Джо Алекс

Третий король

Те, что сошлись темной ночью,

поклялись совершить свое страшное дело.

Черным цветком расцвело злодеянье в сердцах их.

Кровь пролилась. Сгинул король без следа.

(из поэмы безымянного автора «Славные дела Королевства Английского», Лондон, 1588)

Глава первая, в которой известный торговец картинами ищет того, кто бы мог продать третьего короля

У господина Гомеса был сегодня трудный день, поэтому он уснул сразу после взлета. Когда он открыл глаза, уже светало. Отодвинув белую занавеску, господин Гомес выглянул в иллюминатор. Внизу вплоть до самого горизонта расстилалась бесконечная темносиняя равнина. Гомес опять оперся затылком о мягкую подушечку, прикрепленную к спинке кресла, и посмотрел на часы. Через несколько минут Атлантический океан под крыльями самолета исчезнет, а на его место вплывет старая седая Европа.

Порхая от кресла к креслу и изящно балансируя подносом, к Гомесу приблизилась стюардесса.

Кофе или чай? Господин Гомес предпочел бы кофе, если, конечно, это не затруднит мадемуазель. Ничуть! С большого подноса она сняла поднос поменьше. Булочки, джем, масло? Еще что-нибудь? Нет, решил господин Гомес, с него достаточно. Держа подносик обеими руками, он поднял голову и с улыбкой поблагодарил стюардессу. Его темно-оливковое лицо и гладко причесанные черные волосы составляли приятный контраст с седоватыми висками. Стюардесса была высокой стройной блондинкой с ярко-голубыми глазами и розовой кожей. Гомеса всегда тянуло именно к таким женщинам, может быть, поэтому он заказал еще и рюмочку коньяку.

— Коньяк бодрит мозг, верно?

— Да, месье. Сейчас подам.

Она улыбнулась и отошла к следующему ряду кресел, где уже тоже просыпались пассажиры.

Гомес выпил кофе, съел две булочки, намазанные тонким слоем масла и густо — джемом, выпил коньяк и закрыл глаза. Его лицо посерьезнело. Он думал о важном и неотложном задании, которое заставило его спешно уложить чемоданчик и перелететь через Атлантику, чтобы как можно быстрее оказаться в Штутгарте.

Кажется, он все же выпил одной чашкой кофе меньше, чем следовало, потому что опять уснул. А когда проснулся, то самолет уже заходил на посадку в парижском аэропорту. Какое-то время Гомес сидел с закрытыми глазами, пытаясь понять, где он находится. Придя, наконец, в себя, он вздохнул. Ответа на свою телеграмму Гомес не получил. Да, собственно, и не ожидал. Если Грубера не окажется в Штутгарте, он полетит за ним хоть на край света.

Гигантский «боинг» медленно подкатил к низкому стеклянному зданию аэропорта. Выходя, Гомес сказал несколько приветливых слов стюардессе, которая стояла на трапе и прощалась с пассажирами милым взглядом и легким наклоном коротко стриженной, светловолосой головки. Потом он протянул свой паспорт вежливому пограничнику. Тот проинформировал его, что «каравелла» в Штутгарт уже готова к полету и поднимается в воздух через четверть часа. Нет, месье Гомесу не требуется ничего оформлять, это обычный транзит через Францию. Да, вон тот самолет с синей полосой.

Сонливость оставила Гомеса. К счастью, в Европе оказалось тепло. Небо над утренним Парижем было ясным, без единого облачка, и на пути в Штутгарт им не повстречалось ни одной тучки, если не считать нескольких белых барашков, несущихся высоко в небе. Едва Гомес успел выпить две чашки кофе, как они уже были на месте.

Пройдя паспортный контроль, он вышел из здания аэропорта и нетерпеливым жестом подозвал такси. Потом, вынув записную книжку, вслух прочитал адрес. Там, где он затруднялся в немецком произношении, он для верности выговаривал по слогам. Водитель кивнул.

— Быстро, — сказал Гомес, — как можно быстрее. Заплачу вдвойне.

— Будет исполнено.

Машина покатила по шоссе, ведущему в город. Через десять минут они уже ехали по широкой улице предместья, окаймленной садами с видневшимися в их глубине белыми стенами вилл. Водитель сбавил скорость.

— Это где-то здесь. — Он резко затормозил и остановился у тротуара.

— Да-да.

Гомес быстро полез в карман, извлек оттуда несколько купюр, поколебался немного, посмотрел на счетчик и протянул шоферу пять долларов.

— Премного благодарен! — Гомес не успел даже коснуться дверцы, как шофер с глубоким поклоном уже открывал ее.

— Вас подождать?

— Нет-нет.

Гомес, подхватив чемоданчик, выскочил из машины, но тут же опомнился. Теперь спешить некуда. Если Грубер дома, то никуда он не денется.

— Не ждите, — добавил он уже спокойнее и махнул водителю рукой в серой перчатке.

Подойдя к решетчатой калитке с позолоченными верхушками прутьев, он хотел позвонить, но случайно задел красивую кованую ручку. Калитка подалась.

Гомес широко раскрыл глаза: это обстоятельство почему-то насторожило его. Войдя во двор, он зашагал по посыпанной гравием дорожке к современному, красивому, ослепительно белому дому, утопавшему в цветущем кустарнике. Увидеть нечто подобное под довольно-таки холодным европейским небом, да еще в конце лета, Гомес никак не предполагал.

Он подошел к дому, и двери бесшумно растворились, прежде чем Гомес приблизился к ним. На пороге стояла молодая горничная в черно-белом наряде, светловолосая, стройная. Гомес невольно улыбнулся. Девушка очень походила на стюардессу, с которой он распрощался два часа назад.

— Могу я поговорить с господином Грубером?

— Я узнаю. Как доложить?

Гомес положил на поднос, который держала в руке горничная, свою визитную карточку. Девушка наклонила голову и отступила в сторону. Он вошел и очутился в прохладном приятном полумраке.

— Обождите, пожалуйста. — Она едва заметным движением указала на высокое простое кресло, стоявшее в холле, и исчезла за стеклянной дверью, не пропускавшей ни звука.

Гомес не стал садиться, а, помахивая кейсом, подошел к камину. Глаза его, успевшие свыкнуться с неярким освещением комнаты, остановились на фламандском натюрморте в простой золоченой раме: бокал и бутылка странной, почти гротескной формы на золотом блюде, а за ними — драпировка и часть окна, из которого в манере барокко изливался насыщенный поток света, пронизывающий бокал и зажигающий искры в глубине бутылки.

Гомеса интересовали картины всех времен и народов, но были у него и свои маленькие слабости, о которых никто не догадывался. Гомес был убежден, что триста лет назад художники писали лучше, чем когда-либо раньше или когда-либо позже. Он удовлетворенно причмокнул. Какая изумительная вещь. Эта картина еще более утвердила его в прежнем мнении. Она была прекрасна. Но кто же автор? Любопытно, что Гомесу не приходилось раньше видеть даже репродукцию с нее. Правда, Грубер мог ... .

Довести мысль до конца он не успел.

— Приветствую вас. Давненько мы не встречались...

Гомес с облегчением обернулся. Значит, Грубер в Штутгарте. Не уехал. Что ж, это уже почти полдела!

— Здравствуйте, господин Грубер! Мне право очень приятно видеть вас.

Они обменялись рукопожатием. Хозяин дома был высоким полноватым человеком лет пятидесяти. Впрочем, впечатление могло быть обманчивым. Двигался он по-юношески живо, и только морщины вокруг глаз и кожа на руках выдавали его истинный возраст.

— Я получил вашу телеграмму, но мало что из нее понял. Разве только то, что вам необходимо как можно быстрее встретиться со мной. Насколько я знаю, вы не из тех, кто станет отнимать время у ближних своих по пустякам. Но давайте не будем сразу говорить о деле, которое привело вас сюда. Вы, наверное, голодны. Примите сначала ванну и подкрепитесь. Сейчас я все устрою...

— У меня заказан номер в отеле, — быстро сказал Гомес. — Я не хочу вас надолго задерживать. Да и время, откровенно говоря, поджимает. Дела... — улыбнулся он в оправдание, — я должен вернуться в Рио-де-Жанейро не позже, чем через сутки. Надеюсь, вы меня извините.

— Конечно, конечно! В таком случае я к вашим услугам.

Он открыл маленькую, обитую темным дубом дверцу и пропустил гостя вперед. Мужчины вошли в огромную светлую комнату, наполненную ароматом цветов. Двери на террасу были распахнуты, и внутрь струился прогретый, колеблющийся в солнечных лучах, воздух.

— Это мой кабинет, если можно так выразиться. Я не очень-то люблю сидеть за письменным столом. Прошу, — и Грубер указал на одно из двух кресел. — Что вы будете пить?

— Если это вас не затруднит, то я бы предпочел коньяк. В малых дозах коньяк бодрит мозг.

И Гомес едва заметно улыбнулся. Ему вспомнилось беленькое личико стюардессы «боинга». Однако улыбка тотчас же исчезла. Предстоящий разговор требовал полной сосредоточенности при сохранении всех внешних атрибутов непринужденного обмена мнениями. Неверно взятый тон мог обойтись в тысячи долларов.

Грубер открыл небольшой, утопленный в стене бар и достал одну из многочисленных бутылок. Гомес молча ждал, пока хозяин расставит на столике рюмки и наполнит их золотистым коньяком.

Наконец Грубер аккуратно закупорил бутылку и сел.

— Декорации готовы, — добродушно улыбнулся он. — Актеры вроде бы тоже. Можно поднимать занавес. Я вас слушаю.

Гомес взял рюмку, коснулся ее губами и вернул на столик.

— Я всерьез опасался не застать вас в Германии. Дело, которое привело меня сюда... в общем, это не заурядный случай, и, положа руку на сердце, мне важно его побыстрее довести до конца, понимаете?

— Понимаю. Ваше дело не терпит отлагательства. — Грубер развел руками. — У всех моих клиентов незаурядные случаи, и все они настаивают на срочности.

— И на соблюдении тайны, — добавил Гомес.

— Об этом я даже не упоминаю, потому что соблюдение тайны выгодно обеим сторонам. Но поговорим о срочности... Так как мои клиенты всегда спешат, то и я вынужден жить в вечной спешке, чтобы выполнить все их заказы. Завтра, к примеру, мне надо лететь в Лондон, чтобы заняться там одним деликатным поручением. Это весьма многообещающая сделка, которая, кроме того, входит в сферу интересов и возможностей моей группы.

— Завтра? — Гомес нахмурился. — Вы и впрямь хотите завтра лететь в Лондон?

— Хочу? В моем возрасте путешествие уже перестает быть развлечением. Даже самое комфортабельное. Разумеется, я полечу, если мне не помешает какое-нибудь более важное дело, которое заставит меня изменить планы и остаться.

Он замолчал и потянулся к рюмке.

— Вы сказали, более важное дело? — с облегчением произнес Гомес.

Он встал и подошел к дверям террасы.

— Итак, я вас слушаю. — Грубер кончиком языка облизнул губы. Он очень любил коньяк.

— Прекрасные цветы. Какое сочетание красок! У вас отличный садовник... Настоящий натюрморт! — Гомес обернулся и взглянул на хозяина дома. — Думаю, господин Грубер, что в Лондон вы завтра не полетите...

— Очень возможно... — в голосе Грубера звучало безразличие.

Гомес сел и перегнулся через стол.

— Мне уже дважды пришлось прибегать к вашей помощи, и я должен признать, что в обоих случаях вы выполнили взятые на себя обязательства точно и в срок. Впрочем, это вообще свойственно вашей нации.

-— Жаль, что вас сейчас не слышат представители Интерпола. — Грубер довольно усмехнулся. — Мне кажется, что международная полиция дорого бы дала за возможность услышать такую исчерпывающую характеристику моей персоны из уст одного из моих клиентов.

— Вот как? Разве они вами интересуются? — Господин Гомес был искренне удивлен.

— Разумеется они мною интересуются. А вы хотели бы, чтобы полиция была абсолютно тупа? Но кто бы тогда берег наше имущество и наши жизни? Нет, я стою за хорошую полицию, господин Гомес...

— Гм, — буркнул тот.

— Правда, — продолжал Грубер, — не за безупречную. Они следят за мною уже несколько лет и не перестанут до самой моей смерти. Боюсь только, что я не дам повода для ликования. Просто-напросто у них нет и никогда не будет таких доказательств, которые бы позволили им арестовать меня.

— Вы так уверены в себе?

— Да, уверен. Я за всю свою жизнь не совершил ни одного преступления. Я достаточно умен и достаточно богат для того, чтобы всегда иметь под рукой компанию отлично вышколенных ребят, которые работают вместо меня.

— Гм, — вновь буркнул Гомес. — Понимаю. Но не перейти ли нам к цели моего визита? Я собираюсь поручить вам очень сложное и запутанное дело.

— Сложных и запутанных дел нет. Есть скупые заказчики. Скромные денежные средства осложняют работу, большие облегчают ее, а очень большие способны творить чудеса. Я весь внимание.

Гомес молча полез в кейс и извлек из-под аккуратно сложенных сорочек внушительных размеров конверт. Этот конверт он протянул Груберу.

Тот раскрыл его, заглянул внутрь и вытащил три большие фотографии. Просмотрев снимки, он положил их на столик. Это были фотографии трех картин. Они явно принадлежали кисти одного мастера и изображали три мужских головы, увенчанных барочными коронами.

— Эти фотографии ни о чем вам не говорят? — прервал затянувшееся молчание Гомес.

Тогда только Грубер надел очки и наклонился над снимками.

— Рибера, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. А еще что-нибудь вы о них можете сказать?

Хозяин кабинета выпрямился в кресле и покачал головой.

— Очень мало. Похоже, это три увеличенные фрагмента какой-то одной картины. Я не уверен, но, по-моему, в каталогах крупнейших музеев мира ее нет. Мне, во всяком случае, она не попадалась. Я бы запомнил эти лица.

— Это не фрагменты. — Гомес веером раскинул по столу снимки. — Это три отдельные картины, но написаны они были для одного человека и предназначались для одного интерьера. Рибера создал их по заказу неаполитанского вице-короля. Картины висели в домашней часовне правителя. Они олицетворяли собой поклонение трех королей младенцу Христу[1]. Я не знаю точно, было ли это желанием заказчика или же сам Рибера избрал столь интересное, но при этом не нарушающее сюжет решение. Ясно, что картины висели на стене в один ряд. Как видите, на каждой из них изображен один из трех королей, и все они глядят вверх, на ребенка, невидимого для зрителя. Находясь в часовне, друг возле друга, картины образовывали единое целое, а младенец Иисус угадывался за всем этим как нечто мистическое, открытое только возносящей молитвы душе. Именно так, мне кажется, следует понимать концепцию триптиха. Кроме того, на каждой из картин присутствуют особые символы, написанные, очевидно, по желанию вице-короля, который был весьма набожен. Приглядитесь повнимательнее к горностаевым воротникам королевских мантий. У первого короля воротник украшен какими-то полосками, у второго — колокольчиками, а у третьего — крохотными барашками. Поначалу же кажется, что это обычные горностаевые воротники. Это совсем как готические миниатюры! Трудно было ожидать такое у Риберы! Признаюсь, сам я немало удивился. Я видел две из этих картин. Они очень нежные, почти пастельных тонов, и главное, там напрочь отсутствуют риберовские контрасты, все эти яркие проблески во тьме. Чарующее, мудрое, зрелое искусство — скорее итальянское, нежели испанское. Рассказывают, что Веласкес, который побывал тогда в Неаполе, преклонил колена перед «тремя королями» и воскликнул: «Впервые в жизни мне жаль, что я не монарх. Ради таких картин я бы согласился даже короноваться!» Но с тех пор прошло уже триста лет...

Он замолчал.

— Ясно, — кивнул Грубер. — Триста лет — это почтенный возраст. Но что же стало с картинами потом? Где они сейчас? — И он длинным холеным пальцем коснулся одного из снимков.

— Все они дожили до наших дней. Две из них, — Гомес быстро протянул смуглую руку, взял две крайних фотографии и спрятал их в карман, — являются собственностью одного очень богатого южноамериканского коллекционера.

Грубер усмехнулся.

— Понятно. Владелец двух таких полотен должен быть просто одержим идеей заполучить и третье. Но добыть его не так-то просто, вот вы и явились ко мне. Или я неправ?

Гомес кивнул и едва заметно улыбнулся.

— Да, этот человек и впрямь мечтает о третьей картине. Он пригласил меня и во время разговора дал понять, что готов выложить большие деньги ради удовлетворения своей страсти.

Господин Грубер развел руками.

— Страсть к коллекционированию картин достойна всяческого уважения.

И умолк, выжидая. Но и Гомес хранил молчание. Наконец хозяин кашлянул.

— Что же препятствует исполнению желания вашего клиента? Вы сказали, что третья картина существует. Если она не хранится в каком-либо музее, то ее можно купить. Все в мире имеет свою цену, а вы, кажется, сказали, что ваш клиент очень состоятелен? Может быть, он не знает, где находится картина?

— Знает.

— Но разве он не попросил вас помочь ему осуществить сделку?

— Попросил.

— Тогда мне не очень ясна роль моей скромной персоны. Покупать вы умеете так же хорошо, как и я. Ваше имя знают на всех крупных аукционах, оно известно любому торговцу картинами. Ваша подпись стоит миллион долларов, а то и больше.

— Да, — вздохнул Гомес. — Без всякого хвастовства должен согласиться, что мне удалось осуществить несколько серьезных, даже весьма серьезных сделок, но в данном случае, к сожалению...

Он взял третью фотографию, с которой смотрело одухотворенное лицо короля-арапа. Черный лик был как бы пронизан таинственным сиянием, исходящим из верхнего угла картины.

— К сожалению, эта картина не продается. Поэтому я вынужден купить ее у вас.

Он положил фото обратно на стол и взглянул на Грубера.

— Я понял вас. — И Грубер с внезапно пробудившимся интересом принялся рассматривать снимок.

— Сколько вы готовы заплатить за эту картину?

— А вы не хотели бы вначале поинтересоваться, где она находится и с какими трудностями придется столкнуться вашим людям?

— Прежде всего меня интересует цена, — спокойно ответил Грубер.

— Мой клиент согласен заплатить за нее двести тысяч долларов.

— Вам или мне?

— Мне.

— Значит, мне вы предлагаете...

— Половину.

— Сто тысяч?

— Сто тысяч.

— Это немало, если речь идет о рядовой операции...

— Рядовая операция? Все зависит от ваших возможностей. Я лично ее таковой не считаю. Впрочем, не знаю, какую операцию вы назвали бы сложной.

— Ну, к примеру, если бы эта картина находилась в Польше или в какой-то другой коммунистической стране. Это всегда осложняет ситуацию, так как в игру вступают факторы, на которые мы не имеем никакого влияния.

— Значит, вы все же знали... — произнес Гомес. — Откуда?

— Это очень красивая картина, — улыбнулся Грубер. — Я действительно ее не видел, но ведь поляки издают книги о своих культурных ценностях, а мой книготорговец посылает мне едва ли не все, что публикуется в этой области где бы то ни было в мире. Музейные каталоги, буклеты, путеводители и прочее. Вы правы. У поляков эту картину купить невозможно. В коммунистических странах картины, являющиеся общественной собственностью, не продаются.

— Так вы беретесь? — спросил Гомес, и в его голосе прозвучало легкое нетерпение, в то время как лицо оставалось по-прежнему бесстрастным.

— Если я скажу «да», то завтра мне придется вместо Лондона лететь в Вену.

— В Вену?

— Мой восточноевропейский филиал расположен в Вене. В Восточной Европе, и тем паче в Польше, австрийцы воспринимаются совсем иначе, чем немцы. Я немедленно заказываю билет.

Он поднял трубку, но задержав палец на диске, спросил:

— Так вы сказали — сто пятьдесят тысяч долларов?

— Я сказал сто тысяч. Ведь вы пока даже не знаете, есть ли какая-нибудь надежда на успех...

— Детали меня сейчас не интересуют. Только деньги. Надо сколотить в Польше группу толковых людей, найти помощников, вывезти картину за рубеж и передать ее вам в руки. Все это дорого, сложно и опасно.

— А какие вы мне дадите гарантии в случае, если получите сто двадцать тысяч?

— Никаких гарантий. Сегодня вы заплатите двадцать тысяч долларов задатка, который вы теряете, если по каким-либо причинам откажетесь от сделки. Это все. Но между нами могу вам гарантировать, что... — он помедлил, — за сто тридцать тысяч картина будет у вас.

Он замолчал в ожидании ответа. Гомес не спешил. Наконец он полез во внутренний карман пиджака, вынул оттуда чековую книжку и положил ее на стол.

— Я принимаю ваши условия, господин Грубер!

Они обменялись рукопожатием, и Грубер набрал номер.

— Я хотел бы заказать билет на ближайший рейс в Вену. Когда? В четыре дня? Хорошо. Фамилия Грубер. Г — Грета, Р — Розамунда...

Глава вторая, в которой мы знакомимся с сотрудниками Интерпола, в особенности с опытным офицером Галероном, розовощеким, как младенец

Все преступники международного масштаба и некоторые из простых смертных знают, что штаб-квартира Международной криминальной полиции, сокращенно именуемой Интерпол, находится в Париже, на одной из элегантных улочек вблизи площади Звезды.

Господин Марсель Дидо, заместитель генерального секретаря Интерпола, — обладатель так называемой абсолютной памяти. Но это известно только нескольким его сотрудникам, ибо Дидо никогда не гнался за популярностью; он был спокойным, тихим и уравновешенным человеком. У него были веселые глаза и плавные жесты. Он походил на провинциального торговца, чьи дела идут столь успешно, что в один прекрасный день он сможет позволить себе закрыть магазин, поселиться в деревне и заняться выращиванием роз или разведением кур, которые будут брать призы на всяческих выставках.

Мало кто знает также, что в тридцати километрах от Парижа, в лесу между Сеной и Марной, стоит небольшой домик, возле которого вздымаются к небу три мачты антенн. Они посылают в эфир сотни шифрованных сообщений о деяниях лиц, находящихся вне закона. Эта радиостанция — уста и уши Интерпола, она собирает и распространяет информацию по всему миру.

Господин Дидо сидел в своем скромно обставленном кабинете, единственным украшением которого служил бронзовый бюст князя Монако Альберта, основателя Интерпола. Скульптура выглядела весьма реалистично, не было забыто даже любимое пенсне князя, и сейчас он глядел сквозь него на невысокого молодого блондина с розовым младенческим лицом, сидящего напротив господина Дидо. Звали этого человека Галерон, и был он, конечно, не младенцем, а офицером французской полиции, прикомандированным к Интерполу. Галерон специализировался на живописи. Он мог ответить на любой вопрос, связанный с подделкой картин, хотя ни разу в жизни не прикоснулся к кистям и палитре. Разумеется, интересовали его и кражи произведений искусства.

— Вы занимались этой голландской бандой, шеф, поэтому я решился действовать на свой страх и риск. Подумал, что лучше не отвлекать вас, — сказал он, оправдываясь.

— Грубер. — Дидо провел рукой по лбу. — Знакомое имя! Немец, не так ли? Коллекционер картин. Да-да, припоминаю. Несколько раз был причастен к кражам. Кажется, в контакте с «Синдикатом». Но это мы только предполагаем, никаких доказательств у нас нет. А в чем дело?—дружески улыбнулся он Галерону, — Что хотят от нас немцы?

— Немецкая полиция вот уже несколько лет очень интересуется господином Грубером. Несколько лет она, если можно так выразиться, следит за его здоровьем.

— Как видно, им никак не удается установить симптомы болезни, — засмеялся Дидо. — Продолжайте, пожалуйста.

— Вчера в Штутгарт, где живет господин Грубер, прилетел один известный торговец картинами из Южной Америки.

— Фамилия?

— Гомес. Энрике Гомес.

— Не знаю. Продолжайте.

Прямо с аэродрома он отправился к Груберу. Пробыл у него в гостях примерно два часа и улетел обратно в Южную Америку, а Грубер, в свою очередь, тут же вылетел в Вену.

— И чего им всем не сидится! Я лично самолет не выношу. Но это между нами. Что же было дальше?

— Немцы позвонили нам сразу же после отлета Гомеса. У него была пересадка в Париже, поэтому они решили беспрепятственно выпустить его из Германии, сделав вид, что там его визит никого не заинтересовал. Я получил телеграмму и немедленно поехал в аэропорт, чтобы присутствовать при досмотре, кстати, весьма вежливом, ручной клади господина Гомеса. В кейсе были обычные мелочи. Но помимо них там лежал большой конверт. Я заглянул внутрь и увидел три фотографии картин. Разумеется, я немедленно вернул их, ведь фотографии не должны занимать таможню. Через несколько минут Гомес улетел.

— Фотографии вы, конечно, пересняли?

— Естественно, шеф. Аппарат у меня был в часах. Думаю, Гомес вряд ли что заметил. По мнению большинства людей, микрокамеры существуют только в воображении сочинителей детективов.

— Снимки проявлены?

— Да, шеф. И я позволил себе вызвать для консультации профессора Дельгранжа.

— Хорошо, — кивнул Дидо. — Надеюсь, профессор поведал вам много интересного?

— Это как посмотреть, — вздохнул Галерон, — на фотоснимках запечатлены три картины Риберы. Две из них не так давно приобрел один южноамериканский миллионер. Третья находится в Польше и принадлежит Государственному музею.

— Это еще ничего не значит. Правда, Гомес тоже живет в Южной Америке, но жить с кем-то на одном континенте — не преступление.

— Да, шеф, но это еще не все. Эти картины являются составными частями единого целого, а это означает, утверждает профессор Дельгранж, что человек, имеющий две из них, наверняка мечтает заполучить и третью.

— Я знаю множество людей, у которых нет ни одной картины Риберы, и они хотели бы иметь хотя бы одну. Сколько стоит эта третья картина?

— Профессор утверждает, что каждый из «трех королей» стоит как минимум триста тысяч долларов.

— Гроши! Гм... значит, Грубер улетел в Вену? Вы осмотрели его багаж?

— Грубера обыскивали уже не однажды, и ни разу не удалось обнаружить чего-либо такого, что бросило бы тень на его незапятнанную репутацию.

— Вы выражаетесь сегодня несколько витиевато, Галерон.

— Возможно, шеф. Но мне не до смеха. Я уже получил известия из Вены. Грубера, естественно, ждали. За ним должны были следить...

Дидо хмыкнул.

— Человек, который знает, что за ним будут следить, всегда обеспечит себе отличное и незаметное прикрытие. Они его потеряли, верно?

— Верно. Он исчез. Сел в такси, за которым ехала в отдалении закамуфлированная радиомашина, которая потом передала его другой, а та в свою очередь третьей, чтобы Грубер не догадался, что его ведут...

— Они, конечно, считают, что это самый современный и ненавязчивый способ наблюдения за живым объектом, — иронически заметил Дидо. — Им бы еще черные бороды нацепить. Трое чернобородых гонятся за похитителем картин! Должен вам сказать, Галерон, что много лет я предвкушаю что-либо подобное. Но ничего такого, к сожалению, не попадается в том безбрежном море банальностей, которое являет собой мир преступников и полиции. Что же было дальше?

— Такси ни разу не остановилось. Ни на секунду. Но когда оно наконец подъехало к отелю, то выяснилось, что Грубера там нет.

— А чего они ждали? Неужели надеялись, что человек, который организует кражи картин по всему миру, покажет им свои бухгалтерские книги или же станет заключать свои сделки в присутствии нотариуса?

— Похоже на то, шеф. Австрийцы всегда удивляются, когда кто-то нарушает законы.

— Вы хотите сказать, что мы, в отличие от них, удивляемся, когда их кто-то не нарушает при малейшей же возможности? Продолжайте же.

— Это почти все. Как я уже сказал, Грубера в такси не оказалось. В нем сидела молодая элегантная женщина, стройная и невысокая, в то время как Грубер рослый, плотный, и ему лет шестьдесят, если не больше.

— Изумительное превращение!

— Молодая дама спокойно ушла, потому что у ее преследователей не было оснований или же приказаний для проверки у нее документов. Такси все-таки под каким-то предлогом осмотрели, но Грубера там, ясное дело, не нашли, хотя заглянули даже в багажник.

Молодой человек невольно улыбнулся, но тут же вновь принял серьезный вид.

— Итак, он бесследно исчез. — Дидо понимающе кивнул. — И теперь немцы вместе с австрийцами озабочены тем, что Грубер сидит себе где-то в Вене и инструктирует своих молодцов. Так, Галерон?

— Похоже что так, шеф.

— А вы что обо всем этом думаете?

— Я думаю то же самое. Мне кажется, что у Грубера не могло быть иной причины отрываться от преследования. Поездку в Вену он заранее не планировал, потому что заказал билет прямо при Гомесе из своей виллы. Немцы все тщательнейшим образом проверили.

— Итак, что мы имеем? Гомес прилетает из Южной Америки к Груберу и привозит с собой фотографии трех полотен Риберы, причем два из них находятся в коллекции его клиента, а третья, принадлежащая полякам, становится предметом переговоров двух знатоков. Расставшись с Грубером, Гомес возвращается в свою Южную Америку, а Грубер летит в Вену. Отсюда вытекает, что они ударили по рукам, и теперь дело только за тем, чтобы украсть польского Риберу и передать его миллионеру — нанимателю Гомеса.

— Конечно, шеф. Это, кажется, ясно. Кроме того, Вена совершенно естественный плацдарм для банды, орудующей в Польше. В австрийскую столицу ведет множество следов, и, можно полагать, туда свозятся для передачи клиентам произведения искусства, похищенные не только в Восточной Европе, но и в Италии. Впрочем, в данный момент это не столь важно...

— Верно, — опять кивнул Дидо. — Сейчас важнее всего необычайно четкий след, оставленный похитителями еще до преступления.

Признаюсь, шеф, меня это смущает. Грубер никогда не оставлял за собой даже тени того, что можно было бы назвать следом. Самым примечательным представляется мне вот что: и немецкая полиция, и Интерпол прекрасно знают Грубера как авантюриста высочайшего класса: вероятно, что именно он возглавляет ту огромную банду, жертвами которой пали в последние годы несколько европейских музеев. При этом, как видите, он нимало не встревожен, живет в покое и довольстве и чувствует себя отменно. Абсолютно ясно, что для его ареста, судебного процесса, вынесения приговора и ликвидации всей группы потребуются железные доказательства, чтобы их не могла опровергнуть целая армия адвокатов, которую мобилизует Грубер в момент опасности. То же, что мы имеем сейчас, как-то слишком просто, правда?

— Не так-то и просто, — покачал головой Дидо. — Даже если бы мы наверняка знали, что Гомес прилетел к Груберу и предложил ему круглую сумму за «Третьего короля», даже если бы мы были уверены, что Грубер согласился на эту сделку и отправился в Вену обговаривать со своими компаньонами ее детали, то это само по себе еще ничего не значит. Во-первых: как известно, Грубер в Вене бесследно исчез через несколько минут после прилета, и австрийская полиция никогда в жизни не докажет, что он появился в Австрии не за тем, чтобы, к примеру, послушать старый вальс в одном из тех прелестных крохотных ресторанчиков над Дунаем, которые, скажу вам по секрету, я сам обожаю. Во-вторых: допустим, что польская картина похищена... Ведь и тогда ни один прокурор в Европе не возьмется выступить с обвинением против Грубера, который, держу пари, будет в день похищения или на яхте, бороздящей воды Средиземного моря, или на обследовании в солиднейшей штутгартской клинике. И хоть бы мы даже раскинули сеть и некто, пожелавший украсть «Третьего короля», попал в руки польской полиции, гарантирую вам, что на следствии он и словом не обмолвится о Грубере. Много раз члены этой банды оказывались на скамье подсудимых, и хотя всегда было абсолютно ясно, что орудовали они не в одиночку, никто из них не выдал своих сообщников. Они исходили из того, что лучше отсидеть и вернуться потом под опеку своей организации, чем дать показания, выйти на волю — и погибнуть в первом же закоулке. Эти люди, Галерон, не продают из принципа. Каждый знает: пока они отбывают наказание, их семьи не голодают. А еще им известно, что за молчание их ждет награда, а за болтливость по их законам полагается возмездие, которого не избежать.

Банда, обладающая такими связями и капиталами, всегда сумеет настигнуть предателя, скрывайся он хоть в экваториальных джунглях или в эскимосском иглу в полумиле от полюса. Если бы дело обстояло иначе, милый мой Галерон, то Грубер не гулял бы сейчас по Вене, а давно бы отдыхал в тюрьме одного из континентов нашей не такой уж маленькой планеты.

— Это все так, шеф, но...

— И еще кое-что. Вся ваша гипотеза зиждется на одном-единственном факте — на содержимом конверта, найденного в чемоданчике этого самого Гомеса. Так?

Галерон кивнул.

— А вам не приходило в голову, — продолжал Дидо, — что такая старая лиса, как Грубер, мог просто предвидеть обыск ручной клади Гомеса? Он мог дать ему три заранее заготовленные фотографии, а разговор их при этом шел о какой-нибудь не известной нам картине, находящейся в Тироле, Милане или даже здесь, у нас под носом, в Париже.

— Да, шеф. Я тоже подумал: не хотят ли они нас таким образом пустить по ложному следу? Но...

— Но...

— Но они могли пренебречь осторожностью. Такое вполне вероятно. Гомес, насколько я знаю, в ладах с законом. Почему он должен был ожидать, что международная полиция столь быстро отреагирует? В конце концов, судя по тому, что Грубер заказывал билет на самолет в Вену прямо при своем госте, он понятия ни о чем не имел до появления Гомеса, который показал эти три фотографии и обратился к Груберу с предложением. Сомневаюсь, что дела подобного рода предварительно обсуждаются письменно. Кроме того, шеф, даже если это и ложный след, то... — он запнулся и замолчал.

— Вы хотите сказать, что мы ничего не теряем, потому что ложный след — это тоже след, а еще вчера у нас не было и того?

— Да, шеф, именно так. Надо идти по следу, не думая о том, ложный он или нет.

— А вы точно знаете, что хотите сказать словами «пойти по следу»?

— У меня пока нет подробно разработанного плата, но, полагаю, для начала надо заняться этой картиной, так как Грубер тоже наверняка ею займется. Самого же Грубера я предлагаю на время выбросить из головы, но при этом не забывать о нем, если можно так выразиться. Пускай себе спокойно живет на своей шикарной штутгартской вилле, не страдая от бессонницы и отсутствия аппетита, в уверенности, что ни один полицейский в Европе не может положить ему на плечо руку и произнести ту заветную формулу, которую он уже давно должен был бы услышать. Пускай...

— Отлично, Галерон. Вам бы писать дешевые романы для юных девиц. Вы склонны к мелодраме и не заставите своих читательниц перенапрягать мозги. Я чуть не прослезился. Но что же дальше? Разумеется, надо сообщить полякам о возможном похищении картины. К сожалению, я не вижу никакой связи между этим фактом и самочувствием герра Грубера. Не считаете же вы, что этот добропорядочный господин вылетит в Польшу и даст поймать себя служителям закона при попытке вынести под полой «Третьего короля»! С моей точки зрения, прежде чем входить в контакт с поляками, следует сделать еще кое-что со своей стороны.

— Простите, шеф, у меня есть один план...

И Галерон пустился в объяснения. При этом его лицо все так же сохраняло младенчески невинное выражение, лишь щеки порозовели чуть больше. Когда он закончил, Дидо — теперь уже без тени иронии — произнес:

— Весьма разумно. Я во всем согласен с вами.

Галерон совсем зарделся, так как шеф нечасто хвалил своих сотрудников.

Спустя десять минут радиостанция Интерпола передала в эфир шифрованное сообщение.

Глава третья, из которой мы в частности узнаем, что думает о полиции господин Грубер

Герр Грубер довольно улыбался. Через открытое окно в комнату лился уличный шум: свист сотен шин, скользящих по асфальту, шаги и прочая смесь городских звуков, плывущих в вечернем сумраке над крышами домов. Прямо против окна пульсировала ярко-красная неоновая надпись, рекламирующая очарование тех женщин, которые пользуются шампунем Э-Л-И-Д-А, Э-Л-И-Д-А, Э-Л-И-Д-А...

