Джон Ирвинг

Сын цирка

Посвящается Салман

ОТ АВТОРА

Этот роман не об Индии. Я не знаю Индии, поскольку был там лишь однажды и менее месяца. Но этого времени хватило, чтобы проникнуться впечатлением чуждости цивилизации, так отличающейся от нашей. Еще до поездки я стал представлять человека, родившегося в этой стране, затем покинувшего ее и постоянно туда возвращавшегося. Он обречен на возвращение, но с каждым следующим разом герой чувствует все более углубляющуюся отчужденность от него этой страны. Даже для него Индия остается неподдающимся пониманию и чуждым государством.

— Изобрази его индийцем по происхождению, однако неиндийцем по сути, — посоветовали индийские друзья. — Такой человек, — сказали они, — куда бы он ни приехал, везде будет чувствовать себя чужим. Дело в том, что он везде иностранец. Нужно только правильно изобразить все детали.

Я приехал в Индию по приглашению Мартина Белла и его жены Мари Эллен Марк, которые хотели, чтобы я сочинил для них сценарий о детях-артистах в индийских цирках. Поэтому в течение более чем четырех лет мне пришлось одновременно работать и над сценарием, и над романом. Сейчас я переделываю сценарий, у него одинаковое название с романом, хотя разная фабула. Вероятно, мне придется перерабатывать сценарий до тех пор, пока по нему не снимут фильм, если это когда-нибудь случится. Поскольку Мартин и Мари Эллен пригласили меня в Индию, они в какой-то мере положили начало роману «Сын цирка».

Я очень обязан тем индийским друзьям, которые в январе 1990 года были со мной в Бомбее. Особенно это касается Ананады Джайсингх. Я также благодарен членам труппы «Большого Королевского цирка», которые уделяли мне так много времени, пока я жил вместе с цирком в Джунагадхе. Более всего я обязан четырем своим индийским друзьям, читавшим и перечитывавшим рукопись. Их усилиями преодолено мое невежество и исправлены многочисленные неточности. Важность их работы для «Сына цирка» не поддается оценке, поэтому хочу назвать этих людей поименно.

Приношу свою благодарность Даяните Сингх из Нью-Дели, Фаруку Чотиа из Бомбея, доктору Абрахаму Вергезе из Техаса и Рите Матур из Торонто. Как великодушен был мой друг Мишель Ондаатье, который познакомил меня с Рохинтоном Мистри, а тот, в свою очередь, представил меня Рите Матур.

Мой друг Джеймс Солтер проявил завидную выдержку и чувство юмора, позволив мне использовать в неблаговидных целях несколько выдержек из его изысканного романа «Спорт и приятное времяпрепровождение». Спасибо тебе, Джим!

Я благодарен и другим своим друзьям — Питер Матгиссен читал самый первый вариант романа и предложил мудрый план его редакции, с первыми вариантами книги пришлось помаяться Давиду Каличчио, Крейгу Нова, Гейлу Гудвину, Рону Хансену и его брату-близнецу Робу. Я также обязан Веду Мехта за те советы, которые он мне давая в письмах.

Вспомнить здесь мне следует и нескольких докторов. Приношу благодарность доктору Мартину Шварцу из Торонто, тщательно прочитавшему предпоследний вариант книги, также благодарю доктора Шервина Нуланда из г. Хамдена (штат Коннектикут) и доктора Бертона Берсона из Нью-Йорка, снабдивших меня материалами клинических исследований по ахондроплазии.

Я также очень ценю великодушное отношение Джун Кэлвуд и Джона Фланнери — руководителя госпиталя Кейси-Хауз в Торонто. В течение более чем четырех лет огромнейшую работу проделали три моих помощника: Хитер Кохран, Элисон Риверс и Аллан Ридер. Однако лишь один человек прочитал и прослушал все варианты книги: моя жена Джанет выдержала читку тысяч страниц, вытерпела нелегкое путешествие. От всей души ей за это спасибо.

В конце хочу засвидетельствовать свою признательность редактору Харви Гинзбургу, который официально вышел на пенсию до того, как я вручил ему 1094 страницы своей рукописи. Харви уже мог бы не работать, но он отредактировал мой труд.

Повторяю: я не знаю Индии и книга «Сын цирка» не об этой стране. Тем не менее действие происходит в Индия и говорится в ней об индийце, который на самом деле им не является, поскольку эта страна так и останется для него неизвестным и непознаваемым государством. Если мне удалось детально осуществить этот замысел, в этом заслуга моих индийских друзей.

Джон Ирвинг

1. ВОРОНА НА ПОТОЛОЧНОМ ВЕНТИЛЯТОРЕ

Кровь карликов

Обычно карлики возвращали его в Индию и снова приводили в цирк. Доктор неоднократно испытал чувство, что покидает Бомбей «в последний раз». Уезжая из Индии, он давал клятву, что больше никогда не вернется. Но проходили годы, как правило, не более четырех-пяти лет, и он снова брал билет на долгий рейс из Торонто. Нужно было объяснить свой поступок, и причина была не в том, что он родился в Бомбее, по крайней мере, так заявлял сам доктор. Его отец и мать уже умерли, сестра жила в Лондоне, брат — в Цюрихе. Жена доктора была австрийка, их дети и внуки обосновались в Англии и Канаде. Никто не хотел жить в Индии, они редко посещали эту страну, которая не была их родиной. Но сам доктор снова и снова возвращался в Бомбей и был обречен на возвращение до тех пор, пока в индийских цирках выступали карлики.

Их там большинство среди клоунов. Это ахондропластические карлики, и хотя называют их также цирковыми лилипутами, однако они не лилипуты, а карлики. Ахондроплазия, нарушение роста конечностей является результатом редкого генетического явления — спонтанной мутации, которая в этом случае уродства передается в потомстве карлика. Никому из исследователей не удалось обнаружить генетический показатель этой отличительной черты, и ни один из светочей генетики даже не ставит перед собой такую задачу. Вполне вероятно, что только доктор Фарук Дарувалла носился с заумной идеей поиска генетического признака, обусловливающего такой тип врожденного уродства. Исследуя пробы крови карликов, он горел желанием сделать открытие. Эта его одержимость была вполне очевидна, поскольку не представляла никакого интереса для ортопедии — Дарувалла был хирургом-ортопедом, а генетика являлась предметом его увлечений. И хотя приезжал Фарук в Бомбей не часто, и оставался ненадолго, ни один человек в Индии не пустил крови стольким карликам, как доктор Дарувалла. В индийских цирковых труппах, которые выступали в Бомбее или давали представления в небольших городах штатов Гуджарат и Махараштра, Фарука ласково называли вампиром.

Неправильно думать, что врач-ортопед, кем был доктор Дарувалла, не столкнется в Индии с карликами, страдающими хроническими ортопедическими заболеваниями — колена, лодыжки, а кроме того и болями в нижней части спины. С возрастом эти симптомы у них прогрессируют. По мере того, как карлики стареют и полнеют, такие боли постепенно перемещаются к ягодицам, задней части бедренной кости, а также к детородным органам.

В детском госпитале Торонто доктор Дарувалла почти не встречал карликов, однако в госпитале для детей-калек в Бомбее, где во Время приездов Фарук работал почетным хирургом-консультантом, он обследовал много таких пациентов. Обычно они охотно рассказывали доктору Дарувалла истории своих семей, однако кровь для исследований давать не торопились. С его стороны было бы неэтично навязывать им свою волю, поскольку большинство ортопедических болезней, поражающих ахондропластических карликов, не требует тестирования крови. Поэтому Фарук честно объяснял Научный смысл своего исследовательского проекта и просил этих людей дать кровь для анализа. Почти всегда карлики отказывали ему.

Того, о ком пойдет речь, можно было назвать самым хорошим знакомым доктора Даруваллы среди карликов Бомбея. Через него доктор поддерживал самую тесную связь с цирком. Их история достаточно длинна, но началась она с того, что доктор попросил Вайнода дать ему кровь на исследование. Они встретились в консультационном кабинете госпиталя для детей-калек и разговор у них зашел о религиозном празднике Даивали, в связи с которым цирк под названием «Большой Голубой Нил» приехал в Бомбей для представлений на площади Кросс Майдан. Клоун-карлик (это был Вайнод) и его нормальная жена (Дипа) привет в госпиталь своего сына-карлика (Шивайи), чтобы там осмотрели уши ребенка. Вайнод никогда не думал, что врачи госпиталя для детей-калек занимаются лечением ушных болезней, поскольку эти болезни не входили в сферу ортопедии. Однако он верно представлял, что все карлики являлись калеками.

