственности антисоветских группировок в ЛСУК не отрицает, по сути, и Добрюха, упоминая, хотя и вскользь, о странных смертях Крупской и Горького…

Ценны и медицинские документы 1953 года, приводимые Н. Добрюхой, и это главное, что можно о них сказать.

Убедителен Н. Добрюха и в критике, скажем, американца Роберта Такера и англичанина Алана Буллока – когда уличает их в некритическом переписывании всяких вымыслов о Сталине у Роя Медведева и Дмитрия Волкогонова, которые, в свою очередь, ссылаются на Такера и Буллока.

Тут всё верно! Янки Энди… пардон, спутал с героем О’Генри, Роберт Такер и сэр Алан написали «биографии» Сталина, которые могут удовлетворить лишь невзыскательных, неосведомленных и доверчивых людей. Но двум англосаксам это в какой-то мере простительно – что с англосаксов возьмёшь!

А вот как быть с такими, скажем, «русаками», как братья Рой и Жорес Медведевы, Эдвард Радзинский, Волкогонов? С них-то спрос Истории должен быть построже?

Правда, и с Эдварда Радзинского вряд ли можно что-то спрашивать всерьёз, если он не стесняется публично писать о том, что отец его был фактически невоздержанным эротоманом – после его смерти один из главных отечественных клеветников на Сталина нашёл заложенное между страниц какой-то книги письмо Сергея Эйзенштейна отцу со следами их юных забав – непристойными рисунками.

Любимой книгой Радзинского-старшего, родившегося в 1889 году и умершего в 1969 году, были «Боги жаждут» Анатоля Франса. И он, как и герои Франса, по утверждению сына, с улыбкой наблюдал жизнь сталинской России.

Какое разоблачительное по отношению к отцу и саморазоблачительное по отношению к самому себе слово отыскал Радзинский! Тот слой социальных паразитов, яркими представителями которого оказались отец и сын, именно наблюдал жизнь своей страны.

А Сталин и его товарищи и соратники на всех «этажах» социального «здания» эту жизнь строили.

Вот и вся, собственно, разница между Радзинским-старшим и его современником Сталиным, выраженная двумя фразами.

Книги Радзинского, Волкогонова или, скажем, ещё одного подобного «классика»-антисоветчика, бывшего, как и «генерал» Волкогонов, идеологического бойца ЦК КПСС Леонида Млечина, можно анализировать построчно. И построчно же можно выявлять их ложь. Пожалуй, опасаясь этого, сии «исследователи» и прячутся так тщательно за «авторские права» и т. д., заранее блокируя для своих потенциальных критиков возможность развернутого анализа.

Но заниматься им не очень-то и хочется! Да, пожалуй, не очень-то и надо – клевета на Сталина сегодня приобретает характер намного более тонкий, чем это было у того же, например, Радзинского.

Но уже, скажем, Волкогонов местами Сталина вроде бы даже хвалил – за военный период. Однако это были тоже иудины «лобзания». Причём, описывая ситуацию на «ближней даче» Сталина в момент первого переполоха, Волкогонов утверждает, что якобы без разрешения Берии к Сталину и врачей нельзя было вызывать (это ещё с чего?), а далее «сообщает», что наконец-де в одном из правительственных особняков сталинского Монстра (именно так, с большой буквы) разыскали-де в компании «новой» женщины в три часа ночи.

Берия – по Волкогонову – и произнёс фатальное: мол, что вы поникуете… Товарищ Сталин крепко спит и храпит.

Гнусный бред! Но вот же – издавался, издаётся и многими ещё принимается на веру…

Но даже изощрённую – с элементами якобы признания заслуг – клевету на Сталина всё более опровергает сама жизнь.

Что же до книг Радзинского и Волкогонова, то о них можно сказать вот что… Они, написанные разными авторами, но имеющие одинаковое название «Сталин», выдаются из общего антисталинского ряда разве что печатным объёмом и особой антиисторичностью. Выдаются они ещё и тем, что стали своего рода «нормативными» «источниками» по Сталину для многих наших соотечественников, желающих понять Сталина и его эпоху. Увы, знакомство неподготовленного читателя с этим, в системном смысле – двуединым, опусом может лишь затемнить вопрос, а точнее – измарать его в грязи подтасовок и лжи.

Роднит эти две книги и то, что обе они написаны потомственными, так сказать, ненавистниками Сталина, вынужденными таить свою ненависть многие десятилетия.

Но прямо цитировать эти книги у меня возможности нет, ибо оба «столпа» «россиянской» «демократии» в духе «истинной свободы» поисков исторической истины печатно заявили: 1) Радзинский: «Воспроизведение всей книги или любой её части запрещается без письменного разрешения издательства. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке»; 2) Волкогонов: «Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается».

Я понимаю такой подход, когда речь идёт о популярном детективе или дамском романе… Но в исследовании, претендующем на историческую правду, возможна лишь одна оговорка – о необходимости обязательной ссылки на использованный источник. А так… Талдычили, талдычили простакам о недопустимости монополии на информацию, а на деле претендуют на неё в судебном порядке!

Ну и дела! То ли «историки», то ли клоуны!

Войдя в раж от счастливо обретённой возможности защиты в «Россиянии» «священного права частной собственности», оба наших «историка», как и многие другие «историки от демократии», даже не заметили, что заявили исключительные права на тексты Библии, Наполеона, Рабиндраната Тагора, Андре Жида, Арагона, Бердяева и т. д.

И даже на… текст государственного гимна СССР дохрущёвских времён.

Однако демократия – дело серьёзное, её без резиновых, а то и свинцовых пуль, адвокатов, судебных преследований и исторических фальсификаций не охранишь… И поэтому прямых цитат из творений двух «отцов» (или – внуков, или даже правнуков?) «россиянской» «демократии» я позволить себе не могу…

И, как уже сказал ранее, даже рад этому. Однако, надеюсь, не нарушу прав правообладателей, если сообщу читателю, что Радзинский в главе «Смерть или убийство?» неосторожно проговаривается о том, что впервые «свидетельства» об обстоятельствах смерти Сталина, исходящие якобы из уст непосредственной охраны Сталина, были напечатаны в книге Дмитрия Волкогонова.

Волкогонов ссылался на охранника Старостина, а Радзинский «уточнял» его на основании «воспоминаний» охранника Рыбина. Но чего стоят такие «воспоминания», я читателю уже на ряде примеров показал и более утомлять его не буду.

Рыбин, Старостин, Хрусталёв, Лозгачев, Туков, Егоров и т. д. – можно ли верить им? Если перекрёстно сравнивать их свидетельства и свидетельства других лиц, непротиворечивой картины не получишь даже в целом – не говоря уже о деталях и хронологии. Это признают, собственно, все.

Причём у каких-то, формально не соответствующих реальности, воспоминаний может быть и реальная основа. Так, актёр Михаил Геловани впервые сыграл Сталина в кино в 1938 году, а в последний раз – в 1950 году. Есть свидетельства, что однажды Геловани уговорил Сталина проверить точность своего грима, пройдя мимо охранников вместо Сталина. История вполне правдоподобная, но из неё вырастает целый набор уже глупых историй о якобы «двойниках» Сталина.

Впрочем, ещё до обнародования различных «рассекреченных» якобы «воспоминаний» о смерти Сталина была написана книга Абдурахмана Авторханова «Загадка смерти Сталина», изданная в 1976 году эмигрантским издательством «Посев». Подзаголовок у неё был, как можно догадаться, соответствующий: «Заговор Берии».

Это – тот самый Авторханов, с упоминания о котором я начал главу «Сталин и Берия»… И биография этого «политолога» служит настолько мощной «информацией к размышлению», что я полностью приведу статью о нём, помещённую в первом томе Большой Российской энциклопедии. К слову, то, что в этом томе, изданном в 2005 году научным (?) издательством «Большая Российская энциклопедия», вообще нашлось место для биографии Авторханова, вполне характеризует само «научное» издательство «БРЭ». Сменилась всего лишь одна буква в его названии, но как резко упал уровень энциклопедической деятельности во всех – кроме полиграфии – отношениях. И прежде всего – в отношении нравственном!

Но это так, к слову. Что же до Авторханова, то «БРЭ» сообщает о нём вот что:

«АВТОРХАНОВ Абдурахман Геназович (лит. псевдонимы: Александр Уралов, Суровцев, профессор Темиров, Мансур) (не ранее 1908, аул Лаха-Неври Терской обл. – 24.4.1997, Ольсинг, Германия), деятель рос. эмиграции, политолог, публицист. С 1927 чл. ВКП(б). С 1930 гл. обр. На парт. работе в Чеченской АО. Автор ряда работ по истории Чечни. Руководил авторской группой по составлению «Грамматики чеченского языка» (1933). (Заметим, что «БРЭ» не даёт никаких данных об источниках образования этого чеченского «Кирилла и Мефодия». – С.К.). В 1937 арестован по обвинению в организации т. н. Межнационального центра, в 1940 освобождён, вновь арестован, в 1942 повторно освобождён. Тогда же направлен как представитель сов. власти для переговоров о сдаче оружия с Х. Исмаиловым – лидером одной из вооруж. чеч. групп, активизировавшихся в кон. 1941 при приближении линии фронта к Чечено-Ингушетии. Перешёл на его сторону, доставил в Германию документ под назв. «Меморандум Временного народно-революц. Правительства Чечено-Ингушетии». В 1943–45 в Берлине. В 1943–44 чл. Северо-Кавказского нац. к-та, пропагандировавшего идеи независимости Кавказа от СССР под эгидой Германии. Редактор еженедельной газ. «Газзават». В 1949–79 проф. и зав. кафедрой политич. наук Рус. ин-та амер. армии, который готовил специалистов по СССР (Гармиш-Партенкирхен, ФРГ). (Заметим, что период с 1945 по 1949 год из поля зрения «БРЭ» выпадает, хотя на эти годы, надо полагать, и падает основное образование «профессора Темирова» в американских «институтах». – С.К.). В 1950 одновременно один из основателей и зам. директора исследоват. Ин-та по изучению истории и культуры СССР (Мюнхен, ФРГ). Занимался историей формирования и развития гос. и парт. системы в СССР, рассматривал явные и скрытые механизмы политич. репрессий. Выдвинул идею о феномене «советского колониализма», полагал, что его целью было господство не рус. этноса, а коммунистич. идеи. Сотрудничал с Народно-трудовым союзом. Один из организаторов радио «Свобода» («Освобождение»), редактор его Северо-Кавказской редакции. Автор мемуаров (1983, Франкфурт-на-Майне; 2003, Москва)».

Такая вот биография, знакомство даже с кратким изложением которой многое объясняет насчёт того, кого репрессировали в 1937 году. Между прочим, «газзават» («газават») или «джихад», «война на пути божьем» – это священная война мусульман против неверных, в которой все немусульманские территории рассматриваются как «область войны», «дар-эль-гарб» в противоположность «области ислама» – «дар-эль-ислам». И «дар-эль-гарб» для правоверных – это перманентный театр военных действий, начало которых может последовать в любой удобный момент.

Поскольку «профессор Темиров» умер в 1997 году, то вряд ли можно сомневаться в том, что он был не только ведущим «идеологом» современной Чеченской войны, но и одним из прямых организаторов и тайных координаторов этого мини-«газзавата».

Так что уж у кого, у кого, а у этого «профессора» руки точно в людской крови по плечи. И сегодня чеченские «лидеры» всего лишь пытаются реализовать давние его идеи (точнее, конечно, идеи его хозяев). Утверждения же «БРЭ» о том, что Авторханов что-то там «выдвинул» и что-то там «полагал», звучат даже как-то забавно… Фигуры типа Авторханова (как, впрочем, и многие нынешние «россиянские» «энциклопедисты») сами «полагать» ничего не могут, ибо их самих полагают и располагают в любой удобной для работодателя позиции.

В этом смысле показательно то, как представила публике Авторханова редакция академического журнала «Вопросы истории» в № 1 за недоброй памяти 1991 год. Сообщив, что Абдурахман Геназович Авторханов родился в 1908 году в ауле Лаха-Неври Терской области Кавказского края, редакционная справка продолжала далее:

«По национальности он чеченец, окончил пятиклассную русскую школу, потом поступил в медресе, но вскоре был исключен за чтение запрещенной литературы и затем воспитывался в грозненском детском доме, где окончил два класса школы второй ступени. В 1924 г. был зачислен в чеченскую областную партийную школу, принят в ряды ВКП(б), учился в Грозном на Рабочем факультете, подготовительном отделении Института Красной профессуры и химическом факультете Грозненского нефтяного института, работал заведующим орготделом и отделом печати Чеченского обкома…

…С 1932 года Авторханов работает директором Чеченского отделения Партиздата и учится на редакторском отделении курсов марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б), в Институте красной профессуры и читает лекции… в Московском педагогическом институте имени Бубнова. В 1937 г. был арестован по фальшивому обвинению, в 1940 г. освобождён, вскоре вновь арестован и в 1942 г. опять освобождён.

После оккупации Северного Кавказа фашистами Авторханов был депортирован в начале 1943 года в Берлин. Там до весны 1945 г. он сотрудничал в печатных органах российской эмиграции, а по окончании войны остался в Западной Германии. С 1949 по 1979 г. преподавал политические науки в Русском институте Американской армии, стал доктором политических наук…» и т. д.

По сравнению со статьей в «БРЭ» здесь ещё вполне подробно освещён «советский» период жизни Авторханова, и видно, что способного чеченского мальчишку, «потолком» которого в царской России было бы положение сельского учителя, новая Россия подняла до высот серьёзного высшего образования. В «Россиянии» эти детали предпочли не подчеркивать. Зато в «Вопросах истории» были скромно обойдены, как излишние, те подробности жизни «депортированного» экс-марксиста во время войны, которые в январе 1991 года могли бы многих в СССР и удержать от восхищения идеями Авторханова.

Впрочем, таким же скромным в освещении пикантных деталей биографии Авторханова был тогда и «перестроечный» журнал «Слово». В № 5 за 1990 год, публикуя фрагменты книги Авторханова о смерти Сталина, редакция сообщила о нём всего лишь следующее:

«А. Авторханов – уроженец Кавказа. По образованию – историк. Работал в ЦК партии (в ЦК какой партии, не уточняется, ибо в ЦК ВКП(б) Авторханов не работал. – С.К.). В 1937 году репрессирован. После освобождения эмигрировал на Запад, где защитил докторскую диссертацию, стал профессором по истории России. Выпустил около десяти книг…»

А вот в 2005 году в «БРЭ» уже можно было расшифровать антисоветскую сторону биографии «борца с тоталитаризмом» полностью. В умолчаниях же 1990 и 1991 годов – вся будущая «россиянская» официальная «историческая» «наука».

Но это тоже – к слову.

Двинемся дальше… В энциклопедическом списке сочинений Авторханова не упоминается его книга «Загадка смерти Сталина», о которой читатель уже осведомлён, как осведомлён он и о том что в 1991 году главы из неё были впервые опубликованы в СССР в майском (№ 5) номере журнала «Новый мир», издававшегося тогда тиражом в 957 тысяч экземпляров (уж не знаю, издаётся ли он сейчас). В то время читающая (была такая, ныне утраченная, привычка у «рабов тоталитаризма») публика знакомилась с «откровениями» Авторханова взахлёб… Что ж, тогда это ещё можно было как-то понять – идеолог «газавата» писал о «запретном»…

Сегодня эту политическую халтуру можно читать лишь в целях её препарирования. Причём то, что сей «историк» мог производить лишь «высокоучёную» халтуру, можно было понять, взглянув на его фото, помещённое в № 5 журнала «Слово».

Однако для многих ренегатов-«историков» в краю родных берёз книги Авторханова оказались и догмой, и руководством к действию. Когда-то историк-марксист Михаил Покровский определил буржуазную историческую науку как «политику, опрокинутую в прошлое». В исполнении же Авторханова и ему подобных история – впервые, пожалуй, в истории развития человечества – оказалась политикой, опрокинутой в будущее!

И как из гоголевской «Шинели» выросла вся последующая русская литература XIX века, так из давних авторхановских псевдонаучных опусов выросла вся россиянская историческая «наука» конца XX и начала XXI века… «Наука», бессовестно перевирающая и бездарно трактующая всю новейшую историю нашей Родины и вообще всего мира.

Чеченец Авторханов недаром хлебал щи в русском Институте красной профессуры и томатный суп в Русском институте Американской армии. В итоге он стал вдохновителем не только чеченских боевиков, но и многих московских профессоров, которые – кто после 1991 года, а кто и до него – принялись просто перекладывать идеи этого зубра психологической войны на «новорусский» академический язык.

Тут можно помянуть и ещё одного «кадра» этой войны – бывшего советского номенклатурщика-партбилетчика и перебежчика Михаила Восленского, книга «Номенклатура» которого, изданная впервые в 1980 году в Австрии и ФРГ, тоже стала для «идеологов» «перестройки» настольной. Восленский предпослал введению в свою книгу очень многозначительный эпиграф из Генриха Манна: «Сегодняшние книги – это завтрашнее дело».

Сказано откровенно и по существу.

«Завтрашнее» «дело», программируемое книгами типа авторхановских, сегодня уже стало нашим прошлым. Но это не значит, что всё в прошлом, и поэтому в нынешней Москве множится и множится количество макулатуры, выдаваемой за обществоведческие и исторические исследования, «фундамент» которых заложен авторхановыми и восленскими. Недаром, недаром Абдурахман Авторханов хлебал советские щи и американский томатный суп.

Если говорить о трактовке Авторхановым процессов и событий, непосредственно относящихся к смерти Сталина, то она не то что лжива, но временами смехотворна. Чего стоит одна сцена, описанная автором «Загадки смерти Сталина» со слов якобы Ильи Эренбурга, где лицемер Берия то кричит: «Тиран умер!», то целует «тирану» руки, и где против Сталина без обиняков якобы выступило всё его окружение, требуя прекращения «дела врачей» и т. д.

Авторханов умеет передернуть тезис – на то он и мастер психологической войны. Но подобные мастера молодцы лишь против овец, а точнее – против социальных баранов, склонных лишь жевать предложенную им жвачку и не умеющих думать. Скажем, сей «мастер» пишет:

«При тиранических режимах политика есть искусство чередующихся интриг. Придворные интригуют, чтобы оказаться поближе к тирану, а тиран – чтобы натравливать их друг на друга: ведь придворные, постоянно соперничающие между собой, не способны организовать заговор против своего владыки.

Сталин окружил себя людьми, преданность которых обусловливалась не общественными идеалами, а лишь соображениями карьеры…»,

и т. д. и т. п.

Не будем много распространяться на тему о том, что «чья бы корова мычала», – уж Авторханов-то всегда жил не общественными идеалами, а соображениями карьеры и мерил тут других по себе. Но посмотрим на написанное им в отношении Сталина и его соратников по существу.

Итак, Авторханов выдвигает верный тезис о характере отношений в высшей власти при обобщённой тиранической монархии и неправомерно применяет этот тезис к ситуации СССР Сталина середины 30-х – начала 50-х годов ХХ века. В итоге Авторханов выдвигает уже абсолютно неверный тезис о характере власти в СССР.

Скажем, Калинин… Авторханов в своей «Технологии власти» – сам не понимая того, что он пишет, – сообщает, что они-де, «красные профессора», «измеряли вождей революции по несколько иному масштабу», чем «простой народ», и «с точки зрения этого масштаба» им казалось, что «Калиныч» хотя и симпатичный старичок, но как политик – чужая тень, а как теоретик – круглый нуль»… Впрочем, далее Авторханов сообщает, что профессора «готовы были снисходительно выслушать и Калинина»…

Однако просто «симпатичный старичок» вряд ли вошёл бы в высшие партийные круги ещё при Ленине. В начале июня 1946 года смертельно больной Калинин направил предсмертное письмо Сталину, и это письмо никак нельзя отнести к разряду лести «придворного» «тирану». Зато из письма видна фигура крупного политика и незаурядного человека, у которого «болезнь и ожидание смерти не притупили… интереса к судьбам» его страны и её ближайшему будущему.