Комната хотя и была в мансарде, тем не менее имела внушительные размеры. Розовая настольная лампа с шелковым абажуром скупо освещала лица троих мужчин, сидящих напротив Грубера. Они тоже довольно улыбались.

— Вы и меня обвели вокруг пальца, ведь я чуть было не погнался за такси, чтобы выяснить, не следят ли за вами, — сказал младший из троих, высокий, лет тридцати пяти мужчина солидной наружности с красивыми холеными руками. — Все было проделано просто виртуозно! — Он рассмеялся, и в его смехе послышалось восхищение.

— Я повторяю вам много лет, дорогие мои, что полицейские — это большие дети, — серьезно произнес Грубер. — Мне кажется, что в полицию в основном идут служить мальчики, которые в каком-то смысле никогда не повзрослеют.

Разумеется, я говорю не о дорожной полиции, они-то такие же люди, как почтальоны или пекари, которые мечтают только об одном — честно заработать свой кусок хлеба. Речь о криминальной полиции. Эти парни начитались в детстве книжек о приключениях и о борьбе добра со злом. Они мнят себя героями, которые сражаются с легионом кровожадных бандитов, составляющих, по их мнению, так называемый преступный мир. В действительности же оказывается, что этот самый преступный мир, как и любой другой класс общества, а мы с вами, господа, безусловно, образуем особый класс, так как не входим ни в какой иной, — этот самый преступный мир тоже имеет свою верхушку. Этой элитой, этим цветком, расцветающим на бесплодной почве уголовного кодекса, — впрочем, не настолько бесплодной, чтобы цветок этот безвременно увял, — являются интеллектуалы, посвятившие себя битве с серостью будней. С серостью, проистекающей из того, что простой смертный в нашем мире получает за свой труд слишком мало для того, чтобы могла сбыться даже самая скромная его мечта о достатке и приятном проведении тех немногих лет, которые отпущены нам со дня рождения до старости. Так вот, оказывается, что уровень сознания человека, ставшего офицером полиции, гораздо ниже уровня упомянутой элиты. Именно поэтому полиция бывает столь беспомощна, когда сталкивается с нашей деятельностью... конечно, если мы сами не допустим какой-нибудь элементарной оплошности. Я говорил о разнице между детьми и взрослыми. Она кроется прежде всего в том, что взрослые, благодаря своему опыту и, если можно так выразиться, натренированности ума, лучше приспосабливаются к неожиданным ситуациям и быстро находят решение, а дети очень удивляются, когда происходит что-то непредвиденное, что-то, с чем им еще не доводилось сталкиваться, и не знают, как реагировать. Я прибегнул сегодня к простейшему трюку, которым пользуются все цирковые фокусники. Чтобы скрыть то или иное свое движение, они отвлекают внимание зрителей в другую сторону. Вот и я сел в такси, в котором, как мы это давным-давно разучили, сидела, сжавшись в углу, не видимая снаружи фрейлен Вельгауэр. Для того, чтобы водитель, если его спросят, мог засвидетельствовать, что нас с нею ничто не связывает, я сказал: «Ах, простите, я не заметил, что такси занято». Потом протиснулся мимо нее и вышел из машины с другой стороны. Я был уверен, что за мной следят, но скорее всего издали, чтобы не спугнуть меня. Я пригнулся, сделал два шага и уселся в следующее такси, открыв дверцу с противоположной стороны.

— Я это видел, — рассмеялся молодой человек. — Все произошло невероятно просто!

— Ну, конечно! В этом-то и состоит наше преимущество! Мы стремимся работать как можно естественнее, в то время как они от нас ждут всяческих чудес и хитростей. Раз машина была занята, я сел в другую. А так как я вышел с левой стороны, то логично было и во второе такси садиться оттуда же. Если бы полиция все-таки засекла меня, то я бы просто проехался с эскортом до гостиницы... Суть в том, что полиция никогда не поймет элементарной вещи: я отправлюсь на встречу с вами лишь если я уверен, что за мной нет хвоста. Но они же как дети, где им сообразить, что я уйду от них сразу же, в суматохе и сутолоке машин перед аэропортом. Они, видно, считали, что человек моего возраста уже неспособен на такие трюки. Зато теперь они руками разводят! Я прилетел в Вену абсолютно легально, и не существует такого закона, который предписывал бы гражданину другой страны находиться именно в том такси, где его желали бы видеть агенты австрийской полиции.

И Грубер расхохотался — молодо, раскатисто, самоуверенно. Остальные отозвались, как эхо, но стоило Груберу принять серьезный вид, как и они тут же посерьезнели. Их шеф уселся поудобнее и пренебрежительно махнул рукой.

— Впрочем, нам сейчас не до полиции. Перед нами куда более важное дело, просто эта история в аэропорту так меня насмешила, что я занял много времени ее пересказом. А ведь сегодня мне еще надо поселиться в какой-нибудь приличной гостинице, завтра утром я побываю на паре выставок и еще на художественном аукционе, но ни с кем из вас я больше не встречусь, так что спланируем и обговорим все сейчас же. К счастью, мы можем полностью положиться на наш архив, в котором, благодаря доктору фон Гейтцу, имеется практически полный перечень экспонатов и сотрудников любого европейского музея, не говоря о картотеке с данными о частных коллекциях. Курт, будьте любезны, опустите шторы, а вы включите проектор.

Со своих мест поднялись двое. Сразу после того, как тяжелые темные шторы были спущены и комната погрузилась в темноту, зажужжал проектор, и на стене возник желтый прямоугольник, осветивший небольшой экран.

— Попрошу номер первый, — послышался в темноте голос Грубера.

На экране появилось цветное изображение «Третьего короля» Риберы. Это был король-арап в своей великолепной мантии с маленькими золотыми колокольчиками.

Некоторое время все молчали. Потом Грубер заговорил. Говорил он тихо, и видно было, как любит он себя слушать. Голос звучал спокойно и уверенно, как если бы его обладатель был профессором искусствоведения, рассказывающим своим студентам секреты неаполитанских живописцев.

— Итак, эта картина ставит перед нами, господа, проблему, решить которую нам придется за несколько месяцев, а то и недель. Произведение это практически бесценно, но оно, безусловно, много теряет от того, что историческая судьба разлучила его с двумя остальными картинами, которые с ним составляли когда-то единое целое. Я не буду сейчас анализировать шедевр, созданный кистью великого Риберы, так как его достоинства интересуют нас только косвенно. Напрямую же нас интересуют лишь две вещи: как добраться до картины и как при этом обойтись без скандала.

Грубер помолчал и добавил:

— И мне и моим клиентам по многим причинам необходимо, чтобы намеченная операция была проведена без шума. Это, разумеется, сильно осложняет дело, потому что нам мало усыпить бдительность хранителей картины на короткое время; нужно будет обмануть ее раз и навсегда.

— Но это же невозможно, — раздался в темноте чей-то голос. — Не хотите же вы сказать, что хранитель музея или кто-то другой, отвечающий за картину, обнаружив пропажу, скроет этот факт?

— Разумеется, нет! Рассчитывать на помощь нашего противника, конечно, не приходится. Поэтому необходимо устроить так, чтобы он даже не догадался о похищении «Третьего короля».

— Но из того, что вы нам говорили, как-то не следует, что это одно из условий заказчика.

— А он и не ставил подобных условий. Это богатый человек, я бы даже сказал — очень богатый, который живет в одной из тех южноамериканских республик, где закон допускает зачастую весьма гибкую интерпретацию. Он наверняка сумеет пристроить свое приобретение так, чтобы и наслаждаться им и скрывать при этом от посторонних глаз. Нет, господа! Дело в другом. Если я хочу, чтобы пропажа «Третьего короля» прошла незаметно для поляков, то диктуется это исключительно заботой о нашей безопасности.

Грубер вновь помолчал. В его словах была большая доля правды, но не вся правда. Он давно уже жил трудной жизнью главаря одной из самых крупных и самых ловких преступных групп, какие когда-либо знала Европа, и он слишком высоко ценил свое умение руководить людьми, чтобы допустить грубейшую ошибку, заронив зерно сомнения в души тех, кто должен был выполнять его планы. А сам Грубер в настоящий момент сомневался. После визита Гомеса у него возникло неясное ощущение, что он что-то упустил. Долго он не мог понять, что всколыхнуло его сверхчувствительное подсознание. И понял он это только в самолете. Гомес привез ему три фотографии. Где же они? На вилле гость их не оставлял. Значит, взял с собой. Вот в чем упущение! Ведь если... Если кто-то вдруг увидел у Гомеса эти снимки, он мог прийти к выводу, что...

Хотя Грубер и твердил постоянно своим людям, что полицейские — это взрослые дети, но он все-таки знал: некоторые дети бывают умнее своих сверстников. И если долгие годы он искусно избегал многочисленных ловушек, то удавалось это лишь потому, что он всегда верно оценивал силы полиции всех стран, где его группа преступала закон. Ах, эти фотографии!.. Возможно, конечно, что они благополучно вернулись в Южную Америку. Ведь сами по себе они никакой опасности не несли. Полиция может во многом подозревать Грубера, но ничего конкретного ей пока не известно. Грубер принимает у себя на вилле десятки людей, большинство из которых — самые что ни на есть честные люди: музейные работники, искусствоведы и так далее. У него много прекрасных картин! И Гомеса он принимал совершенно открыто, не делая из этой встречи секрета. Да, но за ним следят. Это ему известно уже несколько лет. За ним следили в Штутгарте, в Вене, в общем, везде. Ему было шестьдесят, и он, если бы захотел, давно мог отойти от дел. Но он не хотел этого. Его богатство позволило бы ему прожить в роскоши и покое до конца дней. Но Грубер, хотя и любил роскошь, совершенно не мыслил себе жизнь на покое. А еще он верил в себя. Он был опытен, не совершал промахов, имел большие связи и сеть своих людей во всех европейских столицах. Нет, опасаться ему нечего. Разумеется, при условии, что он никогда не допустит ошибки. Если кто-нибудь чужой увидит эти фотографии, то завтра же утром польская полиция забьет тревогу. Можно, конечно, справиться у Гомеса... Но что это даст? Он-то наверняка помалкивал об этом деле. Вот только снимки...

М-да, значит необходимо выяснить, знают ли поляки, что их картине грозит опасность. Но польская полиция может действовать и незаметно. Следовательно, картину надо украсть так, чтобы даже поляки не догадались о похищении. Понадобится несколько месяцев тщательной подготовки. Грубер понимал, что в Польше следует мобилизовать маленькую, но хорошо организованную группу. Аккуратность требует времени. Гонорар был, конечно, значительным, но не деньги интересовали Грубера. Отказаться—это значит проиграть без борьбы, а Грубер не любил проигрывать и тем более сдаваться без боя. Он не мог сообщить своим людям об этих снимках. Тот, кто подозревает о западне, скован, им движет страх и в конце концов он чаще всего попадается.

— Для вас же будет лучше, если вы выберетесь из Польши с картиной, но не подняв при этом на ноги всю польскую полицию. Однако мы все обсудим позже, когда вы подробнее ознакомитесь с операцией и когда будет готов детальный план. Покажите, пожалуйста, следующий кадр...

Луч света, падающий на экран, на мгновение погас. Изображение «Третьего короля» исчезло, и на его месте возник замок в стиле барокко, стоящий в конце длинной подъездной аллеи.

— Замок, а вернее, деревня, где он расположен, называется Боры, — спокойно комментировал Грубер. — Это старая дворянская усадьба, сейчас там Государственный музей, что-то вроде заповедника, только в отличие от обычных музеев под открытым небом здесь демонстрируется образ жизни польской шляхты. Замок с его библиотекой, картинной галереей и прекрасным парком, в котором до сего дня сохранилась самая большая в Европе оранжерея, посещают ежегодно тысячи людей, хотя от замка до ближайшей железнодорожной станции около пятнадцати километров. К счастью, невдалеке пересекаются два оживленных шоссе, поэтому можно добраться до места на машине или на автобусе. Покажите нам третий слайд.

Изображение вновь поменялось. На экране появился темно-коричневый книжный шкаф с высокими дверцами, по обеим сторонам которого стояли два огромных глобуса, представляющие Небо и Землю. Слева от Земли, на некотором расстоянии от шкафа, находилась небольшая картина. Это и был «Третий король». Он висел примерно на уровне человеческого роста и был заключен в тяжелую золоченую раму, которая казалась тесноватой для этого полотна.

— Владельцы замка получили картину в подарок от русской царицы сто пятьдесят лет назад. С тех пор, если не считать нескольких ее отлучек к реставраторам, она так и висит в замковой библиотеке. Сейчас я ознакомлю вас с планом библиотеки, а потом мы изучим наши материалы о музее в Борах и о его персонале.

Должен, впрочем, предупредить, что информация могла отчасти устареть. Слайд номер четыре...

Глава четвертая, в которой пьют на службе

Комната была большая, но шкафы, стоящие вдоль стен и едва ли не достигающие потолка, значительно уменьшали ее. Посреди комнаты помещался стол, на нем же высилось несколько деревянных фигур. Они изображали сидящих людей, озабоченно подпирающих руками головы — точь-в-точь усталые путники, которые присели передохнуть, но не имеют сил встать и двинуться дальше.

Дверь, теряющаяся среди шкафов, резко распахнулась, и на пороге появилась девушка в форме поручика. Красивая блондинка с модной прической. Прямые длинные пряди спускались на погоны. В руке она держала какие-то бумаги.

— Вот твои акты, — сказала девушка, прикрывая за собой дверь. — Хотела бы я узнать, как они оказались у меня на столе, ведь здесь ясно написано: капитан Стефан Вечорек.

— Да ну их! — приглушенно прозвучало в ответ.

— А ты где? — Она никак не могла понять, откуда раздался голос. — Если ты собрался играть в прятки, то сначала надо сосчитать до двадцати, а потом крикнуть «можно!»

Капитан Вечорек тяжело поднялся с колен, аккуратно придерживая двумя пальцами потрепанную церковную хоругвь, на которой вышитый золотом святой Георгий пронзал красным копьем синего дракона.

— У нас считали до пятидесяти...

Он вздохнул и, отодвинув локтем распятие, положил хоругвь на стол.

— Один тип подучил троих парней, семнадцати, восемнадцати и девятнадцати лет, и они таскали ему все это. Платил он им сотню-другую, а сам продавал иностранцам по две тысячи. Позавчера на границе задержали одного англичанина, который вез три таких штуки. Он сразу же сказал, от кого их получил. Остальное было найдено при обыске.

— И что же?

— А ничего. Англичанин отбыл в Англию без наших святых, а этот тип сидит. Ребята пока тоже. Ума не приложу, что мне с ними делать. Они неплохие. Придется отпустить.

— Чтобы они начали все сначала?

— Ну нет. Я рассказал все их родителям, сам к ним пошел. Пешком, по морозу! Хорошо еще, что он сегодня не такой сильный. Матери плакали, дети тоже, хотя парни почти взрослые. Скверная история, — развел руками Вечорек, — а этого типа я передаю прокурору. Дело в общем-то заурядное. Фигурки святых из Краковского воеводства, несколько предметов церковной утвари из Бещад, вот и все.

— А это — об антиквариате, об этих коврах...

— Ладно. Придется съездить в Краков и во Вроцлав. Может, тебя послать? Прокатишься?

— Конечно. — Она встряхнула головой, и ее волосы разлетелись, но тут же вновь слились в единый поток. — Бог с ним, с морозом, все равно поехать куда-нибудь в командировку в сто раз приятнее, чем безвылазно торчать в Варшаве. Через неделю Рождество. Когда мне отправляться?

Вечорек собрался ответить, но его подчиненной так и не суждено было узнать, что он хотел ей сказать.

В дверях внезапно показалась голова дежурного:

— Капитан Вечорек и поручик Рогальская — к начальнику!

— Прямо сейчас?

— Наверное. Он не сказал — когда.

— Хорошо. Идем.

Голова исчезла. Вечорек опустил закатанные рукава рубашки, со вздохом подтянул галстук и надел китель.

— Как ты думаешь, Кася, что от нас надо старику?

— Узнаете в положенное время, гражданин, — бесстрастным служебным тоном, как при допросе задержанного, ответила поручик Катажина Рогальская.

Они вышли в коридор и у самой двери начальника оперативного отдела столкнулись с еще одним офицером.

— Совещание? В такое время? — капитан Тадеуш Пулторак был молодой, спокойный человек такого роста, что его, когда он бывал в штатском, нередко принимали за баскетболиста. Сослуживцы, Бог знает почему, прозвали его Телевизором.

— Иди первым, Телевизор, — вполголоса сказала Рогальская и отступила в сторону.

— Почему я? Отстаивай свои женские привилегии!— И Пулторак легонько толкнул дверь.

Через секунду все трое стояли в кабинете полковника. Зрелище, открывшееся их взорам, было настолько неожиданным, что в первый момент они просто-напросто онемели. Начальник отдела был, конечно, человеком вполне светским, но если бы кто-то сказал, его подчиненным, что их полковника можно застать пьющим на службе, то этот кто-то был бы объявлен безумным.

И тем не менее невозможное случилось.

Полковник в непринужденной позе, полуразвалясь, сидел в кресле, а напротив него, через стол, столь же удобно устроился молодой мужчина с розовым детским лицом и невинными голубыми глазами, одетый в серый элегантный костюм. Между ними стояли наполовину опорожненная бутылка красного вина и рюмки.

Едва лишь неизвестный увидел вошедшую женщину, он быстро поднялся, и полковник, чуть помедлив, последовал его примеру. Движением руки он остановил собравшегося докладывать Вечорека и сказал:

— Это — господин Галерон, комиссар французской криминальной полиции, прикомандированный к Интерполу. Он приехал к нам по делу, которое с сегодняшнего дня будет касаться вас троих; за этим я вас и вызвал. Кася, у секретарши есть рюмки. Скажи ей, чтобы дала нам еще три, ладно?

А молодой человек тем временем пожимал вошедшим руки, и мило улыбался, и радостно кивал, как будто во встрече с тремя офицерами угрозыска в здании Главного управления он усматривал неожиданный подарок судьбы. Катажина вышла и вернулась с рюмками. Полковник тут же наполнил их.

— Садитесь.

Он повернулся к гостю и бегло заговорил с ним по-французски. Вечорек едва заметно усмехнулся. Приезжий не мог знать, что полковник был сыном шахтера, который долго жил во Франции, а потом вернулся на родину. Если Галерон подумает, что все офицеры польской полиции свободно изъясняются на иностранных языках, то вскоре его ждет разочарование.

— Господин комиссар прилетел в Варшаву сегодня утром. Его приезду предшествовал обмен телеграммами между нашими управлениями. Суть дела в следующем: Интерпол получил несколько месяцев назад информацию, из которой следует, что одна из крупнейших преступных групп, специализирующаяся на кражах произведений искусства и известная под названием «Синдикат», в ближайшем будущем попытается похитить известную картину, находящуюся в Польше. Картина весьма ценная, она стоит несколько сотен тысяч долларов, и есть основания полагать, что один латиноамериканский миллионер готов заплатить большие деньги лицу, которое доставит ему это полотно. Агент миллионера прилетел в августе в Европу и встретился с неким господином Грубером. Подозревают, что он глава «Синдиката». Интерпол начал следствие и выяснил, что агент перед своим прибытием в Европу собирал информацию о нашей картине. Международная полиция очень рассчитывает на нашу помощь и хочет подстроить у нас в Польше западню для шефа «Синдиката». К сожалению, ни Интерпол, ни мы не знаем точно, кто, когда и как собирается выкрасть картину. Нам только известно, что у этой банды большие связи и отличные специалисты, превосходно проводящие подобные операции, так как, судя по тому, что рассказал мне комиссар, — тут он повернулся к французу, который не замедлил улыбнуться и вежливо кивнуть, хотя скорее всего не понял ни слова, — эта группа совершила множество грандиозных ограблений, но осталась пока безнаказанной, а если и удается схватить участника какого-либо из этих преступлений, то он молчит как рыба, и след обрывается на нем. По наблюдениям Интерпола, удар «Синдиката» последует вот-вот. Поэтому мы за последние сутки выработали совместный план, для выполнения которого Интерпол передает нам один предмет. Он здесь, — и полковник указал на свой письменный стол. Там лежал плоский квадратный чемоданчик.

Галерон негромко кашлянул, и начальник, замолчав, повернулся в его сторону. Указательным пальцем правой руки француз коснулся золотых часов на левом запястье.

— Господин комиссар сегодня же должен вернуться в Париж, его самолет улетает через час.

Полковник взял свою рюмку. Галерон с каждым чокнулся, всем мило улыбнулся и вышел из кабинета вместе с его хозяином, который в дверях дал подчиненным знак дожидаться его.

Дверь захлопнулась.

— Вы что-нибудь поняли? — спросила Рогальская.

— Пока нет... — сказал капитан Пулторак, поднял бутылку и осмотрел ее на свет. — Тут еще кое-что осталось. Предлагаю до возвращения старика закрыть хотя бы это дело.

Они осушили рюмки и аккуратно поставили их на столик — в тот самый миг, когда начальник оперативного отдела взялся за ручку двери.

Глава пятая, в которой господин Грубер ратует за воровскую честь

С тех пор, как герр Грубер побывал здесь в последний раз, прошло четыре месяца, однако ничего в обстановке не изменилось. За окном в сгущающихся сумерках пульсировал ярко-красный неон, славя женщин, которые моют волосы шампунем Э-Л-И-Д-А, Э-Л-И-Д-А...

Слабый свет пасмурного зимнего дня падал на лица троих мужчин, которых Грубер оставил в этой самой комнате четыре месяца назад.

Грубер сидел там же, где и в прошлый раз. Вот только экран, прежде висевший на стене, был свернут, и его место занял «Третий король».

— Гельмут, — обратился Грубер к одному из мужчин, указывая на картину. — Вы знаете, что я не очень щедр на похвалы. В нашем деле лучшая награда — это солидная доля прибыли. Но сейчас мне хочется поздравить вас. Вы действовали блестяще, и «Синдикат» никогда этого не забудет. Вы нашли, образно выражаясь, союзника в самом сердце неприятельской твердыни. Фотографии и материалы, которые вы привезли из своей поездки, позволили нам закончить приготовления к операции в сравнительно короткий срок.

— Спасибо, шеф, — ответил Гельмут и покраснел. — Я только выполнил свой долг.

Грубер жестом прервал его.

— Сработано действительно превосходно. Благодаря вам мы заполучили копию, которую даже трудно назвать копией. Ни применение кремниевой лампы, ни какой-либо другой современный метод анализа холста и красок не вскроет ни малейшего отличия ее от оригинала Риберы. И теперь перед нами стоит только одна задача — провезти нашу картину в Польшу, заменить ею оригинал и возвратиться в Вену с подлинным «Третьим королем». Тогда заказ будет выполнен, останется только передать товар клиенту. Помню, когда мы в последний раз собирались здесь, разговор шел о том, как избежать скандала и не всполошить польские органы. Вот вам ответ.

Вытянутая рука Грубера описала широкий полукруг. Указательный палец остановился перед вдохновенным лицом черного короля, на которое обратились все взоры. Воцарилось глубокое молчание. Наконец Грубер нарушил его покашливанием.

— Что касается плана операции, то сейчас мы обговорим его со всеми подробностями. Мы всегда руководствуемся двумя главными принципами, от которых нам ни в коем случае нельзя отступать. Во-первых, никогда не проливать кровь и не запятнать себя убийством, ибо уголовный кодекс во всем мире снисходителен к преступлениям, которые совершены лицами, вооруженными лишь собственным интеллектом. Да и вообще, убийство недопустимо. Нельзя позволить, чтобы один человек лишал жизни другого. Это противоречит христианской этике. Исключение можно сделать только для предателей, но о них в нашем кругу говорить незачем. Во-вторых, следует действовать так, чтобы не дать полиции ни при каких обстоятельствах выйти на всю организацию. Именно поэтому наш план предусматривает молниеносную подмену картины. Для обеспечения максимальной безопасности и гарантии того, что никто не забьет тревогу, «Третий король» должен исчезнуть со стены музея всего на несколько минут, необходимых для замены ее копией. Произойдет это ночью.

Если бы мы заранее послали туда копию и позволили нашему сообщнику произвести замену прежде, чем мы заберем у него оригинал, то операция, возможно, заняла бы меньше времени, но наш план мог рухнуть, что имело бы далеко идущие последствия. Это грозило бы срывом всего дела и арестом лица, которое мы отправим в Польшу. Полагаю, что копия и оригинал не должны слишком долго находиться под одной крышей, потому что какая-нибудь случайность может выдать нашего сообщника. Музей, как вы уже знаете, в настоящее время закрыт, так что нам не придется ломать голову над маневром для отвлечения внимания сторожей. Прежде чем перейти к обсуждению деталей плана, я обрисую вам задание в целом. Прошу вас, господа, слушать внимательно, и если что-то вызовет у вас сомнение или покажется дискуссионным, либо если вы не согласитесь с какой бы то ни было частью в моем плане, то я настаиваю, чтобы вы откровенно сказали мне об этом. Ум хорошо, а два и тем более четыре — всегда лучше. Как-никак вы не новички в нашем деле!

Грубер смолк. Три головы беззвучно кивнули в знак одобрения.

— Уже давно, — продолжал Грубер, — мы уяснили себе задачу. Надо было найти в Польше человека, который бы во время нашего, выражаясь военным языком, штурма замка в Борах находился внутри и обладал свободой действий. Такой человек необходим для исполнения наших замыслов. И вот он найден. Мы предложили этому лицу за содействие крупную сумму. Это...

Один из сидящих поднял руку. Грубер прервался на полуслове.

— Слушаю вас, доктор.

— Разрешите мне спросить кое о чем, пока мы не начали дискуссию. Мне кажется, что есть... как бы это сказать... элементарный способ достичь цели.

— Да, конечно. Спрашивайте. Я вас слушаю.

— Действительно ли наша копия «Третьего короля» абсолютно идентична оригиналу?

— Гм... — Грубер задумался. — Я не знаю, что вы подразумеваете под словом «идентичность». В мире не существует двух полностью одинаковых предметов, и я, говоря об идентичности картин, имел в виду, что они почти неотличимы. Наша копия изготовлена в высшей степени искусно и воспроизводит все особенности подлинника, не исключая и фактуры материала. Не остались без внимания даже микроскопические трещины в красочном слое, невидимые для невооруженного глаза и заметные только под увеличительным стеклом; их тщательнейшим образом скопировали. Ни краски, ни холст при их облучении или химическом анализе не дадут иных результатов, чем дал бы оригинал. Короче говоря, наша копия будет способна обмануть даже специалиста — но лишь пока ее не станут сличать с настоящим «Третьим королем». В этом случае специалисты, правда, путем весьма сложных анализов, выяснят, что наша картина — не подлинник. Но, как я вам сказал, готов поручиться, что никто не станет сомневаться в подлинности нашей копии не только при беглом взгляде на нее, но и после поверхностной экспертизы, да и вообще опасности, что подделка обнаружится, нет, раз эти картины никогда не окажутся рядом. Некоторое время они, безусловно, проведут недалеко друг от друга, но очень быстро расстанутся, и их разделят тысячи километров. Если же через сто лет или более того история, которая нередко готовит произведениям искусства очень извилистые пути-дороги, вновь сведет их вместе, пускай тогда голова болит у наших потомков. А наша задача ясна. Передать картину заказчику и оставить поляков в убеждении, что Риберой владеют они. Разубеждать их в этом никто не будет, уж наш-то клиент во всяком случае.

— Об этом и речь, — кивнул доктор фон Гейтц. — Если распознать подделку, не имея обеих картин одновременно, нельзя, то почему бы этому коллекционеру из Южной Америки, который, как и все любители, наверняка не особо разбирается в искусстве, не отправить копию? Он никогда не догадается, что получил не настоящего «Третьего короля». Риск свелся бы к нулю, а деньги — те же.

— О чем это вы, доктор? — в голосе Грубера почувствовалось неудовольствие. — Ответ на ваш вопрос элементарен. Это было бы нечестно. Если бы мы стали действовать подобным образом, то в один прекрасный день все бы вышло наружу и мы бы потеряли лучших клиентов и поставили под удар все свое дело. Нет, дорогие мои, если я обману доверие клиента, то утрачу и ваше доверие, а потом вы тоже сочтете себя свободными от обязательств по отношению к коллегам... Запомните, господа: никто не должен ценить свою честь так, как человек вне закона. Но довольно об этом. Вернемся к заданию.

Мы говорили о том, кто подменит картины. Этим лицом является...

Глава шестая, в которой сотрудники криминальной полиции получают приказ совершить кражу

Полковник вернулся в кабинет, прикрыл за собой дверь и подошел к письменному столу.

— Как вам этот молодой человек?

— У него красивый галстук, — уверенно заявила Катажина. — Больше мы углядеть не успели.

— Речь о картине. — Начальник оперативного отдела обошел стол, отпер чемоданчик и убрал кусок ткани, предохранявшей холст. — Вот она. Точнее говоря, копия, которую нам подарили французы, чтобы мы с ее помощью осуществили наш совместный план. На мой взгляд, она превосходна и почти неотличима от оригинала.

Вечорек медленно приблизился, бегло взглянул на картину, а потом с недоверием на полковника.

— Но это же «Черный король» Риберы, — изумленно сказал он. — Неужто Интерпол всерьез полагает, что его хотят выкрасть у нас? Ведь это очень известная картина.

— Да, все указывает на то, что кто-то собирается покуситься на него. Французы, по словам комиссара, узнали об этом едва ли не случайно и хотят теперь воспользоваться неожиданной возможностью, чтобы разоблачить шефа «Синдиката» и ликвидировать всю международную шайку. На этой копии есть тайный, почти незаметный знак, который я вам сейчас покажу. Мы договорились, что картины будут заменены, и эта копия под видом оригинала окажется в музее; затем мы дадим «Синдикату» украсть ее, вывезти из Польши и передать в руки господина Грубера; только после этого на сцену выйдет Интерпол и задержит его в момент передачи похищенной картины заказчику.

— Это не слишком сложно, если все выйдет так, как задумали парижане. — Пулторак пожал плечами. — Наше дело лишь сторожить картину, засечь время кражи, незаметно проводить вора до границы и сдать его там с рук на руки коллегам. Так?

— Так, но это не все... — полковник улыбнулся. — Оригинал картины тоже должен быть похищен.

— И кто же его похитит? — не поняла Катажина.

— Вы! — торжественно объявил начальник. Он вытянул перед собой обе руки. Указательные пальцы были устремлены на Вечорека и Катажину. — Вы! Причем сделать это надо так, чтобы ни одна живая душа не догадалась о подмене.

— Но ведь... — начала было Катажина.

Вечорек мягко положил руку ей на плечо.

— Наберись терпения и дай шефу договорить.

— Извините, товарищ полковник... — Катажина покраснела.

— Ничего, — усмехнулся полковник. — У меня у самого две взрослые дочери.

Катажина зарделась еще больше. Начальник отдела выдвинул ящик стола, достал большой конверт и высыпал оттуда несколько фотографий.

— Это замок в Борах, где сейчас находится картина. Там наш самый крупный музей подобного типа. Он возник в старой княжеской усадьбе, стоявшей посреди лесов невдалеке от одноименной деревни. Когда государство конфисковало замок у его владельцев, было решено оставить усадьбу нетронутой и создать там нечто вроде музея дворянского быта, чтобы будущие поколения видели, как протекала жизнь в таких поместьях, как выглядели жилые покои и так далее. Картинная галерея и собрание художественных ценностей тоже остались на своих местах. Вот так и возник музей, куда едут ежегодно тысячи посетителей; хотя железная дорога проходит довольно далеко от Боров, но поблизости есть два оживленных шоссе, так что туда легко добраться на машине или на автобусе. Ваша задача состоит в следующем: опередить преступника, поехать в Боры и заменить вот этой копией подлинник, висящий в дворцовой библиотеке.

— Что значит заменить? — Вечорек с сомнением покачал головой. — Не хотите же вы сказать, что любой желающий может беспрепятственно войти в музей, снять со стены картину стоимостью в сотни тысяч долларов и повесить на ее место что вздумается?

— Любой не может. Музей вот уже полгода закрыт для посетителей из-за ремонта. К счастью, там есть несколько комнат для гостей, которые прямо на месте изучают сокровища из музейной библиотеки, как это, впрочем, водится во всем мире. Получить разрешение можно только у министра культуры. Я позаботился, — многозначительно улыбнулся полковник, — чтобы нам были выделены две комнаты. Вы поедете в Боры под видом супругов. Поэт, сочиняющий, скажем, исторический эпос, и его жена. В Борах есть коллекция оружия, а вы надеетесь отыскать там экспонаты, изучение которых поможет вам добиться большей достоверности произведения. Эпическая поэма, знаете ли, требует серьезной подготовки.

— Какая поэма?! — охнул Вечорек. — Какая жена? Она?!

— Да, она! Наш бесценный сотрудник поручик Катажана Рогальская!

Полковник так и сиял.

— Надеюсь, вы не станете возражать — тем более, что она будет вашей женой всего одну ночь.

— Повеяло бульварной литературой, — со вздохом заметила Катажина. — Товарищ полковник, неужели вы думаете, что дольше меня никто не выдержит?

— Ну что вы, я не сомневаюсь, что найдется человек, который пожелает провести подле вас всю жизнь, но это не сейчас. — Полковник принял серьезный вид. — Итак, согласно нашему плану, вы вдвоем отправитесь в Боры, замените там ночью картину, а утром мы под каким-либо предлогом пришлем нашу машину за поручиком Рогальской. Скажем, Кася, что вы физик или химик и вот, несмотря на отпуск, вынуждены вернуться в Варшаву из-за каких-то срочных экспериментов. Вы с неохотой покидаете замок, прихватив с собой оригинал «Третьего короля».

— Ясно, — кивнула Катажина. — А как же Стефан?— И она показала на Вечорека.

— Товарищу капитану придется задержаться в Борах подольше. Мы должны иметь там своего человека, который наблюдал бы за событиями; а капитан Пулторак обеспечит внешнюю охрану замка.

— Но как же нам держать связь с вами, товарищ полковник? Телефон не подходит, потому что разговор может подслушать кто-нибудь посторонний.

— Вы получите коротковолновый передатчик. Он слабый, но вполне пригоден для связи в радиусе нескольких километров — а Пулторак будет совсем недалеко от усадьбы.

— Отлично. — Вечорек посмотрел на Катажину. — Значит, мы никого не ловим, ничем себя не выдаем, просто крадем одну картину и следим, чтобы кто-то украл другую. Но только вот что волнует...

— Что же?

— Ведь в Польше не так много поэтов...

— Но и не так мало, как вам кажется. И потом, кто сегодня читает эпические поэмы? Никто, поверьте мне. Так что все будет в порядке.

— Надеюсь... — Голос Вечорека прозвучал неуверенно.

— И еще. — Катажина, вытянув перед собой руку, пошевелила пальцами. — Кольца! Что же это за супружеская пара без обручальных колец?

Полковник не раздумывая поднял трубку.

— Соедините меня с депозитарием. Говорит полковник Вала. Сейчас к вам придут поручик Рогальская и капитан Вечорек. Выдайте им два золотых кольца по размеру... Что? Может не найтись? Что? Какая разница, пускай будет хоть с утопленницы... Что-что? Неустановленный самоубийца, бросившийся под поезд?.. А кольцо-то цело? Вот и отлично. Да. Под расписку. Они вам сами вернут. У меня все.

И Вала положил трубку.

— Зайдите в депозитарий. Им надо знать ваши размеры. Говорят, есть несколько колечек на выбор.

— С неустановленной утопленницы! — Катажина одарила начальника благодарной улыбкой. — Как мило с вашей стороны, товарищ полковник, не забыть о чувствах невесты! Дар командования девушке-офицеру! Надеюсь хотя бы, что кольцо этой бедняжки из чистого золота и в воде не заржавело.

— Когда выезжать? — деловито спросил Вечорек.

— Сегодня, конечно. Вот-вот появится профессор Гавроньский, который пообещал мне отвезти вас на министерской машине прямо на место и представить хранителю музея.

— Гавроньский?

— Да. Искусствовед. Министерство поручило его заботам музей в Борах. Запомните, пожалуйста: он единственный, от кого я не скрыл, что вы едете в Боры охранять «Черного короля».