Зато в другом отношении он оставался непреклонным. Доктор так и не убедил Вайнода, что причиной служат генетические изменения. Вайнод родился у нормальных родителей, тем не менее родился карликом, и вовсе не из-за каких-то мутаций. Мать рассказала ему, что забеременев, первым на следующее утро увидела карлика. Дипа, жена Вайнода, была нормальной, «почта красивой», по его мнению, женщиной, но сын его Шивайи стал карликом. И это не было результатом действия некоего доминантного гена, а следствием забывчивости Дипы. Она забыла, что сказал ей Вайнод. И, забеременев, на следующее утро увидела Вайнода, Он был первым живым существом, на которого Дипа посмотрела. Именно это послужило причиной уродства Шивайи, а не гены. Просил же он Дипу не смотреть на него утром, однако она забыла об этом.

А почему она, «почти красивая», во всяком случае совершенно нормальная женщина, вышла замуж за него, карлика? У нее не было приданого. Мать продала девочку цирку «Большой Голубой Нил». Дипа как новичок в номере на трапеции почти совсем не зарабатывала денег, и, как сказал Вайнод, только карлик мог бы жениться на ней.

Их сын Шивайи страдал от хронического воспаления среднего уха, обычного недуга ахондропластических карликов в определенный период их жизни, лет в восемь-десять. Без лечения подобные инфекции часто приводят к значительным потерям слуха. Сам Вайнод был наполовину глухим.

Фарук, который: пытался заняться просвещением Вайнода, рассказывал карлику о генетических причинах появления у него «рук-трезубцев» с характерно сплющенными короткими пальцами. Обратил он его внимание на уродливо короткие и широки» нога, на сгибы локтей, которые невозможно разогнуть до конца. Доктор пытался заставить Вайнода признать, что, как и его сын, кончиками пальцев он мог дотянуться лишь до бедер. Живот карлика выступает вперед даже в положении лежа, Поскольку столь характерный изгиб имеет позвоночник. Его искривлением наряду с наклонным положением тазовой кости можно объяснить походку карликов — ходят они вразвалку.

— Карлики ходят вразвалку вполне естественно, — ответил на это Вайнод. Он не поддавался внушению доктора и вначале совершенно не хотел расстаться даже с каплей своей крови, сидя на кушетке консультационной комнаты и кивая головой в ответ на все теоретические аргументы Даруваллы.

Голова Вайнода, как головы ахондропластических карликов, казалась чрезмерно большой, лицо не производило впечатления видимой интеллигентности, если бы не выпуклый лоб, который мог свидетельствовать о силе ума. Лицо карлика носило типичные следы его болезни: было вогнуто посередине, с плоскими щеками и переносицей. Один только крупный конец носа задирался вверх. Челюсть выступала до такой степени, что подбородок Вайнода сильно выдавался вперед, создавая впечатление необыкновенной решительности. Столь агрессивный внешний вид еще более усиливался чертой, тоже обычной для ахондропластических карликов. Поскольку трубчатые кости у них сокращенных размеров, их мускульная масса создает впечатление значительной силы. У актера-акробата Вайнода плечевые мускулы особенно хорошо выделялись, а предплечья и бицепсы просто выпячивались буграми. Несмотря на то, что был он уже цирковым клоуном-ветераном, выглядел Вайнод как миниатюрный головорез-убийца. Фа-рук его немного побаивался.

— И что же ты хочешь сделать с моей кровью? — спросил доктора карлик-клоун.

— Я ищу секретный компонент, который сделал тебя карликом, — ответил доктор Дарувалла.

— В том, что человек — карлик, нет секрета, — парировал Вайнод.

— Я ищу в твоей крови что-то и если это найду, то помогу другим людям не рождать карликов, — объяснил доктор.

— Почему ты хочешь ликвидировать всех карликов? — спросил Вайнод.

— Отдавать кровь совсем не страшно. Иголка не делает больно, — ушел от ответа доктор Дарувалла.

— Все иголки делают больно, — стоял на своем Вайнод.

— Так ты боишься иголок? — уточнил Фарук.

— Моя кровь как раз сейчас мне нужна, — ответил Вайнод.

Почти красивая жена Вайнода также не разрешила доктору ввести иголку в тело ее сына-карлика, но и Дипа, и Вайнод высказали мысль, что в цирке «Большой Голубой Нил», которому предстояла выступать в Бомбее еще неделю, найдутся другие карлики, согласные дать свою кровь доктору Дарувалле. Вайнод сказал, что он был бы счастлив представить доктора клоунам их цирка, и посоветовал ему задобрить карликов вином и сигаретами.

С подачи Вайнода Фарук пересмотрел свои аргументы по поводу того, зачем нужна ему кровь карликов.

— Скажи, что используешь ее при операции, чтобы дать силы умирающему карлику, — предложил Вайнод.

Именно с этого начался проект исследования крови карликов. Пятнадцать лет назад доктор Дарувалла Появился на территории цирка на площади Кросс Майдан. Он привез иголки, пластмассовые кассеты для иголок, стеклянные пробирки. Чтобы задобрить карликов, он прихватил с собой два ящика пива «Кингфишер» и два блока сигарет «Мальборо». Как говорил Вайнод, они были популярны среди его друзей-карликов, которые очень уважали мужественного мужчину, изображенного в рекламе сигарет «Мальборо». Но лучше бы Фарук оставил пиво дома. В жаркие душные часы раннего вечера карлики цирка «Большой Голубой Нил» перебрали пива «Кингфишер». Два карлика потеряли сознание, когда. доктор брал у них кровь, что еще больше укрепило Вайнода в его нежелании расстаться хоть с ее каплей.

Даже бедная Дипа выпила пива «Кингфишер». Перед своим номером она пожаловалась на небольшое головокружение, которое усилилось, когда она повисла вниз головой, держась согнутыми коленями за высокую трапецию. Тогда Дипа попыталась махом сесть верхом на трапеции, однако вверху циркового шатра жена карлика почувствовала, будто ее голова попала в капкан самого жаркого воздуха, который только может быть. Взявшись обеими руками за перекладину качелей, она стала все сильнее раскачиваться, и ощутила облегчение.

Ее номер был довольно простым: один артист прыгает, другой член труппы в прыжке ловит его. Однако у Дипы до сих пор не получалось, чтобы этот член труппы. ловил ее за запястья рук — она сама пыталась схватиться за него. Тогда Дипа просто выпускала перекладину качелей в момент, когда ее тело оказывалось параллельно земле, лотом запрокидывала назад голову, плечи, ее оказывались ниже уровня ног, и партнер ловил ее за лодыжки. Голова Дипы оказывалась примерно в восьми метрах над страхующей сеткой.

Жена карлика была только начинающей артисткой, поэтому она рано оторвалась от трапеции, тело ее еще не успело вытянуться параллельно земле. Партнер, которому пришлось сильно наклониться вперед, поймал только одну ее ногу, причем под очень неудобным углом. В момент захвата бедренный сустав Дипы вывернулся, и она так закричала, что партнер счел за наилучшее разжать руки и дать ей возможность упасть на страхующую сетку. Доктор Дарувалла в жизни не видел более неуклюжего падения. Маленькой темнокожей девушке из штата Махараштра было, должно быть, лет восемнадцать, однако доктору казалось, что шестнадцать. Ее сыну-карлику Шивайи еще не исполнилось и двух лет. Мать Дипы продала девочку цирку «Большой Голубой Нил», когда ей было лет одиннадцать-двенадцать, то есть в возрасте, когда у матери могло возникнуть искушение продать дочь в бордель. Дипа знала, как ей повезло, что ее продали в цирк.

Она была такой тонкой, что ее начали тренировать для номера «человек-змея» или, как еще говорят, «девочка без костей». Однако по мере того, как Дипа взрослела, она теряла гибкость и переставала быть «бескостной». Даже Вайнод понимал, что Дипа слишком стара и для тренировок в качестве воздушной гимнастки, так как большинство артистов на трапеции учатся прыжкам еще детьми.

Жена карлика если и не была красивой, то, по крайней мере, с определенного расстояния казалась хорошенькой. На лбу у нее были ямки от перенесенной оспы, и кроме того она несла на себе печать рахита, рахитичный «розарий» на груди. Это так называется «розарий», а на самом деле это похожие на бусинки выпуклости цвета мрамора во всех местах соединения ребер и хрящей. Грудь у Дипы была так мала, что казалась плоской грудью мальчика, однако бедра у нее были по-женски округлы.