Но и остальные члены высшего руководства большевиков не были лакействующими статистами и сталинскими захребетниками – доказывать это даже как-то неловко. К тому же в этой книге приведено, надеюсь, достаточно сведений, делающих подобные доказательства излишними.

Однако книгу Авторханова небезынтересно прочесть с карандашом в руке тогда, когда хорошо знаком с неоспоримыми документами, опубликованными – пусть и микротиражами – в последние годы. Когда книга Авторханова впервые публиковалась в СССР и даже позднее, почти все эти документы для изучения были недоступны. Сегодня же знание их однозначно убеждает в тотальной недобросовестности Авторханова, но и делает зато чтение его книги своего рода развлечением, когда можно легко сопоставить правду факта и ложь Авторханова.

Вот пример… Авторханов безапелляционно заявляет:

«Так, Сталин просто проспал радикальную революцию в мировой политике и дипломатии в результате появления термоядерного (вообще-то, тогда лишь атомного. – С.К.) оружия. Трубадуры сталинизма не раз писали, что когда президент Трумэн на Потсдамской конференции сообщил Сталину эпохальную новость о том, что американцы изобрели беспримерное оружие – атомную (это слово Трумэн не употребил. – С.К.) бомбу, то Сталин перевёл разговор на тему о погоде. Трагизм положения в том и заключался, что на Сталина эта бомба не произвела должного впечатления…»

На деле же Сталин настолько понимал значение нового фактора в мировой политике, что ещё в 1943 году, в разгар тяжелейшей и опустошительной для СССР войны, ведущейся против России хозяевами «эмигрировавшего» в Берлин Авторханова, санкционировал советские «атомные» работы. И они к лету 1945 года шли уже полным ходом – ещё до того, как трагедия Хиросимы и Нагасаки наглядно подтвердила всему миру, что физики в своих расчётах мощности нового оружия не ошибаются.

Как и книги его последователей и последователей его последователей, книги Авторханова можно критически анализировать не то что постранично, но построчно. Однако мы, пожалуй, двинемся дальше… Я лишь напомню читателю, что так же, как исходной базой для всех россказней о «творце термидора» и «тиране» Сталине были опусы Троцкого, так и исходной базой всех позднейших россказней о том, что Сталин пал жертвой заговора именно Берии, был опус Авторханова. Причём он весьма точно (знал, надо полагать) указывает на ряд деталей, подтверждающих версию заговора и убийства, отмечает двойственную роль Игнатьева и т. д. Но все это – для того, чтобы отвести внимание от подлинных движущих антисталинских сил и перевести внимание на Берию.

О том, что Сталин тяжело заболел, страна узнала из опубликованного в «Правде» правительственного сообщения «о болезни Председателя Совета Министров СССР и секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Иосифа Виссарионовича Сталина».

ЦК и Совмин извещали о «постигшем нашу партию и наш народ несчастье – тяжкой болезни товарища Сталина».

Сообщалось, что:

«В ночь на 2 марта у товарища Сталина, когда он находился в Москве на своей квартире, произошло кровоизлияние в мозг, захватившее важные для жизни области мозга. Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги. Наступила потеря речи. Появились тяжелые нарушения деятельности сердца и дыхания.

Для лечения товарища Сталина привлечены лучшие медицинские силы: профессор-терапевт П.Е. Лукомский; действительные члены Академии медицинских наук СССР: профессор-невропатолог Н.В. Коновалов; профессор-терапевт А.Л. Мясников; профессор-терапевт Е.М. Тареев; профессор-невропатолог И.Н. Филимонов; профессор-невропатолог Р.А. Ткачев; профессор-невропатолог И.С. Глазунов; доцент-терапевт В.И. Иванов-Незнамов. Лечение товарища Сталина ведётся под руководством Министра здравоохранения СССР т. А.Ф. Третьякова и Начальника Лечебно-Санитарного Управления Кремля т. И.И. Куперина».

Подписи этих медиков стояли под опубликованными в «Правде» бюллетенями о состоянии здоровья Сталина: на 2 часа 4 марта 1953 года (не подписан невропатологами Филимоновым и Глазуновым), на 2 часа 5 марта 1953 года, на 16 часов 5 марта 1953 года, как и под сообщением о кончине Сталина в 21 час 50 минут 5 марта.

Итак, Сталин покинул этот мир.

И теперь предстояли его похороны.

Однако тело Сталина не должно было быть предано земле, а должно было упокоиться в саркофаге Мавзолея рядом с другим саркофагом – с телом Ленина. Перед этим же предстояли сложные действия по вскрытию и медицинскому освидетельствованию тела и подготовке его к бальзамированию. Но о «медицинском» аспекте – позже.

Сейчас же коснёмся аспекта траурного и политического…

Как много написано лжи и о тех днях в истории Родины!

Пишут, что многие-де радовались, «забыв», что смерти Сталина действительно радовались, но очень немногие и никто из тех, кто имел ум и сердце…

Пишут о «нехристианском»-де образе погребения, «забыв» об усыпальницах русских царей в православных соборах, о гробах с останками нескольких поколений русских дворян в фамильных усыпальницах, о простом чёрном гробе с телом Лермонтова, стоящем в нише подземного склепа в пензенских Тарханах…

А как часто пишут о том, что «кровавый»-де «тиран», уходя в могилу, потребовал-де «многочисленных человеческих жертв», раздавленных в людском потоке, двигавшемся к Колонному залу Дома союзов, где был выставлен гроб с телом Сталина… Пишут о второй якобы «Ходынке»…

Что ж, без каких-то жертв в те дни вряд ли обошлось бы при самой четкой организации похорон и при любых мерах безопасности. Достаточно хотя бы раз побывать в плотной, двигающейся к эскалатору в час пик толпе в московском метро, чтобы понять, что это действительно так.

Ведь проститься со Сталиным стремились не только москвичи – в столицу тогда ехали на любом подвернувшемся транспорте из разных городов и весей Советского Союза. И полностью ввести эту стихию в абсолютно четкие границы было невозможно, как невозможно было отказаться от самого акта народного прощания со Сталиным.

Да, пожалуй, единственным вариантом избежать человеческих жертв был бы полный отказ от траурной церемонии. Хотя…

Хотя как это представляют себе Авторханов, Радзинский, Волкогонов и прочие им подобные «исследователи»? Что – сразу после смерти Сталина и всех положенных медицинских освидетельствований и вскрытия надо было провести бальзамирование и сразу поместить тело в Мавзолей? Или просто предать его как можно скорее земле?

Да ведь в этом случае тоже не обошлось бы без жертв, да ещё и каких! Ведь в те дни – как и в дни похорон Ленина, как в дни любых крутых исторических поворотов – в свои права вступила действительно народная стихия… Эта стихия бросила бы свои разбушевавшиеся волны к стенам ли Кремля, к Новодевичьему ли кладбищу и вообще в любое место, где упокоился бы Сталин. И эта же стихия затопила бы тех, кто лишил бы народа права попрощаться с товарищем Сталиным.

И тогда жертвы были бы действительно многочисленными.

Да, жертвы (но отнюдь не «многочисленные», конечно) были, однако сколько вокруг этого скорбного факта наворочено обывательских слухов, перешедших впоследствии и во многие «солидные» мемуары, ненадёжных «свидетельств» очевидцев (по присказке криминалистов «Лжёт, как очевидец») и просто сознательных передержек и клеветы!

Скажем, будущий генерал КГБ Леонов, работавший тогда в Издательстве иностранной литературы и бывший в Москве в те дни, описывает их как свидетель и участник событий, но как описывает! Он пишет:

«Скорбь и горе всех моих сослуживцев (а как же сам Леонов? – С.К.) были неподдельными. Но ещё больше нас убивались испанцы (политэмигранты. – С.К.). Общественный психоз (? – С.К.) в те дни вышел из берегов. Миллионы людей (явный количественный перебор, допустимый для газетчика, но не допустимый для чекиста-аналитика. – С.К.) рвались к Колонному залу, где, упокоенный наконец (?? – С.К.), лежал «вождь и учитель»…»

Уже этот тон иначе как, мягко говоря, развязным не назовёшь. Но дальше – больше! Рассказывая о своей неудачной попытке попасть в Дом союзов, Леонов утверждает, что в районе Трубной площади были-де затоптаны насмерть сотни людей, и констатирует: «Культ личности уносил с собой в могилу несколько сотен своих последних жертв».

Далее он ссылается на свой разговор уже в чекистскую бытность с исполнявшим тогда обязанности начальника московской милиции Н.И. Крайновым, но так и не уточняет цифру жертв, хотя Крайнов не мог её не знать, а Леонов не мог не воспользоваться таким удобным случаем, чтобы ею не поинтересоваться. Факт, как на мой вкус, говорящий сам за себя!

В опровержение сотен, пожалуй, страниц подобной лжи я не буду ссылаться на документы тех дней – тоже не очень-то достоверные, а приведу лишь одно свидетельство, которое стоит многих других.

Почётного чекиста, полковника в отставке Владимира Фёдоровича Котова уже нет в живых, но в 2001 году в Нижнем Новгороде тиражом в 500 экземпляров вышли его воспоминания с простым и выразительным названием: «Это было так!» Все, знавшие полковника Котова, отмечают, что он до конца оставался честным, тщательным человеком и вдумчивым чекистом, да это видно и из его интереснейших – в том числе и в силу их бесхитростной искренности – воспоминаний.

Придя в органы госбезопасности в 1949 году молодым парнем, он в 1952 году стал курсантом Высшей школы МГБ и в марте 1953 года принимал непосредственное участие в обеспечении безопасности во время похорон Сталина.

Ниже я даю прямую цитату из его книги:

«Но вот в нашу студенческую жизнь, как и в жизнь в целом всей страны, внезапно ворвались слова официального сообщения: 5 марта 1953 г. на 73-м году жизни умер Иосиф Виссарионович Сталин… Вся жизнь в обществе как бы притихла. Нет, она не остановилась, но как бы замерла в ожидании грядущих событий.

Мне, как и всему нашему курсу, довелось участвовать в обеспечении безопасности во время похорон. Я находился в оперативном наряде, который обеспечивал пропуск в Колонный зал Дома союзов со стороны ул. Горького. Вся улица, насколько видел глаз, от Центрального телеграфа и выше, в сторону площади Маяковского, была запружена народом. У многих были слёзы на глазах. И вообще вся плотная людская масса была какой-то притихшей, со скорбным выражением лиц, а не какая-то толпа зевак».

Как не похоже это описание – не похоже прежде всего психологически – на описание генерала Леонова, фактически пренебрегшего присягой Советскому Союзу и пошедшего на идейное соглашательство с «россиянской» «Россиянией».

Полковник же Котов свидетельствует:

«При этом надо отдать должное москвичам и гостям – ими соблюдался установленный порядок передвижения и пропуска. Но желающих войти в Колонный зал со стороны нашего поста без соответствующего пропуска (вот как! – С.К.), чтобы отдать последний долг умершему вождю, было так много, что живая цепочка охраны от входа в Колонный зал «с тыла» до театра Ермоловой с трудом сдерживала людской напор, который надо было удерживать в течение трёх дней, на время доступа к прощанию с И.В. Сталиным».

Как видим, в основной организованной колонне эксцессов не было, хотя какая-то неконтролируемая давка с жертвами где-то наверняка была – на этот счёт можно найти сообщения в относительно достоверных мемуарах. Причём я не исключаю, что на дальних подходах к основному маршруту кем-то намеренно формировались маршруты движения с такими участками, где объективно создавались предпосылки к давке и прочему. Не исключаю я и прямых провокаций типа: «Айда, ребята, я знаю, где можно пройти!» и т. д.

С учётом того, какой многоликой была Москва уже тех лет, и того, что Сталин пал жертвой заговора, подобной версии исключить ведь тоже нельзя, не так ли?

О том же, в какое состояние души и тела могли прийти тогда даже серьёзные люди, можно судить по такой детали из рассказа В.Ф. Котова:

«Во избежание непредвиденных ситуаций было принято решение в помощь живой цепочке охраны образовать заграждение из составленных в ряд грузовых автомашин. Но всё равно отдельные смельчаки прорывались и через такой барьер. Одного такого смельчака, нырнувшего под машину, мне непроизвольно пришлось ухватить за мелькнувшую полу шинели и вытащить из-под машины. Но каково же было моё и удивление, и смущение, когда передо мной – младшим лейтенантом – предстал армейский генерал и с мольбой в голосе просил пропустить его, чтобы раз в жизни увидеть Сталина хотя бы мертвым. Я понимал состояние генерала и потому сопроводил его к старшему оперативного наряда, который и разрешил ему пройти в очередь, двигавшуюся живым непрерывным потоком параллельно улице Горького».

Так написал о тех днях в 2001 году советский чекист Котов, прибавив затем: «Мы, участники нашего оперативного наряда, воспользовались, как говорится, служебным положением и отдали свой последний долг руководителю партии и государства».

А вот как написал о том же в 1997 году бывший чекист и «россиянский» профессор МГИМО Леонов: «Так я и не простился со «стариком Хоттабычем», как я называл Сталина за его капризное всесилие…»

Леонову в 1953 году было 25 лет. Откуда же он мог знать о том, как руководил страной Сталин, чтобы иметь моральное право оскорбительно говорить о нём? А ведь когда пришло «Лихолетье» – так сам Леонов назвал свои мемуары, – Леонов и его коллеги по высшему управлению страной оказались не сталинскими соколами, а мокрыми «двуглавыми» курицами. Хотя об эпохе Сталина они смолоду судили вкривь и вкось.

Да, такие, как молодой интеллектуал Леонов, вышедший из, казалось бы, самой народной гущи, тоже бездумно создавали ту атмосферу, которая привела к убийству Сталина на рубеже зимы и весны 1953 года.

С момента, когда к Дому союзов потянулись первые траурные колонны, прошло три дня… Доступ в Колонный зал был закрыт, и поток прощающихся иссяк. В зале оставались только близкие родственники, ближайшее окружение, технический персонал Дома союзов и охрана.

Что же там происходило в эти минуты?

Много уже написано о том, что Василий Сталин, например, откровенно плакал. Писали и о том, что он-де и в сердцах бросил резкую фразу насчёт того, что, мол, загубили отца, сволочи, отравили! Что ж, такое было вполне в духе младшего сына Сталина. К тому же такое обвинение было правдой.

Василий распускал язык и позднее… И Берия, как новый министр внутренних дел, санкционировал его арест. «Россиянские» «историки» приводят этот факт как лишнее доказательство виновности Берии.

А ведь всё могло объясняться и иным!

К убийству Сталина Берия отношения не имел, однако о том, что Сталин отравлен, мог подозревать с самого начала – как только оказался вместе с другими членами Бюро Президиума ЦК у постели умирающего. Скорее всего, Берия с самого начала что-то и подозревал, о чём-то догадывался.

Так что, вновь встав во главе МВД – МГБ, Берия не мог не начать то или иное негласное расследование в любом случае – хотя бы для того, чтобы отсечь версию убийства. Но с его-то богатейшим оперативным опытом и – не забудем – оперативным талантом, Берия не мог не понимать, что такой клубок надо разматывать аккуратно и осторожно – иначе можно самому быстро попасть на собственные торжественные похороны.

И вот тут экспансивность Василия могла, с одной стороны, помешать делу деликатного следствия, а с другой стороны, могла сломить голову самому Василию. В таком случае, распорядившись арестовать его, Берия действовал, во-первых, в интересах следствия, а во-вторых, попросту спасал Василию жизнь!

Это моё предположение подтверждается и тем, что арестовали-то Василия Сталина при Берии, но сидеть-то он продолжал и после ареста Берии. Если бы Василий подозревал как убийцу отца Лаврентия Павловича, то, казалось бы, чего уж лучше – после ареста Берии выпустить на свободу очередную «невинную жертву» его «произвола», да и дело с концом. И пусть бы Василий, подвыпив, лишний раз во всеуслышание посылал проклятия в адрес подлого убийцы. Ан нет! Сын Сталина как «сел» при Берии, так и продолжал «сидеть» при Хрущёве. Спрашивается – кого обвинял Василий Сталин в смерти отца?

Впрочем, вернёмся в день 8 марта 1953 года… Прощание со Сталиным закончилось.

И назавтра предстояли его похороны.

Глава семнадцатая

9 марта 1953 года. Клятва Берии

9 марта 1953 года на фронтоне Мавзолея уже краснела двойная надпись:

Л Е Н И Н

С Т А Л И Н

В этот день страна и всё прогрессивное человечество прощались со Сталиным. Сказать так не означало сбиться на казёнщину или лицемерить – о Сталине действительно скорбели сотни миллионов людей. Бывший в тот день на Красной площади чекист В.Ф. Котов писал:

«Обычно, когда собираются огромные массы народа, от тесного скопища людей исходит какой-то сплошной гул. А здесь, казалось бы, полное безмолвие. Очевидно, многим знакомо выражение… «волосы на голове зашевелились». Должен сказать, что в тот момент, когда страна прощалась со своим вождём, раздались одновременно трёхминутные сигналы, подаваемые гудками и сиренами – вот тогда я почувствовал, что у меня не то что волосы на голове зашевелились, а такое было ощущение, что словно шапка-ушанка самопроизвольно приподнялась на голове, а в горле застрял комок и по телу пробежал озноб. Такое чувство испытали и другие мои товарищи по оперативному наряду».

Так было позднее, в 12 часов по московскому времени, когда после закрытия траурного митинга те же, кто выносил гроб из Колонного зала Дома союзов, сняли его с постамента перед Мавзолеем и медленно внесли в Мавзолей.

А началась траурная церемония в 10 часов 05 минут, когда Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущёв, Булганин, Каганович и Микоян вынесли гроб с телом из Колонного зала и установили его на артиллерийском лафете. Траурная процессия в сопровождении воинского эскорта двинулась по Охотному ряду и Манежной площади на Красную площадь к Мавзолею. В 10 часов 45 минут она была у Мавзолея.

Гроб установили на высоком постаменте, и советские руководители вместе с иностранными гостями, среди которых были Чжоу Эньлай, Клемент Готвальд, Пальмиро Тольятти и другие, поднялись на Мавзолей.

Митинг открыл председатель комиссии по организации похорон Хрущёв. Выступили Маленков, Берия и Молотов.

Присутствовавший на Красной площади писатель Константин Симонов оставил об этом важном часе в истории Державы воспоминания, обширные выдержки из которых я просто обязан привести…

Вот что писал Симонов о Берии:

«Листая сейчас номера… газет пятьдесят третьего года, сверяя всё это с личными своими воспоминаниями, я не мог не обратить внимание на… некоторые снимки, тогда не обратившие на себя внимание (выделение здесь и ниже жирным курсивом моё. – С.К.), а сейчас бросающиеся в глаза. «Правда» за десятое марта пятьдесят третьего года. Первая полоса её. Трибуна Мавзолея… У микрофона Маленков в ушанке, а справа от него между Хрущёвым в папахе пирожком и Чжоу Эньлаем в мохнатой китайской меховой шапке Берия, грузно распирающий широкими плечами стоящих рядом с ним, в пальто, закутанный в какой-то шарф, закрывающий подбородок, в шляпе, надвинутой по самое пенсне, шляпа широкополая, вид мрачно-целеустремлённый, не похож ни на кого другого из стоящих на Мавзолее. Больше всего похож на главаря какой-нибудь тайной мафии из не существовавших тогда, появившихся намного позже кинокартин».

Эта цитата, уважаемый читатель, тоже ведь документ истории, но не великой сталинской, а уже более поздней – подлой хрущёвской. Симонов поставил в вину Берии даже широкие плечи и шарф, даже его мрачный вид. А что он, в день похорон вождя и старшего товарища, должен был иметь вид оживлённо-расслабленный – чтобы угодить будущим «мемуаристам»?