— Следовательно, профессор Гавроньский знает и то, что мы собираемся подменить картину?

— Нет, — подчеркнул полковник. — И не должен узнать.

— Не понимаю. — Пулторак посмотрел на Вечорека, а потом перевел взгляд на своего шефа. — Если он знает часть, зачем скрывать от него все остальное?

— Дело вот в чем. Интерпол на основании анализа нескольких операций «Синдиката» пришел к выводу, что эта группа всегда опирается на кого-то, кто находится вне подозрений и имеет доступ к ценностям, которые должны быть похищены. Если бы я не был вынужден безотлагательно поселить вас в Борах, — а это необходимо, поскольку Интерпол убежден, что банда вот-вот нанесет удар, — то я бы не стал посвящать ни во что профессора Гавроньского. Впрочем, я сообщил ему только самое необходимое. Я не хочу этим сказать, что подозреваю профессора Гавроньского в каких-либо связях с «Синдикатом», лично я полагаю, что он абсолютно чист. Но видите ли, — полковник помедлил, — профессор один из тех, кто всегда вхож в музей, поэтому полностью исключать его нельзя. По той же причине я предпочел бы, чтобы вы в его глазах не выглядели безупречными и искушенными служителями закона. На всякий случай, понимаете?

— Стефану это удастся без труда, — серьезным тоном произнесла Катажина. — Я со своей стороны тоже приложу старания, но за успех не ручаюсь. Я слишком безупречна.

Раздался стук в дверь, и в проеме показалась голова дежурного.

— Товарищ полковник, к вам профессор Гавроньский.

— Попросите его немного обождать.

— Слушаюсь, — сказал дежурный и исчез за дверью.

Полковник закрыл крышку чемоданчика, проверил замки и подал Вечореку два маленьких ключика.

— Поставьте к стене, — велел он тихо.

Вечорек бережно взял копию «Третьего короля» и удалился с ней в указанное место.

Полковник подошел к двери, распахнул ее и дал знак дежурному. Потом он опять обернулся к офицерам:

— С вами, товарищ Пулторак, мы поговорим позже. Вы отправитесь через два часа после них.

Пулторак кивнул.

В дверь снова постучали, и полковник широко открыл ее.

— Пожалуйста, входите, пан профессор. Наши люди ждут вас.

Профессор Гавроньский с улыбкой пожал начальнику отдела руку. Он был высоким, загорелым, симпатичным и выглядел, как показалось Вечореку, моложе своих пятидесяти лет.

— Добрый день! Я рад, что вы хотите помочь нам в этом деле, хотя, признаться, я не очень-то во все это верю. Кража в Борах! Международная банда! Звучит слишком уж фантастично. Но как знать, как знать... — Убежденности в последних его словах, однако, не слышалось. Катажине почудилась даже почти неуловимая ирония...

Глава седьмая, в которой капитан Вечорек надеется как следует отдохнуть в Борах

Господин Грубер поглядел на циферблат.

— Самолет вылетает через два часа, Гельмут. Вечером ты будешь в Варшаве, и ровно в двадцать три тридцать, за полчаса до полуночи, ты должен быть... вот здесь, а потом... — он обернулся к большой панорамной фотографии. На ней была видна дорога и покрытые снегом кусты вдоль высокой ограды замка. На заднем плане из-за заснеженных деревьев выглядывала крыша и верхний этаж замка. — ...Ты погасишь фары и выключишь мотор. Наш сообщник встретится с тобой тут. Смотри не опоздай, от этого зависит как его, так и твоя безопасность. Ты заберешь у него оригинал и передашь копию, которая уже через несколько минут займет свое место в библиотеке. Оригинал ты положишь вот в этот чемоданчик и утром вылетишь из Варшавы в Вену. Оттуда кто-то из наших доставит чемоданчик в Штутгарт, где я в тот же вечер передам картину нашему клиенту. Операция самая элементарная, все продумано до мелочей, так что никаких осложнений возникнуть не должно. А теперь посмотри, пожалуйста, еще раз на снимок и покажи мне то место, где ты остановишь машину.

Высокий молодой человек встал и подошел к большой фотографии.

— Ровно в двадцать три тридцать... здесь, шеф... с погашенными фарами.

И он аккуратно провел пальцем по участку шоссе неподалеку от ворот замка.

Машина замедлила ход. По левую руку показались в тусклом свете гаснущего дня ворота. Падал густой снег, подхватываемый порывами ветра. «Дворники» с трудом сметали кружево снежных хлопьев, сыплющихся на лобовое стекло.

— Боры. — Профессор Гавроньский, который сидел рядом с водителем, обернулся к своим спутникам и улыбнулся Катажине. — Еще день-два такой вьюги, и не о чем будет беспокоиться. Нас занесет снегом.

Черная министерская «волга» завернула, въехала в высокие каменные ворота с красивой решеткой, распахнутые настежь, и покатила по длинной заснеженной аллее к входу в замок. Слева, в глубине парка, виднелось какое-то белое двухэтажное здание и приземистые строения бывшей людской.

Тут перед замком взметнулась туча снежной крупы, и ветер швырнул ее прямо в мрачные каменные морды двух львов, стерегущих вход. «Волга» еще раз повернула и наконец остановилась.

— Мы на месте, — сказал профессор Гавроньский.

Ни он, ни его спутники даже не подозревали, что спустя всего лишь несколько мгновений под своды замка вместе с ними вступит рок. Близкое будущее готовило им картины из тех страшных снов, что посещают иногда людей и заставляют их просыпаться с криком, обливаясь холодным потом.

Впрочем, явь была пока иной, несравненно более приятной. Хотя падал снег и ветер стучал в окна замка, но когда открылась дверь и из нее выбежал, чтобы взять багаж, высокий седой человек в наброшенном на плечи тулупе, настроение приезжих быстро поднялось.

Вечорек вышел из машины и подал руку Катажине, а та поблагодарила его за учтивость улыбкой.

— Снег, — шепнул он. Вместо ответа она зажмурилась. На отпуск они могли рассчитывать не раньше, чем в июле, и хотя здесь им предстояло провести всего лишь один вечер, ночь и утро, Катажина радовалась возможности вдохнуть свежий холодный воздух и смотреть на высокие, белые, голые деревья. Они были в деревне, а поручик Рогальская в деревне родилась.

— Это пан Голос, наш ночной сторож. — Гавроньский говорил о человеке, подхватившем их чемоданы. — Послушайте, пан Голос, а где хранитель?

Сторож приостановился.

— Наверняка у себя в кабинете, пан профессор.

Потом он скрылся за изгибом лестницы, и все стали следом за ним подниматься по широким ступеням из белого мрамора. Лестница кончалась в бельэтаже, где вливалась в большой холл. В глубине его виднелись двойные двери, которые, вероятно, вели в музейные залы. Во всяком случае, Вечорек сумел заметить целую анфиладу покоев.

На дальней стене холла свет выхватил картину, чуть ближе блеснуло стекло большого шкафа... Капитан осмотрелся по сторонам. От самого потолка до уровня глаз холл был увешан портретами мужчин и женщин в костюмах, которые свидетельствовали о том, что картины поступали сюда одна за другой на протяжении добрых трехсот, а то и трехсот пятидесяти лет. Вдоль боковой стены уходила к потолку палисандровая лестница с простыми строгими перилами.

— Я проведаю хранителя, — сказал профессор, — а вы тем временем располагайтесь. Потом я вас познакомлю с хозяином замка. Пан Голос, проводите, пожалуйста, гостей в их комнаты.

Человек в тулупе, добравшийся между тем уже до середины деревянной лестницы, остановился и кивнул. Гавроньский вежливо поклонился Катажине, вошел в полуоткрытые двери, которые только что миновал Вечорек, и исчез за ними.

Капитан и Катажина отправились наверх.

Вечорек полной грудью вдыхал запахи музея. Запахи мертвого мира, тишина, слегка поскрипывающие ступеньки... Где-то в этом доме висело изображение «Черного короля», написанное триста лет назад бедным художником, который всю свою жизнь провел в борьбе с долгами и конкуренцией посредственных, но напористых мастеров кисти, столь густо населявших его родину. Сейчас эта картина стоила больше, чем способен был заработать ее создатель, трудись он без отдыха хоть тысячу лет. Она-то и привлекала преступников, потому что где-то на другом конце земли жил человек настолько богатый, что мог заплатить за нее, и настолько эгоистичный, что хотел бы владеть ею единолично.

Вечорек улыбнулся.

«Я должен быть благодарен ему, — мелькнуло у него в голове, — ведь если бы не он, сидеть бы мне сейчас у телевизора. Я так выматываюсь за день, что вечером мне уже не хочется абсолютно ничего. Уткнусь в экран и сплю с открытыми глазами. А здесь так приятно! Дай Бог, чтобы воры заявились через неделю-другую и дали мне как следует отдохнуть...»

Вечорек когда-то изучал историю искусств, но не окончил курса. Проучившись три года, он пришел по объявлению в газете в офицерскую школу и удивился, когда его туда зачислили. Но для него это оказалось к лучшему. Беспокойный характер не позволял ему высиживать целыми часами над классификациями греческих ваз. Криминалистика же очень скоро захватила его. И все же он поневоле остался верен искусству, поскольку из-за упоминания о неоконченном искусствоведческом образовании в его документах ему стали все чаще поручать дела, связанные с похищением предметов старины и их контрабандой. В свои тридцать шесть Вечорек был признанным специалистом — вот его и направили сюда. И он чувствовал себя счастливым. Отпуск в музее! Это же настоящий подарок судьбы!

Они поднялись на третий этаж. Длинный коридор, тянувшийся через все здание, освещали только тусклые лампочки, вставленные в старинные кованые фонари. В их неясном свете концы коридора терялись.

— Вот комната пани, — сказал человек в тулупе и поставил чемодан у первой двери. Потом он сделал несколько шагов, миновал вторую дверь и опустил чемодан Вечорека на пол возле третьей. — А здесь будет ваша комната.

— А что между ними? — спросила с легким беспокойством Катажина.

— Ванная. Но дверь забита еще при его светлости князе, ведь войти туда можно из комнат. — Он отступил в сторону и взглянул на капитана, который, поколебавшись, полез-таки в карман и протянул ему десять злотых.

— Благодарствуйте, — вежливо вымолвил человек в тулупе. Отвесил поклон, какого давно не помнил никто в Варшаве, и не спеша удалился.

Как только он скрылся из вида, Катажина козырнула Вечореку, бодро подхватила чемоданчик и строевым шагом вошла в свою комнату.

Глава восьмая, в которой впервые появляется картина, изображающая муки святого Себастьяна

Стефан Вечорек опустил на пол свой багаж и с подозрением оглядел плоский кейс с копией «Третьего короля». С первого взгляда было видно, что этот футляр не польского производства. Элегантный, серый, углы отделаны светло-синей замшей.

Капитан вздохнул и подошел к окну. Снег падал так густо, что росшие вдоль подъездной аллеи деревья были едва различимы. Смеркалось. Черная «волга», доставившая их сюда, неслышно выехала за ворота, свернула направо и скрылась за оградой парка. Вечорек какое-то время смотрел ей вслед. Ему казалось, что оборвалась единственная нить, связующая его с миром. Вокруг стояла глубокая тишина, создающая впечатление, будто замок лежит под толщей воды или же находится где-то в воспоминаниях, в царстве грез, среди бесконечной белизны. До Рождества оставалось всего несколько дней...

— Наверное, погода меняется, — буркнул себе под нос капитан, хотя обычно погода его не занимала. Он пожал плечами и оторвал, наконец, взгляд от въездной аллеи. Неторопливо сняв пальто, он бросил его на огромную кровать, украшенную резьбой, и нежно погладил ладонью деревянную головку Амура, который выглядывал из-под края покрывала. Потом вышел на середину комнаты, закурил и огляделся.

В углу, почти у двери, вздымалась к самому потолку высокая печь из больших, грубо обожженных изразцов с поврежденной местами глазурью, расписанных родовыми гербами. На стене висели две картины. На одной из них, поздней фламандской школы, была изображена пастушеская сцена с овцами, бегущими от надвигающейся бури. Под деревом пастух и девушка, не замечая вихря, гнущего могучие ветви у них над головами, и ничуть не заботясь о судьбе овец, счастливые и довольные сжимают друг друга в объятиях на фоне темных туч по всему небу, расколотому вспышками молний. Вторая же картина, явно более старая, дышала покоем и выглядела почти идиллической, хотя и изображала смерть человека на глазах у созерцающего холст. На пестром фоне города, раскинувшегося на живописных холмах, привязанный к столбу, стоял святой Себастьян. Полуобнаженный страдалец смотрел спокойно, на устах застыло подобие улыбки, и кожа его была нежной и гладкой. Из груди, ног, рук и шеи святого Себастьяна торчали длинные стрелы, а из тех мест, куда вонзились их острия, стекали алые струйки крови. Однако Себастьян был счастлив. Потухающие глаза он устремил кверху, словно видел там отверстые небеса и нисходящий на него ослепительный свет, первые отблески которого уже легли ему на лицо. Казалось, он вот-вот воспрянет и вознесется если не телом, то душою, освобожденной от всех пут и мук.

Вечорек невольно отступил на шаг.

Нет, это не галлюцинация. Святой явственно шевельнулся.

— Что такое? — прошептал капитан.

Он только сейчас заметил, что вместе с картиной пришла в движение довольно большая часть стены. Капитан непроизвольно опустил руку в карман пиджака и стал ждать.

Узкая щель в стене тихо расширялась. Это была дверь, в которой показалась вначале женская рука, а потом и голова.

— Я боялась, — сказала Катажина, — что эта дверь ведет не к тебе. Как было бы забавно залезть вот так в чужую комнату.

Она вошла внутрь. Вечорек аккуратно закрыл за ней дверь и только сейчас заметил резную деревянную ручку, скрытую в обшивке стены.

— Взгляни! — Он показал ей картину на двери.

— Изумительно! Обожаю тайные входы.

— А ты их уже когда-нибудь видела?

— Нет, — решительно замотала она головой. — Но раз сто по крайней мере представляла. Я перечитала все детективы, какие только смогла достать. Так вот, почти в каждом втором есть что-то в этом духе.

Вечорек широко распахнул дверь.

За нею была ванная комната, шикарная, старомодная, с огромной ванной и зеркалом во всю стену, в которое без труда мог смотреться целый батальон моющихся одновременно. В глубине виднелась дверь, ведущая в комнату Катажины. Стефан заглянул туда и вернулся к себе.

— Роскошное жилье. — Катажина погладила печной изразец. — Но мне кажется все высоковатым, точно это было построено для трехметровых великанов. — Она разжала руку. — Куда тебе положить?

— Что? — Вечорек непонимающе уставился на нее.

— Ручки, разумеется. Ты же приехал сюда творить — или нет?

— Ну да, ну да... Я и забыл.

Он рассмеялся.

— Ах, зачем тебе помнить обо всяких там мелочах, — серьезным тоном ответила Катажина. — Для этого у тебя есть любящая жена, которая тебя знает многие годы и предупреждает каждое твое желание.

— Это верно, — горячо подхватил Вечорек. — Ты сущий клад. Боже мой, как часто ты была для меня источником вдохновения! Вот и сейчас, глядя на твое юное лицо и нежный профиль, всматриваясь в твои невинные, любящие глаза, я уже слышу шум крыльев Музы, которая витает у меня над головой...

Катажина воздела кверху палец.

— Вон она! Полная, глаза голубые, особых примет нет.

— Не спугни, — прошептал капитан. — Она опускается! Еще мгновение — и ... Есть! «Отчизна милая! Подобна ты здоровью...» [2]

Катажина восхищенно всплеснула руками.

— Неужели ты сочинил это сейчас?

— А все ты, мой ангел! — скромно ответствовал Вечорек. — Спасибо за ручки.

— Странно, но мне кажется, что я это уже где-то слышала. — Она подошла к окну. — Мы на третьем этаже?

— Да. Выше нас только крыша, а на крыше снег, — Он встал рядом с Катажиной. Над деревьями пролетела ворона, неслышно взмахивая огромными черными крыльями. Кто-то тихо постучал в дверь.

Вечорек обернулся.

— Входите!

— Можно? — на пороге стоял профессор Гавроньский.

— Само собой!

— Если вы уже более-менее обустроились, то я хотел бы представить вас хранителю музея пану Янасу.

Он вошел в комнату, затворил за собой дверь и, понизив голос, сказал:

— Я, разумеется, объяснил ему, что вы писатель, но Владек, то есть хранитель музея, такой рассеянный, что я сомневаюсь, понял ли он меня.

— Умоляю, — просительно сложил руки Вечорек, — не переусердствуйте с церемонией моего представления. Вы же знаете, пан профессор, я буду ощущать себя здесь плясуном на канате, для которого каждый вопрос о причине приезда сюда обернется лишней встряской.

— Конечно, конечно... Но все же позвольте мне вас спросить. В машине мне мешал водитель, но я не хотел бы откладывать на потом. — Последнюю фразу профессор проговорил, оглядываясь на дверь, и так тихо, что Катажина, стоявшая несколько поодаль, с трудом его поняла.

— Я вас слушаю. — Вечорек невольно склонился к своему собеседнику.

— Видите ли, я о «Черном короле» Риберы... — Профессор запнулся и с сомнением покачал головой.

— Продолжайте! Надеюсь, что нас тут никто не слышит.

— Нет, конечно. Но я не знаю, как мне это сформулировать. Не хочется показаться слишком настырным...

— Вы — настырным? — усмехнулся капитан. — Эго и вообразить невозможно!

— Вы меня не так поняли... «Черный король» является жемчужиной не одной лишь нашей галереи. Это редкий шедевр, картина, на которую я, к примеру, способен смотреть часами, не задумываясь ни об ее цене, ни об ее славе. Я отношусь к ней не как к вещи, а как к одушевленному существу, понимаете?

Капитан молча кивнул.

— Я не допускаю даже мысли, что чьи-то чужие руки прикоснутся к картине, не то что ее украдут! Ведь пусть мы тут же сумеем вернуть ее назад — все равно вор может повредить холст! Я как раз заканчиваю монографию о Рибере и, поверьте, уделяю там нашему «Королю» немало места.

— Понимаю, — сказал Вечорек, хотя пока совершенно не понимал, куда клонит профессор.

— Я рад. Так вот, вопрос у меня простой: выработан ли план охраны картины? Я не собираюсь лезть не в свое дело. Естественно, у полиции есть свои методы, о которых она вправе, да и обязана, молчать перед посторонними. Но я не усну спокойно, покуда не услышу от вас, что вы ручаетесь за полнейшую безопасность «Третьего короля».

— Гм... — Вечорек на мгновение задумался. Гавроньский глядел на него с удивлением, усилившимся еще более, когда капитан вновь заговорил. — За этим нас сюда и послали. Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах. Но при таких обстоятельствах никто в мире, пан профессор, не поручится за что бы то ни было. Я попросту уверен, что ничего плохого не случится. Мы в замке не одни, здесь есть служители, которые тоже следят за сохранностью экспонатов. Музей закрыт для посетителей, решетки на редкость солидные, сигнализация наиновейшая. Никто не может проникнуть в замок, не подняв при этом шума. Ночью здание, как известно, наглухо запирается изнутри, а снаружи музей охраняют ночной сторож и злая собака, которая кинется на любого незваного гостя. Я не ошибаюсь?

— Нет-нет, — завертел головой профессор. — Все это так. Но считаете ли вы, что всего этого достаточно?

— При таких условиях я не нахожу возможностей для похищения, — развел руками Вечорек. — Мало того, если быть полностью откровенным, то мы даже не можем утверждать с уверенностью, что кто-то действительно намеревается выкрасть «Черного короля». Мы только допускаем подобное на основании кое-какой информации. И приехали мы просто на всякий случай. Управление не должно пренебрегать проверкой поступающих сведений, но из ста сигналов тревоги в лучшем случае один бывает не напрасным.

Он улыбнулся и положил руку на плечо профессора.

— Поверьте, пан Гавроньский, у вас, как, впрочем, и у нас, слишком богатое воображение. Но чудес не бывает. Воры не появятся из дымохода и не вылетят на помеле через слуховое окно. И тем не менее ни за что нельзя поручиться, ведь в таких случаях ничего не знаешь наверняка. Совершались и просто непостижимые кражи. Некоторые из них все еще остаются загадкой.

— Раз так, почему же вы не везете картину в Варшаву, в Национальный музей? Там, за бронированными дверями и под охраной, она была бы надежно защищена.

— Во-первых, нельзя же вечно держать ее под замком, и в конце концов ее выставили бы снова: слишком она известна, чтобы надолго исчезнуть для публики. Так что все началось бы сначала, и вы опасались бы так же, как сейчас. А во-вторых, почему вы убеждены, что в Варшаве картина окажется защищена надежнее? Простой кражи мы не допустим и здесь, в Борах, ну а всевозможные таинственные исчезновения, о которых я говорил, за всю историю криминалистики легко пересчитать на пальцах. И вероятность такого ограбления ничуть не выше здесь, чем в Варшаве. Нет, пан профессор. Уж если нас предупредили, что кто-то хочет украсть картину, лучше всего дать вору попытать счастья. Наше преимущество в том, что мы предупреждены, а он об этом не догадывается.

— Однако... — Гавроньский, не договорив, с сомнением покачал головой. — Может, вы и правы. В конце концов, это ваше дело, а не мое. Но вы так и не ответили на мой вопрос. У вас есть какой-либо план охраны картины?

— И есть, и нет, — Вечорек вздохнул. — Я уже объяснил вам, пан профессор, что мы будем неотлучно находиться в замке и наблюдать за течением событий. Но не можем же мы все время сидеть около картины: этак воры не захотят ее красть.

— Вы меня удивляете! — вскричал Гавроньский — Кражи-то я и опасаюсь!

— Увидим, пан профессор. Доверьтесь полиции — и вы будете лучше спать.

— Конечно, конечно, — вдруг засуетился Гавроньский. — Пойдемте же со мною вниз, я познакомлю вас с хранителем.

— Охотно. Ты готова? — Вечорек обернулся к Катажине.

— Сейчас, только причешусь.

Она исчезла за дверью ванной и неслышно прикрыла ее за собой. Святой Себастьян вернулся на свое место.

— Прекрасная живопись, насколько я, не профессионал, могу судить — Вечорек подошел к картине на двери. — И старая, должно быть, пятнадцатый век.

— Да, живопись прекрасная. — Гавроньский, погруженный в свои мысли, не сразу смог переключить внимание. — Но это только копия, хотя и неплохая. Мантенья. Оригинал висит в Лувре. Он, правда, гораздо больше, примерно двухметровый. Святой написан в натуральный рост. Копия сделана сто лет назад. Прадед последнего владельца замка питал страсть к картинам, изображающим смерть. Тогда еще не было репродукций, так что заказали копию меньшего размера.

Он медленно пошел к выходу. Вечорек еще раз поглядел на святого Себастьяна. Он не любил картин, изображающих смерть.

Глава девятая, в которой пан Вильчкевич, оружейник музея в Борах, назван Заслуженным Гефестом Польской Народной Республики

Они молча стояли в коридоре, который казался Вечореку бесконечным. Гавроньский пригладил волосы и поправил галстук, но у капитана создалось впечатление, что все это бессознательно. Профессор едва заметно шевелил губами, словно говорил что-то про себя. Вдруг он спохватился, откашлялся и засмеялся.

— У меня в Варшаве осталась куча дел, и я сейчас поймал себя на том, что даю своему заместителю указания, которые не успел дать перед отъездом...

Но его смех звучал неискренне.

— Мы все страшно замотаны,-—сказал Вечорек, только чтобы вообще что-то сказать. — А тут, в замке, настоящая благодать! Вы долго здесь пробудете?

— Я-то? Несколько дней. Обычно я сбегаю сюда, когда собираюсь что-то написать. В Варшаве просто невозможно работать. Телефон, домочадцы... — Он безнадежно махнул рукой. — Вы правы. В Борах я в первый же день становлюсь совсем другим человеком. Перестаю нервничать, гуляю по парку, ко мне возвращается аппетит. Да вы на себе ощутите, как все это окружение действует на нас, горожан. Кроме прочего, еще и эта архитектура... — Он оглядел коридор, в конце которого смутно вырисовывался прямоугольник окна, сквозь которое проникал сумеречный свет.

— Все живут на этом этаже. Тут то ли шестнадцать, то ли восемнадцать комнат, часть из них пустует. А я обитаю вон там, — он указал за угол в дальнем конце коридора. — В башне, которая была сохранена при перестройке ренессансного замка, стоявшего здесь изначально. Стены толщиной в полметра, так что ко мне не доносится ни один звук, и только деревья шумят за окном. Это, похоже, единственное место на свете, где я по-настоящему счастлив...

И он замолчал, словно стыдясь своей откровенности перед малознакомым человеком.

— Извините меня. — Из дверей своей комнаты выпорхнула Катажина. — Кажется, я задержалась чуть дольше, чем ожидала.

— Зато результат полностью вознаграждает нас за эти несколько минут, —с поклоном ответил ей профессор. — Сюда, пожалуйста.

И он указал на ту же лестницу, по которой они недавно поднимались. Напротив нее, почти невидимый из коридора, находился обширный зал с высокими окнами. Они стали медленно спускаться. Этажом ниже, непосредственно под верхним залом, был другой зал, от него вниз шла лестница из белого мрамора.

«Тут мы шли» — подумал Вечорек и огляделся. По этим же ступеням они спустятся нынешней ночью в мраморный зал, откуда двойные двери ведут в библиотеку. А там на стене висит «Черный король».

У подножия лестницы профессор остановился.

— Его нет, — со вздохом сказал он. — Говорил, что появится через пять минут, но, видно, зачитался и забыл. Я схожу за ним, а вы подождите нас, пожалуйста, в библиотеке.

Он показал на полуоткрытые двойные двери и вышел. Вечорек и Катажина остались в мраморном зале.

Глаза капитана скользили по рядам портретов, которыми были завешаны стены. Несколько десятков лиц безучастно взирало на них из-под париков и шлемов. Выдающимися эти портреты назвать было нельзя, обычная замковая живопись, таких сохранились сотни. Угрюмые бородачи и женщины с лицами, исполненными достоинства. С потолка, расписанного в стиле классицизма, свисала большая люстра более позднего времени.

— Он там... — Катажина едва шевельнула губами, но ей показалось, что слова эти грянули в пустом зале, как гром. Она машинально прикрыла рот рукой. Вечорек взял ее за локоть, и они вошли в библиотеку.

Библиотека находилась в гигантском помещении в центре здания с окнами на обе стороны замка. Катажина с удивлением уставилась на два больших старинных глобуса, изображающих Землю и Небо. Вдоль стены стояли в два ряда высокие застекленные книжные шкафы, а над ними на равных расстояниях друг от друга были развешаны портреты европейских монархов рубежа XVIII и XIX веков. Посреди комнаты стояли два длинных стола и кресла, а напротив камина — под портретом основателя замка — большая банкетка, обтянутая пурпурной кожей.

Вечорек был озадачен.

— Где же он может быть? — шепнул он. Если «Черный король» Риберы и был гордостью замковой галереи в Борах, то он явно не висел в таком месте, которое заслуживал.

Капитан оставил Катажину на середине комнаты, а сам отступил назад, чтобы окинуть взглядом противоположную стену. Коснувшись спиной чего-то твердого, он резко обернулся.

Этим твердым предметом оказалась громоздкая рама картины, а картиной — почти скрытый книжным шкафом «Третий король».

— Погляди, — кивнул Катажине капитан.

Она неслышно подошла к нему по мягкому ковру. На мгновение оба застыли, а потом с улыбкой переглянулись.

— Точь-в-точь как наш, — прошептала Катажина. Она заговорщицки подмигнула капитану и сжала его руку.

— Пошли, — сказал Вечорек. Не стоило проявлять к «Королю» излишний интерес. Они двинулись по направлению к следующим, тоже двойным дверям. Поколебавшись, Вечорек нажал на ручку. Двери с громким скрипом подались, и одна половинка отворилась.

Они заглянули внутрь.

Комната эта была примерно одного размера с библиотекой. Судя по двум довольным амурчикам, украшающим дверь напротив, когда-то эти покои служили для иных целей, нежели сегодня. Вдоль стен стояли доспехи, а прямо над дверью с амурами висели две скрещенные аркебузы с изящными стволами. Вечорек поднял глаза. Над ними возвышались металлические конструкции лесов, а пол был прикрыт кусками толстого картона.

Катажина вошла в комнату первой.

— Так вот где ремонт! А это что? — И она показала на оружие в простенке. — Луки? Хотя нет, они же натянуты...

— Это не луки, — раздался вдруг прямо над ними густой бас, прокатившийся могучим эхом под сводами. Оба как по команде повернулись и одновременно задрали головы. — Это арбалеты. Из них можно застрелить сразу двоих, да еще и поцарапать нос третьему.

На лесах, чуть ли не касаясь головами потолка, стояла троица в перепачканных белых комбинезонах. Капитан с удивлением увидел, что в их числе была и женщина — высокая, молодая и на первый взгляд весьма миловидная. Голову ее плотно охватывала синяя косынка — как будто под потолком было очень холодно. За троицей виднелась полоса штукатурки; из-под нее выступали фрагменты цветочного орнамента, в который были вкраплены медальоны с женскими профилями.

Все трое опирались на перила лесов и взирали на пару внизу с недоумением.

— Здравствуйте, — обратилась Катажина к обладателю густого баса. — Спасибо за информацию. Со временем может пригодиться. С этой минуты не буду ни за кого прятаться от злодея с арбалетом!

— Добро пожаловать!

Эта реплика раздалась, однако, не с лесов. В ту же дверь, через которую только что вошли Катажина со Стефаном, в оружейную вступили профессор Гавроньский, а за ним худой высокий человек с лицом аскета, чьи острые черты несколько смягчал добродушно-улыбчивый взгляд словно усталых от прожитых лет сероватых глаз.

— Это пан Янас, хранитель музея, — сказал профессор. — А это супруги Вечореки. Пан Вечорек — поэт...

Хранитель протянул руку Катажине, но сразу же обернулся в сторону капитана.

— Мы рады, что вы..

Он не окончил фразу.

— Поэт, — громыхнул бас. — Господи! Вы слышали? Примется тут теперь читать свои вирши и скромно спрашивать, как нам понравилось!

Вечорек так искренне расхохотался, что ни у кого не осталось сомнений, как он воспринял это замечание.

— Не бойтесь. Я ни разу в жизни не читал вслух своих стихов. Даю вам честное слово, — добавил он для убедительности. — Я даже заговаривать со мной о них не позволяю!

— Слава Богу! — Бас воздел руки, отпустив при этом перила и едва не свалившись на головы стоявших под лесами.

— Вы, я вижу, уже познакомились, — улыбнулся хранитель. — Но официально вы еще не представлены друг другу. Начнем сверху. — И он забубнил голосом экскурсовода, который рекомендует посетителям обратить внимание на выставленные экспонаты.

— Перед вами бесценная группа художников-реставраторов из Варшавы, которую любезно прислал нам четыре месяца тому назад профессор Гавроньский с тем, чтобы она вернула былой блеск росписи, скрывающейся доселе под слоем отвратительной штукатурки. — Хранитель продолжал обычным голосом. — Как это заведено у истинных реставраторов, работают они на совесть, спокойно и без спешки, что, конечно, надолго лишает желающих возможности посещать музей, зато нам дает передохнуть и заняться наукой... Пани Магдалена Садецкая, пан Ежи Марчак, — показал он на обладателя густого баса, — и пан Витольд Жентара. А это — супруги Вечореки, поэт со своей музой.

— Золотые слова, пан начальник, но запоздалые, — отозвалась Магдалена Садецкая. — Работаем мы действительно на совесть, однако не больше восьми часов. Пошли, ребята!

Она перемахнула через перильца лесов и легко, как с парашютом, спрыгнула вниз. Едва коснувшись пальцами рук пола, она выпрямилась, развязала косынку и встряхнула головой. По плечам ее рассыпались длинные светлые волосы.

— Простите, что не подаю вам руки, — сказала она, сверкнув невероятно белыми зубами, контрастирующими с покрытым пылью лицом. — Боюсь вас испачкать. Ну, я к себе. Ужин сегодня пораньше, правда? — обернулась она к хранителю.

— Да. — Янас не переставал улыбаться. — Суббота. Надо отпустить персонал.

Сверху упала веревочная лестница.

Мужчины явно не собирались следовать примеру своей коллеги. Спускались они не спеша.

— Суббота! — сказал младший из них, которого хранитель представил как Витольда Жентару. — Значит, после ужина посидим у камина. Дрова уже наверху.

Марчак, старший из художников, все еще не достиг пола. Вечорек заметил, что одна нога у него не сгибалась в колене. Сойдя, наконец, с лестницы, Марчак взял толстую палку с резиновым наконечником, которая стояла за дверью, и подошел к остальным.

— Вас следует отдать в учебу к Вильчкевичу, — произнес он, обращаясь к Катажине. — Надо же было спросить, что это за натянутые луки! Да он бы, бедняга, повредился умом, услышь он это!

— Я в жизни не видела ничего такого, — показала Катажина на арбалеты. — Но вы меня просветили. — Тут она повернулась к Вечореку. — Я тебя навек скомпрометировала. Писать исторический эпос в восьми книгах с прологом и иметь жену, которая не отличает арбалет от лука, — страшный позор, правда?

— Ну, уж коли я поклялся не покидать тебя даже в тяжелейших жизненных испытаниях... — Вечорек легонько обнял ее за плечи и тут же опустил руку.

— Ба, — улыбнулся Гавроньский. — Об арбалетах вам нигде не удастся узнать больше, чем у нас! Это своего рода spécialité de la maison[3] музея в Борах. У нас тут есть даже небольшая мастерская. Работник там всего один — пан Вильчкевич, наш придворный оружейник. Он и чертит, и столярничает, и кует, и стреляет. Пан Вильчкевич собственноручно изготовляет арбалеты, а мы их потом рассылаем по всей стране. У нас масса заказов, ведь настоящих арбалетов практически не осталось. Вильчкевич и книгу о них написал. Пятьсот страниц текста плюс его собственные иллюстрации. По-моему, он еще и сейчас у себя в подземелье, работает.

— Заслуженный Гефест Польской Народной Республики, — с легкой иронией, которая не ускользнула от Вечорека, заметил Жентара.

— Его оружейную мы прозвали «арбалетной», — хранитель ткнул пальцем в пол, — там же у него подземное стрельбище и мастерская. А так как мы собираемся показать вам все наше хозяйство, то заглянем и туда — если вам, конечно, интересно.

— Ну конечно! — с воодушевлением согласилась Катажина. — И наутро я окажусь одной из немногих женщин в Польше, которая почти все знает об арбалетах.

Она и не предполагала, каким зловещим смыслом наполнятся ее слова спустя всего несколько часов.

Глава десятая, в которой впервые раздается резкий свист летящей стрелы

Из большого овального холла в подвалы замка вела низкая сводчатая дверь. Хранитель отворил ее.

— Лестница старая, лучше пустите меня первым.

Он шел впереди, а остальные спускались за ним по каменным ступеням, освещенным только слабой лампочкой. Лестница повернула раз, другой — и их взорам открылся подземный коридор, в дальнем конце которого светилась еще одна лампочка. Все направились туда. Катажина по пути споткнулась о толстую ржавую цепь, истинного назначения которой в наши дни было никому не угадать.

— Как в сказке, — шепнула Катажина Вечореку, с любопытством глядя по сторонам.

Гавроньский, замыкающий шествие, услышал ее слова и добавил:

— Как в сказке о Василиске. В этом подземелье было бы нетрудно прятать приличного дракона.

Они замолчали. Эхо шагов глухо отдавалось в коридоре, забегало вперед, в полумрак, возвращалось и затихало, наконец, под сводчатым потолком, блестящим от сырости. Они миновали зарешеченную дверь в совершенно темное помещение.

— Склад кокса, — сказал Янас, — когда-то сюда сажали непокорных крестьян из окрестных деревень.

Он остановился и поднес палец к губам. Все замерли.

С правой стороны виднелась полураскрытая дверь. Вечорек, вытянув шею, заглянул через плечо Янаса внутрь. Там оказалось обширное низкое помещение, в котором, очевидно, в прежние времена хранили вино, так как в стенах были большие, округлые ниши, служившие опорой для бочек. Комнату освещали две яркие лампы, судя же по струе теплого воздуха изнутри, было там и центральное отопление.