Страхующая сетка вытянулась под ее весом, упав, они лежала лицом вниз, и зад Дипы был устремлен вверх, туда, где раскачивалась пустая трапеция.

Исходя из своих впечатлений о падении и из того, как женщина лежала в страхующей сетке, Фарук предполагал, что причиной травмы могло быть только бедро Дипы, а не шея или спина. Однако до тех пор, пока кто-нибудь не остановил бы качающуюся сетку, доктор не осмеливался к ней подобраться. Вайнод сразу же взобрался на сетку, после чего Фарук дал ему указание зажать голову Дипы между ног, а плечи ее поддерживать руками. Только убедившись в том, что Дипа не могла двигать ни шеей, ни спиной или плечами, доктор Дарувалла осмелился штурмовать сетку.

В течение всего времени, пока Вайнод забирался к жене, пока крепко держал ее голову своими коленями, пока доктор Дарувалла медленно и неуклюже двигался к ним по прогибающейся сетке, она все еще продолжала раскачиваться, а пустая трапеция наверху качалась в другом ритме.

Фарук никогда не был спортсменом и даже пятнадцать лет назад имел липший вес. Ему требовались колоссальные усилия для того, чтобы попасть в страхующую сетку, и двигало им только чувство признательности за первые образцы крови карликов. Когда доктор Дарувалла на четвереньках полз по прогибающейся и покачивающейся сетке к бедной Дипе, он напоминал толстую и осторожную мышь, пересекающую огромную паутину.

Слепой страх перед тем, что упругая сетка вот-вот выбросит его, отвлекал Фаруха от ропота людей, заинтересованных в том, чтобы процесс спасения артистки ускорился. По громкоговорителю беспокойной толпе было объявлено, что в зале есть доктор,

— Вот идет доктор! — в мелодраматической попытке сдержать толпу объявил инспектор манежа.

Однако это не облегчило доктору его задачи и не помогло быстрее достичь цели. Добавочный вес Фарука привел к тому, что страховочная сетка опустилась ниже. Сюжет уже можно было, сравнить с тем, как неуклюжий любовник подбирается к своей добыче, оказавшейся в центре мягкой постели.

Внезапно сетка прогнулась настолько глубоко, что доктор потерял равновесие и неуклюже повалился вперед. Протянув руки и просунув пальцы в ячейки сетки, толстый доктор попытался проделать то же самое со своими ногами — перед тем, как идти на штурм сетки, он снял сандалии. Однако несмотря на все желание замедлить падение, которое весьма заинтересовало публику, сила земного притяжения победила: доктор Дарувалла рухнул головой вперед и уткнулся в нижнюю часть живота Дипы, обтянутую майкой с блестками.

Ни шея, ни спина Дипы не были повреждены, доктор правильно поставил диагноз, наблюдая ее падение, — смещение тазобедренного сустава, а сам он всей своей массой упал ей на живот. Лоб доктор расцарапал розовыми и красными блестками, похожими на окраску пожарной машины. Эти блестки составляли яркий узор — звезду на спине Дипы. Переносицей доктор Дарувалла сильно ударился о лобковую кость женщины.

В других обстоятельствах их столкновение могло бы быть сексуально захватывающим, однако не для женщины с вывихом тазобедренного сустава, голову которой плотно сжимали колени карлика. Для доктора Даруваллы неожиданная встреча с лобковой костью упавшей артистки, его боль и ее вопль запомнились как единственное сексуальное переживание вне брака. Фарук никогда не забудет его.

Вызванный из рядов публики, чтобы помочь попавшей в беду жене карлика, на виду у скучающей толпы доктор закончил свое восхождение тем, что врезался лицом в промежность пострадавшей женщины. Стоит ли удивляться, что он не забыл ни ее, ни те смешанные чувства, которые возникли от их столкновения?

Даже сегодня, много лет спустя, Фарук чувствовал внезапный прилив приятных чувств и смущения, поскольку воспоминания об упругом животе артистки все еще возбуждали его. Там, где его щека уперлась во внутреннюю часть женского бедра, все было влажным от пота. Пока Дипа вскрикивала от боли, пока он неуклюже пытался слезть с ее тела, прислушиваясь к хрусту своей переносицы, так как лобок Дипы по твердости не уступал калеку или локтю, в тот момент, вдыхая опасный аромат, доктор Дарувалла подумал, что узнал наконец запах секса, и он предстал перед ним как земная смесь запахов смерти и цветов.

Именно там, в прогибающейся страховочной сетке, Вайнод впервые и обвинил его:

— Все это происходит оттого, что ты хочешь крови карликов, — сказал он.

Доктор рассуждает о грудях леди Дакуорт

За пятнадцать лет индийская таможня задержала доктора Даруваллу лишь дважды, и оба раза ее внимание привлекли до сотни игл для инъекций. Доктор долго объяснял разницу между шприцами для подкожного впрыскивания и иголками для забора крови, доказывая, что везет с собой не шприцы для наркотиков, а системы для забора крови.

— Чью кровь вы берете? — спросил таможенник.

Ответить даже на этот вопрос было проще, чем решить проблему, стоявшую сейчас перед доктором. Ему предстояло сообщить плохие новости и известному актеру с необычным именем Инспектор Дхар. Доктора беспокоило, как поведет себя Дхар, услышав от него плохую новость, поэтому он решил встретиться с кинозвездой в общественном месте. Поскольку Инспектор Дхар привык играть ни публику, Фарук полагал, что в общественном месте актер сохранит самообладание. Он остановился на частном клубе. Ни один человек в Бомбее не мог представить частный клуб в виде общественного места, однако доктор Дарувалла верил, что выбранное им место в достаточной мере частное и одновременно общественное в свете тех кризисных событий, которые неотвратимо приближались.

В то утро, когда доктор Дарувалла подъехал к спортивному клубу Дакуорт, он подумал, что никакое это не предзнаменование — гриф-стервятник, паривший высоко в небе над площадкой для игры в гольф. Он не считал птицу смерти знаком, имевшим отношение к его плохой вести. Клуб находился в районе Махалакшми, недалеко от горы Малабар. Каждый в Бомбее знал, почему стервятники собирались около горы Малабар. Из-за Башен Безмолвия. Когда туда помещали тело умершего, все стервятники на расстоянии тридцати миль от Бомбея чувствовали запах разлагающихся останков.

Фарук знал, что такое Дунгарвади, так называемые Башни Безмолвия. Это семь пирамид из камней, куда потомки персов (парси) кладут обнаженные тела своих умерших, чтобы их обглодали пожиратели падали, Фарук сам был потомком персов. Его род вел начало от персидских последователей Зороастра, которые пришли в Индию в седьмом и восьмом веках, чтобы избе жать преследований мусульман. Однако отец Фарука был таким убежденным, резким атеистом, что доктор избегал культового почитания Зороастра. Переход Фарука в христианство несомненно убил бы его безбожника-отца, однако к тому времени отец уже скончался. К моменту крещения доктору почти исполнилось сорок.

Поскольку он стал христианином, его смертное тело никогда не попадет в Башни Безмолвия. Однако сам Фарук, несмотря на зажигательный атеизм отца, уважал обычаи своих предков, поэтому он ожидал, что увидит грифов-стервятников, летающих в районе Риджроуд. Не удивило его и то, что стервятник кружил над полем для гольфа клуба Дакуорт и отнюдь не торопился долететь до Башен Безмолвия. Местность вокруг была увита виноградом. Здесь никогда не встречали с радушием потомков персов, за исключением тех случаев, когда их брали, чтобы положить в колодцы для мертвецов. Пирамиды из глыб известняка способствовали быстрому разложению даже больших костей, а те части тела потомков персов, которые оставались целыми, смывались водой в сезон муссонных дождей. По мнению доктора, в вопросе избавления от мертвых потомки персов нашли восхитительное решение.