Между прочим, Берия на том общем фото, о котором вспомнил Симонов, действительно выделяется, причём сравнение Симонова достаточно точно… Однако надо заметить, что и остальные на этом фото выглядят карикатурно. И я, сравнивая его сегодня с качественными фотографиями, сделанными в тот же день, 9 марта 1953 года, и не раз в последние годы опубликованными, задумываюсь: чем объясняется эта коллективная карикатурность – некачественной тогдашней полиграфией или сознательным карикатурным ретушированием снимка, в котором прорвалась десятилетиями скрываемая неприязнь «какой-нибудь тайной мафии» и к усопшему несколько дней назад Сталину, и к усопшему уже почти тридцать лет назад и уже лежащему в Мавзолее Ленину, и к собравшимся на трибуне Мавзолея в целом, а особенно – к Берии? Полиграфический уровень «Правды» в то время был действительно не очень-то высок, и если бы кто-то в реальном масштабе времени даже выразил бы удивление по поводу некачественного фото на первой полосе, то всё можно было бы объяснить потрясённым состоянием души, плохим клише, замёрзшими руками фотографа и т. п. А про себя радоваться – мол, вот мы их как! Перед всем светом уродами выставили, и не подкопаешься!

Ведь и такое предположение сегодня выдвинуть можно!

Не так ли?

Однако это ещё не всё!

Симонов написал также и о трёх речах, которые прозвучали в тот день с трибуны Мавзолея. И это место его воспоминаний мне тоже придётся в своей книге привести:

«На траурном митинге выступали три разных человека… Первым был Маленков, вторым – Берия, третьим – Молотов. Различие в тексте речей мне и тогда не бросилось в глаза… Однако та разница, которую сейчас по тексту речей не уловишь (ещё как уловишь! – С.К.), но которая была тогда для меня совершенно очевидна, состояла в том, что Маленков, а вслед за ним Берия произносили над гробом Сталина чисто политические речи, которые было необходимо произнести по данному поводу. Но в том, как произносились эти речи, как они говорили, отсутствовал даже намёк на собственное отношение этих людей к мёртвому, отсутствовала даже тень личной скорби (отнюдь нет. – С.К.), сожаления (? – С.К.) или волнения, или чувства утраты, – в этом смысле обе речи были абсолютно одинаково холодными. Речь Маленкова, произнесённая его довольно округлым голосом, чуть меньше обнажала отсутствие всякого чувства. Речь Берии с его акцентом, с его резкими, иногда каркающими интонациями в голосе обнажала отсутствие этой скорби более явно. А в общем, душевное состояние обоих ораторов было состоянием людей, пришедших к власти (а до этого они что – в трактирах ананасную воду подавали? – С.К.) и довольных этим фактором».

На этом описании сказались позднейшие настроения Симонова – здесь сомневаться не приходится. Но если бы он дал себе труд сверить свои воспоминания с прямыми текстами речей, то, возможно, не написал бы кое-чего из того, что написал. Ибо как раз по текстам речей разницу в их содержании и направленности уловить не так уж и трудно!

Но вначале я приведу ещё одно воспоминание современника событий – автора книги о Маленкове Р.К. Баландина, который пишет:

«…я слушал эти речи по радио. Их текст тотчас улетучился из памяти, но мне показалось, что интонации Маленкова были спокойными, деловыми; Берия говорил с напором и, как будто, с каким-то торжеством, а у Молотова голос порой дрожал от сдерживаемой скорби».

А вот теперь и я возьму в руки номер «Правды» за 10 марта 1953 года с тремя траурными речами.

На первый взгляд они действительно мало отличаются друг от друга, поскольку во всех трёх хватает общих слов. И это особенно характерно, к слову, именно для речи Молотова. Сталин в 1924 году нашёл потрясающие по своей силе слова, чтобы выразить скорбь и своё понимание Ленина, сказав: «Это был горный орёл!» Тогда, перед гробом Ленина, Сталин дал прямую клятву – от имени страны, партии и себя лично – продолжить дело Ленина.

А что же говорилось с трибуны Мавзолея над гробом Сталина?

Я не буду (да и не могу) приводить тогдашние речи полностью, но скажу, что Маленков завершил свою речь так: «Прощай, наш учитель и вождь, наш дорогой друг, родной товарищ Сталин! Вперед, по пути к полному торжеству великого дела Ленина – Сталина!»

А Молотов – так: «Да здравствует великое всёпобеждающее учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина! Да здравствует наша могучая социалистическая Родина, наш героический советский народ! Да здравствует великая Коммунистическая партия Советского Союза!»

Как видим, Молотов с ушедшим вождём и товарищем даже не попрощался! Не знаю, где уж тут усмотрели Симонов с Баландиным едва сдерживаемую скорбь…

Молотов был единственным из выступавших, связанным с покойным борьбой и партийной работой задолго до революции. Единственный из выступавших, он и в тридцатые годы обращался к нему наедине: «Коба»… И вот, мало того, что он не сказал о Сталине ни одного яркого слова и произнёс удивительно бесцветную речь! Молотов в этой речи явно подчеркнуто ставил на первое место партию, а не правительство! Хотя не мог не знать, что Сталин уже давно эти понятия справедливо переставляет местами – по факту.

В речи же Берии эти приоритеты были, как правило, расставлены «по-сталински», причём в ряде случаев Берия вообще говорил лишь о Советском правительстве.

Маленков тоже был склонен отдавать приоритет государству, а не партии, однако менее выраженным, чем у Берии, образом.

На эти тонкие моменты обратил внимание первым не я – о них уже писал ряд авторов. Однако подмечено здесь всё верно. С своей стороны прибавлю, что речь Берии оказалась – в её печатном варианте – и наименее насыщенной восклицательными знаками. Этот знак препинания был употреблен в тексте один раз – в обращении «Дорогие товарищи, друзья!». Наиболее же насыщенным казёнными парти… пардон, «патриотическими» восклицаниями оказался текст речи Молотова. Чуть менее насыщенной – речь Маленкова.

В речь Берии я, признаюсь честно, вчитался не сразу и не с первого раза её оценил. Впервые познакомившись с ней во время работы над своей книгой о Берии, я счёл её тоже в немалой мере казённой и не яркой. Понадобились некоторый временной интервал и работа над книгой о Сталине, чтобы я прочёл речь Берии так, как она того заслуживает.

Общий её строй и словарь позволяют предположить, что автором текста был не кто-то из помощников Берии, а сам Лаврентий Павлович, но что он не писал его, а продиктовал стенографистке – в свои последние годы Берия делал так не раз, когда дело касалось объёмных текстов за его подписью. И в этой речи было несколько мест вполне «знаковых».

Берия говорил:

– Враги Советского государства рассчитывают, что понесённая нами тяжелая утрата приведёт к разброду и растерянности в наших рядах. Но напрасны их расчёты: их ждёт жестокое разочарование. Кто не слеп, тот видит, что наша партия в трудные для неё дни ещё теснее смыкает свои ряды, что она едина и непоколебима. Кто не слеп, тот видит, что в эти скорбные дни все народы Советского Союза в братском единении с великим русским народом ещё теснее сплотились вокруг Советского правительства и Центрального Комитета Коммунистической партии.

Берия знал своих коллег… Он отдавал себе отчёт в том, что почти вся старая сталинская гвардия – за исключением разве что Кагановича – была всё более склонна почивать на лаврах, а не тянуть державный воз так, как она тянула его десятилетиями. Сам Берия уже много лет ежедневно был по горло занят грудой неотложных и важнейших дел – один Специальный Комитет чего стоил!

Когда дел по горло – не до интриг. Но если деловое напряжение ослабевает, образовавшиеся «экологические ниши» начинает занимать самолюбие, преобразующееся постепенно в себялюбие. И над гробом Сталина Берия давал своего рода клятву сохранить сплочённость руководства, без которой нет сплочённости общества, и публично напоминал коллегам о необходимости дружной работы.

Берия говорил о прочности многонационального государства и далее заявлял:

– Рабочие, колхозное крестьянство, интеллигенция нашей страны могут работать спокойно и уверенно, зная, что Советское правительство будет заботливо и неустанно охранять их права, записанные в сталинской Конституции…

На эту часть речи Лаврентия Павловича, который был теперь не только Первым заместителем Председателя Совета Министров СССР Маленкова, но и вновь возглавил объединённое МВД, исследователи деятельности Берии обратили внимание давно. Однако и в реальном масштабе времени кое-кто на эти слова внимание обратил – о чём чуть позже. И действительно, они того стоили – именно Берия, единственный из трёх выступавших, прямо упомянул о сталинской Конституции и правах, ею гарантированных…

Причём здесь был и ещё один момент, о котором знали немногие в стране, но не так уж и немногие в партийных «верхах» и в кругах, к ним близких. ещё перед самыми первыми выборами в Верховный Совет СССР, в 1937 году, Сталин был намерен обеспечить альтернативность выборов, но встретил в этом вопросе такое сопротивление – хотя и глухое, но упорное, что от намерения тогда пришлось отказаться, а после войны – на выборах 1950 года – принцип альтернативности вряд ли был бы политически оправдан. Теперь же и посвящённые, и посвящённые, слушая Берию, могли сразу же задуматься – не имеет ли в виду «Лаврентий» и это конституционное право, пока ещё реально никогда не использованное, но Конституцией допускаемое?

Вот Анастас Иванович Микоян, между прочим, и задумался – кое над чем. И сразу после траурного митинга кое о чём Берию спросил. Через четыре месяца, на том июльском Пленуме ЦК, где происходила политическая казнь уже арестованного Берии, Микоян рассказывал об этом так (цитирую по неправленой стенограмме):

«Я вначале ему говорил, зачем тебе НКВД (Микоян по старой привычке говорил «НКВД», имея в виду МВД. – С.К.)? А он отвечал: надо восстановить законность, нельзя терпеть такое положение в стране. У нас много арестованных, их надо освободить. НКВД надо сократить (при министре Игнатьеве штаты были весьма раздуты. – С.К.), охранников послать на Колыму и оставить по одному-два человека для охраны (членов правительства. – С.К.)…

Когда он выступил на Красной площади над гробом товарища Сталина, то после его речи я сказал: в твоей речи есть место, чтобы гарантировать (выделение здесь и ниже моё. – С.К.) каждому гражданину права и свободы, предусмотренные Конституцией. Это в речи простого оратора не пустая фраза, а в речи министра внутренних дел – это программа действий, ты должен её выполнять. Он мне ответил: я и выполню её…»

Вряд ли эта программа могла устраивать всех. Скажем – того же Хрущёва, склонного действовать не убеждением, а кулаком. Да и не в одном Хрущёве было дело! Думаю, не случайно в уже выправленном и предназначенном к рассылке стенографическом отчёте о Пленуме слова Микояна выглядели несколько иначе: «… я сказал ему: в твоей речи есть место о гарантировании каждому гражданину дарованных ему Конституцией прав личности»…

Разница была, вообще-то, принципиальной: гарантированные права и дарованные права – вещи неравноправные. И ещё одно – как видим, даже в тогдашнем аппарате ЦК имелись личности, грезившие о «правах личности». Словарь знакомый и имеющий, как оказывается, намного более раннее, чем «катастроечные» годы, «аппаратное» происхождение.

Вернёмся, однако, на Красную площадь, где Берия переходит уже к внешней политике:

– Наша внешняя политика ясна и понятна. С первых дней Советской власти Ленин определил внешнюю политику Советской власти как политику мира. Эту политику мира неуклонно осуществлял великий продолжатель дела Ленина наш мудрый вождь Сталин….

Берия говорил об упрочении мира и развитии «деловых связей со всеми странами мира на основе взаимности» и отдельно – о сотрудничестве с Китаем, ГДР, КНДР и другими «странами народной демократии».

Это тоже не было дежурной фразой – уже тогда наметилась склонность «стран народной демократии» нахлебничать за счёт СССР при благодушном отношении к этому кремлёвских руководителей. А Берия настаивал на точном выполнении деловых договорных обязательств, и у него уже были по этому поводу стычки с коллегами – с тем же Микояном, например.

– Для защиты Советской Родины, – продолжал Берия, единственный из выступавших не забывший об армии, – наши доблестные Вооружённые Силы оснащены всеми видами современного оружия.

Бессменный председатель Специального Комитета с момента его образования в 1945 году, Берия, как никто другой, знал, что говорил… В «атомном» КБ-11 Юлия Харитона, затерянном в лесах вокруг Сарова, в это время уже заканчивалась работа над первой советской водородной бомбой РДС6-с, а в ракетном КБ Сергея Королёва возникали первые наброски будущей первой советской межконтинентальной баллистической ракеты Р-7, «семёрки»…

Закончил же Берия свою речь так:

– Сталин, так же как и Ленин, оставил нашей партии и стране великое наследие, которое надо беречь как зеницу ока и неустанно его умножать. Великий Сталин воспитал и сплотил вокруг себя когорту испытанных в боях руководителей, на плечи которых пала историческая ответственность довести до победного конца дело, начатое Лениным и успешно продолженное Сталиным.

Народы нашей страны могут быть уверены в том, что Коммунистическая партия и Правительство Советского Союза не пощадят своих сил и своей жизни для того, чтобы сохранять стальное единство рядов партии и её руководства, крепить нерушимую дружбу народов Советского Союза, крепить могущество Советского государства, неизменно хранить верность идеям марксизма-ленинизма и, следуя заветам Ленина и Сталина, привести страну социализма к коммунизму.

Вечная слава нашему любимому, дорогому вождю и учителю – великому Сталину.

Так закончил свою речь Берия, и её последняя фраза была ярче и человечнее любых слов скорби… Берия не прощался со Сталиным, а напоминал всем, что Сталин бессмертен!

Молотов в завершение своей речи провозгласил – думаю, не случайно, здравицу в честь не Сталина, а КПСС.

Маленков – без задней, конечно, мысли, сказал Сталину «прощай».

А Берия – не в противопоставление словам выступавшего перед ним Маленкова, конечно, а в силу движения души показал, что Сталин остается для него живым уже потому, что живо его дело, которое надо всем сообща продолжать и довести до победного конца.

Сталин над гробом Ленина произнёс яркую речь и дал вдохновенную клятву. Это было время ранней молодости страны, время, когда в её будущее не верили очень многие как в России, так и – ещё больше – за её пределами. Произнося любые слова, Сталин отвечал за них прежде всего перед тем народом, руководить которым теперь предстояло ему, и международное значение клятвы Сталина, говоря по совести, было тогда не первостепенным. Слишком многие тогда были уверены, что имеют право зубоскалить – мол, мало ли что там этот большевичок в своей Совдепии наговорит…

Каждое же слово, прозвучавшее в речах над гробом Сталина – главы второй державы мира, уверенно идущей к роли первой державы мира, внимательнейшим образом должны были изучать во всём мире. Это понимали все, понимал и Берия. Поэтому даже самый искренний пафос в траурных речах вряд ли был бы уместен… Страна уже вступила в пору зрелости, и речи её лидеров могли быть и должны были быть сдержанными и весомыми во всех случаях, а на похоронах Сталина – тем более!

Возможно, и поэтому речь Берии внешне не была насыщена эмоциями. Однако это была – в отличие от речей Маленкова и Молотова – серьёзная программная речь, не только уместная на таких похоронах, как сталинские, но даже на них необходимая!

Ведь в те дни вся страна спрашивала себя: «Как жить без Сталина?» И речь Берии отвечала на этот вопрос в свойственной Берии манере чётко и конкретно: жить, работая и видя впереди ясную и вдохновляющую на дела цель!

И это тоже была клятва ученика над гробом Учителя.

После Берии выступил Молотов, а затем Хрущёв траурный митинг закрыл. Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущёв, Булганин, Каганович и Микоян спустились с трибуны к гробу Сталина и внесли его в Мавзолей.

Затем они возвратились на трибуну. Куранты отбили полдень. И в это время раздались первые залпы тридцатикратного артиллерийского салюта и послышались гудки заводов, длившиеся три минуты.

День был холодный и хмурый – под стать настроению собравшихся. Одни стояли на Мавзолее, другие – на брусчатке Красной площади, но думали в тот момент все об одном: «Что же там – впереди?»

Отгремел салют, отгудели гудки. По Красной площади чеканным парадным шагом прошли воинские подразделения, а в небе над ней пролетел строй самолетов. Похороны Сталина закончились. Опустела трибуна Мавзолея, теперь уже Ленина – Сталина. С площади медленно расходились люди.

Жизнь продолжалась.

Но что же было там, впереди, в перспективе ближней, средне– и долгосрочной?

И что же всё-таки произошло в Москве со Сталиным в дни с 28 февраля по 5 марта?

Глава восемнадцатая

«Звёздные» маршруты заговора века…

Упоминавшаяся мной книга Ивана Чигирина интересна всем, но особо ценна приводимым в ней дневником болезни Сталина. Причём Чигирин убеждён в насильственном характере смерти Сталина и полной непричастности к ней Берии.

Самые же интересные страницы книги известного читателю Николая Добрюхи «Как убивали Сталина» – с 348 по 369, где приведены выписки из журнала врачей, лечивших Сталина со 2 по 5 марта 1953 года, данные анализа крови, сделанные в эти дни, и упоминается акт о вскрытии тела.

Добрюха уведомляет читателей, что он-де старался выбрать самые важные места из той кипы секретных бумаг, в которую, как он пишет, «по указанию властвовавшего тогда министра МВД Берии было свалено всё, что писалось в те страшные часы…»

Николай НАД написал об этом так, как будто обвинил Берию в чём-то… Однако этим свидетельством он его невольно обеляет, убедительно доказывая непричастность Берии к убийству Сталина!

Ведь преступник, напротив, сделал бы всё, чтобы эта кипа документов была как можно более тонкой, а то и вообще как-нибудь затерялась. Берия же приказал сохранять все, включая черновики, благодаря чему Добрюха и смог установить факт многочисленного переписывания медицинских документов и несоответствия окончательных вариантов черновикам.

Что же до самих документов, то я не буду приводить здесь из них ни одной строчки, лишь сообщив читателю, что они – по моему убеждению – подлинны и в качестве таковых действительно переводят версию о намеренном отравлении Сталина в разряд исторического факта.

Цитировать документы я не буду – это мало что прибавит к пониманию тех дней читателями, если не считать, что среди них могут оказаться профессиональные медицинские эксперты. К тому же Н. Добрюха приводит осторожные, но не отвергающие факт отравления мнения главного токсиколога Москвы Ю.Н. Остапенко и главного судебно-медицинского эксперта Москвы В. Жарова.

Итак, Сталин был убит.

Отравлен.

И убит не Берией, хотя книга Абдурахмана Авторханова «Загадка смерти Сталина» и имеет подзаголовок: «Заговор Берии».

Берии не нужна была смерть Сталина, но первые сто с небольшим дней жизни СССР без Сталина прошли под знаком всё более расширяющихся и углубляющихся инициатив Берии в самых разных сферах деятельности советского общества.

Авторханов провокаторски передёргивает – к заговору против Сталина Берия никакого отношения, конечно же, не имел. Кроме вполне очевидных соображений это доказывает и логический анализ, предпринимать который мне приходится уже не в первый раз, но – что делать!

Итак…

Допустим, убийство Сталина организовал всё же Берия, использовав свои старые связи в МГБ Игнатьева.

Вообще-то уже это маловероятно! Если даже предположить, что надёжных связей, причём не «вообще», а именно в Управлении охраны «игнатьевского» ведомства, у Берии, через семь лет после его ухода из «органов», хватало, очень уж деликатным был вопрос, по которому ему пришлось бы к бывшим коллегам обращаться.

Такие дела имеют какой-то шанс на успех тогда, когда ими занимается полноправный глава спецслужбы. Уж он-то может обстряпать всё в лучшем виде: исподволь подобрать нужных будущих исполнителей с соответствующими личными, биографическими и служебными данными, а затем проверить их и расставить во всех необходимых ключевых точках, заменив ими кадры, преданные Сталину и его делу.

Так что министр госбезопасности и начальник Управления охраны МГБ Игнатьев в этом смысле имел по сравнению с Берией возможности неограниченные. Причём даже антисоветчик Леонид Млечин признаёт, что Берия тогда не имел в МГБ власти и не мог влиять на подбор кадров сталинской охраны.