Кто-то коснулся плеча капитана. Катажина, проскользнув у него под рукой, тоже заглянула в комнату. К своему удивлению, на задней стене она обнаружила намалеванные на фанерных щитах белые фигуры, напоминающие призраков. Там были изображенные в натуральную величину силуэты конного рыцаря с копьем в руке, бегущего оленя и двух людей — одного в широкополой шляпе с пером, а другого — атакующего с пикой наперевес.

Внезапно раздался резкий, пронзительный свист, и короткая стрела воткнулась в то место, где должен был бы находиться глаз всадника.

— Отлично! — веско произнес сухой, но выразительный голос. — Отлично! Никакого отклонения.

Директор негромко постучал в дверь и просунул в комнату голову.

— Принимай гостей, Кароль!

Он широко распахнул двери, и все увидели невысокого человека с голым черепом, в черных брюках и черном, под горло, свитере. В руке он держал арбалет, а его взгляд был прикован к пораженной мишени на стене. Он медленно обернулся к стоящим на пороге. У него были черные горящие глаза фанатика — точь-в-точь как у бродячих монахов-проповедников. Их блеск постепенно меркнул.

— Прошу, — он аккуратно переложил арбалет в левую руку, разрядил его и, как бы осознав, наконец, что вошли незнакомые люди, поспешил к двери.

— Гости приехали час назад и пробудут здесь несколько недель, — сказал хранитель.

— Пан Вечорек — поэт и хочет ознакомиться у нас кое с чем для работы над его историческим эпосом. Я подумал, что ты рад будешь случаю показать свою «арбалетню», и привел всех сюда.

— Конечно, конечно. Это большая честь для меня... — он запнулся на мгновение, как бы подыскивая слова, рука с арбалетом приподнялась, но тут же вновь опустилась. — Боры — это настоящая сокровищница разного рода исторических материалов для того, кто даст себе труд заняться нашими коллекциями и архивами. Пан Вечорек, если я правильно расслышал?

Стефан наклонил голову. Вильчкевич еще раз взглянул на арбалет, как бы призывая его на помощь.

— Ну как же, читал... Вы прекрасно пишете... Да, прекрасно... — он вновь запнулся и вдруг сильно встряхнул руку онемевшей Катажине, а затем и капитану. Пожатие его было сверх всякого ожидания крепким. — Так вас интересует старинное оружие? Тогда располагайте мной все двадцать четыре часа в сутки. Будите меня хоть в полночь с любым вопросом. Если вы и впрямь хотите что-то знать в этой области, то лучшего места не найти во всей Польше. Только здесь вам удастся увидеть, как наши предки били врага!

Он быстро нагнулся, поднял прислоненный к ножке стола парусиновый колчан со стрелами, вытащил оттуда одну, вложил ее в арбалет и натянул негромко скрипнувший механизм. Затем привычно прицелился.

Раздался свист, пронзительный и резкий, как крик умирающей птицы. Вечорек едва успел проследить полет стрелы. Острие вонзилось точно в то место, где фигуре бегущего воина с пикой кто-то нарисовал красной краской, а может, и губной помадой, сердце.

— Вот, пожалуйста. Так это и выглядело. — В сухом голосе оружейника звучала нескрываемая гордость.

— Это мой новый арбалет. Я как раз его пристреливаю.

— Только не забудь про ужин, — сказал Янас. — Через четверть часа ждем тебя наверху — само собой, без арбалета.

— Ровно через пятнадцать минут буду, — ответил Вильчкевич и снова потянулся к колчану.

Уже за дверью до них вновь донесся свист и тупой удар стрелы о стену.

Все поднимались друг за другом по ступеням, и Катажине, шедшей впереди, казалось, что здесь и светло, и уютно, хотя две лампочки под потолком создавали скорее настроение, чем освещение. Во тьме за стеклянными зарешеченными дверьми выл и бился ветер. Вьюга все усиливалась, но внутри замка было тепло и покойно. Теперь они уже шли по широкой мраморной лестнице, ведущей в зал по соседству с библиотекой.

— Как вам у нас? — спросил у Катажины Янас. — Я-то сам за двадцать лет жизни здесь потерял свежесть восприятия, но те, кто провел у нас хотя бы несколько дней, как правило, приезжают еще и еще, потому что наш замок, как говорится, западает в душу.

— Для меня все пока так необычно, — улыбнулась Катажина. — Но я уже начинаю думать, что когда я уеду, меня тоже будет тянуть вернуться и...

Она не договорила. Прямо против них из-за полуоткрытой двери в библиотеку послышался оглушительный треск, затем сверкнула и тут же погасла слепящая вспышка.

— Что это?

Янас кинулся к двери. Вечорек нагнал его, и они почти одновременно вбежали в библиотеку. В комнате стоял штатив с фотоаппаратом, а возле него — молодая, привлекательная стройная брюнетка, с которой капитан еще не встречался.

Она стояла перед портретом «Черного короля» и растерянно следила за маленьким белым облачком, расплывающимся над банкеткой.

Обернувшись к вошедшим, девушка беспомощно сказала:

— Лампа взорвалась. Шестая за месяц. В понедельник придется звонить в Варшаву, чтобы прислали новую партию.

— Боже мой, Ванда! — Хранитель поднял с пола кусок стекла. — Через пятнадцать минут ужин, а ты тут расставила свою аппаратуру!

— Пан профессор попросил меня сфотографировать риберовского «Короля». У нас ведь нет ни одного большого снимка. Я хотела сделать это сейчас, а после ужина проявить и напечатать, чтобы к утру все было готово.

— Ну, к чему такая спешка... — Гавроньский покосился на Вечорека и сразу отвел глаза. Капитан, впрочем, засек это лишь краем глаза, так как сам в тот момент откровенно любовался девушкой-фотографом.

— Вы не беспокойтесь. Дело и впрямь не срочное... — Хранитель снова нагнулся и поднял еще один осколок разбитой лампы.

— Я уберу, — быстро сказала девушка.

— А мы вам поможем, — прибавил Гавроньский и тепло ей улыбнулся. — Собственно, убирать тут впору мне, ведь это моя вина! Да, вы же еще не знакомы! Пани Ванда Щесняк, секретарь музея, а также главный и единственный архивариус в Борах.

Ванда робко поздоровалась с Катажиной и покраснела, когда Вечорек поцеловал ей руку.

— Вот так втроем с Вандой и доцентом Вильчкевичем мы и работаем, — произнес хранитель. — Ванда, девочка, поторопись, сегодня нужно пораньше отпустить персонал, запереть после ужина здание, все проверить и затопить камин.

— Я и забыла, что сегодня суббота. — Подойдя к штативу, Ванда принялась отвинчивать аппарат. — Опять суббота... Как же летит время! — Она несмело улыбнулась и снова покраснела. Затем бросила быстрый взгляд на Гавроньского.

— А с фотографией и правда придется обождать до вторника, пан профессор. Без вспышки не будет нужной резкости.

Гавроньский подошел к картине и внимательно осмотрел ее:

— М-да, тут потребуется не меньше тысячи ватт!

В сумраке, среди завываний вьюги, доносящихся сюда через дрожащие и позвякивающие оконные стекла, лик Черного короля казался озаренным каким-то внутренним нежным светом.

Глава одиннадцатая, в которой обитатели Боров пугают друг друга, читая у камина старинные рукописи

Ужинали на первом этаже в большом белом зале, который прежде служил для пиров, а сейчас, когда здесь сидело за столом всего только несколько человек, говоривших друг с другом вполголоса, действовал на них подавляюще. Вечорек во время этой трапезы казался себе мышью, гложущей ночью сырную корку посреди собора. Но вот хранитель встал и громко произнес:

— А теперь пожалуйте наверх. По традиции, уже не княжеской, а нашей, мы каждую субботу разводим огонь в камине библиотеки. Персонал свободен до понедельника, но мы справляемся сами. Верно, пан Витек?

Художник Жентара кивнул коротко остриженной головой.

— Так точно, пан генерал! Дрова уже в камине. Я принес их из сарая еще утром. Кто бы придумал, как усмирить этого проклятого пса! Конечно, днем он на цепи, но я случайно очутился слишком близко и еле-еле сумел отскочить. А если бы я не успел... Боже мой! — В его словах прозвучал неподдельный ужас. — Он же разорвал бы меня на куски! Не понимаю, как это он до сих пор никого не загрыз...

— Ну-ну, Витек, — сказала Магдалена Садецкая и покачала головой, на которой за поразительно короткое время она соорудила из своих светлых волос вечернюю прическу. — Животные, подобно мужчинам, приручаются довольно быстро, но терпеть не могут чужаков. У нас, женщин, никогда не бывает такой обостренной неприязни к чужому.

— Разве что иногда... к другим женщинам... — тихо сказал Вечорек. — Но это нельзя признать общим правилом. Я ни в коем случае не хотел бы обидеть милую, нежную и слабую половину человечества.

— Это не правило, это закон! — рассмеялась Магдалена. — Но вы, поэты, научились любить людей и находить у женщин достоинства, которыми они не обладают. Мы вовсе не милые, не нежные и не слабые.

— И в итоге мы приходим кривыми путями к тому же, что ты говорила о мужчинах, — заключил Жентара. — Женщины такие же животные, как и мужчины, лишь с той разницей, что у них нет инстинктивной неприязни к чужим.

— Это точно, — буркнул Вильчкевич.

— Хорошо же вы описываете наш биологический вид, — произнес хранитель, открывая дверь. — Странно, что вы еще о детях не вспомнили.

— Дети! — пожал плечами Марчак. — У меня четверо. Двое мальчиков и две девочки. Это просто маленькие мужчины и маленькие женщины. Смотришь на них — и понимаешь, как они будут выглядеть и что будут говорить через сорок лет. Хотя я очень надеюсь не дожить до этого.

— Признайте по крайней мере, что работаем мы лучше, хладнокровнее и упорнее мужчин, — продолжала Магдалена.

— Боже! — вздохнул Жентара. — Неужто мы дали им равноправие для того, чтобы они оплевывали наш труд, даже в этом дивном заснеженном замке на краю света, где человека, казалось бы, не подстерегает никакое зло!

— Зло подстерегает человека везде, — заявил Марчак, и его слова повторило под темными сводами эхо. Воцарилось молчание. Художник подошел к двери, но остановился, пропуская женщин.

— Нужно всегда быть начеку, чтобы с нами не случилось что-нибудь скверное. А для этого стоит лишь соразмерять наши обязанности и наслаждения...

— Вот только нам отпущено слишком мало наслаждений и слишком много обязанностей, — сказала, улыбнувшись, Ванда. Говорила она негромко, глубоким, приятного тембра голосом.

Только сейчас Вечорек осознал, что за ужином она все время молчала. Капитан поднял голову и встретился взглядом с глазами Катажины, которая в дверях столовой обернулась. Он понял ее. Катажина тоже заметила, что Ванда как-то особенно выделила свою фразу, сильнее, чем это подразумевала столь непринужденная беседа. Она говорила для кого-то, кто должен был воспринять ее слова иначе, чем все остальные. Но кто это был? Может, хранитель? Ведь он — ее начальник. Вдруг она и впрямь работает больше, а отдыхает меньше, чем положено? Выходя из столовой и шагая вслед за остальными через небольшое темное помещение в холл, а оттуда по широкой мраморной лестнице в библиотеку, Вечорек все не мог отделаться от неясного ощущения, что слова Ванды имели какой-то скрытый смысл. Но потом он забыл о них. В конце концов, это была самая обыкновенная фраза, никак не связанная с заданием, которое привело его сюда, да еще он запросто мог ошибиться, оценивая тон человека, которого пока мало знал. Во всяком случае другие ничего не заметили.

Шествие замыкал Марчак. До Катажины, поднимавшейся наверх среди первых, явственно доносился стук его палки. На середине лестницы всех обогнал хранитель, первым вошел в библиотеку и включил свет, а когда общество полукругом расселось у камина, Жентара чиркнул спичкой и крайне прозаично зажег огонь, подложив под кучку смолистых щепок кусок газеты. Янас поднялся, щелкнул выключателем, и библиотека погрузилась в темноту. Некоторое время все сидели молча и наблюдали за игрой тянущихся ввысь язычков пламени.

Когда Стефан Вечорек впоследствии вспоминал об этой страшной ночи и обо всем том, что он называл про себя трагедией «Третьего короля», мысли его всегда возвращались вот к этим минутам, когда еще ничего не произошло и предстоящие события покуда были делом будущего, на которое — если бы знать! — можно было как-то повлиять... Позже он часто говорил себе, что все могло сложиться иначе, если бы...

Но будущее не дано было угадать никому. Клубок человеческих поступков так запутался, и истина казалась столь невероятной, что какое там предвидение — даже прояснение подробностей свершившегося, как и все расследование вплоть до полного разоблачения убийцы, поначалу выглядело немыслимым. И только позднее капитан осознал, что все было крайне просто. После этого каждое слово любого из действующих лиц ему уже представлялось ясным предзнаменованием грядущей трагедии. Да, позднее он находил, что все можно было предотвратить. Однако для этого требовалось правильно осмыслить то, что творилось тогда у камина в библиотеке замка в Борах, где вместе со всеми остальными сидели Вечорек и Катажина.

Но тогда преступник еще не мог предугадать, как повернутся события. И ничего не подозревающая жертва пребывала в превосходном настроении, как и еще одно лицо, чья смерть будет нужна убийце ничуть не меньше первой.

Разгорающийся огонь озарял лицо черного властителя, отбрасывая пляшущие отблески на завитки искусно изготовленной позолоченной рамы, а когда пламя меркло, вся стена вместе с картиной погружалась в темноту.

Вечорек, удобно устроившийся на мягкой банкетке, смотрел, полуприкрыв глаза, на лик «Третьего короля» и лениво гадал, оправдан ли вообще их приезд в Боры. Скорее всего, прикидывал он, не произойдет ничего.

Вся эта история основывается на сплошных домыслах, а если даже... — так ведь он сегодня ночью снимет картину со стены, повесит на ее место копию, и с этой минуты нужно будет только внимательно наблюдать, поджидая вора, который, впрочем, может и вовсе не объявиться. Вечорек вздохнул. Он имел о себе весьма высокое мнение: за десять лет розыскной деятельности он расследовал несколько по-настоящему сложных уголовных дел, и это нынешнее задание он мог со спокойной совестью воспринять как внеочередной отпуск, подаренный добрым начальником. Да-да, именно так. Отпуск... В камине затрещало полено, рассыпая вокруг темно-красные искры. Одна из них вылетела за решетку. Вильчкевич, нагнувшись, вернул ее щелчком в очаг.

— Обстановочка — аккурат чтобы вызывать духов, — заметил Жентара.

— Говорите, что хотите, — тряхнула головой Садецкая, — а я твердо знаю, что духов не бывает. Но это мне не мешает их бояться. Вообразите только, что они мне устроили месяц назад, — повернулась Магдалена к Катажине, указывая на улыбающегося Жентару и на Марчака, чьи мефистофельские черты выражали затаенное торжество, а огромная выпрямленная нога едва ли не касалась пылающих поленьев.

— Они водрузили у меня в комнате между дверью и выключателем рыцаря в латах, а потом до слез хохотали, когда я закричала; хотела бы я знать, кто сохранит самообладание, когда, войдя в комнату и протянув руку к выключателю, наткнется на ледяное человеческое лицо. Я отскочила назад и распахнула дверь. А в коридоре света хватает только на то, чтобы не выбить себе впотьмах зубы. Видно, аристократы блуждали на ощупь, а народная Польша не успела ввинтить лампочку поярче... И что же я вижу? В моей комнате стоит черный человек, который вдруг бросается на меня и повисает в воздухе. Оказывается, они поставили его туда и привязали веревкой к двери. Когда створки открылись настежь, фигура полетела вперед!

Садецкая рассмеялась:

— Вот такова жизнь женщины, вынужденной сосуществовать с большими детьми. И это взрослые мужчины, художники, цвет нации!

— Да, здорово тогда пришлось поработать, — серьезно произнес Жентара. — Но такого вопля даже я не ждал. Этим ты нас с лихвой вознаградила.

— Ну уж больше меня никакой дух не напугает!

— Разве что настоящий, — трагически прошептал Марчак. — Это было бы совсем другое дело, верно?

— Перестань, — остановила его Магда, но голос ее прозвучал не очень уверенно. — Никто никогда не видел и не слышал ни одного настоящего духа, не правда ли, пан хранитель?

— Гм... Видимо, это так, — улыбнулся тот.

— Что значит «видимо»?

— Это значит, что нет разумных оснований уверовать в сверхъестественное. Но я как хранитель замка призван блюсти не только мебель, статуи и картины, но и местные поверья.

Он загадочно сощурился и продолжал:

— В хронике семьи владельцев замка встречается ряд записей, от которых поднимутся волосы на голове у слабонервных исследователей.

Он замолчал. Вечорек взглянул на Катажину. Та сидела с серьезным видом, не отрывая глаз от Янаса. В ее взгляде читалось недоверие, смешанное с чем-то, что Вечорек определил для себя как ожидание.

Нет женщины, которая не поверила бы чему угодно, даже самой невероятной бессмыслице, если ей это расскажут в подходящей обстановке. А разве для рассказа о привидениях можно представить себе обстановку удачнее этой?

Вечорек огляделся. За большими окнами чернели кроны деревьев в парке. Лунный свет заливал окрестности замка, проникал сквозь мощный оконный переплет в библиотеку и, не успев добраться до ее середины, гас на ковре. Стекла книжных шкафов отбрасывали мерцающие блики, что лишь усиливало темноту в комнате. Да еще это ощущение пустоты! Она была за каждой дверью: анфилада пустынных залов, мертвая мебель, портреты, освещенные холодными отблесками в глазах давно почивших людей. Лунный отсвет на оружии, которым убивали столетия тому назад. Лестницы, закоулки, ниши. Темные, совсем не такие как днем.

— Вы тут помянули духов, — спокойно продолжал хранитель. — Так вот, у нас имеется масса записей, способных удовлетворить самого разборчивого спирита. Как раз сегодня я листал их в связи с книгой о музее, заказанной мне одним издательством. Очень интересно. Впрочем, наши сотрудники, профессор Гавроньский, да вот и пан Марчак, все это знают. Мы не раз читали выдержки оттуда, когда вы бывали в замке. Так что не стоит повторяться.

— Но мы-то этого не слышали! — Магдалена Садецкая умоляюще сложила руки. — Я буду жутко бояться, но почитайте нам! Мы вас очень просим! И Вечореки наверняка захотят послушать, и Витек тоже...

— Да-да, пан хранитель. Это безумно интересно! — сказала Катажина, и Вечорек заметил, как у нее загорелись глаза.

— Ну, хорошо, раз вы настаиваете... — ясно было, что хранителя не пришлось бы просить дважды. — Я зачитаю вам несколько отрывков, хорошо характеризующих образ мышления человека на пороге прошлого столетия, да и позднее. Добавлю, что писали это отнюдь не малограмотные люди, а непосредственно члены княжеской семьи. Вы и сами в этом убедитесь. Минутку.

Бесшумно ступая по мягкому ковру, он подошел к одному из шкафов и открыл его.

Жентара поднялся со стула, взял два больших полена, лежавших перед решеткой, и отправил их в камин. Огонь было погас, но спустя несколько мгновений язычки пламени начали лизать полено и вскоре охватили его целиком. В библиотеке стало светлее.

— Это как раз для тебя. Сейчас тут будет жарко, как в пекле, — бросил Жентара Марчаку.

Хранитель вернулся к камину, неся под мышкой два толстых, переплетенных в мягкую кожу тома. Он придвинул кресло к огню, держа книги на коленях, поближе к свету, и быстро пролистал несколько страниц.

— Записи о сверхъестественных случаях встречаются тут в изобилии, и это вполне понятно. Авторы хроники заносили сюда только то, что представлялось им из ряда вон выходящим. Стихийные бедствия, наезды гостей, балы, войны, рождения, смерти — а иногда и вещи интимные, к примеру, любовь, жажда мести или имущественные споры. Привидения, естественно, не относились к обиходным явлениям даже в замках с такими традициями, как у нашего. Одной из главных загадок в этом доме стал сигнал, если можно так выразиться, который подавал «Третий король» Риберы. Картина попала в Боры довольно поздно, это был подарок Екатерины II. Императрица отметила так заслуги членов княжеской семьи при выборах короля Станислава Августа и создании конфедерации. Разумеется, это был не единственный ее дар, но именно он связан с записками, которые я собираюсь вам зачитать. Минутку... Сейчас найду... Вы все, конечно, обращали внимание на колокольчики, украшающие королевскую мантию... Так, вот что пишет молодой князь Михал. На дворе год 1789-й, эпоха Французской революции. Слушайте же.

«Поелику отец мой, Его Светлость князь, давно уже недужил, то все мы, сиречь я, матушка и обе сестры мои, Барбара и младшая Хелена, опасались за его жизнь. Однако же прошлую неделю ему внезапно полегчало, так что он стал чувствовать себя много лучше. Отец призвал нас к своему ложу и долго со всеми беседовал, а потом пожелал отведать излюбленного своего кушанья, мяса серны в красном вине с грибами, от какового, впрочем, лекарь нас всячески отговаривал, уверяя, что оно весьма повредить может. Князь съел полное блюдо и с каждой минутой казался веселее и непрестанно благодарил Господа за то, что Он вернул его со смертного одра к жизни. Напрасно и вспоминать, какая радость охватила всех нас тогда и как моя матушка с сестрами направились в часовню и пали ниц, раскинув крестом руки, и так все утро возносили хвалы Создателю и молили Его, чтобы поправление здоровья моего отца не оказалось лишь мимолетным. На другой день князь, отец мой, уже сидел на своем ложе, опершись о подушки, и впервые за два месяца сам ел и пил укрепляющий отвар, не переставая благодарить Бога. Над лекарем же нашим, немцем Гольцем, он смеялся, говоря, что наука его годна разве что провожать бренные людские останки на тот свет, но, мол, для польского пана слабовата, с тем, мол, ей не совладать. Немец, человек весьма честный, радовался вместе с нами, хотя поправление и произошло не от его медикаментов, а по милости Божией. Он все же хотел измерить князю пульс, до чего отец не допустил, со смехом посылая немца на конюшню схватить за руку какую-нибудь из девок: мол, это более его порадует. А тут-де лекарю делать право нечего, ибо величайший целитель — наш Господь, и по воле Его даже мертвые восстают со своего одра, тем паче болящие. К вечеру стало ясно, что здоровье стремительно возвращается к князю, и он уснул. И мы все впервые за долгое время уснули спокойно — ведь уже два месяца видели мы костлявую с косой, кружившую возле замка, и, конечно, только молитвы матери и сестер до сих пор не давали ей скосить сего достойного мужа, точно спелый колос для житниц Божиих.

Я же вынужден со стыдом и болью сознаться, что отцова немощь немало мне досаждала, обрекая на скуку в деревне, вдали от друзей и веселого общества, какое я имел в Варшаве. Но вернусь к событиям той ночи. Итак, я уснул, но вдруг кто-то стал будить меня за плечо. То был камердинер Ян. «Ваша Светлость изволили слышать?» — «Что же?» — «Звон». Я вскочил с постели, ибо знал, что это должно было означать, хотя на моей памяти такого не бывало. Случилось это, когда дед мой, Его Светлость князь Януш, умирал в той же опочивальне, где ныне спал отец мой. На картине, которой деду милостиво пожаловала Ея Величество императрица Екатерина, зазвенели колокольцы. Сему никто не верил, ведь звон слышала одна лишь Марцелла, старая нянька, но та клялась всем святым, что колокольцы, которыми обшита мантия короля на картине, зазвенели и колебались, как она своими глазами видела. В прислуге тогда пошел слух, что колокольцы звенят, возвещая смерть хозяина замка. «Что ты слышал?» — спросил я, перекрестясь. — «Звон, Ваша Светлость. Как Бог свят! В библиотеке. Тихонько зазвенело в том углу, где висит этот...» — «А долго ли звенело?» — «Да я толком не знаю, потому как чуть не упал с испуга и тотчас побежал будить вас, паныч, что еще мне было делать...»

«Ты правильно поступил», — сказал я. Вновь перекрестясь и поручив себя Господу, я поспешил в библиотеку. Стыдно сознаться, свеча плясала в моей руке, как будто меня била лихорадка. Мы стали перед картиной. Я смотрел на нее со всем вниманием, но картина висела на своем обычном месте, недвижимая и не издающая никакого звона. Мы с Яном повернулись и направились в отцову опочивальню, у дверей которой я внезапно замер, охваченный ужасом. Передав свечу Яну, чтобы тот шел впереди, я осторожно открыл дверь. Любимый слуга отца, по обыкновению ночевавший в углу комнаты, тут же вскочил, но признал меня и, приложив палец к губам, кивнул в сторону постели. «Господин лежит так, как уснул вчера, даже не шелохнулся. Слава Богу...» — зашептал он, у меня же притом мороз пробежал по коже. Быстро приблизился я к ложу, наклонился над ним и движением руки подозвал Яна. Он, дрожа с ног до головы, подошел. На первый взгляд казалось, что отец спал, но, склонившись ниже, я понял, что он не дышит. Тогда только я набрался смелости и коснулся рукой отцова лба. Лоб оставался еще теплым, но ясно было, что отец мой скончался. Выпрямившись, я сказал Яну. «Ты не ослышался, как я того чаял. Мой отец, князь и господин наш, отдал Богу душу...»

Хранитель дочитал и опустил книгу на колени. На короткое время воцарилась тишина.

— Не поверю, пока сам не услышу, — наконец спокойно объявил Жентара. Чары рассеялись. Катажина заерзала на своем месте и выпрямилась.

— А может, вам любопытно послушать, что написано здесь о смерти автора этих воспоминаний? На сей раз пишет сестра, женщина средних лет. Я сейчас прочту небольшой отрывок, «...и когда он сильно ослабел, и всем нам показалось, что помочь ему уже нельзя, он подозвал меня однажды утром мановением руки. «Рано ли ты сегодня поднялась, сестра?» «Как обычно», — ответила я и с беспокойством поглядела на него, подумав, что ему уже изменяет разум и он заговаривается. «Значит, ты не слышала...» — «Чего?» «Я проснулся незадолго до восхода, уже начинало светать. Я собрался позвонить камердинеру, чтобы он подал мне вина с водой, так как меня мучила жажда, но руки мои ослабели, и я не дотянулся до сонетки. Поэтому я лежал и ждал, пока он проснется и придет ко мне, и вдруг звонок будто бы зазвонил сам по себе...» «Как это, брат мой?» — спросила я с недоумением. «Зазвонили. И не один, а словно много маленьких колокольцев ... в библиотеке...» Он не сказал более ни слова, только улыбнулся мне и покивал головой, как бы давая понять, что все произошло не иначе, нежели он предполагал. В слезах отошла я от его постели и не мешкая послала горничную за священником, который, будто почуя, что близится миг исполнить свои печальные обязанности, уже ожидал в зале. Но когда он ступил в опочивальню и подошел к ложу, было слишком поздно для соборования: брат мой, князь, угас так быстро, что человек не успел бы прочесть дважды «Отче наш» с той минуты, когда я оставила его, как он предстал уже перед Божиим судом, обрекая нас на плач и отчаяние. После похорон я попросила священника окропить картину святой водой и помолиться подле нее, ибо нам не ведомо, где таится зло, и не знали мы, небесный то был звон или же адский. Однако понеже на оном холсте изображен был один из трех королей, возможно льститься надеждою, что звенят те колокольцы по велению Божию».

Хранитель взглянул на картину. Ярко вспыхнуло пламя в камине, и маленькие колокольчики, украшающие мантию черного властителя, как будто шевельнулись.

— Второй случай куда понятнее, — поднявшись и подойдя поближе к картине, произнес Вечорек. — Молодой князь подсознательно вспомнил о той ночи, когда умер его отец, и о словах старого Яна. Чувствуя, что близятся его последние мгновения, к утру, почти в агонии, измученный болезнью, он мог и впрямь что-то слышать, то есть физически ощутить, что слышит звон колокольчиков. «Третьего короля» он видел сотни, тысячи раз и наверняка неоднократно тщательно осматривал его, особенно после смерти отца. Человек может легко домыслить, как должны звенеть такие золотые колокольчики. Позже, перед смертью, грань между домыслами и явью у него стерлась, тем более, что это произошло на рассвете, и князь лежал совсем один и был так слаб, что не мог даже дотянуться до звонка.

— Верно... — Ванда, темноволосая секретарша музея, подняла голову и уставилась в огонь своими большими, оливкового цвета глазами. — Стоит только поверить в галлюцинацию, чтобы она могла обернуться навязчивой идеей. Люди видят и слышат не то, что творится на самом деле, а то, чего ждут. Обмануть собственные ощущения в момент сильного психического напряжения гораздо легче, чем это кажется, к примеру, нашим полицейским, которым невдомек, почему десять очевидцев уличной аварии могут с величайшей охотой давать показания, но твердить каждый свое.

Катажина собралась было возразить, но вовремя спохватилась. Вечорек лишь едва заметно покачал головой.

— Не стоит винить полицию, — быстро отозвался профессор Гавроньский. — Ведь ее цель — прояснить обстоятельства происшествия, а тут обычно единственный способ — это опрос свидетелей. Я думаю, они не так глупы и отлично понимают, что так называемый «очевидец» часто излагает свои собственные впечатления, не имеющие ничего общего с действительностью.

— Поскольку истина, как известно, есть категория относительная и до конца не познаваемая, — с улыбкой сказал Вильчкевич и закинул ногу за ногу, — мы вправе считать, что именно наша интерпретация действительности наивернейшая. Вот я, к примеру, уверен, что эти колокольчики звонить не могли. Ведь они нарисованные, как же им звонить? Ну, а как может деревянный ящик с проводками и лампами показывать картинки и переносить голоса людей за тысячи километров?

— Что вы хотите этим сказать? — Гавроньский воздел руки, выражая крайнее недоумение, смешанное с негодованием.

— Только то, пан профессор, что я — современный человек, и не способен во что-либо слепо верить, но также что-либо слепо отвергать.

— Вы что же, и впрямь допускаете, что эти колокольчики могли звенеть? — Катажину удивил и позабавил неожиданный поворот беседы.

— Да нет, — негромко рассмеялся Вильчкевич. — Я только хотел сказать, что определенного рода переживания могут вызывать в сознании человека такие явления, о которых и не помышляли так называемые рационалисты. Что же касается данного случая, то я не берусь с уверенностью утверждать, что близкая смерть заведомо не способна повлиять на предметы или же на людей в окружении умирающего и обусловить их пока не познанную реакцию, которая и порождает явления из области спиритизма, телепатии, месмеризма, эзотеризма и Бог знает чего еще. Все это, кстати, давно и всерьез изучают в цивилизованных странах. И я гарантирую вам, что случаи, подобные позвякиванию колокольчиков на картине, ученым уже известны, и никто таких вещей не отвергает с порога. Наука пытается навести в этом деле некоторый порядок, отделяя заявления шарлатанов, видения больного мозга, чудеса природы от явлений, которые хотя и необъяснимы, но все же с большей или меньшей вероятностью могли происходить. Возможно ли подобное? Не знаю. Я не специалист. Я в этом не разбираюсь. Я не разбираюсь ни в чем, кроме оружия и отдельных узких областей истории искусств, причем должен заметить, что чем дольше я всем этим занимаюсь, тем больше сомневаюсь в своих познаниях. Надеюсь, я достаточно все объяснил, пан профессор?

— Объяснили? — Гавроньский задумался. — И да, и нет. Теоретически вы правы. Но в вашей логике есть один изъян. Колокольчики на картине не могут звонить, так как это не настоящие колокольчики, а только их изображение... — Тут он схватился за голову. — О чем мы тут толкуем? Да еще так серьезно! Кто бы мог подумать, что несколько нормальных, образованных людей будут во второй половине двадцатого века, пускай даже полушутя, обсуждать такое!

— И верно, — засмеялся Марчак. — Вы совершенно правы, пан профессор. Но так уж бывает в жизни: истина на вашей стороне, и вы боретесь со всяческими нелепицами — а колокольчики подчас знай себе звенят! Эти или другие. Как известно, есть многое на свете, что и не снилось вашим мудрецам.

— Не говори так, — охнула Садецкая. — Я понимаю, что вы шутите, но все равно не засну до утра, а ведь завтра воскресенье. Я собиралась пойти погулять, отдохнуть от всей этой штукатурки и краски. А теперь мне предстоит полночи промучиться без сна, прислушиваясь, и только к утру задремать, вздрагивая при каждом скрипе половицы. В старых замках должно быть высечено большими буквами: «Разговоры о привидениях строго воспрещены!»

— Согласен, — произнес хранитель. — Лучше идемте спать. Да, а та запись в нашей старинной книге кончается так: «... хотя люди, конечно, не поверят в истинность сих событий, я ныне знаю, что колокольцы зазвенят вновь. И произойдет это тогда, когда пробьет мой час...»

Часы на стене громко захрипели, а потом стали медленно и величаво бить. Хранитель захлопнул книгу, и все сидели молча, слушая бой часов. Восемь... девять... десять.

Марчак встал, опираясь на палку.

— Мой час уже пробил. Десять. Спать, спать, спать...

Постукивая своей палкой, он пошел к двери. Жентара последовал за ним, и они остановились возле больших глобусов.

Профессор обернулся к хранителю, который ставил на место в шкаф два фолианта с хроникой.

— У меня к тебе еще одно дело, Владек.

— Хорошо. — Янас закрыл дверцы шкафа. — Зайди ко мне перед сном. Лучше всего сейчас.

— Я, пожалуй, еще поработаю, — сказал Вильчкевич и поглядел на Магдалену Садецкую. — Вы очень боитесь?

— Я? — Садецкая улыбнулась. — Да нет. Нисколько.

— Вам совершенно нечего стыдиться, — рассмеялась Катажина. — Я тоже боюсь привидений, хотя и не верю в них.

— Но у вас под боком муж, и если что... — Магдалена не договорила.

— Все правильно, — кивнула Катажина. — Поэты всегда дружили с духами, так что в Борах у меня есть протекция... Спокойной ночи всем.

Собравшиеся попрощались и разошлись.

Профессор Гавроньский уселся на банкетку и стал ждать хранителя, который раскидывал кочергой догорающие в камине поленья. Библиотека погрузилась в темноту.

Глава двенадцатая, в которой посреди ночи звучит громкий отчаянный крик

Луна скрылась за облаками. Налетевшая на замок вьюга, развевая рыхлые снежные клубы, с новой силой обрушивалась на полузасыпанных львов у подъезда.

Окна третьего этажа, за которыми ложились спать обитатели Боров, гасли одно за другим.

Ночной сторож дремал на своем посту, укрывшись за выступом стены и закутавшись в длинный до пят тулуп. Его лицо защищали от порывов ветра поднятый воротник и натянутая на глаза шапка. У ног его сидела огромная мохнатая овчарка, которую, казалось, ничуть не беспокоили ни снег, ни ветер. Она вглядывалась в темноту, исправно неся свою службу.

Перед ними тянулась подъездная аллея, которая оканчивалась воротами, а дальше было поле и невидимая в ночи стена леса.

Посреди поля, так далеко от замка, что не почуял бы даже самый тонкий собачий нюх, находились три человека. Они дружно молчали, спрятавшись за воротами пустого сарая. Позади сарая стояла служебная «варшава» с погашенными фарами. Капитан Тадеуш Пулторак потер рукавицей нос и вздохнул. Потом он поднес к глазам большой полевой бинокль, висевший у него на груди, направил его на замок и вернул на свое место.

Капитан негромко чертыхнулся.

— Устроились они там неплохо. В тепле, в довольстве...

— Хорошо еще, что мороз не слишком сильный... — буркнул сержант. — И так мы будем каждую ночь, капитан?

— Именно так.

— Не помешало бы пол-литра...

Пулторак снова вздохнул.

— Это точно. Сколько времени?

Сержант с трудом забрался под рукав своего тулупа.

— Половина одиннадцатого.

— Боже мой! Рассвет только в семь, а то и позже.