Что же до живущих на этом свете, то доктор Дарувалла встал как всегда рано. В госпитале для детей-калек день для него начался с двух операций — на изуродованной ступне и кривой шее. Последняя в наши дни вообще редкость и не отражала главные интересы Фарука как хирурга-ортопеда, хотя он и носил в госпитале звание хирурга-консультанта. Доктор Дарувалла интересовался инфекционными поражениями костей и суставов. В Индии они обычное следствие автомобильной аварии и сложных переломов: уже через пять недель рана начинает загнаиваться и заболевание приобретает хронический характер, поскольку кость мертва, а будучи мертвой, ведет себя как инородное тело. Омертвевшая кость по-латыни называется «секвеструм». В Бомбее коллеги называли Даруваллу Мертвая кость, те же, кто знал его лучше, именовали доктора Кровь карликов. Шутки шутками, однако инфекции костной и суставной ткани были тем делом, которым он занимался как специалист.

Занимаясь ортопедической практикой в Канаде, он одинаково часто сталкивался и со спортивными травмами, и с дефектами, полученными при родах. В Торонто Дарувалла тоже занимался детской ортопедией, однако там его не воспринимали так заинтересованно и радостно, как в Бомбее, где ортопедические больные встречались на каждом шагу — ноги у них были перевязаны маленькими платочками. Эти платочки скрывали раны, из которых годами сочился гной. В Бомбее Дарувалла наблюдал гораздо большую готовность — и больных, и врачей — на проведение ампутации, подборку простейших протезов. Такое решение проблем было невозможно в Торонто. Там у доктора Даруваллы была репутация специалиста, применявшего новые методы микрохирургии сосудов.

В Индии больному приходилось удалять омертвевшую кость, иногда очень. значительную ее часть, после чего конечность уже не выдерживала вес тела. В Канаде же одновременно с удалением мертвой ткани на ее место Фарук мог вживлять пластиковый протез, используя для этого целый ряд современных методик. В Канаде, но не в Бомбее. Здесь Дарувалла мог бы лечить так только богатых пациентов в специальных госпиталях. А в госпитале для детей-калек, где требовалось быстрое восстановление функций конечностей, он часто проводил ампутации и помогал устанавливать протезы. Гной, истекающий из ран, его не пугал. Индия приучила его к этому.

Подобно другим людям, только перешедшим в христианство и являющимися религиозными энтузиастами, Дарувалла причислял себя к убежденным последователям англиканской церкви. К католикам он относился с подозрением и благоговейным страхом. Сейчас он радовался предстоящему Рождеству, которое в Бомбее не связано так с коммерческими предприятиями, как это стало нормой в христианских странах. Рождество для доктора было наполнено осторожной радостью: он присутствовал на католической мессе накануне Рождества, а также был на службе в англиканской церкви в день Рождества. Обычно Фарук ходил в церковь по воскресеньям, но нерегулярно. Посещение двух церквей одновременно его жене казалось необъяснимой передозировкой и вызывало беспокойство Джулии.

Жена доктора родом была из Вены и в девичестве носила фамилию Зилк. Она не имела ничего общего с фамилией мэра Вены. Бывшая фройлян Зилк происходила из аристократической и высокомерной семьи католиков-латинян. Во время коротких и редких визитов семьи доктора в Бомбей его дети учились в иезуитских школах не потому, что они воспитывались католиками — просто Фарук поддерживал «семейные связи» с руководителями этих школ, куда доступ был затруднен. Маленькие Даруваллы были твердыми последователями англиканской церкви. В Торонто они учились там, где нужно.

Хотя Фарук следовал протестантскому направлению христианства, ему нравилось бывать в кругу иезуитов, особенно во время соревнований по боксу. Он признавал, что иезуиты более интересные собеседники, чем известные ему в Бомбее прихожане англиканской церкви. Рождество само походило на приятную весть, было временем, когда душа доктора словно изливала добрую волю. В те праздничные дни Фарук забывал, что за двадцать лет после перехода в христианскую веру его религиозные чувства притупились.

Итак, Дарувалла не придал особого значения грифу-стервятнику, летавшему высоко в небе над полем для гольфа спортивного клуба Дакуорт. Единственное, что его заботило, была проблема Инспектора Дхара: как сообщить ему плохую новость? Информация для него не входила в разряд «приятных вестей», хотя помимо нее неделя для доктора была не такой уж плохой.

Время между Рождеством и Новым годом в Бомбее выдалось необычайно холодным и сухим. Утром Даруваллу ждало заседание комитета по приему новых членов, желающих записаться в спортивный клуб — доктора избрали председателем этого заседания. Желающие стать членами клуба ждали своей очереди целых двадцать два года. Заседание комитета было юбилейным — принимали шеститысячного члена клуба и на повестке дня стоял вопрос, должен ли этот счастливчик получить какое-либо извещение о своем экстраординарном статусе. По этому поводу шли дебаты, выдвигались разные предложения — от установки металлической таблички с его фамилией в бильярдной (там на стенах оставались промежутки между повешенными трофеями) до устройства небольшого званого ужина в Дамском саду клуба, где количество цветов бугенвиллей уменьшалось из-за неизвестной болезни этих растений.

В числе прочих имелось и предложение напечатать фамилию шеститысячного члена клуба в списке лиц, временно избранных на руководящие должности.

Такой список красовался под стеклом в фойе клуба Дакуорт. Фарук был им недоволен. Само словосочетание «временно избранные» имело какой-то неопределенный смысл. В некотором роде оно означало, что эти люди непостоянно выполняют такие обязанности, избраны непостоянно. Но и список в клубе был традицией, его использовали уже сто тридцать лет. По списку, состоящему из нескольких фамилий, внутри стеклянного ящика ползал паук. Он ползал там настолько давно, что все считали его умершим. Быть может, паук тоже добивался чести стать постоянным членом клуба. Эту шутку придумал сам доктор Дарувалла. Она тоже была очень старой. Ходили слухи, что все шесть тысяч членов клуба Дакуорт повторяли шутку про паука.

Время близилось к полудню, и члены комитета, собравшиеся на заседание в зале для игры в карты, пили напиток «Тамз» и лимонад «Гоудд слот». Председательствующий Дарувалла предложил снять с повестки дня вопрос о шеститысячном члене клуба.

— Закончить обсуждение вопроса? — переспросил мистер Дуа, который оглох на одно ухо, играя в полевой теннис.

Это был очень примечательный случай. Во время игры в теннис парами его партнер по команде два раза ошибся и будучи в расстроенных чувствах сильно ударил ракеткой не по мячу, а по уху мистера Дуа. Столь неджентльменское поведение закончилось для него тем, что его усилия стать постоянным членом клуба Дакуорт оказались тщетными — тем более что в то время мистер Дуа был «временно избран» на руководящую должность в клубе.

— Вношу предложение, чтобы члена клуба под номером шесть тысяч никаким образом не отмечать! — закричал доктор Дарувалла.

Предложение это поддержали быстро и единогласно утвердили, но не из-за наличия другого — о внесении имени в список «временно избранных». Коллега-врач Даруваллы из госпиталя для детей-калек доктор Сорабджи остроумно заметил, что это решение одно из самых мудрых, когда-либо принятых на заседаниях комитета. Однако Дарувалла полагал, что на самом деле никто не хотел потревожить паука в стеклянном ящике фойе.

Члены комитета сидели молча, удовлетворенные окончанием своей работы. Вентиляторы на потолке, мерно вращаясь, чуть покачивали ровные стопки карт, аккуратно разложенные на столах, затянутых зеленой фетровой тканью. Это ведь был специальный зал. Официант, убрав со стола, за которым сидели члены комитета, пустую бутылку из-под «Тамз Ап», немного задержался, чтобы поправить колоду карт, где две верхние карты, сместившись, нарушили безупречность ровного ряда вследствие потока воздуха от ближайшего потолочного вентилятора.

В этот момент в зал вошел мистер Баннерджи, искавший мистера Лала — своего противника по игре в гольф. Престарелый мистер Лал опаздывал на поединок — обычно они загоняли шары в девять лунок. Мистер Баннерджи поведал членам комитета поразительные результаты их предыдущей игры. Оказывается, мистер Лал во время удара шаром по девятой лунке допустил грубейшую ошибку и последний удар проиграл. Он срезал мяч так, что тот улетел за зеленое поле и упал среди бугенвиллей. Мистер Лал сгорал от стыда и отчаяния. Он не вернулся в клуб, пожал руку мистера Баннерджи и в бешенстве проследовал в заросли бугенвиллей. Там он и оставил его. Спортсмен-неудачник хотел попрактиковаться в ударах. Когда Баннерджи уходил, лепестки цветов бугенвиллей так и летели в разные стороны. Вечером главный садовник сильно встревожился, обнаружив урон, нанесенный саду.