Но, как сказано, допустим… Кадры, прямо подчиняющиеся Игнатьеву, выполнили «заказ» Берии. Сталин мертв, и Берия получает в свои руки объединённое Министерство внутренних дел, поглотившее Министерство государственной безопасности. Теперь кадры Игнатьева, устранившие Сталина по «заказу» Берии, – это уже кадры Берии.

Берия нацелен на захват власти, причём уже легально имеет в своём распоряжении изменившие Сталину кадры охранников, замаранные в прямом убийстве вождя. Так почему бы их не «перебросить» теперь на «охрану», скажем, Хрущёва или Маленкова? Ведь Берия – преступник, он убил Сталина, и убил безнаказанно! А что лучше, чем безнаказанность, поощряет и распаляет преступника? Сделав один успешный шаг, Берия должен был весьма быстро сделать и другой шаг – железо надо ковать, пока оно горячо! При этом Берии надо было вести себя очень осмотрительно, то есть – ничем не раздражать коллег, а особенно не предпринимать никаких инициатив, будоражащих их.

Берия же ведёт себя прямо противоположно тому, как должен был бы вести заговорщик. Он просто брызжет идеями, предложениями, он действует – но действует открыто и напористо.

Он готовит в МВД и направляет в Президиум ЦК записку за запиской. Он активно и конструктивно вмешивается в экономику, во внешнюю политику, во внутреннюю национальную политику. И каждый раз его предложения так обоснованны, что их приходится принимать!

Хорош «заговорщик»! Ему надо заботиться об организации серии новых «смертельных болезней» – хотя бы парочки, а он ликвидирует ГУЛАГ и паспортные ограничения для сотен тысяч людей, хлопочет о проектах республиканских орденов для деятелей культуры союзных республик, вызывает недовольство партийного руководства Украины, Белоруссии, Литвы своими убийственными записками о положении с национальными кадрами в этих республиках! И в довершение всего добивается принятия решения об отказе от украшения зданий по праздничным дням и колонн демонстрантов портретами руководства…

Иным оказывается поведение Хрущёва. Если посмотреть на его линию в первые четыре года после смерти Сталина, то вот она-то полностью укладывается в схему заговора.

Первый шаг – физически убран Сталин. Его можно убрать лишь физически – политически он непоколебим.

Второй шаг – физически убран и политически дискредитирован Берия. Его тоже непросто было бы уничтожить политически, если бы речь шла об открытом политическом противостоянии. Но, внезапно арестовав его, лишив его возможности защитить себя публично, в присутствии всех членов ЦК, удалось обеспечить вначале политическое, а затем и физическое убийство Берии. При этом удалось замарать в соучастии и почти всю партийно-государственную верхушку СССР.

Третий шаг – ХХ съезд с его политической дискредитацией Сталина. Этот шаг кладёт начало дискредитации уже дела Сталина, то есть дела построения в России социалистического и затем – во многом – коммунистического общества новых, всесторонне образованных, развитых и потому свободных людей.

Четвёртый шаг – политическое устранение всего остального «сталинского» «ядра» высшего руководства – Молотова, Маленкова и Кагановича.

Пятый и последний шаг, предпринятый непосредственно Хрущёвым, – нейтрализация наиболее непоследовательных остатков этого «ядра» – Булганина, Ворошилова, Первухина, Сабурова и окончательное «приручение» Микояна…

Сегодня можно увидеть, что «цепь», позднее дополненная рядом новых «звеньев», приведших нас к Беловежским «соглашениям» 1992 года, – была встроена безупречно и эффективно. Она ещё не полна, ибо последнее «звено» – окончательный распад и гибель России – ещё куется в трижды президентской «Россиянии». Но выстраивается эта «цепь», начиная с марта 1953 года, очень умно.

Однако первое звено всей этой умно и точно продуманной цепи – убийство Сталина, замаскированное под естественную смерть.

Мог ли продумать весь этот дальновидный алгоритм сам Хрущёв – человек не умный, а всего лишь хитрый и при этом – злобный, мстительный, эмоциональный, самоуверенный, недалёкий и не умеющий видеть перспективу? Человек, который впоследствии стал олицетворением мутного понятия «волюнтаризм».

Вряд ли вся эта умная последовательность железно взаимосвязанных шагов могла прийти в голову Никиты Сергеевича – даже до последнего, предпринятого им самим, пятого шага.

Хрущёв не был ни сознательным, ни подсознательным врагом социализма. Он был – если иметь в виду его личные симпатии и антипатии – даже вполне советским патриотом. И системным могильщиком социализма Хрущёв оказался не в силу затаённой его злобы против Советской власти, не в силу нравственного перерождения, а в силу того, что могильщиком дела Ленина, Сталина и миллионов сознательных граждан СССР Хрущёва сделали без ведома самого «дорогого Никиты Сергеевича» – «втёмную»…

А он всего лишь хотел удержаться на вершине власти, отомстить Сталину за сына, а потом затмить Сталина…

Не вышло…

Зато всё вышло у тех, кто был сознательным врагом и ненавистником Сталина, социализма, Советской власти и России.

А их у России, у Советской власти, у социализма и у Сталина было более чем достаточно. И только ли Хрущёву нужна была в начале 1953 года скорая смерть Сталина?

Заговор против Сталина с какого-то момента представился мне в виде своего рода «звёздного» пробега или похода… Об этой, когда-то популярной форме массовых спортивных мероприятий, описанной даже во 2-м издании Большой Советской Энциклопедии (т. 16, стр. 553), сегодня прочно забыли. Суть такого похода в том, что его участники выходят из разных исходных пунктов на периферии и по заранее разработанным маршрутам собираются в одной точке.

Так вот и к Сталину, а точнее – к идее его убийства, с какого-то момента потянулись «маршруты» системного «звёздного» заговора. Нет, я не хочу сказать, что вокруг Сталина, как некий чудовищный спрут, сплелась зловещая, могущественная тайная организация, щупальца которой раскинулись на весь мир. Я имею в виду всего лишь системный характер его наличия и разветвленности, определяемый тем принципом, который был вынесен в эпиграф главы нулевой этой книги.

Соответственно, далеко не все «маршруты» этого «заговора» были прямо или даже косвенно скоординированы. Не каждый из участников знал или хотя бы подозревал о существовании других «маршрутов». Не каждый шёл по «маршруту» реально – было немало таких, кто лишь предавался желаниям сродни маниловским: вот, мол, как было хорошо, если бы Сталин исчез. И не каждый из реально вышедших в путь достиг конечной точки – Москвы на рубеже февраля и марта 1953 года.

Кто-то разрабатывал свой «маршрут», сидя в Лондоне или Вашингтоне… Кто-то – в Москве или Жмеринке… Кто-то имел огромные материальные возможности для организации заговора, но не имел надёжных подходов к Сталину и его окружению. Кто-то имел подходы, давние личные знакомства, но не имел средств для подкупа, запугивания, запутывания…

Кто-то, повторяю, лишь мечтал о том, чтобы Сталин умер так же «своевременно», как весной 1945 года «умер» – полностью выполнив роль «мавра» Золотого Интернационала – президент США Рузвельт. Кто-то зондировал почву для заговора по линии сохранившихся антисоветских, троцкистских или эсеровских связей.

Кто-то из врагов Сталина носил цилиндр, кто-то – ермолку или бейсболку, а кто-то – интеллигентскую шляпу или псевдодемократическую кепку.

Для кого-то смерть Сталина была всего лишь желательной в принципе, так что вопрос сроков не был критическим. А для кого-то смерть Сталина была нужна в реальном масштабе времени – вот прямо сейчас, в ближайшие дни. Кто-то мог подождать, а для кого-то промедление было смерти подобно.

Поэт Виктор Боков уже в наши дни, накануне своего 85-летия, повинился перед Сталиным, заявив:

«В 26 лет я был арестован. Оклеветали. 5 лет отсидел… Я ненавидел Сталина, мечтал убить. А сейчас, после того, что пережил вместе со страной, в последние годы, изменил отношение к нему…»

А что, если бы такого вот Бокова реально нацелили на Сталина тогда, когда Бокову исполнилось не восемьдесят пять, а тридцать лет? Или чуть позднее – в 1953 году, когда Бокову было лет этак сорок с гаком?

Причём о Бокове я упомянул лишь для примера… Недовольных Сталиным в «низах» хватало и без Бокова…

А вот поэтическое свидетельство уже поэта Пастернака, вынесенное в эпиграф второй части книги. Его строки о смерти Сталина, ранее мне неизвестные, я узнал из книги Н. Добрюхи и должен признаться, что не ожидал от внешне аполитичного Пастернака такого смелого политического обвинения! Ведь «тёмные силы храма» – это прямое указание на причастность к смерти Сталина «рыцарей Храма», «строителей Храма», «детей Вдовы», «наследников Хирама», «вольных каменщиков», а попросту – масонов!

Нет, нет, увольте меня сейчас от любых дискуссий! Это Борис Пастернак написал, а Николай Добрюха его строки привел.

Так что все претензии – к ним.

Разными, очень разными были антисталинские силы, сформировавшиеся в мире к весне 1953 года. Они были разными по гражданству, по мировоззрению, по материальному и общественному положению, по происхождению, по уровню идейности и даже по уровню личной ненависти к Сталину.

Но важно, что все эти силы вместе хотели одного – смерти Сталина.

Кто-то, повторяю, лишь её желал…

Кто-то – действовал…

Кто-то при этом оказывался в тупике или шёл ложным «маршрутом», который никогда не привёл бы к конечной точке – Сталину, лежащему в Мавзолее. Кто-то шёл потенциально успешным «маршрутом», но недостаточно энергично и недостаточно последовательно.

А кто-то дошёл до реально успешного конца.

Но успех его был обусловлен общей атмосферой, сложившейся в интернациональной антисталинской среде, общим её желанием уничтожить Сталина не мытьём, так катаньем, не пулей, так ядом, не сегодня, так завтра…

23 июля 1934 года Сталин принял в Кремле английского писателя-фантаста Герберта Уэллса. Запись этой беседы была опубликована в № 17 журнала ЦК ВКП(б) «Большевик» за 1934 год. Уэллс уже приезжал в Россию в 1920 году, встречался с Лениным. По возвращении домой он написал тогда знаменитую свою книгу «Россия во мгле», где назвал Ленина «кремлёвским мечтателем». Теперь он вновь беседовал уже с другим руководителем Советской России и признавал свою давнюю неправоту. Много интересного можно было извлечь из записи их разговора, но сейчас мне вспоминается то место, когда Уэллс задал Сталину вопрос: «Вы, мистер Сталин, лучше, чем кто-либо иной, знаете, что такое революция, и притом на практике. Восстают ли когда-либо массы сами? Не считаете ли Вы установленной истиной тот факт, что все революции делаются меньшинством?»

Сталин тогда ответил: «Для революции требуется ведущее… меньшинство, но самое талантливое, преданное и энергичное меньшинство будет беспомощно, если не будет опираться на хотя бы пассивную поддержку миллионов людей».

Уэллс переспросил: «Хотя бы пассивную? Может быть, подсознательную?» И Сталин уточнил: «Частично и на полуинстинктивную, и на полусознательную поддержку, но без поддержки миллионов самое лучшее меньшинство бессильно».

Говоря о «меньшинстве», Сталин имел в виду, как он и сам отметил, революционное, служащее идеям социализма меньшинство. Говоря о «миллионах», он имел в виду миллионы простых людей, живущих жизнью не активной, не сознательной, полурастительной, но – живущих.

Однако в мире имелось и другое меньшинство, системной верхушкой которого была избранная Золотая Элита мира, которая опиралась на силу золотых же миллионов – долларов, фунтов, франков, песет…

Впрочем, этот Золотой Интернационал мог опираться на поддержку и миллионов людей, но тут уж – лишь до тех пор, пока в мире существовал тот безграничный океан массовой человеческой глупости, в котором извечно плавает скорлупа беззакония. Однако даже при наличии этого океана Золотая Элита не могла рассчитывать на хотя бы пассивную массовую поддержку в деле убийства Сталина.

В этом деле она могла рассчитывать лишь на поддержку себе подобных элитарных слоев. А также – и на поддержку тех, кто всеми силами стремился из категории тех, кого – по определению Талейрана – стригут, перейти в категорию тех, кто стрижёт.

Впрочем, были ещё и те, кому Сталин и его дело не давали жить жизнью мелкой, но сытой и собственнической… Те, кто хотел не быть, и даже не казаться, а просто обывать.

Не забудем ещё об одной категории – весьма специфической, но реально существующей и нередко, увы, пользующейся, определённым влиянием на общество. Это люди, обладающие неким «геном демократии», который определяет их особое общественное, а точнее – антиобщественное, поведение. Им плохо, когда миру хорошо. Эти отличные от людей «люди» нормальных людей не-на-ви-дят. На генетическом уровне. Они запускают в оборот выражения типа: «Лучше быть мёртвым, чем красным…» Они под вспышки фотокамер пожирают со своими – надо полагать, тоже обладающими «геном демократии» – отпрысками огромный торт в виде лежащего в гробу Ленина… И их генетические собратья, жившие в эпоху Сталина по обе стороны государственной границы СССР, не могли не ненавидеть именно Сталина.

И ненавидели.

А ещё были люди, просто внутренне недисциплинированные, жадные до денег, удовольствий, карьеры… Такие тоже могли стать – не организаторами, нет, но – исполнителями чужой воли, желающей убить Сталина.

Я сознательно лишь под конец книги познакомлю читателя с откровениями некого доктора исторических наук профессора Бориса Самуиловича Клейна, ныне подвизающегося в США. В 2006 году в № 6 «россиянского» «академического» антикоммунистического журнала «Вопросы истории» он опубликовал статью «Политика США и «дело врачей».

Ныне, после не только давнего убийства Сталина, но и недавнего убийства СССР, можно сказать многое. И профессор Клейн в итоге разысканий в американских рассекреченных архивах сообщил, что в июне 1951 года президент Трумэн создал Совет по психологической стратегии (Psychological Strategy Board, PSB) в составе заместителя министра обороны, помощника государственного секретаря США и директора ЦРУ.

Серьёзная компания, не так ли?

При этом исполнительный директор СПС Дж. Морган лично возглавлял и одно из подразделений СПС – группу «Сталин» (кодовое обозначение PSB D-40), которая изучала возможности отстранения (?!!) Сталина от власти в рамках плана «Plan for Stalin’s passing from power».

При этом в октябре 1951 года конгрессом США был принят «Закон об обеспечении взаимной безопасности», в соответствии с которым выделялось 100 миллионов долларов на поддержку подрывной работы против СССР и стран социалистического лагеря лиц, проживающих там, или перебежчиков.

По тем временам 100 миллионов долларов были огромной суммой. Причём речь – только о легально выделяемых средствах, не считая «особых», «неподотчётных» сумм.

С другой стороны, Самуил Клейн сообщает, что 16 января 1953 года помощник исполнительного директора СПС Моргана – Тэйлор представил меморандум, где, в частности, было констатировано, что «очевидная преданность мирового еврейства делу антикоммунизма открывает новые горизонты для использования его в интересах американской стратегии».

А американские стратеги психологической войны в 1953 году всерьёз планировали международные акции по объявлению Сталина сумасшедшим и не исключали в своих «прогнозах» (?) начала 1953 года «убийства дипломатов Советов и их сателлитов», вплоть до нападения на министра иностранных дел СССР Вышинского.

Это я не «Записки сумасшедшего» цитирую, а профессора Клейна из антикоммунистического журнала «Вопросы истории» (№ 6, 2006 г., стр. 41, 44).

Естественным же проводником интересов мирового еврейства, преданного делу антикоммунизма и готового действовать в интересах американской стратегии, была в СССР как раз верхушка московского элитного еврейства. Ведь у множества Рабиновичей из Москвы и до 1917 года, и после 1917 года, и до 1991 года, и после 1991 года было множество близких родственников, Рабиновичей тож, не только в Жмеринке и Бобруйске, но и в Нью-Йорке, Лондоне, Париже…

Так были объективные корни у, например, «дела врачей» или нет?

И что – группа «Сталин» из штатовского СПС, имея в своём распоряжении только легальную стомиллионную субсидию, рассчитывала ограничиться лишь психологическими фигами в адрес Сталина или вела вполне конкретную работу по организации физической ликвидации Сталина?

И так уж ли невероятной является возможность связи между созданием в США в 1951 году могущественной государственной группы «Сталин» и врачами из ЛСУК, арестованными в 1952 году?

С чего это кремлёвский профессор Виноградов так увлечённо «коллекционировал» золото, антиквариат, картины и, наконец, доллары? В Советском-то Союзе?

Даже Самуил Клейн признаёт, что 23 января 1953 года в депеше, пришедшей в Вашингтон из Бонна, сообщалось, что после совместного изучения вопроса британской Форин Оффис и специалистами по Востоку из Социал-демократической партии Германии они склонны рассматривать «дело врачей» в первую очередь как «внутреннюю меру безопасности (выделение жирным курсивом моё. – С.К.)».

Можно ли сказать короче и ясней о том, что МГБ СССР и Сталин не фальсифицировали «заговор врачей», а всего лишь вскрыли его?

Но этим ли заговором всё ограничивалось?

Нет, конечно!

Много, много накопилось в мире к весне 1953 года антисталинских сил. И они не могли добиться успеха в деле «звёздного» заговора против Сталина без поддержки друг друга – пусть нередко пассивной, подсознательной, полуинстинктивной и полусознательной.

Кто-то лишь желал.

Кто-то прикидывал шансы…

Кто-то действовал.

А кто-то добился успеха.

Так ли уж важно – кто конкретно?

Важно – зачем?

Глава девятнадцатая

Сталин умер? Да здравствует Хрущёв!

После похорон Сталина прошло всего лишь чуть больше недели, а 18 марта 1953 года в ЦК КПСС получили письмо, написанное на бланке одного из органов Военного министерства СССР – газеты Военно-Воздушных Сил «Сталинский сокол»:

«Секретарю Центрального Комитета

Коммунистической партии Советского Союза

Тов. Поспелову П.Н.

В редакцию газеты «Сталинский сокол» поступило письмо от группы военнослужащих войсковой части 13638. В нем воины-авиаторы обращаются в Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза с просьбой создать серию кинофильмов, отображающих жизнь и деятельность великих вождей Советского Союза и трудящихся всего мира Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина.

«Эти фильмы, – пишут военнослужащие, – будут являться огромным вкладом советского киноискусства, будут иметь огромное воспитательное значение для советской молодежи, а также для всех трудящихся нашей Родины и мира. Фильмы эти будут воспитывать миллионы стойких борцов за счастье человечества».

Направляем это письмо на Ваше рассмотрение.

Редактор газеты С. Устинов».

Письмо подписали четыре сержанта и четыре рядовых срочной службы, и оно было, безусловно, искренним, а не «подсказанным» замполитом – в последнем случае подписей было бы раз в десять больше…

Искренним это письмо было ещё и потому, что ребята написали его после смерти Сталина.

25 марта Поспелов передал письмо на рассмотрение в Отдел художественной литературы и искусства ЦК и 30 марта получил такой ответ:

«… Тов. Устинову и авторам письма сообщено, что советской кинематографией выпущен ряд фильмов, отражающих отдельные этапы жизни и деятельности В.И. Ленина и И.В. Сталина (можно подумать, что об этих, не раз виденных в стране каждым, фильмах авторы письма не знали. – С.К.). Выпуск такого рода фильмов будет осуществляться и в дальнейшем».

Это была отписка и по форме, и по сути. И фильма о Сталине ни в хрущёвские, ни в более поздние времена так снято и не было.

Ни одного!

Впрочем, и о Ленине в эти времена почти ничего стоящего тоже снято не было.

В чём дело? В преодолении «культа личности» Сталина? Но идея «культа личности» была в СССР не раз осуждена задолго до того, как её ввел в широкий оборот на ХХ съезде КПСС Никита Хрущёв.

Скажем, 16 февраля 1938 года в Издательство детской литературы («Детгиз») при ЦК ВЛКСМ поступило письмо:

«Я решительно против издания «Рассказов о детстве Сталина».