Капитан снова посмотрел на замок и подумал, что одним в жизни везет, например, тем, которые почивают на княжеских перинах, а другим не везет, например, тем, которые должны охранять покой этих спящих. Впрочем, Вечорек тоже наверняка не спит. Он же должен ночью заменить картину. То-то они с Катажиной волнуются! Ведь одно дело быть в этой игре казаком и совсем другое — разбойником. Но все равно — у них там хотя бы тепло и уютно.

Действительно, в комнате было тепло, но не так уж уютно. Капитан Стефан Вечорек лежал одетый на кровати, читал детектив и возмущался глупым сыщиком, который сам запутывал все следы и подстраивал ловушки невиновным. Капитан знал больше его. Прочтя несколько первых страниц, он заглянул в конец, проверил свою догадку насчет убийцы и лишь тогда стал спокойно следить за течением событий. Читая, он, однако, напряженно вслушивался в звуки отходящего ко сну замка. Но на слух сложно было понять, бродил ли еще кто по дому. Придется выждать еще час, может, чуть меньше. Нужно будет пройти небольшой отрезок коридора, по обе стороны которого за закрытыми дверями спят люди, потом по лестнице к двери библиотеки... Если она окажется запертой, то ее потребуется открыть отмычкой. Может заскрипеть... и ступеньки тоже... они же деревянные... жаль, что не мраморные, как внизу. Вечорек отложил книгу. Он не мог вспомнить, запирал ли кто-нибудь дверь библиотеки, когда все выходили оттуда. Ах да, там же оставались Гавроньский с хранителем. Может, на ночь не запирают.

Из-за стены с изображением святого Себастьяна раздался еле слышный стук.

— Да-да, — произнес он вполголоса, поднимаясь с кровати, — входи.

Вошла Катажина. На ней была пижама и халат. Распущенными ее волосы показались Стефану длиннее, чем обычно.

— Я голову вымыла, — ответила она на его недоуменный взгляд. — Не знала, как провести время, и выбрала лучшее, что в такой ситуации может сделать женщина.

— Не надо стучаться, когда идешь ко мне. Супруги так обычно не поступают.

— В классических английских детектива» они только так и поступают. А я кажусь себе сейчас героиней Агаты Кристи. Этот замок — словно сказка для взрослых.

— Видно, небольшая жилплощадь отучает человека стучать в дверь, прежде чем войти. В доброй половине знакомых мне квартир дверь всего одна: с лестничной площадки сразу в комнату.

— Неважно. Жена поэта может позволить себе хорошие манеры. У тебя есть фонарик? А то я ничего такого не взяла.

Вечорек кивнул.

— Отлично. Тебе остается только надеть пижаму и халат.

На сей раз качание головой не означало согласия.

— Я знаю, что неплохо бы, но не люблю, когда на мне все болтается. Я оставил в библиотеке зажигалку, засунул в кресло. Если нас кто-нибудь встретит, то мы сможем сказать, что шли ее искать. То есть если меня кто-нибудь встретит. Я отправлюсь первым, а ты с картиной пойдешь следом, причем держась на таком расстоянии, чтобы успеть вернуться, если я столкнусь с кем-то. Я дам тебе знак, вступив с ним в разговор.

Катажина кивнула.

— Сколько времени?

— Без четверти одиннадцать.

— А когда мы двинемся?

— Через полчасика. Дадим всем заснуть. Главное — запомни: подменив картины, мы возвращаемся из библиотеки в том же порядке. Я — впереди, а ты за мной. Ночью в замке наверняка очень сильное эхо, и если я кого встречу и заговорю с ним вполголоса, то ты услышишь меня даже внизу.

Катажина улыбнулась.

— Уверена, что мы вернемся вместе и очень быстро. От мудреных планов мало пользы. Никого мы не встретим. Здесь жизнь замирает гораздо раньше, чем в Варшаве. Другой ритм!

— Ага, — зевнул Вечорек. — Вот и я сонный, так бы и заснул, если бы можно было.

— Не хочешь связаться с Тадеком? — Катажина поглядела на сумку с рацией.

— Сейчас нет. Позже, когда дело будет сделано. Я с ним все обговорил. Он доложит о наших успехах полковнику. Если у нас ничего не выйдет, то машины за тобой завтра не пришлют. Придется все перенести на понедельник.

— Ясно. Нам повезло, что сегодня суббота. Персонал до понедельника отдыхает, даже привратника на входе нет. Только снаружи ходит сторож с собакой.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышала, как Ванда говорила профессору, что надо проверить перед сном охранную сигнализацию.

— Профессору Гавроньскому?

— Да, когда мы выходили из библиотеки после наших посиделок у камина.

— А почему она ему это сказала?

— Да они же тут все знают друг друга! На тайный обмен информацией это было мало похоже.

— Да, конечно, — согласился Вечорек. — Нам очень даже на руку, что персонал отдыхает, но мы должны отдать себе отчет, что не нам одним...

— Ты хочешь сказать, что настоящий похититель тоже выбрал бы именно эту ночь?

— Не знаю, но на его месте я бы, безусловно, постарался избежать лишних встреч с охраной. Это же и ребенку ясно!

— Послушай, — Катажина взяла чемоданчик и поставила его на стол. — Пора бы приготовить картину.

Вечорек молча кивнул, достал из кармана пиджака полученные от полковника ключики и вставил их в оба замка. Одновременно повернув ключи, он освободил скрытые пружины, и крышка приподнялась. Капитан открыл ее до конца.

— Точь-в-точь, как тот, — прошептала Катажина. — Я бы их в жизни не отличила. Ну, да какой из меня знаток...

— Знатоку их тоже не отличить с первого взгляда, а может быть и со второго. Превосходно сработано! Неудивительно, что американцы покупают каждый год сотни подделок, принимая их за оригиналы, если в Европе есть такие мастера. Но между нашими двумя картинами имеется огромная разница. На одной из них нарисовано не совсем то, что на другой.

— Как это?

— Посмотри вот сюда. — И он показал пальцем на один из колокольчиков на мантии Черного короля.

— Смотрю. Ну и что?

— Нет, ты приглядись хорошенько и сравни с остальными колокольчиками.

— Он... такой же точно... нет, постой! — Катажина невольно повысила голос и тут же прикрыла рот рукой. Только потом она договорила:

— Да ведь у него нет язычка!

— Вот именно. У всех колокольчиков, а их на мантии штук пятнадцать, язычки есть, а у этого нет.

— А на оригинале?

— На оригинале все колокольчики, естественно, без изъяна. Это и есть тайный знак Интерпола, который позволит преподнести герру Груберу небольшой сюрприз, когда его возьмут с поличным, то есть с картиной в руках.

— Только бы они ничего не заметили. Это же сразу видно!

— Ошибаешься. Я думаю, что французы рассчитали точно. Это видно, если ткнуть в нужное место пальцем. Не забывай, что за границей ни один человек пока не держал в руках оригинал, а ведь эти язычки такие мелкие! Если сам герр Грубер не обнаружит, что это подделка, то остальные и подавно. Но чтобы это обнаружить, он должен был бы не один день иметь перед глазами «Черного короля» и запечатлеть в памяти все его детали. Кроме того, у него просто не будет времени для сравнения. Интерпол наверняка хочет взять его, как только он получит картину.

— Понятно, — Катажина бросила короткий взгляд на часы. — Одиннадцать десять...

Она подошла к двери, долго прислушивалась, а потом на цыпочках вернулась к Вечореку.

— Все тихо. Начнем? Я, признаться, предпочла бы поскорее отделаться от этого и заснуть. Здешний воздух меня буквально опьяняет, — и она сделала глубокий вдох.

— Пьянеть от воздуха на службе запрещается, — буркнул капитан. — Подождем немного. Мне еще надо переобуться.

Он извлек из чемодана теннисные туфли и быстро надел их.

— Двинемся ровно в четверть, — прошептал он. — У тебя найдется платок? Только побольше. Лучше завернуть картину. Даже если нас кто-то заметит, то картина не бросится в глаза — она ведь невелика.

— У меня есть банное полотенце, оно вполне подойдет.

Бесшумно выскользнув из комнаты, она через минуту вернулась с огромным ярко-розовым полотенцем.

Вечорек даже зажмурился.

— Где ты купила это чудо? Приятный цвет, ничего не скажешь. — Он чуть не добавил, что, будь его воля, он приговорил бы изготовителей и покупателей подобных полотенец к наказанию пожизненно вытираться ими.

— Веселенькое, правда? — Катажина невинно улыбнулась. — Я выбирала его вместе с сестрой. Мы обе любим яркие цвета.

Она взяла картину и обернула ее полотенцем.

— Ну вот, вполне сносно. Сразу и не разберешь, что под полотенцем есть еще что-то. Я вешаю его на руку — и в путь!

Вечорек посмотрел на часы. Большая стрелка доползла до светящейся тройки. Он двинулся к выходу, тихонько повернул ключ в замке, открыл дверь и вставил ключ с внешней стороны.

— Запрешь и захватишь с собой ключ, — еле слышно сказал он Катажине.

Та кивнула. Капитан на цыпочках вышел в коридор и оглянулся. Катажина стояла с картиной в руках и улыбалась ему.

Улыбнувшись в ответ, он с бьющимся сердцем сделал первый шаг. Осторожно ступил на порог, потом на каменные плиты коридора. Слабо светила маленькая лампочка. Он остановился. Вокруг было тихо. Только издали сюда доносилось завывание вьюги над крышей дворца, которое то замирало, то вновь усиливалось. Погода все ухудшалась. Он двинулся вперед, внимательно поглядывая на двери по обеим сторонам коридора, за которыми спали — или не спали — люди. Дверей было куда больше, чем жильцов в Борах. Часть комнат, как видно, пустовала. Шаги его были бесшумны. Перила, лестничная площадка. Он оглянулся.

Катажина уже вышла в коридор и как раз опускала в карман халата ключ.

Молодец девчонка, подумал Вечорек. Я совсем ее  не слышал.

Он посмотрел вниз. Та часть холла, которая открывалась с площадки, была пуста. Но главное, что дверь библиотеки осталась с вечера открытой. Внутри, насколько он мог видеть, была тьма.

Вечорек облегченно вздохнул. Это означало, что не потребуется отмычка, не придется открывать дверь, которая может заскрипеть, да еще и повторять всю процедуру на обратном пути.

Он посмотрел на деревянные ступени, которые отделяли его от дверей библиотеки: одна, две, три... двенадцать. Осторожно встал на первую, на вторую... Тихий скрип. Он быстро отдернул ногу, но после минутного колебания вновь опасливо поставил ее туда, где ступенька соприкасалась со стеной. Тишина. Пятая ступенька, шестая.

И вот он уже внизу. Мраморный пол холла и резиновые подошвы туфель позволяли двигаться здесь беззвучно. Обернувшись, Вечорек посмотрел наверх. Катажина стояла на лестничной площадке. Он сделал ей знак следовать за ним и на цыпочках пошел к двери библиотеки. На пороге он остановился. Ступеньки тихо скрипнули. Капитан чертыхнулся про себя и оглянулся назад. Катажина благополучно спустилась вниз.

Он вошел в темный зал библиотеки. Толстый ковер полностью заглушал его шаги. Капитан осмотрелся. В зале стоял полумрак. Слабый свет лился сюда только через открытую дверь. Дальний же конец библиотеки с двумя большими глобусами был погружен в темноту. Капитан быстро прошел в неосвещенную часть помещения, обследовал его и вернулся обратно мимо закрытых дверей оружейной.

На пороге возникла тень. Катажина. Вечорек махнул ей, но она и так направлялась к картине.

— Скорее, — шепнул он ей.

Катажина развернула полотенце, перебросила его через плечо и с картиной в руке встала рядом с капитаном. Вечорек приблизился к стене, взялся обеими руками за багет, аккуратно поднял «Третьего короля» и снял его с крюка. Холст, натянутый на старинный подрамник, был закреплен на нем с задней стороны четырьмя гвоздиками. Он быстро отогнул их, радуясь податливости металла.

— Давай!

Катажина протянула ему копию, бережно приняла оригинал и осторожно обернула его полотенцем. Они действовали почти ощупью.

Вечорек старался не торопиться. Он наложил копию на подрамник и вернул на место гвоздики. Готово. Проверил, все ли в порядке. Гвоздики держались прочно.

Подняв картину, он повесил ее на стену. Все шло настолько замечательно, что эта история показалась ему вдруг сущей безделицей, и он чуть не засмеялся. Но дело еще не сделано. Предстоит обратный путь.

— Готово.

Он повернулся. Слабый свет из-за двери падал на циферблат часов. Одиннадцать двадцать пять. Это означает, что с того момента, как они вышли из комнаты, миновало всего десять минут. Стефану же казалось, что прошла уже целая вечность.

— Идем, — прошептал он. — И улыбнулся: все произошло именно так, как предсказывала Катажина, и его теоретические выкладки потеряли смысл. Дело оказалось таким элементарным, что он до сих пор не мог в это поверить.

Они вышли в холл и направились к деревянной лестнице, ведущей на их этаж.

— Осторожней, — шепнул Вечорек Катажине и показал глазами, чтобы она шла впереди.

Ступеньки не скрипнули ни разу. Оба они двигались неслышно, как призраки. На верхней площадке, когда предстояло пройти только коридор, они вдруг замерли. Вечорек присел за перила и притянул к себе Катажину.

Кто-то тихо взбирался по мраморной лестнице. Лица они пока не видели.

— Если он идет сюда, — чуть ли не по губам читал Вечорек шепот Каталины, — надо проскользнуть в коридор. Может, повезет добежать до комнаты, пока он поднимется.

Капитан в ответ сильно сжал ей руку.

Неизвестный показался. Он двигался на цыпочках, то и дело озираясь и прислушиваясь. Это был хранитель музея Владислав Янас.

Катажина закусила губу, чтобы не вскрикнуть от неожиданности, и не из-за того, что глазам ее предстал хранитель, а из-за того, что Янас бережно держал в правой руке небольшую картину, и даже при столь слабом свете картина эта была отчетливо видна.

«Третий король»!

Директор еще раз огляделся по сторонам и скрылся за дверью библиотеки. Вечорек спустился на три ступеньки и стал смотреть вниз, по-прежнему укрываясь за металлическими перилами.

В полумраке библиотеки он видел, как Янас снимает со стены картину, которую они туда только что повесили.

— Идем! Быстрее!

Вечорек не помнил, как они очутились в комнате. Он безмолвно показал Катажине на открытый чемоданчик, и та спрятала туда оригинал «Третьего короля». Капитан извлек со дна своей дорожной сумки, из-под стопки сложенных сорочек, белую пластмассовую коробку овальной формы. Нажал на замочек — и в руках его оказался портативный передатчик. Он вытащил из его недр метровую антенну, включил микрофон и взглядом отослал Катажину проверить ванную комнату.

Она вышла и вскоре вернулась обратно, прикрыв за собой дверь с изображением святого Себастьяна, спокойно взирающего на невидимых зрителю стрелков.

— Все в порядке.

— Погаси свет. На всякий случай, а то вдруг кто-нибудь наблюдает снаружи. — И когда Катажина щелкнула выключателем и ночник потух, Вечорек забубнил позывные:

— Здесь павлин... здесь павлин... здесь павлин.

— Одиннадцать двадцать пять, — негромко констатировал сержант. Он поднес к глазам бинокль и неторопливо оглядел темный горизонт, окутанный белой снежной крупой. Вдруг он вздрогнул и толкнул локтем Пулторака, не отрываясь при этом от окуляров:

— Какая-то машина. Со стороны Варшавы.

Капитан взял у него бинокль и стал следить за огнями автомобильных фар, которые слабо мерцали во тьме. Машина направлялась к Борам.

— Что за охота садиться за руль в такую метель, — проворчал сержант. —Тут, как говорится, хороший хозяин и собаку на улицу не выгонит, не то что...

— Тише, — прервал его капитан. — Они вот-вот будут у ворот замка, и фары погасили.

Раскрылась дверца служебной «варшавы», и оттуда послышалось:

— Шеф, позывные павлина!

— Наблюдайте за машиной, — сказал Пулторак, передавая сержанту бинокль.

Он быстро подошел к «варшаве», сел в нее и захлопнул за собой дверцу.

— Здесь павлин... здесь павлин...

Пулторак улыбнулся.

— А помнит ли павлин о воскресенье? — тихо произнес он в микрофон. В памяти у него всплыла сказка о гордом павлине, который хвастался на птичьем дворе, что в воскресенье им будут восхищаться все хозяйские гости — и так оно и вышло. В воскресенье он украсил собой стол на званом обеде.

В окошко машины постучал сержант.

— Подожди минутку, — сказал Пулторак в микрофон и опустил стекло.

— Машина с погашенными фарами остановилась вблизи замка, — сержант не отрывался от бинокля. — Капитан, она не двигается. Но никто не выходит, я бы на фоне снега заметил... Нет, вот кто-то вылез. Вижу его отчетливо.

Вечорек тоже улыбнулся, услышав намек на павлина, который не дожил до понедельника. После минутной паузы раздался голос капитана Пулторака, несколько искаженный помехами в эфире.

— Слышу тебя. Здесь аист.

Катажина подошла к окну и осталась там, глядя из-за занавески в темноту.

— Мы выполнили все, что следовало, — докладывал Вечорек, — в соответствии с планом, и даже больше того. Нам крупно повезло. Мы видели, как следом за нами кое-кто снова подменил картину.

— И ты знаешь, кто это? — спросил его неожиданно отчетливо и чисто голос коллеги.

— Знаю.

— Давно это было?

— Только что. Минут пять, не больше.

— Я спросил потому, что здесь, у ворог замка, стоит на шоссе машина с погашенными фарами. Приехала совсем недавно.

— Стефан, — тихо окликнула Катажина.

Вечорек поднял голову.

— Подожди, аист. Что-то случилось. — Он встал и подошел к Катажине, которая нетерпеливо манила его рукой.

— Что такое?

— Там! Видишь? Там только что промелькнула тень. Кто-то перебегал от дерева к дереву, а за ним тень поменьше. Наверное, та страшная собака. А сейчас я уже ничего не вижу.

— От замка к воротам?

— Вроде бы да: вон там я их заметила, а вон туда они скрылись.

— Ясно. — Вечорек вернулся к рации и склонился к микрофону. — Послушай, кажется, это то, чего мы ждем. Похоже, наш вор вынес картину и идет по направлению к вам, то есть к той машине. Вы хорошо ее видите?

— Так себе, ведь до нее метров четыреста, а то и все полкилометра, да еще буран!

— Смотри внимательно, если я не ошибаюсь, он сейчас выйдет из ворот. Кася видела, как он скрылся в кустах под деревьями. Будет у вас через две-три минуты.

— Ты точно знаешь, кто это? — повторил Пулторак.

— Да. Мы оба его опознали.

— Ладно, отлично. Действуй по инструкции. Если он покажется и передаст водителю машины сверток, то я снимаю отсюда пост, и мы подождем у перекрестка, а потом проводим гостя до Варшавы, или куда он поедет. Надеюсь, у вора копия?

— Естественно. Картина у меня в комнате.

— Прекрасно. Пока.

— Пока. Не забудь утром послать машину за Катажиной, а может, и за мной, если это и впрямь тот человек, о котором мы думаем.

— Не забуду. Я сейчас же передам все по рации полковнику, дай только с машиной разберусь. Пока она стоит на том же месте. Привет.

— Удачи.

Вечорек неторопливо засунул обратно в коробку антенну, выключил передатчик и положил его в сумку.

— Мне кажется, что нам тут больше делать нечего.

Он потянулся и подошел в темноте к Катажине.

— Зажечь свет? — прошептала Рогальская.

— Нет. Он вот-вот должен вернуться. Лучше будет, если он не догадается, что в замке кто-то бодрствует.

Вечорек поднес к глазам часы и в бледном отсвете бесконечной снежной белизны за окном разглядел циферблат.

— Тридцать три минуты двенадцатого. Надо бы пойти удостовериться, что картину подменили. Но ведь он сейчас вернется, и мы с ним наверняка столкнемся. Не спугнуть бы.

— А что в этом такого? Теперь, поскольку машина уехала, мы можем спокойно арестовать пана хранителя — и все дела.

Вечорек отрицательно покачал головой.

— У нас есть четкие инструкции. Раскрываться нам ни в коем случае нельзя. Полковнику важно не помешать замыслам Интерпола. Янас и так у нас в руках. Никуда он не денется. Вдруг мы возьмем его, а кто-нибудь из агентов «Синдиката» шифровкой или лично, если у них есть филиал в Варшаве, информирует шефов об аресте их польского сообщника. Тогда картина будет немедленно уничтожена или спрятана так надежно, что она никогда в жизни не попадет в руки Интерпола.

— Что же нам делать?

— Ничего, — рассмеялся Стефан. — Если все произошло так, как мы предполагаем, то завтра мы уже наверняка будем в Варшаве. Дворцы не для нас, товарищ поручик! Противник торопился и тем самым сократил наш отпуск.

Катажина опять уставилась в темноту за окном. Белая полоса, тянущаяся к воротам, окаймленная черными деревьями и полузасыпанными кустами, была пуста. Ветер, кажется, утих, но снег все шел и шел, мягко ложась на оконное стекло.

— Короче говоря, все как в сказке для взрослых. Я была права. Завтра я доставлю в Варшаву оригинал «Третьего короля», который надежно спрятан в нашей комнате. Мы своими глазами видели вора и то, как он заменял картину, а Тадек Пулторак следит сейчас за тем, кто уехал на машине и увез с собой копию, которую мы им в нужный момент подсунули. А утром, ты, верно, и представить себе не мог, что все пройдет так гладко.

— Нет, конечно. Меня это даже как-то беспокоит. Я как раз прикидываю, нет ли где прокола. Вообрази себе, к примеру: спускаемся мы завтра вниз и видим, что копия с колокольчиком без язычка висит себе там, куда мы ее повесили.

— Ты что?! Я же сама видела, как он принес новую копию и начал менять картины. Естественно, что «Синдикат» приготовил свою собственную копию. Теперь у нас целых три «короля», все как положено. —  Катажина засмеялась. — Да еще эта машина у ворот. Она же наверняка ждала картину.

— Машина могла встать из-за поломки, а хранитель взять картину на пару минут или пару часов. Может, он сидит сейчас у себя и что-то там про неё пишет. Вдруг здесь нет никакой связи?

— Слишком много совпадений. Ты же прекрасно знаешь, что все обстоит именно так, как мы это видели и как планировали полковник и тот парижанин.

— Тогда это редчайшее стечение обстоятельств за всю мою полицейскую карьеру, — буркнул Вечорек. — Жаль, что нельзя пойти и все проверить. Придется набраться терпения. — Он отошел от окна и уселся на край кровати. — Хотя ты, наверное, права. Завтра полковник отзовет меня, и я вернусь к своим святым. Надеюсь, патрон никому не успел передать мои дела, а то напутают, а я разбирайся потом целый месяц!

— Глупости. — Катажина присела рядом, — Текучка есть текучка, и стоит только отвернуться, как кто-нибудь что-нибудь напутает. Но ведь завтра воскресенье! Мы не были на работе всего-навсего полдня. Не думай об этом.

— А о чем мне думать?

— О том, как завтра утром мы, офицеры полиции, станем завтракать с вором, которого застигли, можно сказать, на месте преступления. Завтракать, как ни в чем не бывало.

— Я предвкушаю, — серьезным тоном сказал Вечорек. — Не передадите ли сахар, пан хранитель? Благодарю вас, пан хранитель. Не желаете ли джема, пан хранитель?

— А так прилично выглядит! Никогда бы на него не подумала, если бы не видела все сама. Спокойные, мудрые, серые глаза, как пишут в романах. Невольно вызывает к себе доверие.

— Внешность обманчива, — буркнул Стефан свое любимое изречение. — Интересно, сколько ему заплатили? Много, наверное, и именно за то, что он выглядит таким неподкупным.

— Думаю, тысяч пять долларов, а то и все десять.

— Подозреваю, что гораздо больше. Картина стоит сотни тысяч, и он это отлично знает. Не хуже, чем члены «Синдиката».

— Если бы мы его не схватили за руку, ему бы на всю жизнь хватило, — вздохнула Катажина. — А знаешь, я бы тоже хотела быть богатой, пускай недолго. Хотя бы месяц. Ощущать, что у меня есть деньги на все, чего я ни пожелаю.

— Хорошую же ты выбрала себе работу! — расхохотался Стефан. — До получки дотянуть можно...

— Кому как. Тебе не надо столько всего по части туалетов.

— Ходи в форме.

— Ну уж нет, — она невольно повысила голос, но тут же снова перешла на шепот. — Какая же женщина на это согласится... — Катажина встала и направилась к окну. — Но я бы наверняка свихнулась, если бы меня заставили жить в таком замке одной, будь он даже мой собственный.

— Это дело привычки. Тем, кто тут родился, и в голову не приходило, что можно жить на меньшей площади, чем тысяча квадратных метров на человека.

— Стефан, — охнула Катажина. — Опять эта собака.

Вечорек поднялся и выглянул в окно. Вдоль подъездной аллеи промелькнула тень, описала дугу и замерла.

— Эта зверюга прямо с дракона величиной. — Катажина не спускала глаз с животного, которое уселось между двумя каменными львами, задрав к небу морду.

— М-да, чужаку бы от нее досталось... Неудивительно, что они искали сообщника среди живущих прямо в замке.

Собака медленно побрела по снегу и скрылась в тени парковой ограды.

— Он уже наверняка вернулся, — сказала Катажина. — Пожалуй, мы можем зажечь свет.

Вечорек включил настольную лампу.

— Итак, на сегодня все.

— Да. И теперь — спать, спать, спать. А утром можно, если хочешь, повнимательнее осмотреть здешние коллекции. Особенно рекомендую тебе «Черного короля». Как-никак это жемчужина музея в Борах!

— Что нам стоит осмотреть его сейчас же? — И Катажина взялась за чемоданчик. — Там было темно, я его толком и не разглядела.

Вечорек замотал головой.

— Оставь его. И вообще, зря мы с тобой так долго болтаем. Такая тишина, что слышно даже шепот. Черт его знает, какая тут акустика. Вдруг голос отдается в печной трубе или еще где. Кругом ведь люди! Ступай лучше к себе, — улыбнулся он.

— Спокойной ночи, муженек, — сказала Катажина. — Сегодня ты не написал ни строчки. Я тобой недовольна.

— Даже Петрарка творил не каждый день.

Вечорек проводил ее до дверей ванной комнаты, постоял недолго, глядя на святого Себастьяна, потом вернулся, взялся за детектив, но тут же с тоской отбросил его, достал из своей сумки желтый томик сонетов Шекспира, присев на кровать, открыл его наугад — и зачитался. Была без одной минуты полночь.

Расшнуровывая одной рукой ботинки, другой он придерживал страницы книжки, которая то и дело норовила захлопнуться.

Откуда-то издалека донесся бой часов.

Один...

Два...

Три...

Четыре...

Вдруг пальцы капитана застыли на туго затянутом шнурке. Он потряс головой. Нет, ему не померещилось.

Вечорек вскочил и замер у кровати.

Снизу, со стороны библиотеки, на фоне глухого боя часов звучало тихое, но отчетливое позвякивание, как будто бы там покачивалось множество маленьких колокольчиков.

Что это?..

Капитан и опомниться не успел, как следом из коридора раздался дикий истошный вопль.

Голос был женский, и был в нем смертельный ужас.

На какую-то долю секунды Вечорек окаменел.

На верхней ноте крик резко оборвался, как будто человеку зажали рот.

Наступила тишина.

Стефан бросился к двери, распахнул ее и выбежал в коридор.

Глава тринадцатая, из которой читатель узнает нечто новое о хозяине замка — хранителе Владиславе Янасе

Дверь слева открылась, и в проеме появилась Катажина. Какое-то время оба прислушивались. Вокруг царила тишина.

— По-моему, это было где-то совсем близко, — сказала Катажина и неуверенно оглядела коридор. — Вон там, если я не ошибаюсь, живет Ванда...

Она торопливо пробежала мимо двух дверей и остановилась у третьей. Тихо постучав, приоткрыла ее. Вечорек стоял уже рядом.

Комната была пуста. Разобранная постель не смята. Бегло осмотревшись, капитан снова вышел в коридор. Все произошло так быстро, что он только сейчас сообразил: этот страшный крик никого в замке не разбудил. И тут он увидел Жентару. Молодой художник вышел в коридор в пижаме и выглядел заспанным. Казалось, он понимает, что случилось что-то необычное, но никак не может очнуться и отделить сон от яви.

— Кричала женщина, — сказал он, подойдя к Катажине и Вечореку. — Вы здесь, значит это была Ванда, или Магдочка.

— Пани Ванды нет в ее комнате. А где живет ваша коллега?

Вместо ответа Жентара направился к двери почти в самом конце коридора, за лестницей, и громко постучал.

— Магдочка!

Вечорек и Катажина подошли поближе. На другом конце коридора появился взлохмаченный профессор Гавроньский, запахивая на ходу халат.

— Что случилось?

Тут и Марчак высунул голову из своей комнаты.

— Слава Богу! Я думал — пожар, — и он заковылял к ним. Перед комнатой Магды он остановился и, забыв о приличии, поскреб волосатую грудь, едва прикрытую пижамной курткой.

Вечорек отстранил Жентару, стоявшего у самой двери, и заглянул в замочную скважину. В замке торчал ключ, но он, к счастью, был повернут так, что капитану удалось разглядеть часть комнаты. Должно быть, там горела настольная лампа, так как свет падал только на постель, все же остальное тонуло в темноте. Вечорек увидел смятое одеяло, из-под которого высовывалась нога — от ступни до колена. Нога была неподвижна.

Вечорек выпрямился и негромко сообщил:

— Она там.

— Магда!

Жентара забарабанил в дверь кулаками. Внутри ничто не шелохнулось.

Вечорек молча отступил к стене напротив, разбежался и плечом высадил дверь. Она треснула у самого замка, откуда оторвалась длиная щепка и со стуком упала на пол.

Капитан с размаху влетел в комнату, остановился на середине, покачнулся, но все же сохранил равновесие. Остальные столпились в дверях. Вечорек приблизился к кровати и быстро окинул взглядом одеяло, как будто ожидая увидеть на нем большое кровавое пятно либо впопыхах брошенное преступником орудие убийства. Однако нигде не было ничего подозрительного. Девушка лежала, накрывшись с головой, и только прядь волос выбивалась на подушку.

Вечорек склонился над ней, собрался с духом и приподнял край одеяла, чтобы взглянуть в лицо лежащей.

— Не-е-ет!!!

Крик был такой пронзительный, что рука капитана невольно дрогнула, а стоявшие при входе отступили в коридор. Капитан увидел полные ужаса, широко открытые глаза, руки, судорожно вцепившиеся в простыню.

Переведя дух, Вечорек отошел от постели.

— Вам, наверное, снилось что-то страшное, — светски заметил он. — Успокойтесь, прошу вас, это всего лишь мы. Нас встревожил ваш крик.

Магда продолжала лежать, не спуская с него испуганных глаз.

— Он мертв... мертв, — прошептала она хрипло.

— Кто мертв?

— Он... Звон! Звон! — Шепот вновь перешел в крик. — Я слышала его! Слышала! Звон. Там, внизу.

— Кто мертв? Какой звон? Ты часом не спятила, сестренка? — Жентара вошел внутрь и приблизился к кровати. — Ну, приснилось тебе что-то — так зачем это представление на весь замок? Что еще за звон?

Вечорек перевел глаза с лица Магды на Жентару. Молодой художник выглядел напуганным.

— Я не знаю. — Садецкая постепенно успокаивалась. Голос ее звучал еле слышно, но выражение глаз изменилось. — Не знаю. Но клянусь, что слышала, как в библиотеке зазвенели маленькие золотые колокольчики.

— Золотые? — переспросил Жентара. — Это потому, что такие нарисованы на мантии того короля. Ты просто наслушалась вчера легенд пана хранителя. Но ты же не маленькая, Магдочка! Весь замок перебудила. Мы думали, тебя убили. Ты кричала как резаная. Золотые колокольчики звенели! Это надо же!

Магда села. Грудь и руки она прикрывала одеялом, а глаза ее были устремлены на дверь.

— Звенели, — повторила она неуверенно. — Я слышала это так же отчетливо, как сейчас тебя.

Марчак передернул плечами.

— Боже мой, давайте пойдем и проверим на месте в библиотеке!

— Ни за что! — И Магда вжалась в подушку.

— Но пан Марчак прав. — Катажина прошла мимо кровати и остановилась у окна. Комната Магды Садецкой находилась на другой стороне коридора, и окно ее выходило в парк. Из него было видно только большую круглую клумбу, засыпанную снегом, седую шеренгу подстриженных кустов да огромные деревья, которые заслоняли черное небо. Снег падал тихо, большими хлопьями. Катажина отвернулась от окна и полой халата задела один из холстов, прислоненных к стене. Холсты эти были покрыты свежим белым грунтом. В углу она еще заметила маленький зимний пейзаж на переносном мольберте. Затем она склонилась над Магдой.

— Пойдемте туда все вместе, и вы наверняка успокоитесь, убедившись, что картина выглядит так же, как и вчера.

— Ну конечно, — откликнулся профессор с неожиданной горячностью, которая заставила Вечорека покоситься в его сторону.

— Надо обязательно всем спуститься в библиотеку. — Гавроньский неестественно засмеялся. — Правда, кроме Магды звон никто не слышал, но должны же мы удостовериться, что все в порядке. В таких делах лучше не тянуть, а то еще появятся всякие комплексы. Пойдемте!

— Господи, — прошептала Магдалена. — Да разве бывают у человека такие явственные галлюцинации?

— Еще как, если он спит, — засмеялся Марчак. — Одевайся и идем. Посмотрим на этого короля, выкурим по сигарете, да и вернемся к себе в комнаты, а там ты заснешь как младенец. Завтра... собственно, уже сегодня — воскресенье, и можно спать сколько хочешь.

— Конечно. — Катажина, сев на краешек кровати, « обняла Магдалену, которая все еще продолжала дрожать. — Так что вы, мужчины, ступайте отсюда и закройте за собой дверь. Оставьте нас вдвоем. Мы скоро выйдем.

Садецкая еще колебалась.

— Вон там мой халат, — сказала она наконец, показывая на кресло. — Будьте так добры, подайте мне его.

Вечорек и другие мужчины поспешили покинуть помещение.

Они остановились в коридоре, недалеко от лестницы. Профессор смущенно улыбнулся.

— Какая чепуха! Владек не должен был читать нам перед сном все эти небылицы. Но у него страсть развлекать гостей разными историями о замке.

— А где пан хранитель? — Вечорек огляделся по сторонам, хотя отлично знал, что Янас отсутствует. — Нет ни его, ни пана Вильчкевича, ни пани Ванды. Или они живут в другом крыле?

— Да нет. — Профессора Гавроньского его вопрос привел в замешательство. — Хранитель, должно быть, еще работает. Когда я выходил от него, он остался писать. Говорил, что у него какие-то срочные дела.

Вильчкевич скорее всего у себя в мастерской, а оттуда и канонаду не услышать. В подземелья не доносится снаружи ни звука. А может, он спит.

— Крепкий же у него сон, — буркнул капитан.

— Да вот, кстати... — Гавроньский повернулся к ближайшей двери и тихонько постучал. Не получив ответа, он нажал на ручку и заглянул в комнату. Вечорек, стоявший рядом, тоже сунул туда голову. Жентара и Марчак молча ждали в коридоре. Младший вытащил из пижамного кармана сигареты и спички. Марчак взял у него сигарету, достал из кармана свои спички, закурил и дал прикурить коллеге.

Комната хранителя была пуста. Судя по постели, аккуратно застланной покрывалом, хозяин Боров сегодня еще не ложился.

— Он наверняка у себя в кабинете, — сказал Гавроньский. — Может, там и уснул. Со мной такое тоже иногда случается. Не далее как на прошлой неделе я проснулся за письменным столом с головой на рукописи. Все мы переутомлены, а до отпуска не один месяц.

Вечорек собрался было задать профессору еще один вопрос, но передумал. Неужели никто из них не слышал звон? Или все так крепко спали? Он ведь даже не знает, слышала ли его Катажина. А вдруг это была лишь его галлюцинация? Но не мог же он галлюцинировать одновременно и одинаково с девушкой, которая была от него так далеко!