Престарелый мистер Лал был известен как один из самых легкоранимых членов клуба Дакуорт, и если он решил потренироваться в ударах, чтобы мяч не попадал в цветы бугенвиллей, никто не набрался бы смелости помешать ему. А сейчас он почему-то опаздывал на игру. В ответ на этот рассказ доктор Дарувалла высказал предположение, что противник мистера Баннерджи все еще совершенствует удары по мячу и его следует искать там же, в зарослях бугенвиллей.

После этой шутки члены комитета начали расходиться, смеясь характерным для клуба нейтрально-ленивым смехом. Мистер Баннерджи устремился на поиски постоянного партнера, доктор Сорабджи уехал в госпиталь принимать больных, мистер Дуа, чья глухота в некоторой степени способствовала его уходу от шумного бизнеса по производству покрышек автомобилей, выбрал бильярдную, где мог лупить ни в чем не повинные шары, не слыша ударов. Кое-кто остался в зале, взяв в руки подготовленные колоды карт, кое-кто комфортно устроился в прохладных кожаных креслах библиотеки, заказав официанту по порции пива марки «Кингфишер» или «Лондон Дайет». Дело шло к обеду, однако никто не пил джин с тоником и не добавлял ром к напитку «Тамз Ап», поскольку по неписаным правилам клуба время крепких напитков еще не наступило.

В мужской гардеробной и клубном баре собрались более молодые члены клуба и заядлые спортсмены, окончив игру в полевой теннис, бадминтон и расставшись с массажистом. В эту утреннюю пору они обычно пили чай. Возвращавшиеся с площадки для игры в гольф с раздражением упоминали о ворохе лепестков бугенвиллей рядом с девятой лункой. Эти игроки считали, что болезнь цветов еще усилилась.

Мистер Баннерджи, живописуя историю своей вчерашней победы в гольф, каждый следующий раз подавал неудачу мистера Лала в более пренебрежительных и обидных тонах. В здании клуба и в мужском гардеробе вспыхивал смех, а мистер Баннерджи, похоже, уже не переживал оттого, что слишком поздно играть в гольф.

Неожиданное похолодание не сказывалось на привычках членов клуба Дакуорт, которые традиционно играли в гольф и теннис до одиннадцати утра или вечером после шестнадцати часов. В дневное время мужчины выпивали, обедали либо просто отдыхали под вертящимися вентиляторами или в тени Дамского сада. Этот сад никогда не принадлежал исключительно дамам. Женщин там всегда было немного. Быть может, не так было в прошлые времена. Название сада оставалось неизменным со времен султанов, когда мусульмане и индусы скрывали своих женщин от взглядов мужчин или иностранцев. Фарук находил его странным, поскольку спортивный клуб Дакуорт основали англичане, их до сих пор встречали здесь с радостью. Некоторые даже состояли членами клуба. Насколько было известно Дарувалле, англичане никогда не практиковали раздельное проживание женщин и мужчин. Основатели клуба Дакуорт выдвигали другое условие — принадлежность к высшим слоям городского общества. И Фарук, и другие члены комитета по приему в клуб под присягой могли заявить, что понятие «высшие слои городского общества» настолько расплывчатое, что о его истинном смысле можно было бы проспорить в течение всего сезона муссонов, если не дольше.

Традиционно председателем клуба был губернатор штата Махараштра, однако лорд Дакуорт, именем которого назвали клуб, никогда губернатором не был. Лорд Д (так его называли) долго добивался назначения на этот пост, однако так его и не получил из-за всем известного эксцентричного поведения жены. Леди Дакуорт страдала эксгибиционизмом. Особенно невероятной казалась ее дикая привычка показывать мужчинам свои груди. Из-за этой болезни многие члены клуба прониклись симпатией к лорду ив особенности к леди Дакуорт, хотя ее действия наносили ущерб достоинствам претендента на пост губернатора.

Стоя в прохладном и пустом танцевальном зале, доктор Дарувалла по привычке разглядывал внушительные трофеи на стенах и очаровательные, прошлых времен фотографии членов клуба — отца, дедушки, а также джентльменов, бывших их родственниками или друзьями. Доктор представлял, что может вспомнить любого из них, кто когда-либо дружески опускал ему на плечо свою руку или ерошил волосы на макушке. Мысленная фамильярность в общении со старыми фотографиями скрывала тот факт, что из пятидесяти девяти лет своей жизни в Индии доктор прожил совсем немного, наезжая в Бомбей, он болезненно реагировал на все, что напоминало ему, насколько мало он знал или понимал страну, где родился. И чем больше времени проводил в клубе Дакуорт, тем более испытывал иллюзию того, что ему уютно жить в Индии.

Дома в Торонто за доктором числилась репутация «настоящего старого индийца». Особенно такого мнения придерживались те этнические индусы, которые никогда не были в Индии или больше не хотели туда возвращаться. Его также считали весьма храбрым человеком, быть может, потому что каждые несколько лет Фарук возвращался в родную страну, чтобы работать в «примитивных условиях» (так они полагали), когда заниматься медицинской практикой приходилось в обстановке ужасной перенаселенности, без тех прелестей жизни, которые бы соответствовали канадскому стандарту комфорта.

А разве не было в этой стране недостатка воды, голодных бунтов, карточной системы на масло и рис, фальсификации продуктов питания путем подмешивания некондиционной продукции? Добавьте к этому баллонное газоснабжение, когда газ кончался именно во время званого ужина. Постоянно можно слышать о низком качестве строительства индийских зданий, об отваливающейся штукатурке и тому подобных вещах. Очень редко Дарувалла приезжал в Индию в сезон муссонных дождей, период, который в Бомбее мог бы считаться наиболее «примитивными условиями». К тому же Фарук скрывал тот факт, что он никогда не оставался в Индии надолго.

В Торонто Дарувалла рассказывал о своем детстве как коренной житель Бомбея, делая воспоминания более яркими и более индийскими, чем это было на самом деле. Доктор получил образование в иезуитской школе святого Игнатия в районе Мазагаон. Развлекался он организованно в клубе Дакуорт, где занимался привилегированными видами спорта и танцами. По достижении нужного возраста его послали в австрийский университет. Однако восемь лет обучения медицинской специальности оказались пресными и неяркими, поскольку все они прошли под контролем старшего брата, который жил с ним.

В присутствии священных фотографий бывших членов клуба Дакуорт, смотрящих со стен танцевального зала, Дарувалла ощущал, что он действительно родом из этой страны и принадлежит ей. Чем меньше ему оставалось до шестидесяти, тем чаще доктор стал признаваться себе, что в Торонто он скорее изображал натурального индуса, чем являлся им на самом деле. В зависимости от компании доктор или начинал говорить с индийским акцентом или переходил на классический английский. Лишь его друзья из клана Парси (этнических потомков персов) знали, что родной язык доктора английский и что язык хинди он выучил в школе. В Индии Фаруку становилось стыдно за то, что он старался выглядеть жителем Европы или Северной Америки. В Бомбее у него исчезал индийский акцент, и стоило только услышать английский Даруваллы, чтобы убедиться, насколько он ассимилировался в Канаде. Однако лишь в окружении старинных фотографий танцевального зала клуба доктор чувствовал себя дома.

О леди Дакуорт до него дошли лишь какие-то исторические рассказы. На всех ее сногсшибательных фотографиях груди были надежно и скромно прикрыты. Правда, на более поздних снимках, где леди было уже много лет, доктор различал высоко поднятую грудь внушительных размеров. Вероятно, привычка леди усилилась с годами и, по рассказам, даже в семьдесят лет груди у нее сохраняли хорошую форму и были достойны показа.

Во всяком случае, по тем же рассказам, бабуле было семьдесят пять, когда она показала свои прелести на подъездной дороге перед главным входом в клуб, где толпа молодых людей собиралась на бал для детей членов клуба. Инцидент закончился столкновением нескольких машин, что отнесли за счет превышения допустимой скорости. После него знаки ограничения скорости поставили по всей длине подъездных путей. Очевидно, с тех пор весь клуб Дакуорт пребывал под влиянием предупреждения на въезде, гласящего: «КАК МОЖНО МЕДЛЕННЕЕ». Такой девиз вполне устраивал доктора и не воспринимался им как навязывание тяжелого бремени, однако Дарувалла весьма сожалел, что не смог хоть одним глазком посмотреть на легендарные груди леди Дакуорт. В ее время члены клуба просто не могли жить медленно.