Книжка изобилует массой… преувеличений, незаслуженных восхвалений. Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны…

Но не это главное. Главное состоит в том, что книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория. Герои делают народ, превращают его из толпы в народ – говорят эсеры. Народ делает героев – отвечают эсерам большевики. Книжка льёт воду на мельницу эсеров. Всякая такая книжка будет лить воду на мельницу эсеров, будет вредить нашему общему большевистскому делу.

Советую сжечь книжку».

Под этим письмом стояла подпись «И. Сталин». Причём это не было позой – о том, что Сталин расценивал попытки создать культ его личности как происки эсеров, говорил уже после смерти Сталина, на «антибериевском» Пленуме ЦК в июле 1953 года, Микоян.

А поскольку это письмо Сталина было опубликовано в ноябрьском номере журнала «Вопросы истории» за 1953 год, нельзя говорить, что с такими взглядами Сталина на вопрос хрущёвцы знакомы не были.

Собственно, Хрущёв и компания могли бы вспомнить – среди многих подобных сталинских документов – и его, например, письмо К.Ф. Старостину, написанное 4 февраля 1935 года с такими словами:

«До ЦК партии дошли слухи, что коллектив метро имеет желание присвоить метро имя т. Сталина. Ввиду решительного несогласия т. Сталина с таким предложением и ввиду того, что т. Сталин столь же решительно настаивает на том, чтобы метро было присвоено имя т. Л. Кагановича, … ЦК ВКП(б) просит коллектив метро не принимать во внимание протестов т. Л. Кагановича и вынести решение о присвоении метро имени т. Л. Кагановича.

Секретарь ЦК И. Сталин».

Могли бы хрущёвцы взять в руки и старый номер журнала «Большевик» – номер 17-й за 1934 год и перечесть запись беседы Сталина с писателем Гербертом Уэллсом, то место, где в ответ на замечание Уэллса: «Для большого плавания требуются капитан и навигатор», Сталин возразил: «Верно, но для большого плавания требуется прежде всего большой корабль. Что такое навигатор без корабля? Человек без дела…»

Сказано точно… И у «навигатора» Сталина такой «корабль» был… Теперь же всё изменилось. «Корабль» оставался на плаву. Но кто же мог быть на нём «навигатором»?

В дни болезни Сталина прошёл ряд заседаний Бюро Президиума ЦК и 5 марта – то 40-минутное совместное заседание Пленума ЦК, Совмина и Президиума Верховного Совета СССР, на котором была сформирована «вахта» группы «навигаторов».

Председатель Совета Министров СССР – Маленков.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР – Ворошилов.

Наиболее сосредоточенный на «работе в Центральном Комитете КПСС» – Хрущёв.

Берия, наряду с Молотовым, Булганиным и Кагановичем, назначался первым заместителем Маленкова и министром вновь объединённого Министерства внутренних дел, включившего в себя бывшее Министерство государственной безопасности.

Наступала эпоха вроде бы «коллективного руководства», но уже скоро стало ясно, что подлинным «навигатором» Советского Союза может быть лишь Берия. Не имея высших властных полномочий, он был не просто наиболее активен и деятелен. Он-то и был деятелен и инициативен!

В Президиум ЦК хлынула волна его докладных: о резком смягчении паспортного режима для освобождаемых из заключения; о сворачивании ряда дорогостоящих, но не первоочередных строек типа Большого Туркменского канала или подводного тоннеля на Сахалин; о выводе из МВД и передаче в отраслевые министерства всех производственных мощностей ГУЛАГа; о передаче самого ГУЛАГа в ведение Министерства юстиции – за исключением лагерей и тюрем для особо опасных государственных преступников; о резком ограничении прав репрессивного Особого Совещания; о необходимости опираться в прибалтийских республиках и западных областях Украины и Белоруссии на национальные кадры (в Литве, например, при 11-тысячной партийной организации из 85 начальников райотделов милиции было всего 10 литовцев); о необходимости реалистичной политики по отношению к ситуации в ГДР…

Деталь, но немаловажная: Берия предложил, а ЦК и Совмин были вынуждены согласиться с его предложением об отказе «от оформления портретами колонн демонстрантов, а также зданий предприятий, учреждений и организаций в дни государственных праздников» и об отмене «провозглашения с правительственной трибуны призывов, обращённых к демонстрантам». Берия точно уловил, что народная масса изменяется, становится образованнее, развитее, тоньше… И если ответное «Ура!» на Красной площади демонстрантов 30-х годов было искренним и немного наивным порывом, то теперь это «Ура!» в ответ на всё более казённо звучащие призывы, произносимые бодрым и звучным голосом диктора, выглядело уже иначе…

Берия даже о новых национальных орденах задумывался – Низами, Навои, Шевченко, для поощрения прежде всего деятелей культуры национальных республик.

Главное же – в сфере государственного управления этот новый «навигатор» прокладывал курс на перенос высших управленческих прерогатив из партийной сферы в советскую и государственную, из ЦК в Совмин.

Затем ли антисталинские круги устраняли строителя социализма Сталина, чтобы получить на свою голову если не второго гениального, то второго компетентного «навигатора» Берию, способного вести государственный «корабль» к новым открытиям и успехам?

Заговор против Берии в «верхах» был и более открытым, и более массовым, чем заговор против Сталина. Хрущёву удалось спровоцировать против Берии практически всех.

26 июня Берия был арестован, со 2 по 7 июля прошёл «антибериевский» Пленум ЦК, и затем на массовых митингах «враг народа» Берия был политически казнён. Вскоре – не позднее, как я понимаю, начала августа 1953 года, он был казнён и физически, «суд» над ним в конце декабря стал лишь фабрикацией ряда необходимых завершающих «процесс» бумаг. Арестованных соратников Берии по МВД Меркулова, Кобулова, Деканозова, Гоглидзе, Мешика и Влодзимирского расстреляли в декабре.

А вскоре первой фигурой в СССР стал Хрущёв.

Сталин был гением, и это хорошо понимал внешний мир – даже острее порой, чем это понимала страна. Большое ведь всегда лучше видится «на расстояньи». Уже после смерти Сталина о нём было сказано много верного не только его единомышленниками, но и его умными антагонистами. Приведу оценки лишь двух из них…

Уинстон Черчилль: «Его влияние на людей было неотразимо. Когда он входил в зал на Ялтинской конференции, все мы, словно по команде, вставали и, странное дело, почему-то держали руки по швам».

Шарль де Голль: «Сталин имел колоссальный авторитет. И не только в России. Он умел «приручать» своих врагов, не паниковать при проигрыше и не наслаждаться победами».

Сталин умел найти такие аргументы, на которые у его внутренних и внешних политических оппонентов – у того же Черчилля, Рузвельта, Трумэна – не находилось внятных контраргументов.

У Хрущёва для внешнего мира не оказалось других аргументов, кроме ботинка (сын его пишет – мягкой летней туфли), которым (ой) он стучал по пюпитру в зале заседаний Генеральной Ассамблеи ООН.

Знающие ту эпоху не понаслышке могут возразить мне, что Хрущёв тогда же поразил Генеральную Ассамблею советским планом всеобщего разоружения. Это было не декларативное, а вполне конкретное и продуманное предложение, поставившее Запад в положение «момента истины». Запад не выдержал этого испытания, но было ли обнажение его милитаристского мурла заслугой Хрущёва?

Нет, пожалуй, и здесь на страну социализма работал Сталин – его идеи мирного и честного соревнования двух систем на равных.

Да, Сталин публично заявлял, что тезис Ленина о том, что империализм порождает войны, не устарел, что для того, «чтобы устранить неизбежность войн, надо уничтожить империализм». Но Сталин имел в виду уничтожение не силовое, а системное, то есть окончательную идейную, политическую, экономическую и социальную дискредитацию империализма, а на этой базе – его прогрессирующее всестороннее ослабление, делающее его агрессию невозможной.

Но если внешнеполитические идеи Сталина ещё какое-то время были в СССР в ходу, то его внутриполитические идеи в СССР все более отвергались – не на словах, а на деле. Позднее, впрочем, – и на словах.

Абдурахман Авторханов отозвался об «Экономических проблемах социализма» пренебрежительно и заявил: «Никакая другая работа Сталина после войны так много не цитировалась советологами… но только одна она так и осталась непонятой на Западе». Однако он здесь, конечно, лукавил. Как раз Запад всё понял верно, почему его агенты влияния, после смерти Сталина всё более набирающие вес и силу как «референты» и «советники» Хрущёва, и рекомендовали последнему делать всё наоборот.

Хрущёв и делал: Сталин был против передачи техники из государственных машинно-тракторных станций в колхозы, а хрущёвцы вместо МТС создали колхозные ремонтно-тракторные станции, РТС.

Сталин был против формированной национализации колхозной собственности, а хрущёвцы и брежневцы усиленно преобразовывали колхозы в совхозы.

Сталин считал целесообразным строить максимально приближенные к потребителю колхозные электростанции, хрущёвцы их строительство закрыли. Зато в стране нарастало строительство гигантских ГЭС и дальних линий электропередачи типа ЛЭП-500, «обеспечивавших» стране большие потери энергии.

Журнал «Новый мир» в № 5 за 1991 год опубликовал записки гидроэнергетика-сибиряка И.А. Никулина. Он строил ещё «сталинскую» Куйбышевскую ГЭС, и это была последняя, как пишет Никулин, «последняя великая гидротехническая стройка, заложенная и в значительной мере осуществлённая при жизни Сталина». Что ж, Сталин в конце жизни не всегда оправданно увлекался суперпроектами, часть которых тут же свернул Берия. Но волжский каскад ГЭС был всё же необходим восстанавливающей себя державе.

Никулин сообщает далее, что после смерти Сталина вокруг проблемы ГЭС возникли дискуссии, и в 1958 году на торжественном банкете, посвящённом пуску Куйбышевской ГЭС, Хрущёв высказался против дальнейшего их массового строительства. Но это ведь как раз при Хрущёве, стараниями его «советников» и начались сибирские ГЭС. Вот оценка этой затеи И. Никулиным: «Сверхмощные ГЭС, которые превращают великие самоочищающиеся реки в непрерывные цепи гниющих рукотворных морей, и сверхдальние ЛЭП – две стороны одной медали».

Кто же «чеканил» эти «медали»?

Вот один из «чеканщиков», описанный все тем же И. Никулиным так:

«Я не знаю, почему первый секретарь Саратовского обкома партии Новиков в 1943 году был переведён в Москву в Наркомат электростанций на скромную должность начальника небольшого управления по снабжению запасными частями подчинённых ему объектов. Достоверно известно, однако, что в 1950 году Новикова исключили из партии (строительство дачи за государственный счёт), сняли с работы и направили заместителем начальника строительства Горьковской ГЭС… В опале Новиков оставался недолго, в 1954 году его назначили начальником управления строительства Кременчугской ГЭС.

Построив Кременчугскую ГЭС и назвав посёлок при ней городом Хрущёвым, И.Т. Новиков… в декабре (1958 года. – С.К.) назначается министром строительства станций».

Вот как и из кого формировал Первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета Министров СССР Хрущёв свою «когорту» «соратников».

Если Хрущёв так все понимал, то почему же именно при нём начались Братская ГЭС и вообще весь каскад ГЭС в Сибири? А потом оттуда в Европу тянули ЛЭП-500, о которой пели, что это – «непростая линия». Да уж, непростая…

В 1962 году прошло бурное Всесоюзное совещание по вопросам энергетики – ещё бурное, потому что костяк его участников составили питомцы эпохи Сталина, привыкшие жить государственными и общественными интересами. Но хрущёвцы пренебрегли рекомендациями профессионалов.

Брежневщина же лишь развила непрофессионализм, заменив его прихлебательством.

А целинная «эпопея»? К 1954 году сельское хозяйство Средней России только-только выбралось, да ещё и не до конца, из разрухи. А Хрущёв и хрущёвцы бросили огромные финансовые, материально-технические и людские ресурсы в необжитые казахские степи… Ворошилов возражал, но кто такой был при «верном ленинце» Хрущёве какой-то Ворошилов, начинавший когда-то вместе с Лениным партию большевиков!

Тысячелетиями не знавшая плуга земля дала, конечно, поначалу такой небывалый урожай, что большая часть его просто сгнила, ссыпанная в овраги – элеваторов и зернохранилищ в достатке не построили. А уже в ближайшие годы началась эрозия почвы.

Сталин последовательно сокращал «начальственные» льготы и привилегии. Скажем, по мере отдаления страны от послевоенной разрухи цены на товары массового потребления снижались, результатом чего стало Постановление Политбюро от 29 декабря 1947 года о прекращении продажи промышленных товаров через закрытую сеть для членов и кандидатов в члены ПБ, секретарей ЦК ВКП(б) и других ответственных работников, снабжаемых через Министерство государственной безопасности.

Хрущёвцы всё это быстро восстановили, развили и бодрыми шагами двинулись к антисталинскому ХХ съезду КПСС.

Я не буду писать об этом фатальном съезде подробно. Скажу лишь, что сам съезд был вполне деловым и весь его ход не предвещал того конца, который тогда показался драматическим, а фактически стал началом конца Державы.

Надо заметить, что доклад Хрущёва обсуждался постаревшими соратниками умершего Сталина и до съезда, но в «озвученном» Хрущёвым тексте оказалось много несогласованной «отсебятины», автором которой формально был Хрущёв, а фактически – чёрт его знает!

Тем не менее никто из сидевших в зале и знавших, что Сталин не запил с началом войны, что он не губил невинных в силу кровожадности, что он не планировал стратегические операции по глобусу, никто не встал и клевету Хрущёва не опроверг. Стоит ли удивляться тому, что политическая смерть Сталина запрограммировала скорую политическую смерть его неверных соратников?

Уже весной 1957 года Ворошилов сказал Шепилову о Хрущёве: «Голубчик, да он же всех нас оскорбляет». Но говорилось это чуть ли не шёпотом – избавившись от «тоталитарного наследия Сталина», хрущёвцы организовали не выборочное, при необходимости – как при Сталине, а тотальное прослушивание правительственных телефонов, квартир, дач, машин…

Екатерина Фурцева прибегала к тому же Шепилову и хваталась за голову: «Что делать? Во главе совнархозов случайные люди! Все решения импульсивны, необдуманны…»

Ой ли, хочется возразить сегодня! А не были ли эти решения очень даже хорошо обдуманными, а люди, поставленные во главе образованных при Хрущёве региональных советов народного хозяйства, отнюдь не случайными, но решения и назначения обсуждались уже не только и не столько в Москве, в отделах ЦК КПСС, а и в «Вашингтонском обкоме»?

Причём и сам Шепилов был вполне достойным представителем не сталинского, а хрущёвского стиля «руководства», болтаясь между Маленковым и Хрущёвым.

Прошедший с 22 по 29 июня 1957 года Пленум ЦК «обсудил вопрос об антипартийной группе Маленкова Г.М., Кагановича Л.М., Молотова В.М.» и вывел их из состава членов Президиума ЦК и из членов ЦК, а также «снял с поста секретаря ЦК КПСС и вывел из состава кандидатов в члены Президиума ЦК и из состава членов ЦК т. Шепилова».

Вскоре последовала опала Ворошилова, Сабурова, Первухина.

А на очереди был помогший Хрущёву «разгромить антипартийную группу» ещё один отступник от Сталина – маршал Жуков. Его черёд пришёл в октябре того же 1957 года.

Любимец Сталина, армии и народа, Константин Константинович Рокоссовский, вернувшись в СССР из Польши в 1956 году, уже после ХХ съезда КПСС почти сразу оказался перед необходимостью выступать на октябрьском (1957 года) Пленуме ЦК, где закончилась карьера Жукова.

Рокоссовский выступил нелицеприятно, сказав о Жукове то хорошее, что можно было о нём сказать, и то неприятное, чего тоже не сказать было нельзя – если говорить честно. При этом Рокоссовский – я уверен, что не случайно, – сравнивал «вельможный» жуковский мат военной поры со спокойным тоном Сталина – «полководца, человека, – как отметил Рокоссовский, – который сам учитывает обстановку, в которой мы находились…»

Рокоссовский под конец своей речи и ещё раз Сталина помянул, да ещё и как:

«Мы всегда привыкли к тому, что во главе Политуправления Красной Армии… находится человек политически подготовленный, партийный, к которому относились бы с глубоким уважением… Я вспоминаю слова товарища Сталина, который говорил следующее. Если партия принимала решение о назначении кого-то командующим, то он всегда задавал вопрос, а как его армия примет…»

Это были прямые солдатские слова о прошлом. Однако Константин Константинович сказал и о том, что он нашёл в Советской Армии образца 1957 года, то есть в армии, воспитываемой уже не Сталиным, а Хрущёвым и Жуковым:

«Товарищи, я семь лет был оторван от Советской Армии… Волей партии я был послан в Польшу, выполняя указания и директивы партии… В роли главного инспектора Министерства обороны пятый месяц. Мне удалось за это время побывать во многих местах…

Я не видел волевого командира, не видел командира, способного отстоять свою гордость, командира, который мог бы доказать и пробовал доказать, что он прав, заставил бы выслушать его…

Я был на крупном оперативном учении, где командиры, командующие армией смотрели в глаза старшему начальнику и старались угадать его мысли… Стоит только почувствовать … что мнение вышестоящего расходится с его мнением, немедленно становится во фронт: так точно, …немедленно исправлю…»

Это говорил полководец сталинской школы, который не отрицал своей к ней принадлежности, а подчёркивал её!

Да когда!

Да где!

Да перед кем!

И коль он так говорил после антисталинского ХХ съезда, на Пленуме хрущёвского ЦК перед Хрущёвым и перед своими боевыми товарищами – фактически предавшими Сталина к тому времени своим молчанием во время клеветы на него Хрущёва, то, значит, типичный командир сталинской Красной Армии был прямой противоположностью командиру хрущёвской Советской Армии…

А ведь со дня смерти Сталина не прошло и пяти лет!

Брежневщина оказалась лишь развитым и вошедшим в спокойные берега продолжением «волюнтаризма» Хрущёва. Собственно, основные фигуры брежневской поры вышли из поры хрущёвской, особенно если иметь в виду состав «референтов», «советников», «замзавов» и прочих аппаратных величин, где всё более вольготно чувствовали себя крупные и мелкие агенты влияния и просто крупные и мелкие шкурники и карьеристы.

Удивляться не приходилось – ведь не только они воспитывали Хрущёва и Брежнева, но и атмосфера хрущёвской «Оттепели» и брежневского «Застоя» тоже воспитывала вполне определенный тип «деятелей»…

С 1953 по 1964 год «воспитывал» их Хрущёв – как раз тот минимальный срок для формирования крупной государственной фигуры, который определил в своей речи на пленуме 16 октября 1952 года Сталин. Но «воспитывали» их Хрущёв и хрущёвцы по-своему.

И воспитанники хрущёвского времени, составив брежневскую «когорту», воспитали уже следующее поколение системных «внуков» Хрущёва, то есть Горбачёва с Ельциным и Горбачёвцев с ельциноидами.

А уж им на смену сегодня приходят «правнуки»…

Экономические же похороны социализма произошли в 1965 году. И это надо пояснить…

Неизменно лгущий Авторханов лгал и в том, что якобы половина советских предприятий при Сталине была нерентабельной – якобы потому, что Сталин нацеливал экономику не на прибыль, а на человека с его потребностями.

Сталин понимал, что экономика не может работать себе в убыток, но он верно отмечал, что здоровой может быть лишь такая экономика, которая не увеличивает прибыль, а снижает себестоимость производимой продукции.

И может ли быть иначе? Экономически обоснованное снижение себестоимости означает и введение новой, «высшей», техники, и снижение энергоемкости, материалоемкости, трудоемкости на единицу продукции.

Если снизилась себестоимость, то можно снизить и розничную цену – если наша цель не получение прибыли собственником, а увеличение возможностей труженика по приобретению продуктов производства. И тогда – даже при неизменной оплате труда, если затраченный труд не увеличился, – труженик сможет покупать больше и чаще, больше себе позволить.

Причём в соответствии с основным законом социализма, открытым Сталиным, новый человек будет испытывать потребность не столько в расширении материального, сколько духовного потребления ценностей жизни.