Он чуть улыбнулся. Гавроньский заметил его улыбку и недоуменно поглядел на него.

Но тут сзади послышался голос Катажины:

— А вот и мы.

Она и Магда стояли в дверях комнаты. Садецкая все еще была бледна, но тем не менее при виде ждущих ее мужчин попыталась улыбнуться.

— Прошу у всех прощения, — произнесла она окрепшим голосом. — Я вела себя как законченная идиотка. Все это слишком нелепо, чтобы быть правдой. Не может же нарисованный король звонить!

Она вновь постаралась изобразить улыбку, но это не получилось. Вздрогнув, она поплотнее закуталась в халат.

— Я согласен, нарисованным колокольчикам звонить достаточно затруднительно, но тем не менее что-то все-таки звенело.

— Что?! — Гавроньский с удивлением уставился на Вечорека. — Как это? Неужели вы хотите сказать, что тоже слышали этот звон?

Капитан кивнул.

— Ровно в полночь. Я точно это знаю, потому что внизу как раз начали бить часы.

— Самое время для привидений! — Марчак остановился, держась за перила. — Эх, пан поэт, пан поэт. Поэты всегда слышат то, что желают слышать. Это помогает вдохновению. Или наоборот, вдохновение помогает им слышать то, чего нет. Я не знаю, я не поэт. Последние стихи в своей жизни я читал перед выпускными экзаменами, с тех пор много воды утекло.

Садецкая не спускала с Вечорека широко открытых глаз.

— Так вы тоже слышали? Значит это была не галлюцинация, и я в самом деле слышала колокольчики?

— Да нет же, — Гавроньский выдавил деланный смешок, но не смог свести дело к шутке. — Пан Вечорек высказался метафорически.

— Не знаю, как там высказался мой муж, — Катажина поглядела на Вечорека и затем на профессора, — но я в этот момент была в моей комнате и заявляю отнюдь не метафорически, что слышала звук, похожий на звон множества маленьких колокольчиков. Одновременно слышен был бой часов, а секунду спустя закричала пани Магдалена.

— Чем дальше, тем интереснее, — всплеснул руками Жентара. — Правда, я-то спал как убитый и ничего не слышал, но при моем скудном воображении в таких делах на меня надежды мало. Жаль, что в замке больше не живут князья, а то бы мы вмиг установили истину, проверив, почил нынешней ночью владелец замка или нет. Судя по записям, которые нам прочитал хранитель, это — единственная возможность решить наш спор.

— Верно, — поддержал его Марчак. — Но, к сожалению, князья не могут подтвердить ни сны нашей бесценной Магды, ни фантазии пана поэта. Время сидящей по замкам шляхты кануло в вечность.

Вечорек неторопливо спускался по лестнице. Он молчал. Что все это значило? Может, кто-то еще обнаружил похищение «Третьего короля» и решил таким вот образом привлечь к картине всеобщее внимание?

Но где хранитель? И Ванда? Не работает же она вместе с Янасом — ведь тот должен был остаться один, чтобы подменить картину и вынести ее из замка!

В его интересах было поскорее отправить Ванду спать. Если, конечно, они не сообщники. Могло ли такое быть? Но почему тогда никого из них нет в своей комнате? Им бы после кражи поспешить наверх, чтобы обеспечить себе алиби. Это было бы естественно. Разойтись по комнатам и вести себя как ни в чем не бывало. А Вильчкевич?

Он непонимающе покачал головой. Процессия безмолвно спускалась по ступеням. Еще несколько минут назад все пытались шутить, но теперь, приближаясь к открытым дверям библиотеки, смолкли.

Это, наверное, какое-то явление, вызванное ветром или перепадом температур снаружи и внутри здания. В старых домах временами происходят такие необъяснимые вещи. Капитан остановился на последней ступеньке лестницы и обернулся к остальным:

— Я готов поклясться, что слышал нечто, очень напоминающее звон золотых колокольчиков, как описала его пани Садецкая. Но это мог быть и кусок отставшей жести, бьющей в стекло, и сквозняк, от которого зазвенели бокалы в застекленных шкафах, или еще...

Он вошел в библиотеку. Дорожка света протянулась по ковру до самой стены, на которой по одну сторону двери висели большие часы с боем, а по другую — «Третий король».

С краю этой дорожки, явственно выделяясь на темном фоне ковра, лежала человеческая рука, белая и неподвижная. Растопыренные пальцы были судорожно скрючены.

Вечорек закусил губу. Он знал, что живой человек никогда — ни во сне, ни в бессознательном состоянии — не держит так руку.

— Зажгите, пожалуйста, свет, — сказал он спокойно и подошел к лежащему на полу телу. Кто-то сзади него слабо вскрикнул, кто-то повернул выключатель.

Он склонился над мертвым, слыша голос Катажины из коридора:

— Забудьте обо всем, это же чепуха...

Вечорек опустился на колени рядом с телом; тотчас же раздался испуганный голос Катажины, нечеловеческий, чуть ли не звериный вой Магдалены и шепот Жентары:

— Господи!

Хранитель музея Владислав Янас лежал на ковре, головой на вытянутой руке, как будто бы он пришел сюда, упал и уснул.

Но его широко открытые глаза смотрели остекленело, а из груди торчала стрела, выпущенная из арбалета.

Глава четырнадцатая, в которой обосновывается, что преступником может быть только один из присутствующих

Вечорек выпрямился. У себя за спиной он услышал учащенное дыхание нескольких человек, толпившихся в дверях библиотеки.

Он обернулся к ним.

— Как видите, — сказал он тихо, — мы ошиблись. Хозяин замка мертв.

После этих слов вся группа вдруг ожила. Садецкая зарыдала, уронив голову на плечо Катажины, которая стояла очень бледная и не сводила глаз с мертвеца, лежавшего на ковре.

Жентара медленно поднес ладони к лицу и протер глаза, как бы не веря им.

Марчак застыл с изумленным лицом.

Профессор медленно подошел к телу, остановился в шаге от него, и губы его судорожно задергались. Глядя в глаза мертвого Янаса, он выкрикнул слова, обычные для ситуаций, когда люди сталкиваются с чем-то немыслимым:

— Этого... этого не может быть.

Он отошел в сторону. Вечорек наблюдал за присутствующими и лихорадочно размышлял. Смерть он воспринимал иначе, чем они. Он повидал много погибших не своей смертью, но здесь что-то было не так. Вернее сказать, здесь все было не так. Если Янас сам был преступником, то кто же его убил? «Синдикат», чтобы замести следы? Но зачем? Янас был хранителем, и он же оригинал заменил копией. Им нечего было опасаться. Или у них просто такой принцип: убивать каждого, кто может навести полицию на их след? Впрочем, не исключено, что это убийство вообще никак не связано с «Черным королем».

Он поднял глаза и посмотрел на картину, которая висела прямо над ним. У колокольчика на мантии был язычок. Картины подменили. Копия Интерпола исчезла.

Вечорек повернулся к остальным. Магдалена всхлипывала на плече у Катажины. Прочие стояли на прежних местах, не зная, что им делать. Все смотрели на покойного, не в силах отвести взгляд.

Первым очнулся Марчак, и капитан заметил, что он покосился украдкой на картину, как будто ожидая, что после смерти хозяина замка та вновь издаст звон. Однако при виде картины он переменился в лице и непроизвольно шагнул вперед, но покачнулся и на миг потерял равновесие. При этом он пробормотал себе под нос нечто невразумительное.

— Все выглядит так таинственно, — произнес Вечорек. — Хранитель Янас, как мы видим, застрелен из арбалета! Но мне все же кажется, что это — самое обычное убийство, хотя орудие действительно неординарное.

— Я просил бы вас... — начал Гавроньский. Капитан резко вскинул голову и укоризненно посмотрел на него. Профессор умолк, а Вечорек огляделся по сторонам.

— Кто-то выстрелил вот отсюда, — показал он на закрытые двери оружейной. — Расстояние будет вычислить трудно, но скорее всего хранитель Янас не видел своего убийцы, откуда следует, что выстрел был произведен через щель в этой двери.

Все повернулись в ту сторону.

— Но там кто-то... — начал было Жентара.

Он не договорил.

Дверь в оружейную подалась. Вечорек, не сходя с места, наблюдал за возникшей и потихоньку увеличивающейся щелью. Огромный стол посреди библиотеки заслонял от человека за дверью лежащий труп. Убийца Янаса явно стрелял поверх стола.

Никто не пошевелился. Магдалена все плакала, не подозревая, что щель еще расширилась... и...

... показался арбалет, нацеленный прямо на нее!

Тут дверь распахнулась, и на человека, стоявшего на пороге, упал свет.

Это был Вильчкевич. Глаза его странно блестели. Рука с арбалетом медленно клонилась вниз, и блеск в глазах потухал.

Оружейник сухо рассмеялся.

— Кажется, я здорово вас напугал. Выходя из мастерской, я слышал здесь чей-то крик...

— А что арбалет? — спросил Вечорек. — Или у вас привычка бродить с ним по ночам?

— Да нет. Но, слыша этот крик, я подумал, что кто-то забрался в замок, и прихватил его для воришки. — Вильчкевич вошел в библиотеку. — Он только на вид такой безобидный, а на самом деле это страшное оружие. Попробовал бы кто скрыться от меня! Да я попадаю в бегущего человека с тридцати метров — хоть бы и в пятку! А со стрелой в пятке далеко не убежишь. И промахов у меня не бывает. Никогда!

Поигрывая арбалетом, он обогнул стол.

— Но что вы делаете тут так поздно?.. — голос у него прервался.

Все так и впились в него глазами. Он дошел до мертвого тела и остановился как вкопанный.

— Что... что это?

— Как видите, — холодно сказал Вечорек, — это труп хранителя Боров. Его убили стрелой из арбалета. А стрела эта прилетела как раз оттуда, откуда вы только что целились в нас.

Вильчкевич положил арбалет на стол и наклонился над Янасом.

— Владек? — произнес он тихо. — Из арбалета... о Боже!

Вдруг он выпрямился и торопливо направился в оружейную. Вечорек последовал за ним, стараясь не отстать. Вильчкевич перешагнул через порог, остановился и зажег свет. Блеснуло висящее по стенам оружие.

— Вот, — хрипло сказал Вильчкевич, показывая на арбалет, который висел ниже всех в окружении нескольких стрел. — Видите, одной не хватает. Ее-то и взял убийца.

Он щелкнул выключателем и вернулся в библиотеку. Там он машинально убрал со стола арбалет, а профессор Гавроньский снял скатерть и бережно укрыл ею тело.

— Как такое могло случиться? — Вильчкевич беспомощно развел руками. — Ведь замок заперт изнутри. Я только что сам проверил сигнализацию, она в передней, у входа в подвал. Услышал крик и первым делом пошел туда. Все было в порядке. Мы совершенно отрезаны от внешнего мира.

— А кроме крика вы ничего не слышали?

— Нет, — решительно мотнул он головой. — Вы имеете в виду шум падения? Конечно, моя мастерская под библиотекой, но их друг от друга отделяют еще помещения на первом этаже. А кроме того, своды здесь такие толстые, что я и не мог слышать падение тела. — И он снова посмотрел на труп, накрытый скатертью.

— Нет, я не об этом, шум падения вы слышать не могли. Его, кажется, вообще никто не слышал. Мы все были слишком далеко, да и на полу лежит толстый ковер. Речь о другом. Ровно в полночь здесь что-то звенело.

— Звенело?! — Вильчкевич побледнел. — Неужели вы хотите сказать...

— Только то, что по крайней мере трое в доме слышали звон каждый из своей комнаты.

— Но... — Он еще раз взглянул на мертвеца. — Но это же безумие!

— А это? — Вечорек показал глазами на труп. — Уж не считаете ли вы, что смерть вашего коллеги вызвали некие потусторонние силы? Вы же сами сказали, что замок заперт изнутри. Это означает, что после убийства никто не мог покинуть его. То есть убийца все еще в музее. Если отбросить возможность появления незнакомца, которого мог впустить лишь один из живущих в замке, остается только допустить, что убийца — это кто-то из нас.

— Но кто? — шепотом спросил Гавроньский. — Кто и почему мог убить его? Он был самым лучшим, самым достойным человеком из всех, кого я знал. У него не было врагов.

— Были, — сказал Вечорек. — У него был смертельный враг. Иначе и быть не могло, поэтому-то его убили. Во всяком случае нашелся кто-то, кто рискнул своей шеей, лишь бы избавиться от него.

— Но это же полный абсурд!

— Да. Я согласен, что в этом преступлении присутствует нечто такое, что на первый взгляд кажется невероятным, немыслимым, что оно противоречит всем законам логики. Я, например, не понимаю, зачем убийца уведомил о совершенном преступлении звоном!

— Но... но, может быть, одно с другим и не связано.

— То есть вы хотите сказать, что убивают люди, а звонят духи? — Капитан передернул плечами. — Навряд ли. Я не понимаю, в чем тут суть, но... — Он запнулся. — Но в конце концов, отгадывать такие загадки — не наше дело. Думаю, следует как можно скорее вызвать угрозыск.

Он выдержал недоуменный взгляд профессора, который открыл уже было рот, но вовремя сдержался.

— Боюсь, в такой поздний час это невозможно, — отозвался Вильчкевич. — Деревенская почта, откуда мы поддерживаем телефонную связь с миром, работает с шести утра до восьми вечера. А потом служащая запирает ее на семь засовов.

— Другого телефона поблизости нет?

— Нет. До ближайшего полицейского отделения двенадцать километров, и доехать туда нам не на чем. А пешком, ночью да по сугробам, это несколько часов хода.

Вечорек взглянул на циферблат.

— В таком случае остается ждать шести утра. — Он подумал и повернулся к профессору Гавроньскому. — Как вы считаете, пан профессор, может, нам пока самим попытаться подытожить, что мы знаем о сегодняшнем вечере?

— Конечно, конечно, — энергично закивал профессор. — Я надеюсь, никто не станет возражать, если мы вместе все обсудим. Бедному Владеку мы этим не повредим. — Он замолк и только чрезвычайным усилием смог унять дрожание губ.

— Это особенно важно в том случае, если, как говорит пан Вечорек, убийца — один из нас.

— Пан Вечорек может и ошибаться, — загудел Жентара. — Пан Вечорек, насколько я понимаю, знает обо всем не больше нашего. Ведь могло случиться нечто такое, чего мы не в состоянии объяснить. Не стоит обвинять друг друга, пока не появится хотя бы какой-то просвет.

— Вы правы, — сказал Вечорек. — Не стоит обвинять друг друга, и все-таки я считаю, что мы могли бы собрать воедино все факты и установить их последовательность, прежде чем приедет полиция.

— Какие вам еще факты? — возмутился Вильчкевич. — Погиб человек. Человек, которого я ценил и уважал за его личные качества и за то, что встречается так нечасто: за полное отсутствие недостатков, которые способны отравить существование подчиненным и коллегам. Я был его подчиненным и его коллегой и знаю о нем больше, чем кто бы то ни было. Я чувствую сейчас глубочайшую печаль и, может быть, завтра или через месяц она будет еще глубже. Это потрясение для всех нас. Мы еще до конца не осознали, что это... это преступление и в самом деле совершилось. И тем не менее я считаю, что нам нет смысла молоть языком над телом Янаса: угрозыск тут управится куда лучше нас с вами. Это их дело, а не ваше и не мое.

Профессор опять хотел что-то сказать, но Вечорек опередил его.

— Вы правы. Надо иметь уважение к погибшему. Но вопрос, который не дает мне покоя, касается живых. Убийцы и невинных людей. Пану Янасу уже не вернуть жизнь, но нельзя допустить, чтобы убийце удалось избежать наказания или хуже того — подставить вместо себя другого. Поскольку убийца — это кто-то из нас, в интересах невиновных добиваться его скорейшего разоблачения. Когда бы ни заявилась полиция, которая начнет долгое и запутанное следствие в этой экзотической, совершенно незнакомой ей музейной обстановке, мы могли бы несколько поторопить события.

— Как вы себе это представляете? — с сомнением спросил Вильчкевич. — Не думаете ли вы, что нам будет полезно ваше, с позволения сказать, ремесло рифмоплета?

— Нет. Так я не думаю. Но зато нам было бы полезно задать друг другу вопросы, которые важны для объяснения этой загадки.

— Какие, например?

— Например, вопрос, который первым приходит в голову. Можно с уверенностью утверждать, что убийца умеет обращаться с арбалетом. Рисковать он не мог. Если бы он только задел Янаса, то на крик раненого в библиотеку сбежались бы все обитатели замка. Стрела поразила хранителя с точностью до миллиметра — мы же знаем, что он умер сразу, не успев даже вскрикнуть. Поэтому мой первый вопрос звучит так: кто из живущих здесь, помимо пана Вильчкевича, прилично владеет арбалетом? Дело ведь непростое, в начальной школе этому не учат.

— Кто?.. — Вильчкевич прикрыл глаза. Казалось, вопрос Вечорека против ожидания произвел на него большое впечатление. — Кто, вы спрашиваете?.. Все.

Я всех обучил стрелять из арбалета!

— Это правда?

Тут даже Магдалена перестала плакать. Она оторвала голову от плеча Катажины, выпрямилась и подтвердила:

— Да. Я тоже умею.

Остальные, включая профессора Гавроньского, кивнули в знак согласия.

— Но здесь не все. — Капитан посмотрел по сторонам, хотя отлично знал, кого именно не хватает. — Например, с нами нет пани Ванды. Кто-нибудь видел ее после десяти часов, то есть после того, как мы ушли из библиотеки?

— Я не сомневаюсь, что она просто спит, — быстро сказал профессор. — Она жаловалась мне перед ужином, что очень устала. Думаю, нужно ее... — он шагнул к двери, но вдруг застыл на месте.

Из соседнего зала донеслись шаги по мраморному полу. Все обернулись на их звук. Ожидание было не долгим.

В раскрытых дверях библиотеки появилась Ванда Щесняк с растрепанными волосами, в темно-синем, почти до пола, халате.

— Что случилось? — спросила она. — Я услышала голоса и...

Тут она заметила скатерть, а под ней очертания человеческого тела, и замолчала. Не понимая, что происходит, она вопросительно взглянула на профессора.

— Ужасное несчастье, — торопливо начал тот. — Хранитель... — он помедлил и невольно посмотрел на труп, — хранитель мертв. Кто-то убил его.

— Убил? — Ванда оперлась рукой о дверной косяк. Только сейчас до нее дошло положение вещей. — Кто... кто это сделал? — Она запнулась. Вечорека удивило, что ее бледное лицо внезапно покраснело. — Мне послышался какой-то крик... — Она огляделась по сторонам, как бы ища опору. — Но я так крепко сплю! Потом мне показалось, что по коридору ходили и разговаривали...

— ... и вы проснулись, — Вечорек подал глазами знак Катажине, которая порывалась вмешаться. — Хорошо, что вы пришли. Теперь мы все в сборе, так что стоит повторить, что убийца — один из нас.

Он умолк. Никто не ответил ему. Глубокую тишину, царившую в библиотеке, внезапно нарушил далекий вой собаки, такой тоскливый, что даже капитан нервно вздрогнул и повернулся к окнам, за которыми стояла густая тьма.

— Вот и животное понимает, что замок посетила смерть, — тихо заметил он и подошел к окну.

Посреди подъездной аллеи сидела огромная овчарка, задрав голову к угрюмому небу, откуда все так же сыпался густой снег. Ветер опять усилился.

— И поскольку один из нас убийца, — снова сказал капитан, которого никак не отпускала эта мысль, — я считаю, что лучше всего будет запереть библиотеку на ключ и спокойно ожидать утра, когда мы сможем вызвать полицию. И пускай каждый попытается мысленно восстановить события последних часов или даже последних дней и вспомнить, не произошло ли за это время что-то необычное. В подобных случаях какое-нибудь на первый взгляд незначительное наблюдение может очень помочь следствию.

И опять никто не сказал ни слова, но все, как по команде, направились к двери. Стефан вышел последним, дважды повернул ключ в замке и положил его в карман. На лестнице он нагнал профессора, который с поникшей головой шел позади всех, и наклонился к нему.

— Не зайдете ли вы на минутку ко мне?

Ему показалось, что Гавроньский не расслышал, но, помедлив, тот все же кивнул.

Все расходились по своим комнатам.

Вой то умолкал, то вновь усиливался.

Глава пятнадцатая, в которой появляется череп, причем там, где его меньше всего ждали

Катажина, в который уже раз за сегодняшний вечер, стояла у окна и пристально смотрела в темноту. Услышав негромкий стук профессора, она обернулась и села на подоконник, опершись спиной о стекло.

— Располагайтесь, пан Гавроньский, — сказал Вечорек. Он стоял у двери ванной и машинально водил пальцем по раме картины, изображающей муки святого Себастьяна.

Профессор тяжело опустился в кресло и, подняв голову, посмотрел усталыми глазами на капитана.

Катажине показалось, что с того момента, как они познакомились, Гавроньский постарел лет на пятнадцать, а ведь миновало всего несколько часов.

— Я не могу в это поверить. Не могу. Я знаю, что это правда, но все еще надеюсь, что проснусь — и кошмар рассеется...

Он замолчал. Вечорек развел руками в знак того, что эти надежды, увы, уже не сбудутся.

— За что?! — Гавроньский посмотрел на Катажину, как будто ждал от нее ответа на свой вопрос. — Господи, ну за что? Мы дружили с ним со студенческих лет. Это был самый лучший, самый честный, самый трудолюбивый человек из всех, кого я знал. Конечно, о мертвых — хорошо или ничего, но поверьте мне, он и в самом деле был таким. Вот вы говорили о смертельном враге. Но это немыслимо! У него просто не могло быть врагов. Владек никогда в жизни даже мухи не обидел...

— И тем не менее его убили, — вмешалась Катажина. — Должен же найтись какой-то мотив! А вы не думаете, что здесь может быть какая-то связь с картиной?

— С картиной? Вы имеете в виду «Черного короля»?

— Да.

— Нет, картина тут совершенно ни при чем. Это дело рук какого-то сумасшедшего!

— И кто же он, по-вашему? — спросил Вечорек.

— Не знаю... даже не догадываюсь. Но Владек убит! Да еще этой жуткой стрелой! Нормальный человек никогда бы не пошел на такое.

— Почему же? У арбалета, если, конечно, уметь с ним обращаться, есть определенные преимущества, скажем, перед пистолетом. Он бесшумен, а убивает, как мы убедились, столь же эффективно.

— Вы... для вас все так просто и ясно... как будто такое случается ежедневно... А для меня... для меня все это невероятно... такое не может, не должно происходить в нормальном мире нормальных людей. Я не верю, не в силах поверить! Не в силах...

Он закрыл руками лицо, но вскоре овладел собой и даже заставил себя выпрямиться в кресле.

— К сожалению, пан профессор, вы неправы. Преступления совершаются во всяком обществе. Неверно приписывать их проявлению безумия — даже если они так непостижимы, как это. И неверно, что мертвых всегда поминают только добром. Это кого как. Например, я не убежден, уместно ли это в отношении вашего коллеги. Многое говорит за то, что он был преступником.

— Кем?! — Гавроньский даже привскочил от неожиданности. — Преступником?! Да вы отдаете себе отчет?

— Отдаю, — спокойно ответил Вечорек. — Отдаю, хотя пока не вправе ничего утверждать с уверенностью. К сожалению, приходится считать хранителя музея Янаса преступником, ибо этой ночью, незадолго до его смерти, я видел, как он менял картины. Я видел у него в руках копию «Черного короля», видел, как он вошел в библиотеку и как он, сняв со стены картину, повесил на ее место другую, принесенную им с собой...

Гавроньский попытался вмешаться, но капитан остановил его движением руки.

— Теперь я уже могу сообщить вам и то, что тогда же у главных ворот Боров появилась машина с погашенными фарами, а моя коллега видела человека, который крался от дома к воротам. Коллеге не удалось узнать его, но в свете того, что я вам только что сказал, это был не кто иной, как Янас. Очевидно, заменив картины, он отнес ту, которую считал оригиналом, в машину.

— Но ...

— Минутку, пан профессор. Вскоре после этого хранитель погиб, следует думать, от руки своего сообщника внутри замка. Во всяком случае такова моя первая, предварительная гипотеза. Возможно, сообщник не доверял Янасу или хотел один заграбастать те деньги, которые предназначались обоим. Если все обстоит именно так, как я говорю, то нам остается найти этого сообщника. И найдем мы его быстро, потому что наши люди установили наблюдение за машиной, в которой едет картина, так что птичке не ускользнуть.

— Вам незачем так долго ждать, чтобы узнать, кто убедил хранителя заменить картину. Это был я!

— Вы, пан профессор?!

— Да. Я.

— А можете вы мне сказать, с какой целью?

— Конечно. Ввиду того, что вы мне тут поведали, я считаю своим долгом информировать вас обо всем... — он запнулся. — Признаюсь, даже после смерти Владека, то есть хранителя Янаса, я не хотел говорить вам... Если честно, то я вообще забыл о картине. Два этих события никак не связывались в моем сознании друг с другом. Как вы понимаете, я ничего не знал о машине. Впервые о ней сейчас слышал!

— Вот видите, пан профессор, я ничего от вас не скрываю. Не то что вы! Но я перебил вас. Продолжайте, пожалуйста.

— Значит, так... Как бы это сказать? Когда я зашел за вами, чтобы показать замок, и завел разговор об охране картины, я сделал вывод, что вы ничего... в общем, что вы не гарантируете сохранность «Черного короля», не гарантируете, что его не украдут и не повредят. Вы сами мне так сказали, припоминаете?

Вечорек молча кивнул.

— Вот именно. Я рад, что вы не забыли. После нашего разговора я растерялся. С одной стороны, уголовная полиция уведомляет меня о возможной попытке похищения картины какой-то таинственной международной бандой, а с другой — та же самая полиция, как мне казалось, не имеет никакого плана спасения «Третьего короля». Я получаю иностранные каталоги и знаю, сколько за последние годы было краж и на какие чудеса способны музейные воры, для которых никакие запоры, сторожа или наиновейшие системы сигнализации не помеха. Я колебался. Я помнил, что обещал вам ни перед кем ни словом не обмолвиться о готовящемся ограблении. Но сложилась такая странная ситуация... Понимаете, нас с покойным Янасом многое связывало с этой картиной. И я знал, вопреки вашим выводам, что ему я могу доверять как самому себе. Ведь это был хранитель Боров, директор музея, человек, отвечавший перед обществом за состояние сокровищ, которые находились тут под его попечительством. Поэтому я нарушил обещание, которое с меня взял ваш начальник, и сразу после наших бесед у камина заперся с Янасом и все ему открыл. Мы оба знали, что в запасниках музея хранится копия «Третьего короля», которую много лет назад мастерски изготовил известный вам пан Марчак. Он, кстати, лучший копиист во всей Польше. И мы с Владеком решили, что сами позаботимся о безопасности картины. Каким бы там ни был ваш план, нам показалось, что грабителям подойдет и копия, висящая на месте оригинала. На первый взгляд никто бы и не понял, что перед ним подделка. В кабинете Янаса стоит сейф. Мы договорились, что, когда все уснут, хранитель проникнет в библиотеку, заменит картины, повесит на стену копию, а оригинал запрет в сейф, ключ от которого есть только у него. Когда вы видели, как он несет копию и вешает ее на место подлинника, то это он просто приводил в исполнение наш с ним уговор, и действовал он не как преступник, а наоборот, как спаситель национальных ценностей! Он умер на своем посту. Вот вам вся правда. — Профессор перевел взгляд с Катажины на Вечорека. — Вы вправе упрекнуть меня в том, что я не сдержал слово, но поступить так был мой святой долг. Ведь вы сами, положа руку на сердце, не станете спорить, что полиция оказалась недостаточно сметливой в деле защиты «Третьего короля» от воров.

— Ясно, — сказал Вечорек. — Не буду оценивать ваши действия, тем более, что они кажутся до некоторой степени оправданными после всего, что вы тут говорили. Но позвольте мне задать вам один вопрос: осмотрели ли вы картину после убийства?

— После убийства? — Гавроньский покачал головой. — Не понимаю. Мы же с вами были там одновременно. Да, я видел картину, она висит на своем месте.

— Которая это картина?

— Как это — которая?

Тут с подоконника подала голос Катажина:

— В тот момент, когда пан Янас вошел в библиотеку, там находились два «Черных короля». Копия пана Марчака, которую хранитель принес с собой, и картина, висевшая на стене...

— Да-да, понимаю, — ответил ей профессор, но было видно, что он так ничего и не понял. — А в чем, собственно, дело?

— Сейчас же там находится только одна картина, — закончила мысль Катажина. — Вот мы вас и спрашиваем: где вторая?

— В сейфе, конечно. Янас повесил на стену копию, оригинал отнес в свой кабинет, запер его в сейф и...

— Вы видели, как он выходил из библиотеки?

— Нет.

— Следовательно, вы только предполагаете, что произошло именно так?

А разве могло быть иначе?

— Иначе? — тихо повторил Вечорек. — Могло. Хранитель мог войти в библиотеку, заменить картину и погибнуть от руки убийцы, который взял оригинал и оставил висеть на стене копию пана Марчака, точно так же, как собирались это сделать вы. Возможно, в этом и кроется истинная причина смерти хранителя. Преступник пришел за «Королем», увидел, как Янас меняет картины и понял, что нельзя терять ни минуты, иначе шанс может быть навсегда упущен. И тогда он взял в оружейной арбалет и выстрелил. Потом, оставив труп в библиотеке, убийца отнес картину в машину и преспокойно отправился спать... Ему ничто не угрожало, он ведь не знал, что нас предупредили о похищении.

— В этом случае, — добавила Катажина, — убийца взял ту картину, которую там повесил ты, как мы и планировали.

— Верно, — кивнул капитан. — И если вором был не пан Янас, а его убийца, то мы узнаем, кто это, как только будет задержан водитель машины. Он наверняка скажет, от кого получил «Короля»: ведь одно дело — простая кража, и совсем другое — соучастие в умышленном убийстве с корыстными целями. Тюрьма здорово отличается от виселицы.

— Вы сказали — «убийца взял ту картину, которую там повесил ты»? — Гавроньский встал. — Я не ослышался?

— Нет, пан профессор, вы не ослышались. — Вечорек еле заметно усмехнулся. — Нам тоже не нравятся хищения произведений искусства. Поэтому мы привезли в Боры копию «Третьего короля», выполненную по просьбе Интерпола, и заменили ею подлинник незадолго до того, как эту же операцию проделал хранитель.

— Значит, оригинал спасли вы?

— Да. Это и было нашим главным делом в Борах.

— Но где же он?

— Там!

И Вечорек показал на стоявший у стены чемоданчик.

— Неслыханно! — полушепотом отозвался профессор. — Значит, был еще и третий «Третий король»?!

Капитан перенес чемоданчик на стол.

— На всякий случай, учитывая, что эти «Черные короли» как-то подозрительно размножились, я просил бы вас взглянуть сейчас на картину. Замки этого чемоданчика нельзя открыть, если не иметь двух особых ключиков, так что картина теперь в полнейшей безопасности. Не думаю, что ей может угрожать еще что-нибудь. И все же мне будет спокойнее, если мы спрячем оригинал к хранителю в сейф. Пусть себе лежит там до полиции, которая отправит его под конвоем в Варшаву. Убийца все еще на свободе, мало того, он среди нас. Мы не знаем, кто это и что может взбрести ему в голову.

— Конечно, конечно... — Гавроньский с любопытством склонился над чемоданчиком и погладил пальцем замшу. Вечорек достал из кармана ключи, вставил их в скважины и повернул. Потом он не спеша поднял крышку и откинул предохраняющий картину кусок мягкой ткани.

— Вот он!

— Что... что это?! — отшатнувшись, хрипло прошептал Гавроньский.

Катажина спрыгнула с подоконника и подбежала к столу. Она заглянула в чемоданчик и глухо вскрикнула. Тогда наконец и капитан бросил быстрый взгляд на картину в футляре.

Она находилась все в том же положении, и на ней был изображен «Третий король», но вместо благочестивого черного лика с полотна смотрел череп, а в его пустых глазницах виднелись два маленьких золотых колокольчика.

Глава шестнадцатая, в которой выдвигаются обвинения

— Что за шутки! — негромко воскликнул профессор, не сводя глаз с отвратительной карикатуры на «Третьего короля». — Зачем вы так? Я не криминалист, ваших методов не знаю, но... — Он взглянул на Вечорека, и выражение лица капитана мгновенно изменило ход его мыслей. — Так это... — профессор ткнул пальцем, — это для вас тоже сюрприз?

Он повернулся к Катажине, которая остолбенело уставилась на картину.

— И для вас? По-моему, вы оба удивлены. Так что же случилось?

— Не знаю, — сказал Вечорек. — Пожалуйста, поверьте, я говорю правду. Я и не думал шутить... — Он вынул картину и заглянул в чемоданчик, как будто надеялся, что там прячется оригинал «Третьего короля». Но в чемоданчике лежал только еще один слой ткани.

— Даю вам честное слово, что я своими руками снял картину со стены в библиотеке незадолго до того, как туда пришел хранитель Янас. Там было почти темно.

— Может быть, кто-то подменил картину потом, пока вы были внизу?

— Вы хотите сказать, что это сделал пан Вильчкевич или пани Ванда? Ведь остальные были с нами в библиотеке.

— Нет-нет, — быстро открестился профессор. — Я не собираюсь никого обвинять. На сегодня загадок хватит — причем страшных загадок, так что не будем впутывать сюда еще и ни в чем не повинных людей.

— У нас говорят, — тихо возразила Катажина, — что пока нет виновного, нет и невиновных.

Гавроньский промолчал.

— Как бы то ни было, — капитан взялся за ключи, — чемоданчик снабжен маленькими, но совершенно надежными запорами, и потребовался бы опытный взломщик с целым набором отмычек, чтобы открыть замки, не повредив их. Ключи одни, и они все время были со мной. За это я ручаюсь.

— Это означает, что вот эта мазня висела на стене библиотеки еще в тот момент, когда вы меняли картины, то есть до того, как туда за тем же самым явился Янас?

— Да. — Вечорек поднялся и, поразмыслив, вытащил из ящика ночного столика записную книжку и ручку.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовалась Катажина.

— Упорядочить хотя бы часть фактов, относящихся к картинам, чтобы вконец не запутаться. Думаю, что и пан профессор нам поможет.

— Разумеется, насколько это окажется в моих силах.

— Итак, что мы имеем? Во-первых, картину, которая привезена нами; назовем ее полицейской копией. Она отличается тем, что у одного из колокольчиков отсутствует язычок. Во-вторых, оригинал «Третьего короля», который еще несколько часов назад занимал свое место в библиотеке. Так, пан профессор?

— Да, это я вам гарантирую. Я сам сегодня держал его в руках.

— Когда это было?

— Приблизительно в двадцать два двадцать, когда все уже ушли. Мы с Янасом обсуждали ситуацию, и я машинально взял картину в руки и внимательно осмотрел ее.

— Вы уверены, что это был оригинал?

— Готов в этом поклясться! Специалист в области живописи, конечно, тоже может ошибиться, мало того, это случается довольно часто. Но только не тогда, когда перед ним картина, на которой ему знакома каждая деталь, с которой он, можно сказать, сроднился. Кроме того, рядом со мной стоял Янас. Его очень встревожил мой рассказ о возможном похищении, и картину мы рассматривали вдвоем, да еще знали при этом, что она могла быть подменена. Ошибка в такой ситуации полностью исключена.

— Когда вы расстались с хранителем?

— Спустя несколько минут после того, как «Король» вернулся на стену библиотеки. Мы условились, что Янас заменит полотна около полуночи, точное время мы с ним не обговаривали. Важно было только дождаться, чтобы все разошлись по своим комнатам или даже заснули. По понятным причинам мы не хотели, чтобы кто-нибудь заметил подмену.

— Вы тоже отправились спать?

— Да. Я распрощался с Владеком и поднялся к себе в комнату, откуда не выходил вплоть до того момента, когда закричала Магдалена Садецкая.

— А звона вы не слышали?