Доктор громко вздохнул в пустом танцевальном зале, быть может, уже в сотый раз: «То были прекрасные старые деньки». Он знал, что это всего лишь шутка, на самом деле Дарувалла так не думал. Те «прекрасные старые деньки» были ему так же неизвестны, как и Канада, его холодная страна-мачеха, как и Индия, где приходилось притворяться, что в ней уютно жить. Кроме всего прочего, Фарук никогда не говорил и не вздыхал настолько громко, чтобы это кто-нибудь слышал.

Доктор прислушался к звукам, доносящимся в огромный и холодный танцевальный зал: официанты и их помощники сервировали столы для утреннего ленча, постукивали бильярдные шары, резко и азартно падали на столы игральные карты. Хотя уже перевалило за одиннадцать, двое спортсменов все еще не уходили с теннисной площадки. Однако судя по медленным и мягким ударам по мячу, игра шла без особого энтузиазма.

С улицы донесся характерный треск — трактор главного садовника приближался ко входу в здание.

Чувствовалось, что скорость он переключал очень небрежно. Последовал перестук мотыг, грабель и лопат, завершившийся грубым ругательством без всякого повода. Главный садовник был просто идиотом.

Одну фотографию на стене Фарук особенно любил. Доктор взглянул на нее напряженно и внимательно, потом закрыл глаза, чтобы представить сюжет лучше. В лице лорда Дакуорт а читалось милосердие, терпимость и спокойствие, однако в устремленном вдаль взгляде просматривалось что-то туповатое. Казалось, лишь недавно он осознал собственную никчемность и принял эту мысль. Хотя лорд был широкоплечим, что называется, имел грудь колесом и крепко держал шпагу, слабо выраженное идиотское смирение застыло в опускавшихся книзу уголках глаз и подвернутых кончиках усов. Дакуорт постоянно почти достигал поста губернатора штата Махараштра, но так и не стал губернатором. Рука, которую он опустил на девичью талию леди Дакуорт, явно обессиленная, совсем не держала эту женщину.

Лорд Д решился на самоубийство накануне Нового года. Это было в самом конце 90-х годов, при переходе к XX веку. И еще многие годы леди Дакуорт продолжала показывать мужчинам груди, но, по общему мнению, в качестве вдовы она делала это с меньшим энтузиазмом, хотя и с большей интенсивностью. Циники утверждали, что если бы леди Д продолжала жить и по-прежнему показывала Индии свои божественные дары, наверняка это помешало бы установлению независимости от Англии.

Доктор Дарувалла особенно любил ту фотографию, где леди Дакуорт, наклонив подбородок книзу, озорно смотрела вверх, будто только что пристально вглядывалась в свою захватывающую и двойственную сущность, но, будучи обнаружена за этим занятием, сразу же отвела глаза в сторону. Ее грудь казалась широкой и мощной полкой, поддерживающей милое личико. Даже в одежде эта женщина поражала какой-то необузданностью. Хотя руки у нее и были опущены вдоль боков, однако пальцы оказались широко расставленными, а ладони тянулись по направлению к фотокамере, будто она хотела подвергнуться распятию. Пышная копна светлых волос высоко вздымалась над головой и грациозной шеей. Детские кудряшки-локоны вились вокруг самых бесподобных в мире маленьких ушек.

И в следующие годы, превратившись из светлых в седые, волосы ее, сохранив — свою живость, по-прежнему напоминали копну. И груди не потеряли прекрасной формы, несмотря на то, что их так часто и долго выставляли на обозрение. Доктор Дарувалла был влюблен в леди Дакуорт, в чем мог бы признаться даже дорогой женушке, с которой жил в счастливом супружестве. Фарук еще ребенком влюбился в фотографию и историю жизни прекрасной леди.

Он знал, что долгое пребывание в танцевальном зале и разглядывание фотографий далекого прошлого кончается для него вспышкой мрачного настроения. Большинство этих людей уже завершили свой земной путь. В индийских цирках о покойниках говорили, что они «упали мимо сетки». Живые — те, наоборот, «упали в сетку». Когда доктор Дарувалла, встречая Вайнода, участливо спрашивал его о здоровье Дитты, карлик неизменно отвечал: «Мы пока еще падаем в сетку».

Глядя на фотографии леди Дакуорт, Фарук тоже мог сказать, что ее груди все еще падают в сетку. Вероятно, они были бессмертными.

Мистер Лал упал мимо сетки

Внезапно казалось бы незначительный инцидент вывел Даруваллу из состояния транса, в который его погрузили размышления о грудях леди Дакуорт. Необходимо было вступить в контакт с подсознанием, чтобы осмыслить причину, поскольку Фарук обратил внимание на какой-то слабый шум в столовой. Туда с открытой веранды залетела ворона, в клюве у нее блестела какая-то вещь. Эта бестия приземлилась на широкую, похожую на весло, лопасть потолочного вентилятора. Птица опасно его наклонила, однако вентилятор продолжал вращаться. При этом вороньи испражнения летели на пол, попадали на скатерть одного из столов, на салатницу, долетая почти до вилки. Официант взмахнул салфеткой, хрипло каркая, ворона слетела с вентилятора и скрылась на веранде. Затем птица взмыла над полем для игры в гольф, где трава блестела от полуденного солнца. Серебристая штука из клюва у нее исчезла. Должно быть, ворона ее проглотила.

После инцидента официанты и их помощники бросились менять испорченную скатерть и заново раскладывать на столе приборы, хотя было еще рано для ленча. После этого был вызван полотер, который привел в порядок пол.

Доктор Дарувалла второй завтрак ел раньше других членов клуба из-за своих утренних операций. Фарук назначил встречу за ленчем с Инспектором Дхаром в половине первого. Он прошел в Дамский сад. Отыскал в густой листве просвет, откуда открывался безграничный простор неба над площадкой для гольфа. В приглянувшемся месте Фарук уселся в плетеное кресло розового цвета, после чего, сосредоточив внимание на том, чем бы наполнить свой желудок, заказал официанту пиво марки «Лондон Дайет», хотя хотелось ему выпить «Кингфишер».

К удивлению доктора он снова увидел грифа-стервятника над полем для гольфа, может быть, того же самого. Как будто, птица вовсе не собиралась лететь к Башням Безмолвия, а спускалась в небе все ниже. Хорошо зная, с каким ожесточением потомки персов сохраняют верность своим погребальным обычаям, Фарук развеселился, представив их эмоции, если стервятник будет отвлечен с привычного курса посторонним влиянием. Быть может, он увидел мертвую лошадь на ипподроме Махалакшми, или какую-то собаку убили в районе Тардео, или труп выбросило волнами на берег возле мавзолея Хаджи Али. Какой бы ни была причина, один стервятник не выполнял священную работу на Башнях Безмолвия.

Доктор взглянул на часы, поскольку с минуты на минуту ожидал прихода компаньона по ленчу. Поглощая маленькими глотками пиво «Лондон Дайет», он представлял, что пьет «Кингфишер». Одновременно Фарук воображал, что опять стал стройным. (На самом деле он никогда стройным не был.)

К стервятнику, выписывающему в небе все более снижающиеся круги, присоединился вначале один, а потом другой гриф. Внезапно доктор похолодел. Он совершенно расслабился и забыл о той новости, которую нужно было сообщить Инспектору Дхару. Поскольку доктор не видел, как можно облегчить эту задачу, он впал в глубокий транс, и, наблюдая за стервятниками, совершенно не заметил появления своего симпатичного молодого друга, двигавшегося с обычной плавностью и с какой-то пугающей грациозностью.

Опуская руку на плечо доктора, Дхар сказал:

— Там кто-то умер. Кто бы это мог быть?

Появление в зале молодого актера привело к тому, что новый официант, сгонявший ворону с потолочного вентилятора, уронил супницу с половником. Шокировало его не то, что он узнал Инспектора Дхара, а то, что известный киноактер говорил по-английски без всякого индийского акцента. Шум от упавшей супницы как бы возвестил о прибытии в Дамский сад мистера Баннерджи — во всяком случае, оба эти события совпали во времени. Мистер Баннерджи взял за руки Инспектора Дхара и Даруваллу.

— Стервятники опускаются на поле в районе девятой лунки! Должно быть, это бедный мистер Лалумер в зарослях бугенвиллей! — веселился Баннерджи.

— Это работа для вас, Инспектор, — прошептал Дарувалла на ухо актеру, который никак не отреагировал на шутку доктора.