Но вот в 1965 году началась экономическая реформа, которую назвали именем Косыгина. Сентябрьский Пленум ЦК в 1965 году провозгласил, что необходимо «…улучшать использование таких важнейших экономических рычагов, как прибыль, цена, премия, кредит».

Но что это значило?

Делая прибыль, а не всесторонне развитого человека основным экономическим показателем оценки эффективности социалистической экономики и основной целью экономической деятельности, инициаторы экономической реформы 1965 года фактически игнорировали основной экономический закон социализма. И тем самым вполне научно закладывали тенденцию гибели социализма. Ведь производство прибыли – это экономический закон капитализма, и то, что эта прибыль инициаторами реформы была названа «социалистической», сути дела не меняла.

«Реформа Косыгина», теневым идеологом которой стал заурядный харьковский профессор Евсей Либерман, с чисто научной точки зрения, непреложно, с неумолимостью законов природы закладывала методологические основы уничтожения в среднем советском человеке человека и всё большего пробуждения в каждом последующем поколении формально советских людей зверя капиталистической жадности.

Вряд ли это понимал сам Либерман – средней руки провинциальный экономист, автор заурядного учебника «Организация и планирование производства на машиностроительных предприятиях», профессор кафедры статистики Харьковского университета, которому к 1965 году уже исполнилось 68 лет.

И уж точно этого не понимал так и не ставший учеником Сталина Алексей Косыгин, которому ко времени начала реформы, названной по его имени, исполнился 61 год. Он ведь лишь «изучал» в своё время последнюю работу Сталина, но не изучил её, как не изучили и не поняли её и остальные коллеги Алексея Николаевича по управлению могучей социалистической державой.

Как не поняли её ни папа Хрущёв, ни его будущий ренегат сын – Сергей Хрущёв. Этот уже много позже признавался, что вначале думал, что не в состоянии осилить труд Сталина, а уж потом-де сообразил – чепуха…

Но зато всё хорошо поняли в сталинской работе подлинные авторы и идеологи «реформы Косыгина», для которых Либерман был куклой – вольной или невольной. Эти идеологи заканчивали не Московский и не Харьковский, а Гарвардский и другие подобные ему университеты, но «Экономические проблемы социализма» они изучали не для сдачи зачёта, а для научной организации гибели социализма! Ведь Сталин не изобрёл, не сформулировал, не ввёл, а открыл его основной экономический закон – так же как Ньютон открыл в своё время закон всемирного тяготения. И так же, как последний закон действовал и до его открытия Ньютоном, основной экономический закон социализма действовал в социалистическом обществе и до открытия его Сталиным!

Просто после того, как Сталин его открыл, стало возможным развивать и совершенствовать социализм на основе строго научного метода.

Никто из властей предержащих в СССР и никто из их окружения этого так никогда и не понял. А вот умные враги России и социализма на Западе это поняли прекрасно и практически использовали открытие Сталина после его смерти против социализма. Показательный факт. В 1982 году в Германии вышла в свет книга двух авторов: Георга фон Рауха и Густава Хильгера «Ленин. Сталин». Хильгер знал СССР прекрасно – он, например, переводил Гитлеру Молотова и Сталина Риббентропу. В целом книга была тем не менее лживой и к Советскому Союзу враждебной. Однако читать её интересно, и вот что там было сказано об «Экономических проблемах социализма»:

«В преддверии XIX съезда партии… «Правда» преподнесла новую работу Сталина… Если у отдельных коммунистов создалось впечатление, что партия может смело пренебречь всеми экономическими законами, то Сталин поставил этих фантазеров на место. Это серьёзное предупреждение прозвучало в первую очередь в адрес мощного хозяйственно-бюрократического аппарата…»

Как видим, на Западе работу Сталина поняли глубже, чем на Старой площади, в здании ЦК. Хотя это не значит, что и на Западе Сталина понимали во всём верно, потому что далее было сказано следующее:

«Интересно, что в высказываниях Сталина проскальзывает пессимистическая нота, признание существования законов, устранить которые не под силу даже коммунисту».

Никакого пессимизма Сталин не обнаруживал, его работа, напротив, была глубоко оптимистичной, но при этом реалистичной. Ведь признавать закон инерции и не становиться на пути летящего вперёд поезда не означает быть пессимистом.

Да, к началу 60-х годов отчётность в советской экономике усложнилась до невозможного, а пределы её централизации за счёт «бумажного» управления были уже «на пределе»… Однако созидательная социалистическая альтернатива «реформе» Косыгина была. Её ещё в самом начале 60-х годов предлагали советские специалисты в области математических методов управления и вычислительной техники. В то время даже элементная база советских ЭВМ была неплохой, и мы вполне конкурировали тут – в начале 60-х годов – даже с США. По сути, уже тогда у нас была БЭСМ-6 и обрисовывалась конфигурация принципиально новой БЭСМ-12.

Что же до специалистов-программистов, то тут СССР был вообще вне конкуренции! Лишь сегодня стал иссякать исход наших программистов на Запад, потому что исчерпывается тот запас качества, который был заложен лучшей в мире системой народного и высшего образования, созданной в СССР Сталина.

С учётом этих достижений советские учёные – без кавычек – и инженеры предлагали Хрущёву создать сквозную, тотальную систему учёта и планирования народного хозяйства, в которой уже ничего нельзя было бы припрятать, придержать, сбыть «налево», украсть – в перспективе современные сети ЭВМ могли бы учитывать всё до последнего гвоздя…

Ёщё Ленин говорил, что социализм – это учёт и контроль. Теперь под общую формулу можно было подвести современную управленческую материальную базу. Однако вместо системы академиков Ефремова и Лебедева мы получили реформу профессора Либермана.

А избежавшая послевоенной сталинской вычистки из кресел «элита» всё более загнивала и всё более предавала Россию и её народы.

Глава двадцатая

Прощайте, советские годы… К измене Элита идёт…

М.А. Бакунин (1814–1876), теоретик анархии, к анархистам гражданской войны никакого отношения не имевший, писал – как в Москве после смерти Сталина жил:

«…Героические времена… проходят, наступают за ними времена прозаического пользования и наслаждения, когда привилегия, являясь в своём настоящем виде, порождает эгоизм, трусость, подлость и глупость. Сословная сила обращается мало-помалу в дряхлость, разврат и бессилье».

Сказано точно!

И перерождение части советской элиты началось задолго до смерти Сталина и вопреки политике Сталина. Так, первый секретарь Московского комитета ВКП(б) Угланов на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 14 июня 1926 года говорил (привожу по стенограмме):

«Когда группа рабочих в 30–40 человек подаёт администрации и ставит перед директором-коммунистом на разрешение ряд вопросов…, а дирекция… не соглашается с ними, как будто вопрос исчерпывается? Нет… Вот на фабрике намечается частичное сокращение рабочих, и, как это ни странно, в списки намеченных к сокращению рабочих из числа авторов заявления попадают почти поголовно все 30 человек».

Сталин опасность такой тенденции сознавал и любил мерзавцев, членов правящей партии, не более Ленина. Увы, борьба с правящими мерзавцами была тяжкой – слишком много свинцово мерзкого оставила в недоброе наследство строителям нового общества старая, царская Россия. В том числе осталось от царизма и много ловких мерзавцев, воспитанных частнособственнической Россией и теперь воспитывающих себе на смену уже социалистических мерзавцев.

Да и во внешнем мире свинцовых мерзостей хватало. В беседе с писателем Уэллсом Сталин заметил: «Вы, господин Уэллс, исходите, как видно, из предпосылки, что все люди добры. А я не забываю, что имеется много злых людей. Я не верю в доброту буржуазии…»

Но в СССР ещё при жизни Сталина возник слой таких «управленцев», которые не только «верили» в «скромное обаяние буржуазии», но и сами были не прочь «буржуазно поразлагаться». А чтобы это не выглядело очень уж контрастно на фоне весьма здоровой жизни масс, они были не прочь разложить и массы – если не материальными буржуазными ценностями, то хотя бы – нематериальными, эфемерными, произведёнными на знаменитой западной «фабрике грёз» в Голливуде.

Приведу конкретную тому иллюстрацию…

В начале ноября 1950 года в Комитет партийного контроля при ЦК ВКП(б) на имя его председателя Шкирятова поступило анонимное письмо. Однако это был не донос и не жалоба. Письмо было написано безусловно честным и неглупым человеком, хорошо знающим то, о чём он сообщал в КПК.

И вот же – письмо было почему-то не подписано. А начиналось оно так:

«Сейчас идёт ожесточённая идеологическая борьба между прогрессивными странами, возглавляемыми Советским Союзом и реакционными Соединёнными Штатами… стремящимися распространить свое тлетворное влияние на весь мир. В этой борьбе искусство, организующее мысли и чувства людей, в частности такое массовое искусство, как кино, играет огромную роль.

Советское кино создает прогрессивные фильмы, которые во всём мире способствуют борьбе за всё передовое, человеческое (выделение здесь и далее моё. – С.К.). Американцы хотят того, чтобы их фильмы проникли во все уголки земного шара, неся своё тлетворное влияние, и, к сожалению советские экраны тоже в значительной степени завоёваны гнусными американскими фильмами».

Далее автор письма писал о том, что американские фильмы идут не на основных экранах страны, а на клубных экранах и в провинциальных кинотеатрах. Кинопрокатчики показывают их, считая безобидными, из чисто коммерческих соображений, и показывают весьма широко, начиная с рабочих клубов Москвы.

Но автор письма точно замечал, что «…уже давно в Америке безобидных фильмов нет. Вопрос только в том, насколько тщательно замаскирована волчья империалистическая идеология…»

Точность мысли и формулировки были поразительными – особенно для тех времён. Окончательная победа нового строя в СССР ни у кого не вызывала сомнений, а анонимный автор писал:

«Так как американские фильмы часто сделаны очень занимательно внешне, вред их особенно велик… После американских фильмов народу кажется, что советские фильмы скучны…»

Конечно, ведь советские фильмы заставляли думать, а американские думать отучали. А при этом – надо отдать их создателям должное – они исподволь приучали смотреть на ценности жизни вполне определённым взглядом.

Автор письма уловил самую суть ситуации:

«Предположим, что сейчас, когда американцы творят чудовищные злодеяния в Корее (в газетах мира публиковались тогда фото янки, позирующих с отрубленными головами корейских патриотов в руках. – С.К.)… кто-нибудь выступил бы по советскому радио или в советской печати с рассказом о том, что… американский офицер – образец благородства и честности, что если американский офицер дал клятву, то выполнит её, хотя бы пришлось отказаться от всех земных благ…На такого человека посмотрели бы, как на сумасшедшего или как на сознательного врага, которого надо изолировать.

Но вот на экранах московских клубов идет… фильм «Роз Мари» (1936 года выпуска, о любовной истории канадской девушки. – С.К.), в котором превозносится честность и верность долгу американского офицера. <…> Такие фильмы… – это удар по обороне советского государства, подрыв его психологической и идейной мощи в возможной будущей войне…

…Случай с «Роз Мари», показываемой в рабочих клубах и восхваляющей высокие моральные качества американского полицейского офицера, заслуживает… серьёзного разбора и выяснения того, как могли позволить выпустить это. Как заслуживал бы во время войны с немцами выяснения случай, если бы пошёл фильм, в котором восхвалялись бы высокие моральные качества гитлеровского офицера…»

Здесь всё было сказано верно – как верно было сказано в письме и о других подобных фильмах.

«Капитан армии «Свобода» – вроде бы о мексиканской революции, но революционеры показаны тупой кровожадной бандой…

«Во власти долларов» – вроде бы о человеке, которому не позволяют раздать бедным миллионное наследство, но, как писал автор письма, «…неустойчивому молодому зрителю запоминается, что в Америке можно вдруг легко разбогатеть, получив миллионное наследство…»

В «Путешествие будет опасным» показаны кровожадные индейцы и симпатичные американцы.

«Первый бал», «Секрет актрисы» – фильмы о том, что бедный, но честный всегда добьётся в Америке счастья…

Или якобы киноклассика – «Собор Парижской Богоматери»… «Но от Гюго там осталось мало, – писал автор письма. – Американские кинодельцы этим фильмом проводят мысль о том, что если народ угнетён, то виновата не высшая власть в стране, а злые, плохие чиновники».

Можно, повторяю, лишь удивляться точности взгляда автора, в 1950 году написавшего:

«В американских фильмах… Америка показана монолитно капиталистической, с довольным капиталистическим строем населением… И по всей стране (в СССР. – С.К.) идут фильмы, прославляющие жизнь в Америке, американский образ жизни, как идиллию, лишённую социальных противоречий, где все люди симпатичны …а если и есть иногда злые богачи (в большинстве и богачи показаны симпатичными), то они терпят возмездие…

Должен быть простой принцип: показывать в советском кино можно лишь то, что могли бы поставить в советской киностудии…

Неужели для того советское правительство уделяет огромное внимание кинофикации всех посёлков, клубов, Домов культуры, чтобы американцы пропагандировали с советского экрана свой образ жизни?..».

Автор письма не был ни «бурбоном», ни «савонарылом» и понимал, что если советские киностудии будут выпускать плохие фильмы, то кинотеатры будут пустовать. Но он ведь был прав, когда писал: «Как же можно из коммерческих соображений допускать, чтобы кино… стало проводником в массы буржуазной идеологии?»

Несмотря на анонимность – что само по себе наводило на размышления, – 29 ноября 1950 года это письмо было переслано председателем КПК Шкирятовым Маленкову, а тот переадресовал его в ЦК В.С. Кружкову и А.Н. Сазонову.

6 декабря 1950 года они доложили Маленкову, что фильмы-де отбирались из трофейного фонда, повторное тиражирование не производится, и причин для беспокойства нет.

7 декабря 1950 года вопрос был закрыт и все документы сданы в архив.

А проблема-то осталась…

И осталась она, в том числе, потому, что остались те, кто эту проблему создавал или замазывал. Например, один из тех, кто её якобы закрыл – В.С. Кружков.

Я знаю о Кружкове немного, но кое-что о нём в источниках отыскивается. 1905 года рождения (умер в 1991-м), в 1944–1949 годах был директором Института Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК, в 1949–1950 годах занимал посты заместителя и первого заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК, в 1950–1953 годах был заведующим отделом художественной литературы ЦК, в 1953–1955 годах – заведующим отделом агитации и пропаганды ЦК, а напоследок – директором Института истории искусств Министерства культуры СССР.

Что это была за фигура?

Что ж, в источниках можно найти сообщение о том, что уже после смерти Сталина КГБ арестовал некоего организатора элитных оргий К.К. Кривошеина, человека с криминальным прошлым, выдающего себя за драматурга и писателя.

Начиная с 1951 года он устраивал в своей просторной, роскошной квартире и на такой же шикарной даче в подмосковной Валентиновке «литературные вечера»… Шампанское, коньяк, икра, «дамы» из числа студенток театрального училища им. Щукина – вот оформление этих вечеров.

А среди участников – директор Литературного института С.М. Петров и прочая номенклатурная столичная «партоплазма», включая… и заведующего Агитпропом ЦК товарища Кружкова.

Не Сталин, не Молотов, не Берия или Маленков, а руководящая «шушера» – вот кто интриговал, шушукался, выгадывал, искал «доходные места»…

И чем дальше от сталинской эпохи, тем более этой шушерой руководили отнюдь не из здания ЦК на Старой площади.

Да ещё и вопрос – где находились те, кто всё более руководил самой «Старой площадью»?

Однажды коллеги обратили моё внимание на то, что массовые западные радиоприемники традиционно принимают дальние радиостанции, работающие лишь на длинных и средних волнах, и местное вещание – на УКВ.

Короткие волны – это волны, удобные для разведчиков и… для ведения идеологической войны. Их использование позволяет принимать и передавать сообщения с ограниченной мощностью приема или передачи на очень большие расстояния.

Запад об «идеологической чистоте» взглядов масс, выходит, пёкся, технически исключая диапазоны КВ из массового потребления. А вот в советских радиоприемниках – и в стационарных радиолах, и в маленьких «транзисторах» – эти диапазоны были введены. То есть кто-то в СССР в государственном масштабе позаботился о том, чтобы любой советский гражданин мог без особого труда слушать и «Голос Америки», и «Свободу» Авторханова.

Н-да…

Авторханов заявлял:

«Советские люди притащили домой (из Европы – возвращаясь с войны. – С.К.) бациллы свободы и социальной справедливости: «в Германии скот живет лучше, чем у нас люди», «у американского солдата шоколада больше, чем у нашего картошки», «на Западе президенты и министры – обыкновенные грешники, а у нас боги-недотроги»…»

Конечно, Авторханов передёргивал… Так говорили не все, и даже – не очень-то многие… Но – и не единицы!

Развитые люди понимали, что в Германии и до 1917 года скот жил лучше многих русских крестьян, но после 1917 года число таких крестьян в России постоянно сокращалось и уже, пожалуй, сошло бы на «нет», если бы русским крестьянам не пришлось выдворять из пределов Родины покровителей Авторханова.

Развитые люди могли вспомнить описанный Салтыковым-Щедриным диалог немецкого «мальчика в штанах» и русского «мальчика без штанов», из которого можно было понять, что для благоденствия надо трудиться с умом и свободно, чего старой России как раз и не хватало.

Развитые люди понимали, что шоколад в ранцах у янки, почти не знавших войны, даже придя на неё, оплачен кровью европейцев и прежде всего – русской кровью.

И откуда рядовому русскому пехотинцу, пришедшему в Европу, было знать – какие на Западе министры? Зато развитые люди знали цену этим «президентам и министрам»… Они ведь действительно Сталину в подметки не годились – что сами и признавали.

Так что заявления Авторханова относились к выдумкам его радио «Свобода». Но для определённой части общества они выглядели правдой, тем более что внутри СССР авторхановым всё более подыгрывала «пятая колонна». И вслед за Авторхановым «интеллигенты» повторяли: «Сталин совершил две ошибки: показал Ивану Европу и показал Европе Ивана»…

Гнусно, в основе своей лживо, но – хлёстко. Да ведь и доля правды в том была.

Но вся правда была вот в чём…

Цари и «царство священной частной собственности» воспитывали Иванов, Иоганнов, Джонов и Джованни не одну тысячу лет. И воспитывали по принципу «человек человеку – волк».

А Ленин и Сталин воспитывали Иванов да Марий в духе прямо противоположном всего лишь, если считать даже прямо с 1917 года, тридцать восемь лет, если заканчивать отсчёт на 1945-м.

Не всех ведь за такой срок воспитаешь людьми! И уж тем более не всех перевоспитаешь…

К тому же не менее десяти миллионов верных и толковых учеников эпохи Ленина и Сталина – партийных и беспартийных большевиков, комсомольцев и просто молодых патриотов – погибло в войну. Если бы в Европу пришли эти – не дошедшие до неё – сталинские Иваны, то Европа была бы потрясена их образованностью, скромным величием и природным благородством.

Не дошли…

Но что было до этого Авторханову?

И что было до этого тем, кто жил только собой?

Однако я не буду развивать эту тему. Предательство интересов Родины советской элитой конца 80-х – начала 90-х годов ещё свежо, оно совершалось и совершается по сей день на глазах у всех. Вместо филиппик в адрес элиты я лучше сообщу читателю некоторую дополнительную информацию к размышлению на тему о «невинных» кремлёвских врачах, почерпнутую мной из книги Виктора Прибыткова…

Виктор Васильевич Прибытков работал в аппарате ЦК КПСС с 1972 по 1985 год, причём последние девять лет – помощником секретаря ЦК, а последние два года – помощником уже Генерального секретаря ЦК КПСС К.У. Черненко.

В 1995 году В. Прибытков опубликовал книгу воспоминаний «Аппарат», которая читается на одном дыхании прежде всего потому, что автор её привел ряд фактов, все значение которых, возможно, и сам до конца не осознал.

Скажем, он сообщает, что Брежнева и Черненко кремлёвские «врачи» плотно посадили на такое «снотворное», которое фактически было наркотиком. Причём Брежневу Чазов не препятствовал принимать «лекарство» в сочетании со спиртным – для усиления, мол, действия. Тут надо заметить, правда, что Брежнев, вопреки молве, пил мало.