— Нет. Честно говоря, если бы не ваши слова, то я бы ни за что в это не поверил. А кроме того, не забывайте, что библиотека находится в самом центре здания, а моя комната — в башне, в конце бокового крыла. Когда-то туда можно было подняться только по винтовой лестнице с первого этажа, но сто лет назад, когда надстроили третий этаж, в толще башенной стены был прорублен вход в мою нынешнюю комнату — тот самый коридорчик, который вливается в главный коридор неподалеку от ваших дверей. Я полностью изолирован там от внешних шумов, не считая тех, которые доносятся через окно. Вот от вас звуки из библиотеки должны быть слышны лучше, ведь эта комната намного ближе к средней оси дворца, отсюда до нее не более десяти шагов. Ваша спальня, — повернулся он к Катажине, — еще ближе, а комната пана Марчака — так та прямо над библиотекой, как, впрочем, и комнаты Садецкой и Жентары. Комната Ванды Щесняк немного дальше, примерно как ваша, но с другой стороны. Янас жил еще дальше, почти у самой лестницы, а напротив него живет Вильчкевич.

— Лестница находится посередине здания и ведет прямо к дверям библиотеки?

— Да, но у нас есть еще одна лестница. Вы наверняка ее не заметили, от коридора она отделена дверью. Как вы видели, оба крыла замка оканчиваются одинаковыми башнями. При перестройке здания одна из них была приспособлена для жилья — там-то я и обитаю. Внутри второй башни есть лестница для прислуги. Она винтовая и ведет с первого этажа на третий. По ней носили воду и дрова в те времена, когда во дворце еще не было водопровода и канализации.

— И что, ею все еще пользуются?

— Да.

— И по ней можно попасть в библиотеку?

— Не сразу. Лестница выходит в последний зал анфилады второго этажа, в так называемый «княжеский кабинет», откуда, миновав маленький салон и большой зал, можно проникнуть в оружейную, а она, как известно, расположена по соседству с библиотекой.

— Жаль, что вы не рассказали мне все это раньше, когда я запирал дверь библиотеки.

— Да я бы и не вспомнил об этом черном ходе, если бы не ваш вопрос. В конце концов, мы же вышли оттуда все вместе, так что...

— Ясно. Но вернемся к картинам. Итак, первая — это наша полицейская копия. Вторая — оригинал «Третьего короля», который пан профессор видел примерно в половине одиннадцатого. Третья — карикатура, которая лежит перед нами. Четвертая — копия пана Марчака, все еще находящаяся в музее. Следует полагать, что именно ее мы с коллегой видели в руках у хранителя. Пока, кажется, все. Карикатура у нас, а одна из картин, которые мы обозначили номерами 1, 2 и 4 должна висеть в библиотеке. В этом случае двух картин недостает. По вашим словам, пан профессор, одна из них у хранителя в сейфе, если, конечно, пан Янас успел унести ее туда. Так или иначе, это не был оригинал. Его взял некто, опередивший и нас, и хранителя, и убийцу. Этот некто забрал подлинник и повесил на его место вот это. Что вы можете сказать об этом творении?

Гавроньский склонился над изображением черепа.

— Что ж, — заговорил он наконец, — это набросок... или даже не набросок, а пародия. — Он выпрямился и развел руками. — Автор хорошо и непринужденно владеет кистью. Не считая самых общих черт, здесь нет даже попытки воспроизвести «Третьего короля». Однако композиция соблюдена, цвета тоже... Неудивительно, что вы впотьмах и спешке взяли эту карикатуру и положили ее в свой футляр — тем более если вы знали, что в библиотеке должен висеть оригинал «Третьего короля». Но автор этой мазни не мог, разумеется, рассчитывать, что сумеет кого-либо обмануть. — И профессор изумленно взглянул на Катажину, а потом на капитана. — А еще этот звон... — тихо добавил он. — И смерть Янаса! Вам не кажется, что тут орудует какой-то безумец?

— Я тоже подумала об этом, — кивнула Катажина. — Но подождем донесений от наших коллег. Если и впрямь окажется, что машина с погашенными фарами не имеет ничего общего с «Третьим королем» и вообще с Борами, то... — она пожала плечами, — то это не совпадение, это — настоящее чудо! В такую метель, как этой ночью, на глухой дороге останавливается машина с погашенными фарами, чтобы ни с того ни с сего взять и уехать! Но человек в парке был, хранителя убили, а «Третий король» исчез! Последнее беспокоит меня больше всего, ведь нас сюда послали спасти его, и нам показалось, что мы справились со своей задачей быстро и наилучшим образом. Но кто-то сыграл с нами злую шутку — и человек погиб!

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним. — Вечорек направился к двери. Он был серьезен. У самого порога капитан внезапно остановился.

— Мы точно знаем, что за пятьдесят пять минут, которые прошли с момента, когда вы с хранителем осматривали оригинал, до момента, когда мы с Катажиной спустились вниз, кто-то украл «Третьего короля» и повесил взамен вот это... — Он вернулся к столу, уложил картину в чемоданчик, захлопнул крышку и спрятал в карман ключи. — Но если оригинал уже был у него, почему он убил Янаса? Этот проклятый череп лишает убийцу единственного возможного мотива! Разве что взаимоотношения людей в замке не совсем такие, как кажется на первый взгляд...

Гавроньский недоуменно заморгал.

— Я вас не понимаю...

— Я сам пока не все понимаю. — Вечорек грустно улыбнулся. — То, что еще несколько минут назад выглядело таким ясным, теперь страшно запуталось. Мы ничего не знаем! Не знаем, кто застрелил хранителя, кто украл оригинал «Третьего короля» и кто является сообщником «Синдиката».

— Может статься, это одно и то же лицо, — предположила Катажина. — Надо только найти общий знаменатель обоих преступлений.

— Одно и то же лицо? — Вечорек хмыкнул. — И это лицо крадет оригинал, заменяет его шаржем, чтобы пропажа поскорее открылась, и к тому же убивает хранителя и возвещает о злодеянии звоном таинственных колокольчиков, о которых в библиотеке, кстати, потом ни слуху, ни духу? Зато с «королями» явный перебор. — Вечорек подозрительно покосился на святого Себастьяна и заключил:

— Вот что, идемте вниз. Если хранитель заменил картины, наша копия у него в кабинете. А если нет...

Приоткрыв дверь, он выглянул в коридор. На другом его конце стоял Жентара и курил. Заметив Вечорека, художник двинулся к комнате Марчака и скрылся там.

... Капитан и его спутники вошли в зал. Их шаги звучали гулко, как в соборе. Перед ними была дверь библиотеки. Вечорек повернул ключ, и высокие створки почти бесшумно растворились. Он отступил, пропуская Катажину, и та, после минутного колебания, вошла в библиотеку первой.

Не потушенная ими лампа освещала неподвижное тело на ковре, накрытое скатертью, и многократно отражалась в стеклянных дверцах шкафов. Вечорек аккуратно обошел труп и приблизился к «Черному королю».

— Можете ли вы нам сказать, пан профессор, что это за картина? Уходя отсюда около полуночи, мы оставили здесь нашу полицейскую копию, и тогда же видели, как хранитель принес с собой другую, по вашим словам, старую работу пана Марчака. Это она?

Профессор бережно снял картину со стены и стал ее внимательно осматривать. Перевернул, исследовал оборот, снова повернул лицом и поднес к лампе. Там он склонился над ней, почти коснувшись ее носом, затем, взявшись за раму, то протягивал, то приближал к себе руку — и наконец изумленно воззрился на Вечорека и Катажину.

— Это не копия Марчака, но и не оригинал, хотя я в первое мгновение не сомневался, что держу в руках настоящего «Третьего короля». Перед нами гениальная копия, и если бы я так долго и внимательно не вглядывался, да еще под влиянием всего того, что произошло здесь сегодня, то я бы и не догадался, что это копия. Она провисела бы сто лет, прежде чем кто-нибудь случайно обнаружил бы, что перед ним не оригинал. Это и есть полицейская копия? Надо отдать должное: ее изготовил специалист.

Вечорек отрицательно покачал головой.

— Насколько я понимаю, наша копия тоже мастерски сделана, но у нее есть одна особенность, которая, как я вам говорил, и отличает ее от оригинала. Создатели копии исходили из того, что вору будет недосуг подробно осмотреть картину и что он не заметит отсутствия язычка у одного из колокольчиков. Этот знак должен был послужить доказательством того, что у «Синдиката» в руках находится та картина, которая похищена в Борах. На этом же портрете все язычки на месте.

Гавроньский снова поглядел на полотно.

— Вы, конечно, отвечаете за свои слова, а это означает...

Он не договорил.

— Это означает, — окончила за него Катажина, — что мы имеем дело с пятым «Третьим королем» за сегодняшнюю ночь. — Она потерла рукой лоб. — У меня голова идет кругом!

— У меня тоже, — вздохнул Гавроньский. — Но за одно я готов поручиться: несчастный Владек даже не подозревал о существовании этой картины.

— Гм, — покачал головой Вечорек. — Я бы сформулировал это иначе. Хранитель при вас никогда не упоминал о существовании данной копии. Знал он о ней или нет, мы сказать не можем, а сам он нам, увы, уже ничего не объяснит. И дело наше опять усложняется, потому что ... — Он запнулся. — Если допустить, что хранитель погиб вскоре после того, как подменил нашу копию картиной, которую мы пока не нашли, то следует допустить и то, что убийство как-то увязано с подменой. Нашей копии здесь нет. Возможно, убийца унес ее, приняв за оригинал, и именно она едет сейчас в машине в Варшаву. Но что же тогда стало с копией Марчака, которой, как говорит пан профессор, Янас должен был заменить оригинал?

— А где сам оригинал? — тихо напомнила Катажина. — По-моему, ты забыл о нем.

— Нет, я не забыл, но оригинала уже не было здесь, когда начались все эти подмены. Его забрал тот, кто повесил на его место мерзкую карикатуру, которая осталась в нашей комнате... Но забудем пока об этом. Итак, всего было пять картин! Хотел бы я знать, что же с ними стало. Одна у меня, другая здесь. А где остальные? Даже если одного «Короля» кто-то похитил, то все равно двух не хватает.

— Копия Марчака должна лежать в сейфе в кабинете Владека, — неуверенно сказал профессор. — Во всяком случае, она там была.

— Лучше всего будет пойти и проверить.

Гавроньский молча повел их. В замке стояла тишина. Все его обитатели заперлись сейчас в своих комнатах и ждали шести часов утра, когда можно будет вызвать полицию. Кто же из них убийца? Как будто туман сгустился перед глазами у Вечорека: вещи, казавшиеся еще час назад абсолютно ясными, вдруг запутались, стали неузнаваемы. Слишком много «королей», слишком много непонятных совпадений — звенящие колокольчики, череп, машина с погашенными фарами... Тут словно переплелось множество происшествий, совершенно не связанных друг с другом. Так ли это? Кто, кроме вора, мог готовиться к нынешней ночи? Кто убийца? Сумасшедший? Или сообщник «Синдиката»?

Профессор шел впереди них по широкой мраморной лестнице вниз. Здесь, у входа в подвал, была неприметная дверь, почти скрытая в деревянной обшивке стены.

Гавроньский взялся за ручку, и дверь отворилась. На столе горела лампа. Вечорек быстро огляделся. Груды бумаг, книги. Шкаф, набитый папками и стопками документов. Никаких следов беспорядка, неразберихи. Хозяин кабинета, очевидно, прекрасно ориентировался в этом кажущемся хаосе. В углу стоял массивный сейф, верно, помнивший еще княжеские времена. Капитан подошел к нему, дернул за кольцо в дверце, и та медленно открылась.

Все трое заглянули внутрь. Сейф был поделен на две части. Большая объемом напоминала холодильник. Над ней находилась полочка для бумаг. Большее отделение сейфа пустовало. Вечорек стал шарить на полочке. Там лежало несколько незаклеенных конвертов с надписями: «Зарплата сотрудников за неделю», «Переплетчик в Варшаве», «Ремонт...»

Он один за другим откладывал конверты на стол. В них были довольно крупные суммы денег, которые составляли, очевидно, месячный бюджет музея в Борах. На каждом конверте были проставлены красным цветом соответствующие суммы.

— Здесь около восьмидесяти тысяч злотых. Неужели хранитель настолько доверял своим сотрудникам, что даже не запирал сейф?

Гавроньский растерянно покачал головой.

— Странно. Сейф всегда был заперт, а ключ Владек постоянно носил с собой. Он был порой даже чересчур щепетильным. В музее еще никогда ничего не пропадало. Да иначе и быть не могло, ведь здесь люди работают, что называется, не за страх, а за совесть. Тем не менее ключ от сейфа Янас всегда держал при себе, на особой цепочке. Кроме того, шифр сейфа знал он один.

— А пани Ванда и пан Вильчкевич?

— Вильчкевич здесь оставался за главного только раз в году — когда Янас уходил в отпуск и передавал ему бразды правления, в том числе и ключи от сейфа, конечно. Но по приезде из отпуска он принимал все дела столь же тщательно, как перед тем сдавал — включая денежные. Это я точно знаю.

Катажина окинула взглядом кабинет.

— Но я не вижу тут никаких ключей.

— Они наверняка при нем...

— Надо бы в этом убедиться, — вздохнул капитан.

Все вышли из кабинета. Вечорек запер дверь и вручил ключ от нее профессору.

— Может, это лишнее, но в сейфе довольно много казенных денег, так что пусть он лучше побудет у вас.

— Да ведь я не служу в музее! Вдруг пан Вильчкевич обидится, что его обошли?

— Это только до появления полиции, — улыбнулся капитан. — Потом коллеги позаботятся о сейфе. Спасибо за помощь.

— Скорее это я вас должен благодарить. Ведь я в какой-то степени отвечаю и за Боры, и за все, что здесь находится. К сожалению, у меня сдают нервы. — Он на мгновение закрыл глаза, но тут же вновь заставил себя открыть их. — Пойдемте, — негромко позвал он. — Мне при этом надо быть?

— Как хотите, — отозвался Вечорек. — Думаю, лучше, чтобы вы пошли с нами. Ведь только вы знаете, как выглядят эти ключи. Но если вы не в силах, подождите нас возле библиотеки.

Они поднялись на второй этаж. У дверей библиотеки Вечорек оглянулся.

— Я с вами, — прошептал профессор. — Мало ли что может быть у него в карманах. Вдруг я окажусь вам полезным? Это мой долг...

Он замолчал.

...Катажина аккуратно, словно боясь потревожить мертвого, подняла покрывало. Материя зацепилась за оперенный конец стрелы, торчавшей из груди Янаса. Закусив губу, Катажина высвободила ткань и глубоко вздохнула. Мужчины стояли, наблюдая, как она быстро и внимательно обыскивает карманы убитого.

Носовой платок... маленький дешевый ножичек с отделкой из искусственного перламутра... цепочка с ключами...

Вечорек наклонился. Цепочка была продета под брючным ремнем.

— Это они? — глухо спросила Катажина, посмотрев на профессора.

— Да, они.

Она прикрыла тело скатертью, встала с колен и протянула ключи капитану. Один из них длинный, со странной, очень сложной бородкой. Другой обычный, с тремя, разной величины, засечками.

— «Шлюсслегер и Краус», старая добрая немецкая фирма, — сказал Вечорек, пряча ключи в карман. — Ясно, что хранитель вышел, предполагая тотчас же вернуться. Он забрал из сейфа копию и хотел как можно скорее положить на ее место оригинал. Но в библиотеке его подстерегала смерть, и вернуться ему не пришлось. Сейф остался открытым, а ключи не тронуты. Убийцу совершенно не интересовало содержание карманов пана Янаса. Его занимал только «Черный король».

— Значит, хранитель погиб спустя несколько минут после того, как вошел в библиотеку, — сказала Катажина. — Убийца не видел, как мы меняем картины. Иначе бы он знал, что мы опередили хранителя.

— Да, — кивнул Вечорек.

Гавроньский переводил глаза с одного на другую, пытаясь понять суть их разговора.

— Почему же мы не столкнулись с ним?

— Наверное, он спустился по черной лестнице и остановился у двери, ведущей из оружейной в библиотеку. И вот машина с темными фарами ждет, а сообщник «Синдиката» наблюдает через щель в двери сцену, которая может погубить все его замыслы. Хранитель входит в библиотеку, снимает картину и вешает на ее место другую, — очевидно, копию. Убийца хватается за арбалет, который как нарочно оказался у него под рукой, и стреляет. Затем забирает картину, которую принимает за оригинал, и относит в машину. Ты видела, как он крался под деревьями, а потом возвращался в замок.

— А что произошло с копией хранителя?

— Пока мы этого не знаем. Убийца, несомненно, должен был спрятать ее, чтобы не подсказать следствию мысль о подмене Риберы. Не забудь, что преступник не подозревает о присутствии в Борах полиции, как и о том, что мы осведомлены об опасности, грозящей «Третьему королю».

— Послушай, — сказала Катажина, — а ведь эта банда должна была снабдить преступника своей копией! Что если картина, которая висит тут сейчас, и есть та самая копия? Вот и пан профессор говорил, что это гениальная имитация.

Гавроньский закивал.

— Это писал не любитель, клянусь вам! В Европе наперечет художники такого уровня.

— Но кто же украл оригинал? — шепотом спросил Вечорек. — Где он, если «Синдикат» увез нашу копию? Кто опередил всех и повесил вместо оригинала этот идиотский череп? И наконец, кто звонил, чтобы, в соответствии с легендой, возвестить всем о смерти хозяина Боров?

Наступила тишина, которую вновь нарушил Вечорек.

— Жаль, пан профессор, — сказал он жестко, — что вы не помогли хранителю менять картины. Ведь это было бы вполне естественно. Вы посвятили его в суть дела, сообщили о возможной попытке похищения и о том, что мы из полиции. Когда все вышли, вы с ним остались вдвоем — только вы и он. Что было вам тогда же и заменить «Третьего короля»?

— Мы решили подождать, пока все уснут. И в первую очередь — вы двое. По понятным соображениям мне не хотелось, чтобы вы что-то заподозрили.

— Но что вам мешало остаться вместе с хранителем? Вдвоем менять картины даже сподручнее. Один сторожит, а другой занимается делом.

— Не знаю... — растерянно развел руками Гавроньский. — Ума не приложу, почему мы так не поступили. Янас был бы жив, будь я тут с ним... Если бы знать! — Он замолк и поглядел на покойного. — Я бы полжизни отдал, чтобы вернуть время на несколько часов назад.

Но это невозможно. Наверное, то, что я вам скажу, ужасно глупо, но меня тогда просто сморил сон. Здешний воздух всегда так на меня действует. А Владек все равно собирался еще поработать. Он любил работать по ночам, и я не усмотрел во всем этом ничего особенного. Замена картин мне казалась не таким сложным делом. Он же был хранителем, следовательно, мог передвигаться по музею куда бы то ни было днем и ночью, не возбуждая ничьих подозрений.

Вечорек хмыкнул.

— Звучит убедительно, пан профессор, и все же... Хотя у меня нет оснований не верить вам.

— Но все это правда! — чуть ли не с отчаянием вскричал Гавроньский.

— Конечно, — кивнул капитан. — Но вот вся ли правда?

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Только одно: что мне кажется немного странной эта ваша внезапная сонливость. Я слушал вас, воображая себя на вашем месте после того, как вы отправились к хранителю Янасу и объявили, что в замке находятся двое сотрудников полиции и некая международная организация собирается украсть «Черного короля». Вы не производите впечатления человека, которого ничто не волнует или который недооценивает сложившиеся обстоятельства. Будь вы таким, вы не беспокоились бы так о картине. И вот вы говорите с Янасом, сообщаете достаточно волнующие, по сравнению с предметами ваших обычных бесед, новости — а потом зеваете и идете спать. Не тот вы человек, чтобы вот так взять и уйти, и уж тем более бросить друга! Если только... если только у вас не было иной причины, кроме приступа сопливости. И пусть ваши слова звучат вполне правдоподобно и противопоставить им мне нечего, я совершенно не уверен, что вы сказали нам всю правду. Скорее я склонен считать, что вы кое-что скрыли. А в ситуации, когда среди нескольких невиновных прячется убийца, благоразумным людям следует держаться правды, если, конечно, у них нет намерения лгать.

— Да как вы... Вы не имеете права так говорить!

— Как частное лицо — имею. Точно так же, как вы, пан профессор, имеете право сказать мне частным образом все, что пожелаете. — Вечорек помолчал. — Не хотите ли, пользуясь случаем, добавить что-либо к вашим показаниям или изменить их?

Гавроньский пристально посмотрел на него.

«Он насторожился — больше ничего. Теперь он не скажет ни слова. Зачем было с ним так?» — подумала Катажина, внимательно наблюдавшая за обоими.

— Это все? — спросил Гавроньский.

— На данный момент — да, — вежливо поклонился капитан. — Мы крайне признательны вам за помощь.

Гавроньский напрягал все силы, чтобы овладеть собой. Катажине показалось, что он собирается что-то сказать, но профессор только плотнее сжал губы.

— Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в моей комнате, — проговорил он наконец.

Вечорек еще раз поклонился, и ученый вышел из библиотеки, стараясь не глядеть на покойника, лежавшего на полу.

— Зачем ты сказал ему все это? — спросила Катажина.

Вечорек не слушал ее.

— Оба вы врете, — бурчал он. — И глупо делаете, ведь этим вы только мешаете следствию. Очень глупо... если только один из вас не убийца. Тогда все логично.

— Кто — не убийца? — удивилась Катажина.

Капитан повернулся в ее сторону.

— Кто? Да мало ли кто на этом свете, так же, как и в Борах — за одним небольшим исключением, которое лишь подтверждает общее правило.

Катажина пожала плечами.

— И что же дальше, мой загадочный шеф? — Вопрос прозвучал скорее сердито, чем иронически. — Ищем дальше? Боюсь, мы найдем еще несколько десятков копий «Черного короля», — пяток в каждой комнате, а убийцу так и не настигнем.

— Копий больше не будет, — решительно сказал Стефан. — Я много бы отдал за то, чтобы нашелся оригинал, но...

Он запнулся.

— Когда я ходила в школу, учительница всегда говорила, что фразу надо доводить до конца.

— Это в том случае, когда точно знаешь, что хочешь сказать. Пойдем!

Глава семнадцатая, в которой вновь слышится свист летящей стрелы — и не один раз

— Куда это мы? — спросила Катажина, когда они были на лестнице, ведущей на третий этаж.

— Куда? — он помедлил. — В нашу комнату, хоть ненадолго. Пора обобщить, что же мы знаем.

— Бог в помощь! Я-то не буду и пытаться, но ты получишь в моем лице самую внимательную слушательницу из всех, какие были в твоей жизни! Но как бы мне хотелось самой поймать этого негодяя, который...

Она не договорила, так как, едва она встала на верхнюю ступеньку, в коридоре слева скрипнула дверь.

На пороге своей комнаты появилась Магдалена Садецкая и при виде Вечорека и Катажины улыбнулась томной, усталой улыбкой.

— Как хорошо, что я вас вижу, — вполголоса сказала она. — У меня кончились спички. Полчаса сижу одна и не могу закурить сигарету. Чуть с ума не сошла, а выходить боялась...

Катажина сунула руку в кармашек пижамы.

— Вот, возьмите, и можете оставить их себе.

— Спасибо большое, — отозвалась Садецкая.

Катажина поднесла руку к глазам.

— Где это я так испачкалась? Что-то липкое... — Она взглянула на халат и на уровне колен увидела небольшое белое пятно. — Краска или еще что-то.

Достав носовой платок, она вытерла руку.

— Давайте зайдем ко мне, — предложила Садецкая и отступила в глубь комнаты. Дверь с выломанным замком заскрипела.

— Не хочется вас беспокоить, — сказал Вечорек.

— Спать я все равно не буду. Не смогу. Пожалуйста.

Катажина и Вечорек решительно вошли.

Магдалена присела на кровать и показала им на стулья. Вечорек прикрыл дверь и, придерживая ее руками, встал у входа.

— Неприятно, должно быть, жить сейчас в комнате, которая не запирается? — добродушно спросил он. — Мы с женой только что говорили о том, какая вы смелая — ведь все это так страшно, правда? Кошмарная история! Не каждый день случаются такие чудовищные вещи! Мы оба решили, что это был маньяк, проще говоря, сумасшедший. Должно быть, он как-то смог сюда проникнуть. Мы так считаем, хотя все твердят, что здесь на редкость надежные решетки, собака и сигнализация. Но чудес не бывает. И никто из живущих в замке не оставляет впечатления душевно неуравновешенного человека. Разве что... — он перешел на театральный шепот, — разве что пан Вильчкевич. То есть это нам с женой так кажется, но упаси Бог, мы его не подозреваем! Это слишком тяжелое обвинение, чтобы вешать его на всех подряд. Со временем приедет полиция, и скорее всего станет ясно, что мы ошибались. А вы что думаете обо всей этой истории? Между нами, конечно.

Магдалена глубоко вздохнула и вдруг задрожала, как от приступа лихорадки.

— Я? Я пытаюсь ни о чем не думать, — сказала она тихо. — Я страшная истеричка. Вела себя как идиотка, но этот звон, знаете ли... Потом, на лестнице, я было заставила себя поверить, что это чья-то глупая шутка. Подумала на Марчака с Жентарой... и даже на вас! Решила, что, может, вы как поэт вздумали для знакомства так пошутить. Но когда я увидела... — Садецкая вновь вздохнула. — Это ужасно! Я ничего не понимаю, ничего... Этого не могло случиться — но все же случилось!

— Да-да. Мы с мужем чувствуем то же самое, — кивнула Катажина. — Это похоже на какой-то страшный театральный спектакль. Вот-вот окажется, что стрела бутафорская, а актер жив и невредим и кланяется публике. А потом зажжется свет, и мы разойдемся по домам. Но только... все это правда.

Магдалена подняла руку и тут же безвольно опустила ее.

— Боже, как я устала. А уснуть не могу. Приедет полиция, будет нас мучить. Что? Кто? Когда? Это будет хуже всего! Говорить совершенно с посторонними людьми! Они ведь даже не дадут нам уехать отсюда. Да еще эти дурацкие фрески! Пусть тут перебьют хоть сотню хранителей — работу нужно будет сдать, иначе не заплатят. А я не так богата, чтобы позволить себе бросить работу, когда она почти готова. Вы и не знаете, как вам повезло, что как только окончится следствие, вам удастся уехать из Боров, чтобы никогда сюда не вернуться!

— Но в сложившихся обстоятельствах вас наверняка никто не станет принуждать...

Магдалена только слабо улыбнулась.

— Ну, мы пойдем, — сказал капитан. — Если вам вдруг станет плохо, постучитесь к нам. Без всякого стеснения!

— Большое вам спасибо. Вы идете к себе?

— Да. Впрочем, не знаю. Мне как-то сейчас не сидится на месте. Мы бродили по замку, думали, может... — Он развел руками. — Ведь если этот маньяк где-то прячется, то наш долг...

— Стефан у меня такой! — с нескрываемой гордостью сказала Катажина. — Не испугается и сумасшедшего с арбалетом, если надо исполнить свой долг.

Магдалена молчала, лишь на ее губах опять мелькнула слабая вымученная улыбка.

Уже в дверях их настиг ее негромкий возглас:

— Спасибо за спички.

В комнате Вечорек перевел дух.

— Хороша парочка профессиональных идиотов! — злорадно зашипел он. — Мы были бы с тобой отличными супругами. Я и не знал, что ты такая замечательная актриса!

— Мы с мужем мало бываем вместе, ведь он чаще витает в облаках и беседует с духами великих, осеняемый крылами муз, а на мою долю остаются сковороды да пылесос. Но пора бы тебе спуститься на грешную землю...

— Ты о чем?

— О том, что пришло время поговорить с особой, которая сознательно лжет нам, в чем мы ее можем без особых усилий уличить. Я имею в виду пани Ванду, которая спит так крепко, что ей даже невдомек, что спит она не в своей постели.

Стефан хмыкнул.

— Я знавал многих женщин, которые далеко не всегда засыпали в своей постели.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь, мой дорогой заслуженный соблазнитель, но согласись, что не всякая смогла бы так хладнокровно лгать при виде шефа, застреленного из арбалета. А пани Ванда и глазом не моргнула. Ну что, идем?

Капитан кивнул. Уже на пути к двери он вдруг остановился.

— А если наша беседа с пани Вандой окажется абсолютно банальной, и ее объяснения нас полностью удовлетворят? Что тогда?

— Тогда надо будет вплотную заняться колокольчиками. Если мы их не найдем в библиотеке, значит их забрали оттуда же та же Ванда или Вильчкевич. Ведь все остальные были в тот момент, когда звенели колокольчики, на нашем этаже.

Стефан снова кивнул.

— Хорошая идея. Но я не люблю поспешных выводов.

— Чем тебе не понравились выводы?

— Лишь тем, что они несколько поспешны. Идем к Ванде! Вот только под каким предлогом?

— Да хоть за спичками!—усмехнулась Катажина. — Или давай скажем ей, что мы все думаем, думаем — и не можем понять, как же это она при всех сказала, что спала, а мы заходили к ней после этого звона, и комната была пуста? И что нам с мужем не хотелось бы, Боже сохрани, выдавать такую милую и интеллигентную девушку, когда полиция станет выспрашивать у всех, не заметил ли кто что-нибудь подозрительное.

— А потом?

— Что — потом? Ты еще не знаешь, что она нам ответит?

Вечорек улыбнулся.

— Вперед!

Они на цыпочках выбрались в коридор. Вокруг было все так же тихо. Подойдя к комнате Ванды, Катажина негромко постучала.

Они подождали. Из-за двери не доносилось ни звука.

— Может, спит, — прошептала Катажина и постучала еще раз. Тишина.

Вечорек взялся за ручку, и дверь открылась.

В комнате горел свет. Стоя на пороге, Стефан с Катажиной огляделись по сторонам. Вечорек показал на кровать.

— Она еще даже не ложилась, — шепнула Катажина.

— Вот именно. Но где же она может быть? — Вечорек нахмурился. — Неужели... А если я ошибаюсь? Тогда...

— Что ты сказал?

— Нет-нет, это я так, — замотал он головой. — Пойдем в библиотеку. Похоже, и впрямь остается заняться колокольчиками. — Они вышли из комнаты, прикрыли за собой дверь и на цыпочках двинулись по коридору к лестнице. За окном в конце коридора неожиданно завыл ветер, как бы напоминая, что метель еще не кончилась.

И вот они вновь в библиотеке. Вечорек глубоко вздохнул.

— Кажется, я знаю, кто убил беднягу, — сказал он, взглянув на мертвое тело. — Но пока есть хоть малейшая возможность того, что это совершил не тот, на ком я остановился, я не вправе записывать его в убийцы.

— Кого ты имеешь в виду?

— Подумай и ответь себе сама. Так будет лучше. Я не хотел бы давить на тебя, чтобы, наоборот, сравнить твой вывод с моим.

Катажина беспомощно пожала плечами.

— Тут можно назвать любое из пяти имен. Мне кажется, что твердого алиби нет ни у кого, хотя доказать, что кто-то из них — убийца, я бы тоже не взялась. Да еще эти картины... Они совсем сбивают меня с толку. Я не понимаю, как ты вообще видишь что-то во всем этом круговороте копий? А машина у ворот? Нет, сдаюсь. Убить мог любой.

— Да нет, — задумчиво отозвался капитан. — Впрочем, сейчас нас интересует другое: есть или нет в библиотеке колокольчики либо какой-то иной предмет, который мог издавать слышанные нами звуки?

Для начала они легли на ковер и заглянули под ближайший шкаф. Потом Катажина направилась к камину и принялась прилежно осматривать висевшие по сторонам картины и ощупывать стенные выступы.

Стефан же, встав на колени, собрался заглянуть под следующий шкаф. Но не успел, потому что его взгляд случайно упал на дверь оружейной. Между створками чернела узкая щель. Странно, он мог поклясться, что минуту назад ее там не было.

Щель расширилась, и дверь тихонько скрипнула. Катажина резко обернулась и прямо перед собой между дверными створками увидела металлический наконечник стрелы, нацеленный ей в грудь.

Вечорек, не раздумывая, схватил обеими руками край ковра и сильно дернул его. Катажина как подкошенная упала на пол, едва-едва успев подставить руки, чтобы защитить лицо.

И тут же над ее головой раздался зловещий свист.

Вскочив, Вечорек молнией метнулся к двери оружейной, но та мгновенно захлопнулась, и в двери повернулся ключ.

Капитан с разбегу ударил в дверь плечом, однако она даже не дрогнула. Тогда Стефан схватил за руку Катажину и потащил ее к лестнице. Они быстро побежали вниз по мраморным ступеням.

— Куда это мы? — прошептала, переводя дух, Катажина, когда они ненадолго остановились в холле.

— Тише. — Вечорек приложил к губам палец и, сунув в карман руку, щелкнул предохранителем пистолета. Они на цыпочках двинулись к двери, ведущей в подземелье.

Их сразу же обдало волной холода. Слабые лампочки под сводчатым потолком все так же отбрасывали на влажные стены свой тусклый свет.

Вдалеке виднелась полуоткрытая дверь, из-за которой доносился хриплый голос Вильчкевича:

— Признавайся! Ну!

Оружейник стоял, широко расставив ноги и держа перед собой заряженный арбалет. Взгляды Стефана и Катажины обратились на деревянный щит, на котором всего лишь несколько часов назад они видели гротескное изображение воинов в старинных одеждах. Воины, впрочем, никуда не делись, но не они были сейчас той мишенью, в которую целился Вильчкевич.

У щита неподвижно стояла Ванда, а у ее плеча торчала глубоко вонзившаяся в дерево стрела.

«Святой Себастьян», мелькнуло в голове у Вечорека.

Ванда в смертельном испуге смотрела на Вильчкевича, который бесстрастно произнес:

— И не вздумай шевельнуться или закричать, все равно никто тебя не услышит. Ты лгала. Лгала над его трупом, без зазрения совести, не чувствуя никакой жалости или сострадания. Я тебя тоже не пожалею. Я требую, чтобы ты созналась. Здесь, сейчас. Больше ничего. А потом... потом не знаю, что я сделаю. Может, убью тебя, а может, передам в руки полиции. Не знаю. Но ты должна сознаться. Ну!

Но Ванда молчала, не сводя глаз с острия стрелы. Вильчкевич приподнял арбалет...

В этот момент оружие выпало из рук Вильчкевича и отлетело к стене. Он было дернулся, но простой на первый взгляд захват капитана не дал ему сдвинуться с места.

Катажина подбежала к Ванде, которая едва держалась на ногах.

— Она бы созналась, — шептал Вильчкевич. — Слышите!

Стефан ослабил хватку.

— На ее месте я бы тоже сознался, — спокойно возразил он. — Но за принуждение возможного преступника к признанию пыткой привлекают к уголовной ответственности. Вдобавок, промахнись вы сантиметра на два, в Борах была бы вторая смерть за ночь!

— Я бы никогда не промахнулся, — вскинув голову, ответил Вильчкевич и взглянул на Ванду, которая, тяжело дыша, стояла у стены. — Сомневаюсь, что от нее можно было добиться правды обычными средствами, пан Умник. Не знаю, что вам тут понадобилось, но, дай вы мне еще хоть пять минут, я получил бы ее письменные показания, и суду было бы нечего делать.

— Боюсь, что признания, вырванные подобным способом, в суде не имели бы силы, так что пани Ванде даже не потребуется доказывать свою невиновность.

— Невиновность?! — Вильчкевич подбежал к Ванде. — Может, ты сама расскажешь этим ревнителям твоей невиновности, откуда я знаю, что это ты убила Владека?

Ванда молчала. Катажина инстинктивно загородила ее собой, и Вечорек слегка улыбнулся. Он вдруг подумал, как изумился бы пан Вильчкевич, если бы обнаружил, что это хрупкое, слабое юное создание способно обезвредить взрослого мужчину ничуть не хуже своего мужа.