Молча, но решительно Инспектор Дхар повел джентльменов через линии разметки на поле для игры в гольф. Трое мужчин увидели с десяток стервятников, оперение которых напоминало кожу потертой куртки. Птицы неловко махали крыльями и подпрыгивали, испражняясь в районе девятой лунки. Головы грифов на длинных шеях то взмывали вверх над цветами бугенвиллей, то опускались вниз, а с кривых клювов капала яркая кровь.

Мистер Баннерджи отказался идти дальше. Доктор Дарувалла остановился около флажка рядом с девятой лункой и ему стало плохо от исходящего от стервятников резкого гнилостного запаха. Только Инспектор Дхар устремился вперед, продираясь через кусты бугенвиллей и разгоняя грифов. Эти мрачные птицы взлетали в воздух от его шагов. Фарук подумал, что Дхар выглядит сейчас как настоящий полицейский инспектор, хотя даже не подозревает этого.

Официант, освободивший потолочный вентилятор от вороны и этим спасший его, а затем безуспешно сражавшийся с непокорной супницей и половником, также последовал за ними. Он немного прошел по полю для гольфа, но повернул обратно в столовую после того, как Инспектор Дхар стал разгонять стервятников. Официант был из армии поклонников, смотревших каждый фильм с участием Инспектора Дхара да не по одному разу. Везде молодой актер в роли полицейского действовал в криминальной среде, в которой царили не только хулиганство, уголовщина, кровопролитие, но и страшная мафия Бомбея. Хотя в кино эти ужасы описывались в мельчайших подробностях, однако стая стервятников, разогнанных известным актером, и реальный труп вблизи девятой лунки на поле для гольфа привели молодого человека в сильное смятение. Он ретировался в клуб, где его отсутствие с неодобрением воспринял старший по возрасту коллега, мистер Сетна, взятый на работу благодаря протекции отца Фарука.

— Инспектор Дхар на этот раз нашел настоящий труп! — сообщил молодой человек пожилому официанту.

— Вы сегодня обслуживаете клиентов в Дамском саду. Убедительно прошу не покидать свой пост! — сказал в ответ Сетна.

Пожилой официант не любил фильмов об Инспекторе Дхаре. Он вообще неодобрительно отзывался обо всех явлениях жизни. Подобную черту характера относили за счет его профессии в спортивном клубе, где он вел себя так, будто был облечен властью секретаря клуба Дакуорт. Мистер Сетна, как король, правил в столовой и в Дамском саду, недовольно сдвинув брови к переносице. Появился он в клубе Дакуорт задолго до того, как Инспектор Дхар стал членом клуба. До этого Сетна работал в клубе Рипон, куда принимали только этнических персов. В Рипоне хорошо ели и обменивались новостями, а спортивных занятий там и в помине не было.

Дарувалла был членом и одного и другого клуба, поскольку оба они отвечали запросам его разносторонней натуры. Одновременно он являлся и членом клана Парси, и христианином, и жителем Бомбея и Торонто; был и хирургом-ортопедом, и собирателем крови карликов. Фарук не мог принадлежать только одному клубу.

Но это был Фарук. А Сетну больше устраивал клуб Рипон, поскольку он не происходил из старой богатой семьи клана Парси. Тем не менее его вечное недовольство всем привело к увольнению с работы. К тому же старый официант просадил все свои деньги, что было тоже особенностью его характера, а сделать это было не просто, учитывая его богатые чаевые. Однако старик настолько презирал состоятельных индийцев и англичан, что разбазаривал деньги специально и с большим размахом. На бегах ипподрома Махалакшми он провел столько времени, сколько удается прожить не каждому нормальному человеку. И не доходы от бесчисленных пари, а только воспоминания о топоте лошадиных копыт остались у Сетны за те долгие годы, топот, который он с большим искусством выбивал длинными пальцами по серебряному подносу для обслуживания клиентов.

Мистер Сетна приходился очень дальним родственником семье Гуздар, древнему богатому клану, нажившему состояние на строительстве военных кораблей по заказам английского военно-морского флота. Надо же было случиться, что некий молодой член клуба Рипон больно задел семейную гордость Сетны — суровый официант услышал слова, компрометирующие честь молодой леди Гуздар, приходившейся ему кузиной. Хотя эта дама и ходила по многим рукам, дело не ограничивалось вульгарной шуткой, развеселившей юнцов-безбожников, не признававших религии клана Пар-си. Пошлое высказывание компрометировало и космическое взаимодействие между Спента-Майнью — духом добра и духом зла Ангро-Мейнью. Богохульники сказали, что в случае с кузиной мистера Сетны речь может идти о духе секса.

У молодого денди, произносившего такие гадкие слова, на голове был парик, к которому официант также относился с неодобрением, видя в этом тщетную попытку скрыть человеческое естество. В результате всего перечисленного мистер Сетна вылил горячий чай на голову джентльмена, из-за чего тот вскочил и сорвал с себя парик, заблестев лысиной перед изумленными компаньонами по ленчу.

Подобный поступок, хотя и расцененный положительно большинством членов клана Парси как из старых богатых семей, так и из семей новых богачей, в клубе был квалифицирован как неподходящее для официанта поведение. Основанием для увольнения явилась формулировка «грубое нападение с применением горячего чая». Тем не менее Сетна получил наилестнейшую рекомендацию для приема на работу от отца доктора Даруваллы. Похвала старшего Даруваллы дорого стоила — официанта сразу же наняли в клуб Дакуорт, поскольку отец Фарука расценивал эпизод с чаем как героический поступок. Сетна был прав, защищая честь девушки, о которой плохо отзывались. Официант проявил такую фанатическую преданность религии Зороастра, что потрясенный этим отец Фарука изображал его окружающим людям как могучего великана клана Парси, несущего на своих плечах всю Персию.

Для каждого члена клуба Дакуорт, когда-либо ловившего на себе неодобрительный взгляд старшего официанта либо в столовой, либо в Дамском саду, старик Сетна был человеком, способным вылить горячий чай на любую голову. Природа наградила его высоким, неестественно тонким телом, будто он вообще не одобрял принятия пищи. Судя по его презрительно скрюченному носу, он не воспринимал и окружающих запахов. Еще одной особенностью Сетны была белая кожа, как у всех этнических персов, более светлых, чем индусы, что давало основание предполагать, будто старый официант — расист и неодобрительно относится к людям с другим цветом кожи.

Сетна с неудовольствием смотрел на людей, мечущихся по полю для игры в гольф. Он со своими тонкими, плотно сжатыми губами, узким подбородком и козлиной бородкой не одобрял занятия спортом. Он не любил, когда спортивные упражнения смешивали с более почтенными занятиями, среди которых главными считал принятие пищи и яростные споры.

На поле для гольфа творилось сущее безобразие. Из раздевалок выбегали полуодетые мужчины. Официанту казалось, что в таком виде они почти так же неприличны, как и в своей спортивной форме. Истинный член клана Парси, мистер Сетна уважал закон и порядок. Столь серьезное явление, как смерть, в его сознании совершенно не сочеталось с таким тривиальным явлением, как поле для гольфа. Умереть на поле для гольфа безнравственно. Его, последователя Зороастра, чье тело когда-нибудь положат в Башни Безмолвия, до слез трогало присутствие у трупа многочисленных стервятников. Он предпочитал не обращать на них внимания, а направил свое возмущение на людскую суматоху.

Вызвали главного садовника-идиота, который тупо повел тарахтящий трактор через поле для гольфа, приминая траву, которую его помощники только привели в порядок газонокосилками. Сетна не мог видеть Инспектора Дхара, углубившегося в самые дебри бугенвиллей, однако он нисколько не сомневался, что этот грубый актеришка был в центре событий. Даже сама мысль об Инспекторе Дхаре заставляла старого официанта негодующе вздыхать.

Внезапно до него донесся тонкий звон вилки о стакан — вульгарный вызов официанта. Мистер Сетна повернулся к столу, откуда шло нападение, и обнаружил, что именно его, а не младших официантов вызывает вторая жена мистера Догара. В глаза ее называли прекрасной миссис Догар, а за спиной говорили «вторая миссис Догар». Старый Сетна не считал эту женщину красивой, к тому же он осуждал повторные браки.