И «посадили» на «снотворное» двух друзей так, что однажды, заспорив о том, на какой час назначено предстоящее совещание, каждый держался за свой вариант. Прийти же к согласию Генсек и его друг смогли лишь при помощи референта Галины Дорошиной, установившей по своим записям, что верен… третий вариант. Таким был результат регулярного приема «элитных» «лекарств», влиявших на память, провоцировавших склеротические явления.

Прибытков пишет о Брежневе и Черненко: «Лекарства губили их, но они не могли от них отказаться. Этому пристрастию, как ни странно, всемерно потакала медицина». И Прибытков же описывает случай, когда сразу же после разговора с «кремлёвским» академиком Чазовым, уверившим помощника Черненко в том, что с «дедом» все нормально, он вошёл в кабинет к шефу с бумагами и не узнал его:

«Вид невменяемого человека. Самое интересное – он смотрит в мою сторону, но каким-то совершенно отсутствующим взглядом… Реакция странная – вроде он всё понимает, но ничего не говорит… Что делать? Выговариваюсь до конца. Реакция нулевая!

– Тут, Константин Устинович … надо бы подписать…

Черненко вполне осмысленно берет в руку фломастер и… совершенно не соразмеряя движения, размашисто чертит хаотично ломаные линии…»

Это были последствия чазовских транквилизаторов – Прибытков разговаривал с сомнамбулой.

В самом начале 1982 года вокруг Брежнева начинается странная возня. Как пишет Прибытков, «начали мереть, словно мухи… сторонники Генсека: во время пустячной операции в «кремлёвке» гибнет первый секретарь Якутского обкома партии Чиряев, за ним тотчас следует непонятная смерть первого секретаря из Татарии, первого секретаря из Таджикистана, Председателя Совмина Грузии…»

А вскоре умер и сам Брежнев, о чём бывший помощник Черненко написал так:

«Умер Брежнев неожиданно – уснул и не проснулся. Охранники его сорок минут пытались реанимировать, но неудачно…»

Но стоп! Не напоминает ли эта ситуация что-то, уже до боли нам знакомое? Это же то, что было и со Сталиным! Но Сталин, по уверению «историков», не верил врачам и не терпел их около себя, потому что был-де параноиком и безвинно гноил всех опытных кремлёвских врачей на Лубянке.

Однако Брежнев-то никого вроде бы не гноил и никого не опасался? Так как там с ним?

А вот как:

«Странно, но на даче не было медицинского поста, не дежурила медицинская сестра… И это при всём при том, что после 1975 года, когда Леонида Ильича после обширнейшего инфаркта чудом вытянули с того света, он мог в принципе умереть в любой момент…»

Прибытков удивляется: обычно за брежневской кавалькадой машин сзади катила «реанимационная». А «в ту злополучную ночь никого из медиков не оказалось».

И тут, как и в случае со Сталиным, тоже был ужин, правда, без гостей. После него Брежнев пожаловался на боль в горле и затрудненность глотания, но от вызова врача отказался.

А потом он пошёл спать, и «утром охранники обнаружили его ещё теплого».

Н-да…

Место Брежнева заступил Андропов – тоже долго в кресле Генсека не засидевшийся… Но ещё во время его пребывания на высшем государственном посту генерал Федорчук, если читатель помнит, угостил Черненко – второе лицо в государстве – копчёной ставридкой, после чего Черненко в тот же вечер срочно отправили в Москву в больницу.

В конце книги Прибытков фактически отбрасывает эзопов язык и пишет прямо:

«…хочешь – не хочешь, а подозрения усиливаются. В одну цепочку выстраиваются: копчёная скумбрия «а-ля Федорчук», рекомендация (астматику Черненко. – С.К.) высокогорного курорта «а-ля Чазов и Горбачёв», нетерпеливые ожидания чего-то «а-ля Раиса Максимовна» (для молодого поколения напоминаю – жена Горбачёва. – С.К.) и непонятная, необъяснимая, скоропалительная, быстротечная смерть маршала Устинова!

Устинов, если бы смерть Черненко произошла раньше, вне всякого сомнения, твёрдо и прочно стал бы новым Генсеком! Но Устинов умер в кремлёвско-чазовском люксе не только раньше Константина Устиновича, но и из-за ерундовой болячки…»

А ведь цепочку можно продолжить и вспять…

1980 год – пик развитого брежневизма, когда у масс было окончательно вытравлено чувство беззаветного советского патриотизма.

1965 год – «реформа» «Косыгина – Либермана».

1963 год – серьёзная дискредитация социализма в результате «деятельности» «волюнтариста» Хрущёва.

1957 год – окончательное «воцарение» Хрущёва и хрущёвцев.

1956 год – антисталинский ХХ съезд КПСС.

26 июня – июль – август 1953 года – арест Берии, «антибериевский» Пленум ЦК КПСС и расстрел Берии.

5 марта 1953 года – официальная смерть Сталина.

Вечер 28 февраля 1953 года – «тайная вечеря» у Сталина с участием Никиты Хрущёва…

Вот та «цепь», на одном конце которой была смерть великого строителя социализма Сталина, а на другом – привод к власти ничтожного могильщика социализма Горбачёва…

Замыкают же эту цепь два необходимых для её прочности звена – «дело кремлёвских врачей» 1953 года и дела кремлёвских врачей в 80-е годы.

А «репрессии» невинной элиты? Что ж, сегодня насчёт их «россиянские» «историки» иногда проговариваются поразительным образом. Так, автор вводной статьи и один из ответственных составителей сборника документов «Кремлёвский кинотеатр. 1928–1953», изданного в 2005 году, Л.В. Максименков – отнюдь не лояльный к Сталину, к Советской власти и социализму историк пишет об одном из руководителей советского кино, расстрелянном в 1937 году старом большевике Шумяцком, что, «…будучи большевистским вельможей, типом феодала, уничтоженного в горниле чистки тридцать седьмого года, он привносил в свою работу…», и т. д.

Итак, не «бессмысленная» сталинская «мясорубка», а горнило вынужденных чисток, вынужденных потому, что слишком уж много грязных рук залапывали к тому времени дело социалистического преобразования России.

Причём сам же Максименков далее сообщает о постоянных «склоках, доносах и подсиживаниях» таких вельмож и признаёт:

«Отработав свой административный ресурс, когорта ветеранов партии – большевиков среднего возраста с дореволюционным стажем грозила развалом всей административной системы (то есть, простите, государства и общества! – С.К.) и вызывала объективную необходимость сталинской консолидации и укрепления вертикали власти, т. е. того, что в массовом сознании на десятилетия осталось запечатленным (благодаря усилиям прежде всего коллег Максименкова. – С.К.), как роковой тридцать седьмой год…»

Так чем был, спрашиваю ещё раз, 1937 год в своей основе – «ничем не объяснимой вакханалией кровавого беззакония Сталина по отношению к невинным жертвам» или объективно назревшей необходимостью очистки страны от оторвавшихся от народа большевистских вельмож?

И не требовался ли – пусть уже без расстрелов и лагерей, а просто с отставками и конфискациями имущества, полными или частичными, новый подобный, то есть очистительный, «1937 год» в году 1957-м?

И в 1967-м?

И в 1987-м?

Наконец, в 2007-м?

«Но что же это? – может спросить читатель. – Хорош более прогрессивный социальный строй, который не может обходиться без периодических чисток!»

Ну, во-первых, в хорошем доме уборку производят ежедневно, а периодически – и генеральную уборку. Грязь-то накапливается.

Во-вторых, капитализм ведь тоже постоянно производит «чистки» своих руководящих кадров – то объявит президенту импичмент, то потребует отставки кабинета министров, а главное – постоянно низвергает с высот благополучия тех, кто не выдерживает конкуренции. Десятки тысяч фирм на Западе по сей день создаются и вскоре терпят крах. А это ведь тоже чистка – однако стихийная, неуправляемая, а значит, и не оптимальная.

В-третьих, постоянное очищение руководящих слоёв просто необходимо для любого общества, желающего не загнивать, а развиваться. При этом оптимальный вариант – очищение почти непрерывное, почти автоматическое, а не время от времени. Очищение, принципы которого заложены в конституционную ткань жизни общества.

Можно сказать так: одно ОС надо было менять на другое ОС, то есть – Особое Совещание при МГБ СССР – на эффективную, конституционно закрепленную Обратную Связь между руководящими и руководимыми. То есть – на нормативные процедуры отзыва выборных представителей, нормативную же периодическую оценку руководства предприятия его коллективом по процедуре тайных выборов, и т. д. Причём прочность таких обратных связей могло обеспечить лишь общество, состоящее из тех всесторонне развитых, не полуобразованных, а хорошо образованных и поэтому свободных людей, о воспитании которых беспокоился Сталин, работая над «Экономическими проблемами социализма».

В 1948 году прекрасный советский писатель-очеркист Валентин Овечкин писал:

«Труднее всего, пожалуй, «перевоспитать» карьериста, шкурника. Да и стоит ли над этим трудиться – в том смысле, чтобы уберечь такого человека от полного краха, сохранить его во что бы то ни стало в «номенклатуре», в кадрах руководящих работников.

Оберегать ответственные посты разных масштабов от таких людей – задача более своевременная и важная».

Ничего не скажешь – хорошо сказано!

И всё же, говоря о судьбе – после смерти Сталина – державы, созданной под руководством Сталина, нельзя не коснуться ряда вполне резонных вопросов. Ну, например: «Так что, всё Сталиным и держалось?».

И если ответить «да», то въедливый оппонент тут же вопросит: «А чего же стоит тогда держава Сталина, если у неё не было прочной системной основы?»

Что отвечать тут? Действительно, можно ли говорить о крепости и естественности общества и государства, если они фактически самоуничтожились? Ведь Советский Союз в 1991–1992 годах пал не в результате чужеземного нашествия, не в результате всесоюзного стихийного бедствия или повальной эпидемии моровой язвы. Советский Союз, социалистическую собственность, социалистическую мораль и нравственные ценности уничтожили не Батый, не Карл XII, не Наполеон, не Гитлер и не заокеанские атомные бомбы. Все это уничтожили президент Союза Советских Социалистических Республик и Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Первые секретари республиканских ЦК (ни один не восстал против гибели СССР), первые секретари обкомов и т. д…

Народ же при этом не безмолвствовал – как во времена Бориса Годунова и Александра Пушкина. Народ идиотствовал, имея все возможности безнаказанно выйти на площади и улицы со всенародным протестом, и…

И не выйдя на них.

Хотя немного ранее по всему Советскому Союзу шахтёры на широких площадях стучали касками по асфальту на многотысячных митингах.

Их-то организовывали.

Но кто?

Да, Советскую Россию предала та «партоплазма», которую один из её, так сказать, «буревестников» Михаил Восленский, добравшийся до западных «коврижек» на двадцать лет раньше, чем его оставшиеся в СССР коллеги, – в 1972 году, назвал «номенклатурой».

Ёщё один ренегат дела Ленина – Сталина – Милован Джилас из Югославии – назвал этот слой «новым классом».

Однако в действительности этот слой, этот род социальных клопов, стар почти так же, как и мир человека.

Почему произошло так, как произошло?

Причин много…

Азиатчина в сознании людей, оставшаяся от трёхсот лет татаро-монгольского ига…

Особая покорность власти, которую воспитывали триста лет царствования дома Романовых, а также и темнота масс, тщательно культивируемая тем же домом Романовых во все свои триста лет – за исключением зрелых лет единственного великого Романова – Петра Первого…

Между прочим, его однофамилец, писатель-сатирик Пантелеймон Романов, ещё до революции, а потом и после революции в ряде язвительных, но точных рассказов и эссе дал общий психологический портрет мелкотравчатой «Расеи» Ванек и Манек, органически враждебной Великой России Иванов да Марий.

Ленин и Сталин – великие русские патриоты, основоположники высшего типа русского патриотизма – патриотизма советского, жили для этой второй России и на неё опирались.

Эта вторая Россия и создала новую Россию.

Но шкурная внутренняя «элита», построенная Золотой Элитой мира в «пятую колонну», опиралась на близкую ей «Расею» Ванек и Манек.

За новой Россией было – считая с 1917 года до года 1987-го – всего семьдесят лет. Да, глядя в прошлое, она могла духовно опереться на великих предков – богатырей киевской дружины Владимира – Ясна Солнышка, воинов Александра Невского и Димитрия Донского, на суворовских и кутузовских орлов, на тульских умельцев, сормовских пролетариев, на Пушкина и Менделеева…

Немало, конечно…

Но «Расея» «партоплазматической» «элиты» и «Расея» Манек и Ванек имела в прошлом если не более мощные, то неизмеримо более многочисленные «духовные» корни.

Михаил Бакунин, русский революционер и публицист XIX века, в своей книге «Государственность и анархия» писал, предвидя будущую «партоплазму»:

«…Лишь только они сделаются представителями или правителями народа… и станут смотреть на всех обыкновенных рабочих с высоты «государственной»: они будут представлять уже не народ, а себя и свои «притязания» на управление народом…»

Бакунин это предвидел.

Сталин с этим боролся…

И тоже многое предвидел. В 1939 году он говорил Александре Михайловне Коллонтай:

«Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплеваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже. Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он всё ещё рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток. И моё имя будет оболгано и оклеветано. Мне припишут множество злодеяний.

Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не смогла подняться… Острие борьбы будет направлено прежде всего… на отрыв окраин от России. Здесь, надо признаться, мы ещё не всё сделали. Здесь ещё большое поле работы.

С особой силой поднимет голову национализм… Появится много вождей-пигмеев, предателей внутри своих наций…»

«Почему же, если Сталин так всё предвидел, он не кричал об этом на всю страну? Почему ничего не делал, чтобы это предотвратить?» – может спросить читатель.

Кричать?..

А что бы это тогда дало?

И кто бы Сталина тогда понял верно?

Что же до «делать»…

Так ведь Сталин всю свою жизнь и делал все для того, чтобы это предотвратить!

Делаем ли – хоть что-то – для этого мы?

А ведь себялюбивые мерзавцы угрожают сегодня уже всей планете. Нравится кому-то или не нравится, сама жизнь человечества выдвигает на первый план дилемму: «Или мировой социализм, или мировой катаклизм!»

Послесловие

Не мешало бы выдумать пятилетку по реконструкции человеческого мозга, которому явно не хватает многих частиц, необходимых для совершенного социального порядка

Герберт Уэллс в беседе со Сталиным 23 июля 1934 г.

Осенью 1939 года режиссёр Михаил Ромм оказался в только что освобождённой из-под польского гнёта Западной Белоруссии. Позднее он вспоминал:

«В нищей белорусской деревне я увидел крестьян, живших по две-три семьи в одной избе, перегороженной даже не стенками, а жёрдочками… Пастушата носили на верёвочке консервные банки с углями и помахивали ими, как кадилом. Когда я подарил хозяйке спички, она ахнула и тут же ножом стала разрезать каждую спичку вдоль пополам…»

А рядом находилось хозяйство осадника – мелкого помещика из польских улан. Ромм описал и его:

«Надел… Составлял… около ста гектаров. Угрюмое каменное жилище окружали огромные, тяжёлые, тоже каменные сараи, скотный двор, амбары…

У осадника было тридцать коров, их уже раздали крестьянам. И они уже доили их, но разбирать по домам пока не решались. Женщины приходили, каждая говорила осаднику: «Дзень добрый, пане», доила свою корову и уходила, сказав: «Дзенькую, пане»…»

«Старик молчал», – заключал свой рассказ Ромм, сообщив при этом, что рядом с паном стояли три его невестки – ядрёные девахи, жены трёх его сыновей, находившихся в армии – тоже выслуживать свои тридцать коров.

Потом Советская власть этих осадников вместе с сыновьями и их жёнами высылала во внутренние районы страны, а кого-то и расстреливала, смотря по тому, кто как вёл себя – лишь угрюмо молчал или брал в руки топор.

А сегодня над их судьбой, презрев судьбу замурзанных западнобелорусских пастушат, льют слезы «историки» и «публицисты».

В июле 2008 года газета «МК в Нижнем Новгороде» поместила сообщение о некоем «господском бале в старинной усадьбе Приклонских-Рукавишниковых под Богородском», сопроводив его фотографиями.

На «жентельменах» фраки сидят, как на корове – седло… В руках «изячной» молодой мадам с купечески-арбузными грудями настоящая «гаванна»… Всё – «как у господ».

А на обороте того же листа «МК» сообщал, что договоры пожизненной ренты для пенсионеров оказываются ловушкой, что одинокий ветеран-фронтовик доживает жизнь в убогости.

Эх, Расея!

И в том же номере некто Павел Хорошилов в очередной раз рассуждает о репрессиях, о том, что «преступный режим, возглавляемый обыкновенным, не очень умным людоедом», обрёк-де на гибель цвет-де нации.

Это он – о Сталине и об эпохе Сталина.

Но каковы же «корни» у этого неоненавистника Сталина? Что ж, он их не скрывает и гордо приводит архивную справку, на основании которой в 1937 году был расстрелян его дед. Вот она:

«Будберг Борис Андреевич, 1881, заключённый УВБЛАГ.

БЫВШИЙ БАРОН. СЫН МОСКОВСКОГО ПОЛИЦМЕЙСТЕРА. ОТЕЦ БУДБЕРГА РАССТРЕЛЯН ВЧК в Москве в… 1919 г.

Специальность – инженер-механик по технологии. С 1925 года занимал должность заведующего Производственно-техническим отделом и главного инженера Белбумтреста.

Будучи убеждённым контрреволюционером, проводил с 1925–1929 гг. активно к.-р. вредительскую деятельность… вербовал членов вредительской организации и руководил их работой.

Держал связь с вредительским центром ГУД-6 в Москве и выполнял его директивы. За что КО ГПУ 13.01.31 года по ст. 58–7 УК приговорён к ВМН – 10 лет.

В лагере группировал вокруг себя к.-р. элемент… Восхвалял фашизм, распространял клеветнические слухи о СССР…

Высказывал террористические настроения по отношению к вождю партии…

Политубеждения – МОНАРХИСТ.

Лагадминистрацией охарактеризован отрицательно.

Конец срока – в 1941 году».

Прадеды и деды хорошиловых роскошествовали на господских – без кавычек – балах сто лет назад… Умели носить фраки, и их дамы не чадили в светских гостиных вонючими сигарами.

Прадеды и деды нынешних «дворян» с младых ногтей привыкли считать себя и только себя солью земли, хотя были на земле всего лишь сорняками, которые жестоко, но справедливо выполола История.

Правнуки и внуки тянутся за предками.

И тоже мнят себя солью земли…

Но чем они заслужили право на такую самооценку? Тем, что по сей день взахлёб радуются уничтожению России и по мере сил содействуют этому?

Всего за десять лет – с 1930 по 1940 год – эпоха Сталина преобразила Россию. Кто-то пожмёт плечами: мол, это банальная истина. Но ведь истина!

Всего за десять лет – с 1946 по 1956 год – страна прошла путь от голодных лет и развалин городов и сел до жизни хотя и скромной ещё, однако наполненной радостью и смыслом, наполненной уверенностью в лучшем завтрашнем дне.

За десять первых послевоенных лет сложились выдающиеся научные и инженерные коллективы, создавшие современную реактивную авиацию, ракетную технику, атомное и термоядерное оружие, суда на подводных крыльях, искусственные спутники Земли…

И тоже всего лишь за десять лет – с 1991 по 2001 год – рухнули сотни, да что там сотни – тысячи прославленных коллективов в НИИ и КБ, на заводах и селекционных станциях.

И после всего этого иметь наглость писать об СССР Сталина как о «преступном режиме, возглавляемом обыкновенным, не очень умным людоедом»?..

Тьфу!

«Клопы на теле гения» – пожалуй, лишь так можно определить масштаб нынешних очернителей Сталина.

Николай Добрюха привёл в своей книге о смерти Сталина строки современного поэта Льва Болдова:

Не списывайте на большевиков

Все реки крови и помоев реки.