— Ну, выкладывай! Не стесняйся! Скрыть все равно не удастся. Расскажи, как я зашел к тебе в комнату, ни о чем не подозревая, только чтобы поговорить с тобой... Как-никак мы здесь служим, остальные в музее чужие... Так вот, я зашел к тебе — и сразу понял, что ты солгала. Этой ночью никто даже не дотронулся до твоей постели. — Он повернулся к Вечореку. — Постель была не смята! А в библиотеке она лгала нам в глаза! Но вот кое в чем она допустила, как и все убийцы, ошибку — и мне все стало ясно. О, я и вида не подал! — Он зло усмехнулся. — Я позвал ее сюда, сказал, что нашел нечто важное, улику, которую должен ей показать. Она, вероятно, обрадовалась, подумала, что обвинят невиновного. Пошла со мной, ничего не заподозрив. А потом я взял арбалет... Она не могла и пошевелиться, это точно. И закричать не посмела. — Он повернулся к Ванде. — Но если ты надеялась выкрутиться, то ты меня, дорогуша, недооценила! Не ворвись сюда так некстати эти люди, я бы уже держал в руках твое письменное признание. Хотя, может, оно и к лучшему, что нас тут четверо. Советую лучше выложить все как на духу. Не то... — он зловеще помолчал. — Клянусь, что ты не выйдешь отсюда, покуда не скажешь, как и почему ты его убила!

Ванда смотрела на него, как загнанное животное.

— Но я его не убивала, — сказала она так тихо, что даже стоявшая подле нее Катажина не без усилий уловила ее слова.

— Что? Не убивала?

— Нет.

— И ты воображаешь, что полиция тебе поверит? К счастью, я побывал в твоей комнате и заявлю в любом суде, что ты лгала, лгала цинично, хладнокровно — и это спустя несколько минут после гибели Янаса!

Ванда молча закрыла руками лицо и прислонилась к деревянной панели с мишенями. Вечорек мысленно отметил, что вот и атакующий воин с пикой словно метит в нее.

— Если вы не убивали пана Янаса, вам придется объяснить некоторую несообразность ваших поступков. Боюсь, что это необходимо. Иначе вам и впрямь никто не поверит.

— Несообразность! — Вильчкевич так громко щелкнул пальцами, что под потолком отдалось эхо. — Подходящее словечко, ничего не скажешь! Да неужто вы не видите, что перед нами самый изощренный и хитрый убийца на всем белом свете?! Девушка с глазами дикой серны, тихий голос и... как это... хорошие манеры... Так ведь это называется? Хорошие манеры! Да это же волчица в овечьей шкуре! Она лгала нам в библиотеке, лжет и сейчас! И будет лгать, пока ее не изобличат как подлую лгунью и не отправят на виселицу. И только тогда я вздохну спокойно и поверю, что есть на свете справедливость и что Владек отомщен!

— Но я же его не убивала! Не убивала! — выкрикнула Ванда. И вдруг оторвалась от стены и шагнула вперед. Плотину молчания прорвало.

Она не замечала ни Вечорека, ни Катажины, а говорила только для одного Вильчкевича.

— Ты же знаешь, что у профессора Гавроньского есть жена, которая вот уже два года умирает в санатории. И двое детей... Мы любим друг друга... но она... она не должна ничего знать, пока жива. Это было бы преступлением по отношению к ней и детям. — Ванда понурилась, но тут же воспряла и заговорила взахлеб. — Да, он солгал, и я тоже. Ты прав, ты сразу нас раскусил. Можешь гордиться! Да только это не поможет ни хранителю, ни мне, ни вам... — Она помолчала и добавила тихо: — Ты хотел знать, где я была, когда убили Янаса. Теперь ты это знаешь. Я спала в чужой комнате. И ничуть не стыжусь, потому что люблю этого человека. И этих детей... Я собиралась заменить им мать. Собиралась. Но сейчас все кончено. Из-за тебя. Я буду вынуждена исповедаться на суде, чтобы спасти себе жизнь. И он тоже. Хотя я уже не хочу больше жить... — Она подняла голову и уставилась в пустоту невидящим взглядом. — Что вы сделали со мной? За что? В чем я виновата перед вами? Ведь я люблю его... И он меня любит... Но люди это перетолкуют по-другому. Молодая секретарша и профессор... Тебе есть чем гордиться. Я призналась. Беги в полицию, беги, куда хочешь... Раструби всем, что ты про нас с ним знаешь. Пусть это дойдет до его умирающей жены, до детей и сослуживцев. На пару дней это станет сенсацией! И нашей любви как не бывало...

Она резко повернулась к стене и закрыла ладонями лицо.

— Боже мой, — прошептал Вильчкевич. В другой ситуации перемена, происшедшая с ним, пожалуй, показалась бы забавной. Вильчкевич безвольно опустил руки и забормотал что-то совершенно нечленораздельное. Потом вдруг кинулся к плачущей Ванде.

— Ванда! Ванда, ради Бога! Прости! Разве мне могло прийти в голову?.. Это все нервы, понимаешь, нервы! Владек умер, и все как обезумели... Но поверь, никто ничего не узнает... — Он повернулся к Катажине. — Ведь вы тоже никому ничего не скажете, верно? Ванда, послушай меня... да послушай же! Ну, прости, прости! Я забыл все, что ты тут говорила. Честное слово!

Девушка не отвечала и не отнимала рук от лица, а только мотала головой.

— Успокойтесь! — Катажина легонько коснулась ее плеча. — Вам лучше пойти лечь и отключиться от всего этого... недоразумения.

Она обняла покорную Ванду и медленно повела ее к выходу...

— Черт меня побери, — сказал Вильчкевич, ударив себя кулаком в лоб. — Какой же я идиот! Как я мог ничего не замечать?! Конечно... ну конечно же! Бедняжка... А я-то, я... Боже, какое счастье, что вы вовремя подоспели! А то я еще такого мог натворить! — Он подобрал с пола арбалет, зарядил его и выстрелил наугад по мишеням. Выстрел привел его в чувство.

— Я ухожу, — подал голос капитан. — А вы постарайтесь теперь держаться некоторое время подальше от пани Ванды...

В холле Вечорек нагнал обеих девушек.

— Вильчкевич вас долго мучил? — спросил он вполголоса.

— Я не знаю, — страх в глазах Ванды успел уже смениться печалью. — Мне казалось, что это длилось часами... Боже мой, как же я боялась, — вырвалось у нее. — Я думала, он сошел с ума! А потом я испугалась еще больше, решила, что вы пришли арестовать меня... или его... и что сейчас все сбегутся... и тогда...

— Мы — арестовать?! — Катажина вцепилась в перила.

— Ну да, ведь Хенрик, то есть пан профессор, рассказал мне, кто вы. Он так беспокоился о картине, что поделился со мной.

— Гм, — развел руками капитан. — Профессор Гавроньский явно не страдает излишней скрытностью. Впрочем, к вам он, несомненно, испытывает безграничное доверие.

Вечорек тронул Катажину за плечо.

— Думаю, лучше вам с пани Вандой пойти в ее комнату и запереться там. А я еще загляну в библиотеку: надо же довести до конца наши поиски. Девушке нельзя оставаться одной, а библиотека для нее не самое подходящее место. Надеюсь, ты со мной согласна?

— А он... он все еще лежит там? — произнесла дрожащим голосом Ванда.

— Да. Так что идите наверх и ждите меня там. Я появлюсь минут через пять-десять.

Катажина кивнула, и они с Вандой стали медленно подниматься по лестнице. Стефан глядел им вслед. Только заслышав звук запираемой двери, он повернулся и вошел в библиотеку.

Глава восемнадцатая, в которой читатель, если он еще не догадался, узнает, кто убийца, а капитан Вечорек прольет свет на тайны прошедшей ночи в замке Боры

Он посмотрел на часы. Пять. Вскоре этот громадный замок наполнится людьми. Четверо положат на носилки тело, лежащее на ковре, и отнесут его в машину, которая будет ждать внизу. Хранитель музея Владислав Янас навсегда покинет свои владения.

Вечорек неторопливо запустил руку в карман и вытащил сигарету, но, раздумав, вернул ее на место. Кто убийца? Ему казалось, что он знает ответ, однако... Да нет, все верно. Убийца словно сам явился перед ним и громогласно признавался в содеянном.

Но в этой кошмарной головоломке недоставало пока нескольких деталей; их нужно будет восстановить, и картина станет полной.

Капитан огляделся. Колокольчики. А что если...

Он дошел до камина — и резко замер. Правая рука скользнула в карман пиджака и сжала пистолет.

Звук из камина повторился, и в золу упал с тихим стуком осколок кирпича. Вечорек шагнул вперед и наклонился.

Опять тот же звук. Тишина. Шорох. И тут в камине показалась пара ног. Капитан мгновенно обхватил их и изо всей силы потянул вниз. Ноги дернулись, и в дымоходе раздалось ругательство — и кто-то свалился в очаг, увлекая за собой Вечорека.

Капитан поднялся с пола первым.

— Руки вверх!

Вороненый ствол пистолета целил в грудь художника Марчака, который сидел в камине, удивленно уставясь в дуло.

— Не стреляйте, — тихо попросил он. — Ради Бога, не стреляйте. Я, то есть он, вот... Возьмите, только не стреляйте.

Он, не вставая, протянул капитану какой-то рулон.

— Что это?

— «Третий король». Оригинал.

Марчак пошевелился, и Вечорек не расслышал еле различимый скрип двери в оружейную.

— Возьмите его... только не надо меня... Я знал, что это вы, — лихорадочно говорил Марчак. — Знал, но никому ничего не сказал. Не стре...

В этот момент Вечорек почуял у себя за спиной что-то неладное и обернулся. Поздно. Огромный серебряный поднос в руках Жентары обрушился капитану на голову. Все закружилось перед ним, и он погрузился в темноту.

— Прилягте, — предложила Катажина. — Вам уже нечего бояться. Мы постараемся, чтобы вам не пришлось пересказывать в суде эти... эти подробности. А пан Вильчкевич наверняка будет молчать. Мне кажется, он ужасно угнетен тем, что заварилось на этой его адской кухне.

Ванда слабо улыбнулась и в изнеможении опустилась на постель.

— Боже мой, — сказала она сокрушенно. — Какая же я эгоистка! Хранитель умер, а я переживаю лишь о своих проблемах...

— Все мы так... — Катажина присела рядом и закурила. — Сейчас, когда вы знаете мою профессию, я не скрою, что поначалу это меня тоже удивляло. В каждом деле всегда фигурируют люди, которые затрудняют работу, утаивают улики или запутывают следы по причинам, которые со стороны кажутся невероятно глупыми, а между тем...

Она не договорила. Снизу донеслись глухие мужские возгласы:

— Поймали! Вот он! Убийца!

Ванда так и подскочила с постели, и обе девушки кинулись вниз.

В коридоре Катажина заметила Садецкую, которая тоже выбежала из своей комнаты. Из-за поворота, ведущего в башню, показался профессор.

Все спешили в библиотеку.

— Поймали! — снова крикнул кто-то, и Катажина узнала голос Жентары.

Она поколебалась, а потом, словно не придав значения крикам снизу, вошла в одну из комнат.

У Стефана все еще разламывалась голова, но он различил стены библиотеки, которые, качнувшись туда-сюда, встали, наконец, на свое место. Он уселся на ковер, потирая голову. Потом поднял глаза. Вокруг него сгрудились люди, которые не спускали с него глаз. Жентара даже поднял поднос, как бы намекая, что стоит еще чуть-чуть пошевелиться — и...

— Не надо. — Марчак наставил на капитана его собственный пистолет. — Он не убежит.

Жентара неохотно положил поднос на стол.

— Где же убийца? — спросил Гавроньский.

— Как это — где? Вот! — Марчак показал стволом пистолета.

— Вы сошли с ума! Это же капитан полиции, да еще из Главного управления в Варшаве!

— Капитан полиции? Но ведь... — Марчак, казалось, от изумления потерял дар речи. — Но ведь он хотел меня...

— Тяжелый оказался поднос, — тихо констатировал Вечорек. — Прекрасное серебро, я полагаю. Поосторожнее, пожалуйста: как это ни странно, мой пистолет заряжен.

И он снова потер рукой лоб.

— Только этого мне недоставало, да еще как раз в тот момент, когда так надо сосредоточиться...

Марчак опустил пистолет дулом вниз.

— Боюсь, что эти два гражданина приняли меня за убийцу, — пожаловался капитан профессору. — И кажется, они все еще до конца не поверили, что это не так. Но понадобится лишь небольшая поправка, и все встанет на свои места. Убийца действительно находится в этой комнате.

— Кто он? — глухо спросил Вильчкевич.

— Потерпите... Пан Жентара так врезал мне по голове, что она едва не скатилась с плеч... Еще секундочку... Ну вот, все в порядке, как будто я сумел собраться с мыслями, а это уже кое-что. Итак, перед нами оригинал «Третьего короля»?

— Да.

— Вы можете подтвердить это, пан профессор? А то мы их этой ночью видели столько, что я... — Он схватился за лоб. — Вот закончу с убийством и подам на вас в суд за хулиганство! Удар тяжелым предметом по затылку с целью... Впрочем, вы скажете, что хотели как лучше. Сейчас проверим! Это оригинал, пан профессор?

— Вне всякого сомнения. — Гавроньский, который между тем успел развернуть и внимательно осмотреть картину, бережно положил ее на стол.

Вечорек повернулся к обоим художникам.

— А колокольчики вы спустили через дымоход, не так ли?

Они молча кивнули.

— Вы, стало быть, вздумали подшутить над вашей коллегой. Хороша шутка, ничего не скажешь. Но я знал об этом чуть ли не с первой минуты. Вас выдали спички.

— Как вы могли... — прошептала Садецкая.

— Ну, они же не предполагали, что здесь лежит тело хранителя.

— Какие спички? — спросил Марчак.

— Сейчас, — ответил ему Вечорек, — сейчас объясню. Но лучше начнем с начала. Во-первых, уже потому, что это старая добрая традиция, а во-вторых—для того, чтобы не запутаться. Итак, было заведомо ясно, что убийца не влез сюда с улицы, так как окна замка забраны толстыми решетками, на дверях крепкие запоры, сигнализация в полном порядке, а в парке бегает огромная овчарка. Если же добавить, что этот человек отлично знал, где висят арбалеты и стрелы, раз он сумел на ощупь и без шума снять их со стены, и что он обнаружил превосходное владение этим диковинным средневековым оружием, то пришельца извне придется полностью исключить. Учитывая, что выступающая здесь под видом моей жены сотрудница полиции в круг подозреваемых не входит, в список попали следующие люди:

во-первых, пан Вильчкевич;

во-вторых, пани Ванда Щесняк;

в-третьих, пани Магдалена Садецкая;

в-четвертых, пан Марчак;

в-пятых, пан Жентара;

в-шестых, пан профессор Гавроньский.

Среди этих шестерых я должен был найти убийцу, что совершенно неожиданно наложилось на главное; мое задание в Борах. Мы с коллегой прибыли сюда охранять «Третьего короля», так как руководству из-за границы передали сведения о том, что картине грозит опасность, что ее собирается похитить международная банда, специализирующаяся на произведениях искусства. Штаб-квартира этой банды находится в Западной Германии, а восточный филиал — в Вене. Представители Интерпола привезли нам копию «Третьего короля», которую мы нынешней ночью должны были повесить в библиотеке, чтобы спасти подлинник, который планировалось спрятать в сейфе Управления полиции до поимки преступников. Но когда они попытаются украсть картину, мы не знали. Профессор Гавроньский был частично посвящен в наши планы, привез нас сюда и представил вам как поэта с женой.

— М-да, — буркнул Марчак, — то-то для поэта вы мне с первого взгляда показались слишком нормальным. Но я думал, что вы...

— Тише, — прервал его Жентара. — Слушай!

Вечорек продолжал.

— Пан профессор Гавроньский знал лишь, что мы из полиции, но не подозревал, что мы готовимся подменить картины. Наше руководство дало указание, чтобы об этом не догадывалась ни одна живая душа в Борах. Ведь мы понятия не имели, кто сообщник гангстеров! Теперь перейдем к событиям, которые предшествовали убийству. Где-то около двенадцати мы заменили картины; при этом нас никто не видел! Но когда мы возвращались к себе с картиной, которую считали оригиналом «Третьего короля», мы заметили пана Янаса, входящего в библиотеку. Под мышкой у него была копия «Третьего короля». Мы поспешили к себе и при помощи нашего коротковолнового передатчика доложили о выполнении задания и о том, что, по всей видимости, подручным грабителей является хранитель Янас.

— Но это же абсурд, — перебила Вечорека Ванда. — Пан Владислав никогда бы...

— Этот человек просто бредит! — Вильчкевич покосился на Гавроньского. — Он в самом деле офицер полиции?

— Да, — кивнул профессор. — Наберитесь терпения и дослушайте до конца. Пока все было изложено верно.

— То есть как? — изумился Вильчкевич.

— Наши подозрения подтверждал и наружный наблюдательный пост, который находился поблизости от замка. Коллеги сообщили, что у ворот остановилась машина с погашенными фарами. Мы и сами своими глазами видели тень человека, бегущего в том направлении. За ним бежала собака, не проявлявшая никакой враждебности. Для нас это было еще одним доказательством того, что перед нами кто-то из живущих в замке. А так как только что мимо нас прошествовал хранитель с копией, мы не сомневались, что он и украл картину. Наши сотрудники снаружи передали наблюдение за подозрительным автомобилем дальше по цепочке, и мы могли спокойно спать, зная, что похититель попадется в ловушку, расставленную нами вместе с Интерполом. «Третий король», как и предусматривалось сценарием, лежал у меня в комнате в специальном футляре, а вор увозил с собой копию. Мы решили, что наше задание выполнено и что завтра, — капитан глянул на часы, — собственно, уже сегодня, нас отзовут. Но тут в библиотеке зазвенели колокольчики, а потом донесся вопль пани Садецкой. Выбегая из комнаты, я так же, как и все, подумал, что это — чей-то розыгрыш. Но я был здесь по службе, а легенда с колокольчиками имела касательство к «Третьему королю», так что этот звон не мог не заинтересовать меня. Все мы собрались у дверей пани Магды. Взломав замок, мы обнаружили, что девушка дрожит от страха. В своей жизни я повидал немало напуганных людей, и я мог бы поклясться, что она не ломает комедию. Ясно было, что шутка задумана не ею. Но кем же? Пока мы стояли у комнаты Магды Садецкой, я заметил кое-какие детали, не слишком меня вначале насторожившие, но отложившиеся в подсознании. Речь о пане Жентаре, который извлек из кармана пижамы сигареты и спички. Пан Марчак взял у него одну сигарету, достал свои спички, прикурил сам и дал прикурить пану Жентаре.

— А что в этом особенного? — поинтересовался Марчак. — Или вы ждали, что я вытащу трут и огниво?

— Да нет. Трут и огниво в данной ситуации выглядели бы столь же нелепо, как и сигареты со спичками.

— Разрешите узнать, почему?

— Потому что пани Садецкая закричала в полночь, когда, по вашим словам, вы оба лежали в своих кроватях и крепко спали. И если можно еще вообразить человека, который ложится трезвым и забывает перед сном вынуть из кармана сигареты, то поверить, чтобы кто-то уснул с коробком спичек в кармане пижамы, я не в состоянии.

— М-да, — согласился Жентара. — Это трудно. Давит и гремит.

— Вот именно. Вы бы даже повернуться на другой бок не смогли! Кроме того, курильщики обычно держат спички где-нибудь под рукой, на тумбочке, на стуле, а то и на полу, чтобы легко было дотянуться.

— И какой же вы сделали из всего этого вывод? — Гавроньский никак не понимал, куда клонит Вечорек.

— Вывод может быть только один: хотя пан Жентара и пан Марчак заявили, что вопль Магды Садецкой их поднял с постели, они вообще не ложились. Я сообразил, что эти двое как-то заставили зазвенеть колокольчики в библиотеке, а пижамы и заспанные лица должны были создать им алиби. Но когда мы спустились в библиотеку, ситуация изменилась. Шутки кончились. В библиотеке лежал мертвый хозяин Боров. Я заметил, что пан Марчак с удивлением уставился на «Третьего короля». Он быстро овладел собой, но первое его впечатление было необычайно сильным, он даже забормотал что-то себе под нос. На стене висела гениальная, по словам профессора Гавроньского, копия, которая не должна была издали возбудить такой интерес у пана Марчака, тем более, что всеобщее внимание было направлено на мертвое тело на ковре. Я не задумался тогда над его поведением, но запомнил его, как раньше эпизод со спичками. Пан Марчак походил на человека, который увидел совсем не то, что ожидал. Но что же он ожидал найти на стене вместо «Третьего короля»? Тогда я еще не знал этого. И только позднее, когда ко мне наверх пришел профессор Гавроньский и я при нем обнаружил, что впотьмах снял со стены библиотеки вовсе не оригинал, а гротескное подобие картины, где на месте лица черного короля кто-то изобразил череп, я все понял. Марчак ждал, что в библиотеке окажется карикатура, которой они с паном Женгарой заменили оригинал — еще до нас! Все шло, как они задумали. Пани Садецкая закричала, и пан Марчак подал мысль пойти в библиотеку и убедиться, что с «Третьим королем» все в порядке. Последующее развитие событий рисовалось им так: публика спускается вниз — и вдруг видит вместо короля череп. Новые вопли, смех, все объясняется. Хранитель и тот был бы не в претензии, ведь пан Марчак — автор музейной копии, картина не раз бывала у него в руках, и Янас знал, что он не повредит ее. Однако вам дважды испортили музыку. Сначала мы тем, что забрали череп, сами того не ведая, а потом тот, кто застрелил хранителя и унес нашу копию. Но если не считать того действия, какое оказала ваша шутка на чувства пани Садецкой, все же она кое в чем помогла мне и вам. Ясно ведь, что те, кто повесил в библиотеке карикатуру с черепом, не могли быть убийцами и участвовать в похищении картины бандой. Такой человек меньше всего заинтересован в шумихе вокруг «Третьего короля»! Преступник не знал о присутствии в замке полиции, не знал, что мы предупреждены о возможной попытке подмены картины. Он верил, что копия, полученная им от банды и повешенная в библиотеке, безупречна. Убив хранителя, он не предполагал, что кто-либо соотнесет эту смерть с «Третьим королем». По его расчету, мысль о краже и в голову никому бы не пришла. Вы же, наоборот, выработали подробный план, как привлечь к картине максимум внимания — и это в ту самую ночь, которую воры выбрали для похищения «Короля». Был и еще один аргумент, самый важный, который полностью исключал вас из числа подозреваемых. Ведь пан Марчак практически оставил взамен снятого оригинала свой автограф, потому что все узнали бы его руку на той карикатуре! Это означало бы, что оригинал картины все еще у него и что не он был человеком, сговорившимся передать его гангстерам.

— Боже мой, — вздохнул Марчак. — Все это для меня слишком сложно, но я вам верю на слово, если вы на самом деле хотите помочь мне выпутаться.

— Хочу ли я? — Вечорек засмеялся. — Учитывая, что ваш коллега набил мне на голове знатную шишку, растущую с каждой минутой, я хотел бы обрушить на вас все муки ада, но, к сожалению, ни вы, ни пан Жентара не убийцы, потому что, как и ожидалось, оригинал «Третьего короля» был у вас — и пан профессор это только что подтвердил. То, что вы после гибели Янаса не признались всем в своей проделке, вполне понятно, и мне это было даже на руку. Воображаю, что вы ощутили, когда вошли в библиотеку. Вы звонили, и вы же заменили «Третьего короля» изображением черепа. Но череп исчез, а звон возвестил такое, что вам бы и в страшном сне не привиделось: хранитель был мертв. Вас охватила паника, и вы решили молчать, но при первой же возможности вернуть «Короля» на место, причем не прежним путем, а минуя коридор, чтобы вас никто не заметил. Комната пана Марчака находится строго над библиотекой. Я так и знал, что они сообщаются: через дымоход, верно?

Марчак молча кивнул.

— А я должен был покараулить снаружи, — признался Жентара. — С пустыми руками спустился по черной лестнице, а тут вы со своим револьвером... Я и подумал, что Марчак попал в лапы к убийце. Надо было выручать коллегу. Под руку подвернулся поднос, ну и...

— Какое счастье, что не алебарда! — невозмутимо отметил Вечорек. — Итак, этим исчерпывается роль пана Марчака и пана Жентары в нашем деле. Их обоих я из своего списка вычеркнул. В конце концов именно они спасли «Третьего короля» в самые тяжкие минуты его биографии.

— Розы за нами, — пообещал Марчак и отсалютовал черной от сажи рукой.

— Спасибо. Но мой список включал еще четверых. Поначалу все указывало на то, что из них совершить убийство удобнее и легче всего было пану Вильчкевичу...

— Премного благодарен, — поклонился оружейник.

— Не за что. По правде говоря, если бы сам убийца к концу не создал вам стопроцентное алиби, то вы бы и поныне ходили в подозреваемых, хотя было маловероятно, что именно вы применили бы арбалет.

— А вам не приходило в голову, что Янас был моим другом? Зачем мне было его убивать?

— Видите ли, в таком деле в первую очередь необходимо исключить тех, кто наверняка непричастен к убийству, и только потом задумываться над мотивами. Так что вернемся к перечню подозреваемых. Следующим оттуда оказалось возможным вычеркнуть профессора Гавроньского. Он не мог быть убийцей Янаса потому, что, как выяснилось, он сам же информировал хранителя о грозящем похищении картины и подал мысль подменить ее. Будь профессор сообщником похитителей, он бы, наоборот, ничего не сказал Янасу, спокойно украл картину и повесил на ее место полученную от банды копию. Нет, чтобы предпринять столь противоречивые шаги, надо было быть безумным! Ну, а одна неточность в показаниях пана профессора в ходе расследования разъяснилась сама собой.

Он отвернулся, избегая полного благодарности взгляда Ванды, и подумал с облегчением: «Ну вот, этот подводный камень я обошел».

— Значит, осталось трое, — сказал Вильчкевич. — И я опять начинаю подозревать...

Капитан не дал ему договорить.

— Рекомендую вам воздержаться пока от всех подозрений. Расследование завершено. Извините, что я так затягиваю свои объяснения, но убийца должен убедиться, что запираться бессмысленно и что он окончательно проиграл. Итак, в списке остались трое:

пан Вильчкевич,

пани Ванда Щесняк,

пани Магдалена Садецкая.

Однако во всей этой истории важны не только люди, но и картины. За ночь мы с паном профессором насчитали целых пять «Королей» — подлинник и четыре более или менее верные копии. Это были: копия, которую я привез из Варшавы; музейная копия, написанная несколько лет назад паном Марчаком; карикатура с черепом, намалеванная, простите за выражение, паном Марчаком шутки ради; и наконец, висящая в настоящий момент в библиотеке гениальная копия «Третьего короля». Правомерно заключить, что это — копия преступника, которую он получил от гангстеров и повесил на стену после убийства Янаса. Оригинал здесь: пан Марчак его только что собственноручно доставил. Копия, которую привез в замок я, исчезла из библиотеки, и у нас есть все основания полагать, что убийца унес ее и передал своему сообщнику в машине, приняв за оригинал. Сейчас эта копия едет в Варшаву, если еще не доехала туда. Карикатура с черепом находится у меня в комнате. Копия гангстеров висит перед нами.

Но где же пятая картина? Та, которую принес в библиотеку незадолго до своей гибели хранитель Янас? Убийца застрелил его — и остался с двумя полотнами. Одно, которое висело на стене, он передал своему сообщнику в машине, получив взамен прекрасную копию. Вернувшись в библиотеку, убийца повесил ее на место Риберы. Но что он сделал с копией, принесенной хранителем? Не мог же он ее просто бросить! Нельзя было и спрятать ее прямо в библиотеке, потому что убийца понимал, что при обыске полиция найдет ее и установит связь убийства с «Третьим королем». Уничтожить или сжечь холст убийца не успевал — ведь он должен был как можно скорее вернуться к себе и сделать вид, что спит. Не забудем и о страхе, который его гнал с места злодеяния. Так что у него оставался единственный выход: забрать картину с собой! Но и открыто держать у себя в комнате копию, которая лежала у хранителя в запертом сейфе, он не мог. Жаль что все это дошло до меня очень поздно, и Катажина чуть было не поплатилась за мою недогадливость жизнью. Когда мы вдвоем пытались отыскать в библиотеке эти таинственные колокольчики, приоткрылась дверь оружейной и кто-то выстрелил в мою спутницу из арбалета. Я кинулся в оружейную, но этот кто-то повернул в замке ключ, а высадить такую дверь плечом абсолютно невозможно. Уж не орудует ли тут маньяк, спросил я себя. Ведь кто бы ни был убийца, чего бы он ни добивался, он не мог сводить никак счетов с женой поэта, которая приехала совсем недавно, в Борах никого не знала и, как говорится, мухи не обидела. С другой же стороны, покушение могло иметь и крайне серьезные мотивы. Я задумался — и вдруг понял!

— Что поняли? — забеспокоилась Ванда.

Вечорек улыбнулся.

— Разрешите мне еще раз вернуться ко второму выстрелу. Итак, дверь в оружейную захлопнулась,  мы с коллегой остались вдвоем. Тогда я схватил Катажину за руку и побежал с ней к другому выходу. Меньше чем через минуту мы спустились в подвал, подошли к мастерской пана Вильчкевича и невольно подслушали обрывок его разговора с пани Вандой. Они... гм... горячо обсуждали преступление. Но я, в отличие от них, уже знал имя убийцы.

Капитан оставил без внимания глубокий вздох облегчения, который вырвался у Вильчкевича, и повторил:

— Я знал, кто убийца, потому что никто на свете даже чудом не сумел бы быстрее нас добежать до подвала. Так что ни пан Вильчкевич, ни пани Ванда не могли стрелять в мою спутницу. И в нашем списке осталось только одно имя — пани Магдалена Садецкая.

Не понизив и не повысив голоса для эффектной концовки, он предельно спокойно продолжал:

— Но что могло побудить Магдалену Садецкую к убийству женщины, которую я представил вам как свою супругу? Это казалось нелепым!

— Какое счастье! — Садецкая нервно засмеялась. — А то я света белого не взвидела, оставшись на поле боя одна-одинешенька...

— Однако я понял, что заставило вас выстрелить.

— Вот как? — еле слышно спросила Садецкая.

— Да. Мне вспомнилась одна незначительная сценка в коридоре. Я расскажу ее для всех, хотя знаю, что вам, пани Садецкая, она врезалась в память очень глубоко. Мы с коллегой шли по коридору, когда открылась дверь пани Садецкой, и она попросила у нас спички. Моя спутница полезла в карман, протянула вам коробок и при этом заметила, что пола ее халата испачкана какой-то белой краской. В то время я не придал особого значения ее открытию — что было с моей стороны непростительно: ведь где картины, там и краски! И когда на поле боя, как только что остроумно выразилась сама пани Магдалена, она осталась в одиночестве, я задумался, зачем она хотела убить мою коллегу. И я все понял. Краска!

— Что? Какая краска? — недоуменно спросил Марчак.

— Обыкновенная краска. Белый грунт, так это, кажется, называется. Где было убийце удобнее всего спрятать «Третьего короля» от посторонних глаз, как не под слоем краски? Да и откуда бы поздней ночью взяться в замке свежей грунтовке? Сперва я подумал о пане Марчаке и пане Жентаре — они ведь тоже всегда имеют под рукой краску. Но ни я, ни моя коллега не заходили в их комнаты. Зато мы были в комнате пани Садецкой после того, как она закричала. Я вспомнил, что там под окном был прислонен к стене какой-то загрунтованный холст. Но неужели пани Садецкая оставила бы на самом виду мокрый холст, который мог ее выдать? Мне это казалось невероятным. Даже самый легкомысленный убийца старается всегда скрыть улики! И вдруг я осознал, что на это дело надо смотреть под совершенно иным углом зрения. Почему, собственно, все мы оказались в комнате пани Садецкой? Потому, что она закричала. Когда же мы стали стучать к ней, она не проявляла никаких признаков жизни. Это было бы естественно, лишь если пана Янаса застрелила она. Тогда для нее этот звон должен был звучать поистине адской музыкой! Вы только вообразите: вечером мы слышим легенду о том, что колокольчики звенят, когда умирает хозяин замка. Потом один из нас убивает его, возвращается к себе в комнату, закрашивает единственное доказательство его вины, раздевается... и тут раздается звон! После того величайшего напряжения, какого требует от человека убийство, к тому же незапланированное, можно сойти с ума от ужаса, когда в дело вмешиваются сверхъестественные силы. В первый момент пани Садецкая наверняка решила, что повторяется старая история, история, в которую она, конечно, до этого не верила, но не могла не поверить теперь, когда посреди спящего замка послышался звон колокольчиков — как раз там, где, как она знала, лежит тело убитого хранителя. Полумертвая от страха, она забыла о картине и обо всем остальном. А потом Катажина вошла к ней в комнату и задела полой халата свежезагрунтованный холст. Вы этого не заметили: до того ли вам было! Вас трясло от страха — я это видел своими глазами. Но когда три часа спустя вы услышали слова Катажины и увидели краску на ее халате, вы поняли, что эта женщина будет думать, где она могла посадить пятно, и если она это вспомнит, возникнет вопрос, зачем это вам понадобилось посреди ночи грунтовать холст. И вы решили убить ее. Кто бы тогда заметил пятно! Ведь оно бы вскоре высохло... К тому же это убийство, на первый взгляд, совершенно бессмысленное, завело бы следствие в тупик. Верно?

Садецкая приоткрыла рот. Она была очень бледна.

— Мне кажется, — Вечорек поднялся с пола и провел рукой по лбу, — мне кажется, что для человека, получившего по голове подносом, я говорил довольно связно. Пожалуйста, не отпирайтесь. Это бессмысленно. Того, кто везет сейчас картину в Варшаву, вот-вот задержат, и я уверен, что, узнав об убийстве, он предпочтет признаться во всем, чтобы отвечать только за кражу. Да и моя коллега...

— Я уже здесь, — откликнулась появившаяся в дверях Катажина. В руках у нее был белый, натянутый на раму холст. — Кажется, это она.

— Да, — прошептала Садецкая и потеряла сознание.

Вечорек поднял ее и уложил на стоявшую у камина кушетку. Никто не двинулся с места. Все молчали.

Капитан смотрел на бледное миловидное личико.

— Жаль, — тихо сказал он. — Очень жаль. — Он повернулся к Катажине. — Останься с ней. Уже шесть, я позвоню в полицию.

Он вышел из библиотеки. Эхо его шагов разнеслось под высокими сводами замка и затихло вдали.

Примечания

1

Евангельское повествование (Матфей 2,1—12) о поклонении новорожденному Христу трех восточных мудрецов (в древнем славянском переводе Библии — «волхвов»), переосмысленных в средневековой традиции католических народов как короли (цари соседних стран).

2

А. Мицкевич. Пан Тадеуш.

3

Здесь: изюминка.

Content

Джо Алекс
Третий король

Глава первая, в которой известный торговец картинами ищет того, кто бы мог продать третьего короля

Глава вторая, в которой мы знакомимся с сотрудниками Интерпола, в особенности с опытным офицером Галероном, розовощеким, как младенец

Глава третья, из которой мы в частности узнаем, что думает о полиции господин Грубер

Глава четвертая, в которой пьют на службе

Глава пятая, в которой господин Грубер ратует за воровскую честь

Глава шестая, в которой сотрудники криминальной полиции получают приказ совершить кражу

Глава седьмая, в которой капитан Вечорек надеется как следует отдохнуть в Борах

Глава восьмая, в которой впервые появляется картина, изображающая муки святого Себастьяна

Глава девятая, в которой пан Вильчкевич, оружейник музея в Борах, назван Заслуженным Гефестом Польской Народной Республики

Глава десятая, в которой впервые раздается резкий свист летящей стрелы

Глава одиннадцатая, в которой обитатели Боров пугают друг друга, читая у камина старинные рукописи

Глава двенадцатая, в которой посреди ночи звучит громкий отчаянный крик

Глава тринадцатая, из которой читатель узнает нечто новое о хозяине замка — хранителе Владиславе Янасе

Глава четырнадцатая, в которой обосновывается, что преступником может быть только один из присутствующих

Глава пятнадцатая, в которой появляется череп, причем там, где его меньше всего ждали

Глава шестнадцатая, в которой выдвигаются обвинения

Глава семнадцатая, в которой вновь слышится свист летящей стрелы — и не один раз

Глава восемнадцатая, в которой читатель, если он еще не догадался, узнает, кто убийца, а капитан Вечорек прольет свет на тайны прошедшей ночи в замке Боры

Примечания