Всё зло и подлость испокон веков

Заложены, к несчастью, в человеке.

Сказано и неглупо – относительно большевиков, и очень глупо – относительно того, что зло заложено в человеке изначально.

Таких, как Лев Болдов, уже два десятилетия отвлекают от сути проблемы разнообразными побрякушками, «ток-шоу» и прочим. Поэтому он, похоже, не понимает, что, хотя это будет и не в рифму, к его констатации надо прибавить: «в человеке, воспитанном эксплуататорскими обществами».

Изначально человек, начав возвышаться над всем остальным животным миром, двинулся в миллионнолетний поход от животного к человеку. От Зла к Добру, от животной жадности к сознательному благородству мыслей и поступков.

Сталина убили затем, чтобы убить Россию. Но зачем кому-то надо убивать Россию? Может быть, проще окончательно превратить её в сырьевую колонию «золотого миллиарда», в источник дешёвого «живого товара» обоих полов как для мировых борделей, так и для чёрных работ в «золотых» странах?

Но нет! Даже такая Россия Золотой Элите мира не нужна. Не только русские, но и их ненавистники помнят слова песни: «Много раз тебя пытали, быть России иль не быть… Много раз в тебе пытались душу русскую убить»… Думаю, помнят наши недруги и слова Фридриха Прусского о том, что русского солдата мало убить, его ещё надо повалить.

Учтя все уроки прошлого, враги России поняли, что их устроит не порабощённая русская душа, не опустошённая и не сломленная. Им нужна душа России лишь в одном виде – в убитом и поваленном.

Русский гений Владимир Ульянов (Ленин) сказал на весь мир: «Коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».

Но верно ведь и обратное – если ты обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество, то ты неизбежно станешь коммунистом.

Если ты – действительно человек, а не тварь дрожащая!

Ведь истинный коммунист – это человек, желающий такого устройства общества, когда никто не будет иметь возможностей делать другим людям то, чего он не хотел бы, чтобы делали с ним.

Вот современная формула коммунизма. И эта формула отвергает ту частную собственность, которая позволяет меньшинству незаслуженно присваивать себе часть труда большинства и глумиться над Человеком в человеке.

А лидером народов мира в движении к истинно человеческому обществу была Россия русского гения – Сталина. Не убив Россию, нельзя было прервать это великое движение народов.

А не убив Сталина, нельзя было убить Россию.

Гениальный Ленин создал политическую базу для построения социализма и коммунизма – государство без частной собственности, где политическая власть действует в интересах трудящегося большинства. И уже Ленин столкнулся с попытками шкурного меньшинства приспособить даже такую власть под свои мелкие, шкурные интересы. И уже Ленин пророчески предупредил, что если нас что и погубит, так это бюрократизм.

Гениальный Сталин создал экономическую базу для построения социализма и коммунизма – новую, интеллектуально и индустриально развивающуюся Советскую Россию. Целью Сталина было формирование абсолютно новой, небывалой ранее в истории общественной массы – сотен миллионов молодых, физически и духовно здоровых, умственно развитых и образованных граждан, живущих в обществе, где свободное развитие каждого является залогом свободного развития всех.

В начале 50-х годов в жизни России наступал переломный момент. И Сталин это понимал острее и глубже, чем другие. В своё время большевики Россию отвоевали, большевики Россию убедили и начали ею управлять. Социалистические преобразования пытались сорвать изнутри, пытались уничтожить социализм извне, однако к началу 50-х годов новая Россия смотрела вперёд без страха, уже не опасаясь за своё будущее.

Это и тревожило Сталина. Он мечтал о новой России в тюрьмах и ссылках, он её создавал и создал. Но как её сохранить? Кто её может сохранять и развивать? И Сталин знал ответ: «Только новый человек – не только цель, но и условие окончательной победы России!»

Сказав это публично, Сталин объективно ускорил свою гибель – он и его Россия становились все более опасными для шкурного «золотого» меньшинства в мире и для шкурного «грязного» меньшинства в России.

Стоит ли удивляться, что Сталин в ещё большей мере, чем Ленин, столкнулся с ещё более мощным, хотя и вынужденно глухим, сопротивлением шкурно-номенклатурного меньшинства внутри страны и противодействием и провокациями Золотой Элиты во внешнем мире?

Внутренние успехи России Сталина ставили крест на устремлениях к «изячной жизни» шкурной части номенклатуры. Миллионы молодых энтузиастов с широким политехническим образованием и крепкими мышцами гимнастов просто отшвырнули бы шкурников со своего пути к коммунизму.

Но эти же внутренние успехи России программировали всё более изощренную внешнюю борьбу против неё.

Соединившись вместе, многоопытная Золотая Элита внешнего мира и «пятая колонна» шкурной «партоплазмы» внутри СССР замыслили, подготовили и совершили убийство Сталина.

Как это было сделано конкретно, меня не очень-то и интересует. Тот, кто страстно желает чьей-то смерти, способствует ей и участвует в убийстве, даже если формально пальцем не шевельнул, чтобы убийство совершилось.

Конкретный план устранения Сталина мог задумать и выполнить всего лишь узкий круг хрущёвцев. А возможно – узкий круг внутренних сионистов. А возможно – узкий круг, связанный с той или иной спецслужбой Запада… А возможно…

Впрочем, я повторяюсь – различные возможные варианты я уже перебирал ранее… И важно не то, что все такие варианты в той или иной степени вероятны, а то, что все они создавали одинаковую атмосферу наибольшего благоприятствования друг для друга… По крайней мере – идейного благоприятствования, если можно говорить о какой-либо искренней идейности убеждённых шкурников.

Причём в начале марта 1953 года убили ведь не человека – к тому времени уже очень уставшего, изработавшегося и быстро теряющего жизненные силы. Убили тенденцию, убили перспективу, убили Державный подход…

Заменив идею выгодой и желанием покоя, стало возможно убить уже вскоре Берию – единственного достойного преемника Сталина в деле построения свободной России. Убить политически и физически.

А чуть позже стало возможным убить политически менее достойных, но всё же тоже преемников Сталина – людей идеи Маленкова, Молотова, Кагановича…

И вместо преемника Сталина во главе страны оказался ставленник наиболее гнилой части Номенклатуры и наиболее умной и дальновидной части Золотой Элиты мира – Никита Хрущёв. Причём сам он, возможно, об этом и не догадывался.

Остальное уже было делом техники… Не прошло и сорока лет, и Советский Союз, державные корни которого подрыли вначале своими рылами хрущёвцы и тогдашние агенты влияния, а затем продолжатели их дела, рухнул.

В 2008 году по телеканалу «Звезда» была показана старая хроника – открытие первой промышленной выставки США в СССР с участием вице-президента США Ричарда Никсона… Рядом с ещё моложавым улыбающимся Никсоном стоял Хрущёв в широкополой шляпе, которая шла ему, как нынешним «господам» – фраки.

Никсон, указывая на цветной телеэкран, говорил:

– Вы опередили нас в ряде областей. Например, в производстве двигателей для своих ракет. Но и мы опережаем вас – например, в цветном телевидении…

И «Никита» с идиотски самоуверенным выражением на круглой физиономии закачал головой, увенчанной шляпой:

– Нет! Мы и там и там вас опередили…

И это – в 1960 году, когда даже чёрно-белые телевизоры были в СССР ещё редкостью.

Вот такие, пардон, придурки от политики и воспитали уже брежневских и горбачёвских прохиндеев от политики. Затем их сменили ельцинские, «ВВПшные» и «ДАМовские» проходимцы-политиканы.

Мы живём в кайнозойской эре, и её название происходит от греческих слов, означающих «новая жизнь». И эта, новейшая в геологической истории планеты эра началась, по оценкам учёных, то ли 60, то ли 70 миллионов лет назад. Причём на антропогенный период кайнозоя, то есть – период, в начале которого появился ископаемый человек, приходится примерно полтора миллиона лет.

Первые млекопитающие, к каковым относимся и мы, впервые обнаружены палеонтологами в триасе. Это примерно 160–170 миллионов лет.

Первому же человеческому обществу, обладающему системными чертами, свойственными и «либерастической» современности (то есть разделённому на имущих и неимущих), примерно 5–6 тысяч лет.

Итак, животное начало в человеке насчитывает не менее ста миллионов лет.

Своекорыстному, воспитанному различными видами «священной частной собственности» и принципом «моя хата с краю» началу в человеке – не менее пяти тысяч лет.

А эпоха Сталина не длилась и сорока лет.

Слишком мал был срок…

«Так что – Сталин был всё же обречен? – может спросить читатель. – Очень уж мощные силы противодействовали ему. Причём они его убили. Так что – сильнее, выходит, оказались они?»

Э-э нет, уважаемый читатель! Они оказались всего лишь хитрее и подлее. Сталина и Россию Сталина они просто опередили, переиграли! Зло ведь изощрённее и безжалостнее, чем Добро! Ломать – не строить, душа не болит… Великое же Добро по самой своей природе не может не быть в чём-то наивным и простодушным, оно ведь судит по себе. Оно преодолело в себе Зверя и воспитало в себе Человека.

Сталин был готов поднять страну на новые решительные действия по укреплению социализма, но его упредили.

Увы!

Однако в 1939 году Иосиф Сталин говорил Александре Коллонтай:

«Как бы ни развивались события, но пройдёт время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего социалистического Отечества. Год за годом будут приходить новые поколения. Они вновь поднимут знамя своих отцов и отдадут нам должное сполна. Своё будущее они будут строить на нашем прошлом».

Сталин был не просто гением власти и гением у власти. Он был гениально гуманен в высшем смысле этого слова, потому что всю силу своего гения он отдал делу борьбы не за идиотски развлекающееся и бездумно уничтожающее Планету человечество, а за человечество созидающее и всесторонне развитое, живущее с Планетой в гармонии и сотрудничестве.

Вот великого Сталина и убили затем, чтобы можно было убить всё лучшее в людях. И если это так – а это так! – то правомерен вопрос: можно ли говорить, что советский социализм сгнил потому, что не мог не сгнить, потому, что был гнил и бесперспективен изначально, в системном смысле? Или он всё же был изначально здоров, жизнедеятелен и жизнеспособен, но был отравлен – как и Сталин?

Не убив Сталина, нельзя было отравить социализм – медленно, но верно.

Не отравив социализм, нельзя было убить Россию.

А не убив Россию, нельзя уничтожить в человеке Человека.

Так зачем убили Сталина?

А?

* * *

И последнее здесь…

Сталин ведь был гением не в музыке, не в математике или живописи, но гением в политике, гением в социально-экономической сфере жизни людей, гением управления. А гениальность такого типа выявляется иначе, чем гениальность, например, музыканта-исполнителя. Рахманинову было достаточно сесть за концертный рояль, чтобы всем стало понятно: играет гений. Микеланджело достаточно было высечь из мраморной глыбы своего «Давида», чтобы всем стало ясно: это сделано рукой гения. Аристотелю и Спинозе, Фарадею и Максвеллу, Кеплеру и Эйлеру, Менделееву и Бору для доказательства их гениальности понадобились лишь листы бумаги и перо.

То есть гениальным творцам художественных и интеллектуальных ценностей не требуются многочисленные, так сказать, «соавторы» акта творения.

А Сталин был гениальным реформатором общества. Он мог выявить свою гениальность, лишь проведя зримые и масштабные общественные преобразования с привлечением к этим преобразованиям многомиллионных масс. И за свою не очень-то долгую (всего-то тридцать лет) деятельность реформатора он добился просто-таки фантастических результатов в создании нового типа общества, где свободное развитие каждого должно было стать залогом свободного развития всех. Сталин не в переносном, а в прямом смысле слова принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой (нынешние «россиянские» пигмеи во власти поступают с точностью «до наоборот»!).

Но почему Сталин смог сделать так много? В чём секрет его успехов? Ответ дал сам Сталин в беседе со знаменитым английским писателем Гербертом Уэллсом. Англичанин спросил, делают ли революцию народы или всё же её делает меньшинство, то есть – революционеры-профессионалы? И Сталин ответил в том смысле, что самое деятельное, самое революционное меньшинство обречено на неудачу, если оно не пользуется хотя бы молчаливой, хотя бы неосознанной поддержкой большинства.

И Сталин этой поддержкой пользовался! И, как правило, поддержкой не просто молчаливой и полуосознанной, а вполне сознательной, активной и гласной!

Успех Сталина объясняется не просто его выдающимися, гениальными качествами (личная гениальность, например, Наполеона была вряд ли меньшей), но тем, что Сталин, хотя и сталкивался в своих начинаниях с немалым противодействием немалой части общества, всегда и во всех своих начинаниях пользовался несомненной поддержкой большинства общества.

В тридцатые годы в СССР Сталина жило примерно 170–180 миллионов человек (194 млн 077 тыс. по данным на 1940 год). Даже по, скорее всего, сфальсифицированным в сторону завышения «хрущёвским» официальным данным те или иные репрессивные меры затронули в тот период два-три миллиона человек. Вместе с членами семей это примерно десять миллионов человек. И пусть ещё примерно пяти миллионов человек (это очень завышено, но – пусть так!) коснулись насильственные меры во время коллективизации. Итого – не более 15 миллионов человек, включая членов семей. Но это – всего 8,8 % от общего населения страны.

Зато не менее 25 % населения страны, включая подростков (сегодняшних сторонников новой жизни и завтрашних её строителей), было активно на стороне Сталина и большевиков. А это – 42 миллиона человек при 170-миллионном населении. Однако и остальные десятки миллионов не были противниками Сталина. Они, хотя и не всегда пылали энтузиазмом от его преобразований, тоже поддерживали его – пусть и пассивно.

Думаю, что к концу 30-х годов активно на стороне Сталина было не менее двух третей населения СССР. А вот число его противников снизилось в результате не только ликвидации потенциальной «пятой колонны», но и потому, что всё больше простых людей на деле убеждалось в правоте Сталина.

Если не считать Ленина, которому для его деятельности преобразователя было отведено слишком мало времени, в истории мира до Сталина (да и после Сталина) не было случая, когда бы во главе великой, активно преобразующей себя страны оказался политический гений, искренне живущий интересами большинства народа. Большинство же всегда является трудящимся, а не паразитическим или полупаразитическим. И это трудящееся большинство, поверив Сталину, дало возможность ему реализовать себя как гения и достичь прочной власти.

Возьмём того же Наполеона…

Он был, вне сомнений, ярко гениальной личностью. Однако итоги его деятельности оказались весьма плачевными как лично для него, так и для Франции. А ведь даже накануне его второго отречения в 1815 году Наполеон имел реальный шанс не просто сохранить, но даже упрочить своё положение национального лидера и главы государства. Буквально накануне отречения под окнами императорского дворца манифестировали массы рабочих, скандирующих: «Не надо отречения, да здравствует император!»

Если бы Наполеон провозгласил впечатляющие (и вполне тогда возможные!) социальные реформы в интересах трудящихся масс, он получил бы такую мощную общественную поддержку, которая обеспечила бы и отражение новой интервенции, и дальнейшее быстрое развитие Франции как национального государства под руководством гениального Наполеона.

Однако Наполеон, по его же собственным словам, не захотел становиться «королём Жакерии», то есть – вождём не буржуазного, имущего меньшинства французского общества, которым Наполеон был, а вождём неимущего трудящегося большинства.

Крестьянское восстание 1358 года, известное под названием «Жакерия» (от «Жак-простак», презрительного прозвища крестьян феодалами), хотя и окончилось поражением восставших, потрясло Францию и способствовало процессу освобождения крестьян от крепостной зависимости. Став «народным» императором, Наполеон не просто остался бы у власти, но смог бы обеспечить Франции ведущее положение в Европе, и так уже революционизированной Великой французской революцией и самим Наполеоном.

Но перед Наполеоном проблема выбора не стояла. Он предпочитал пасть вождём французской буржуазии, чем возвыситься в качестве вождя трудящейся Франции.

Перед Сталиным тоже не было проблемы выбора. Он с юных лет отдал свой гений делу обеспечения интересов трудящегося большинства. В итоге поддержка этого большинства и возвысила Сталина так, как никогда и нигде не возвышался ни один национальный вождь. Причём Сталин на пике своих возможностей становился уже вождём народов не только СССР, но и всех творческих, здоровых сил человечества.

Наполеон пал как вождь элиты, живя её мелкими интересами. Поэтому Наполеон – это только прошлое человечества.

Сталин пал как вождь масс, живя великими интересами масс. И поэтому феномен его гениальности – не только яркая страница мировой истории, но и фактор, и залог вполне возможного умного и светлого будущего человечества. Да, такое будущее всё ещё вполне возможно.

Сталин был гениален, но не был непогрешим. Сегодня хорошо видны как его достижения, так и его просчёты. Достижения вдохновляют, просчёты – учат. Однако в целом ясно вот что…

Ныне установившаяся глобальная либеральная модель общества преступна уже потому, что навязывает человечеству лагерную психологию: «Умри ты сегодня, а я – завтра…» Новый же социализм предлагает людям прямо противоположное: «Давайте жить, сотрудничая друг с другом и с Планетой». Сталин понимал, что победа социализма не обеспечивается автоматически, но он ясно отдавал себе отчёт в том, что рано или поздно дилеммой Бытия станет: «Или мировой социализм, или мировой катаклизм!»

Больше, чем кто-либо другой из его современников, Сталин работал во имя первого.

Зима 2011 года

г. Кремлёв («Арзамас-16»)

Content

Сергей Кремлев
Великий Сталин. Менеджер XX века

Часть первая Гений у власти

Глава первая Абсолютно первый…

Глава вторая Воплощение исторической необходимости

Глава третья Минкин, Млечин и Гитлер

Глава четвёртая Русская история, русские вожди, «вожди» и Вождь…

Глава пятая Личность, в культе личности не нуждающаяся…

Глава шестая Сравним ещё раз!

Глава седьмая У истоков судьбы и эпохи

Глава восьмая Мастер революции и борьбы

Глава девятая На государственных высотах…

Глава десятая «Но был же ГУЛАГ?»

Глава одиннадцатая Коллективизация…

Глава двенадцатая Среди врагов и друзей

Глава тринадцатая Строительство Державы

Глава четырнадцатая Откуда произрос ГУЛАГ

Глава пятнадцатая Ученик, превзошедший учителя…

Глава шестнадцатая Сталин как творец невиданной свободы духа человека

Глава семнадцатая ГУЛАГ так ГУЛАГ!

Глава восемнадцатая Лучший друг трудового народа

Глава девятнадцатая Вождь советских инженеров

Глава двадцатая Лишь два слова о войне

Глава двадцать первая О Сталине, русском народе и ещё кое о чём…

Глава двадцать вторая Сталин, внешний мир и Россия

Глава двадцать третья Имя России: «Сталин»

Часть вторая Зачем убили Сталина…

Глава первая Ищи, кому выгодно…

Глава вторая Странный день рождения

Глава третья Годы сороковые… Суды чести для чести не имевших…

Глава четвёртая 1948 год. Остров Израиль

Глава пятая 1949 год. Последний юбилей вождя

Глава шестая 1950–1951 годЫ. Восстановление нового и наступление старого

Глава седьмая Весна 1952 года. «Экономические проблемы социализма»…

Глава восьмая Сталин и Берия

Глава девятая Осень и зима 1952 года. XIX съезд и далее…

Глава десятая Зима 1952/53 года… Чего боялись «верхи» советского еврейства…

Глава одиннадцатая Зима 1952/53 года… Чего боялся Хрущёв…

Глава двенадцатая Быль о «Тройке»

Глава тринадцатая 13-й отдел ГРУ

Глава четырнадцатая Кто усторожит сторожей самих?

Глава пятнадцатая «Тайная вечеря» и поцелуй Иуды

Глава шестнадцатая И на Добрюху бывает проруха. И на Авторханова с Радзинским и Волкогоновым – тоже!

Глава семнадцатая 9 марта 1953 года. Клятва Берии

Глава восемнадцатая «Звёздные» маршруты заговора века…

Глава девятнадцатая Сталин умер? Да здравствует Хрущёв!

Глава двадцатая Прощайте, советские годы… К измене Элита идёт…

Послесловие