Большинство членов клуба признавало, что красота второй миссис Догар была грубой и уже увядала. Большие деньги мужа не улучшили пошлых вкусов новой жены. Хорошая физическая форма женщины и внешний вид, поддержанию которого, по слухам, она отдавала себя без остатка, не могли скрыть того факта, что ей по крайней мере сорок два года. Критический взгляд старого Сетны говорил, что вторая миссис Догар почти достигла пятидесятилетнего рубежа, а может быть, и преодолела его. В дополнение ко всему старший официант полагал, что она — несносная дылда. Любителей гольфа в клубе оскорбляло резкое мнение миссис Догар, будто их вида спорта недостаточно, чтобы сохранить здоровье.

Сегодня миссис Догар ела ленч одна — эту ее привычку Сетна тоже осуждал. Он полагал, что в солидном клубе уважающая себя женщина никогда не сядет за стол одна, без сопровождающего ее мужчины.

Пока со дня свадьбы прошло еще немного времени, мистер Догар зачастую ел ленч с женой. Но потом муж позволял себе отменять назначенные встречи с супругой за обеденным столом, если появлялась причина, связанная с его делами. В последние дни эта ситуация часто повторялась. От взгляда старшего официанта не укрылось то, что миссис Догар беспокоилась и злилась, когда ее оставляли одну. Кроме того Сетна также заметил определенную напряженность между молодоженами во время совместных обедов. Миссис Догар была резка с мужем, человеком заметно старше ее по возрасту. Старый официант считал, что подобное наказание по справедливости постигает стариков-мужей, которые берут жен намного себя младше.

Прикинув, Сетна рассудил, что лучше подчиниться агрессивной жене и подойти к ней, чем ждать повторного удара вилкой о стакан, тем более, что вилка в ее огромной руке казалось до странности маленькой.

— Мой дорогой мистер Сетна, — сказала вторая миссис Догар.

— Чем я могу быть полезен прекрасной миссис Догар? — склонился старший официант.

— Вы можете сказать, что означает весь этот шум? — спросила женщина.

Старый член клана Парси отвечал ей неторопливо и размеренно, будто наливал горячий чай.

— Совсем не стоит волноваться. Это всего лишь мертвый игрок в гольф, — произнес мистер Сетна.

2. ПЛОХИЕ НОВОСТИ

Звон продолжается

Тридцать лет назад в Индии насчитывалось более пятидесяти цирков хорошего уровня. Сегодня там не найдется и пятнадцати цирков среднего класса, однако в названиях многих присутствует слово «большой».

Доктор Дарувалла любил и «Большой Бомбейский цирк», и «Джумбо», «Большой золотой», «Джемини», «Большой восточный». Но самым любимым у него был «Большой Королевский цирк». До провозглашения независимости Индии его называли просто «Королевский цирк».

Начинался он с шатра на двух шестах, в 1947 году к ним прибавилось еще два шеста. Однако главным было не это, а сам владелец заведения, Пратап Вавалкар, наверное, умнейший из всех, кто занимался этим родом деятельности. Кроме всего, доктору нравился Вавалкар и за то, что он никогда не поддразнивал Даруваллу за его увлечение исследованием крови карликов.

В шестидесятых годах «Большой Королевский» гастролировал по всему свету. Самыми плохими были доходы от выступлений в Египте, самыми высокими — в Иране, в Бейруте и Сингапуре выручка получалась средней. Из всех виденных им стран больше всего владельцу цирка понравилась страна Бали (так он называл остров в Индонезии восточнее острова Ява). В теперешние времена зарубежные гастроли стали ему не по карману. «Большой Королевский цирк» с шестью слонами, двумя десятками тигров и пантер, с десятком лошадей и двенадцатью человекообразными обезьянами редко покидал пределы штатов Махараштра и Гуджарат. Как вывезти за рубеж 150 артистов труппы, мелких дрессированных животных, десятки собак и различные виды попугаев?

Интересуясь историей цирка, Дарувалла узнавал такие подробности его жизни, которые волнуют людей лишь в детском возрасте. По-видимому, у доктора было заурядное и неинтересное детство. В результате Фарук стал обладателем множества цирковых историй и рассказов, услышанных за кулисами цирка. Среди них особо выделялись экспромты Пратапа Вавалкара.

— У эфиопских львов коричневая грива, но во всем остальном они ничем не отличаются от львов других пород. Они не будут слушаться дрессировщика без того, чтобы их не называли правильно по именам, — говорил Вавалкар, и доктор запоминал эти детали как сказку, рассказанную ребенку на ночь.

Даже в Канаде, торопясь ранним утром в больницу, доктор вспоминал цирк и палатку повара — пар поднимался над большими котлами, подогреваемыми газовыми горелками. В одном котле повар кипятил воду для чая, в двух других — молоко. Котел молока выпивали с чаем, второй уходил на омлет для шимпанзе. Надо сказать, обезьяны тоже пили чай, но только холодный — горячего они не любили. Фарук вспоминал, что слоны предпочитали буханки хлеба сорта «Роти». Тигры принимали витамины. Их добавляли в молоко, отчего оно становилось розовым. Все эти подробности не имели никакого отношения к его ортопедии, однако он жадно проглатывал их и держал в памяти, словно информацию, необходимую для работы.

Дарувалла восхищался инспектором манежа и дрессировщиком Пратапом Сингхом, мог до мельчайших деталей описать ожерелье из тигриных клыков, которое тот носил, однако не помнил ни одного украшения жены, несмотря на то, что многие принадлежали еще ее матери и были прекрасными. Однажды вместе с дрессировщиком доктор выпил лекарство от головной боли, состоявшее из смеси красного вина и жженного человеческого волоса. От астмы Сингх предлагал такое лечение: смочить в тигриной моче зубок чеснока, потом высушить его и растолочь, а порошок этот вдыхать через нос. Самым серьезным образом

Сингх убеждал доктора не глотать волосков из тигриных усов, поскольку это смертельно.

Если бы Фарук прочитал подобные наставления на страницах газеты «Таймс оф Индиа», то он бы написал саркастическое письмо в газетную колонку «Мнение читателей» и разгромил «суеверную глупость». Таким словосочетанием он называл все, что относилось к области ненаучного мышления или колдовства. Однако способы улучшения здоровья нетрадиционными методами давал сам великий Сингх, который, как считал Дарувалла, глубоко разбирался в своем деле.

Профессиональные тонкости циркового дела, исследование крови клоунов-карликов, пребывание под куполом цирка в страховочной сетке с последующим падением на несчастную жену карлика — все это укрепляло Фарука в ощущении того, что он стал приемном сыном цирка. Доктор постоянно мысленно возвращался к тому моменту, когда оказывал помощь Дипе, считая его самым славным в своей жизни. Неудивительно, что его можно было всегда встретить в первых рядах зрителей всякий раз, когда очередной цирк выступал в Бомбее. Доктор перемигивался с акробатами и дрессировщиками, однако он по-настоящему был счастлив, наблюдая тренировки и внутреннюю жизнь цирка, скрытую от посторонних. Эта привилегия, возможность наблюдать жизнь артистов в боковых приделах основного циркового шатра, в их домиках, а также у клеток животных, показывали, что он принят в лоно цирка. Временами он хотел быть настоящим его сыном, поскольку в душе понимал, что является всего лишь почетным гостем труппы. Тем не менее для доктора это внимание было не мимолетным, а постоянным.

Парадоксально, но дети и внуки доктора не унаследовали его восторженного отношения к индийскому цирку. Молодое поколение семьи выросло в Лондоне и Торонто, где выступали более крупные и знаменитые цирки. И более чистые, чем индийские. Доктора совершенно удручало, что его дети и внуки просто зациклились на этом убеждении. Они считали жизнь акробатов и дрессировщиков в палатках убогой и даже «трущобной». Несмотря на то, что полы в палатках мылись несколько раз в сутки, молодые Даруваллы упрямо верили, будто там грязно.

Сам доктор воспринимал цирк как правильный и благоухающий оазис, окруженный миром болезней и хаоса. Дети его видели в клоунах-карликах лишь гротеск, над которым можно посмеяться, однако для Фарука они были уважаемыми людьми, которых можно любить и даже умело использовать в своих целях.

Дети и внуки Даруваллы полагали, что во время выступлений дети-артисты очень сильно рисковали, однако для Фа рука маленькие акробаты являлись «счастливчиками», поскольку им удалось спастись от голодной смерти. Он знал, что большинство крошечных акробатов были проданы, поскольку родители не могли их прокормить. Другие остались сиротами, и таких труппа действительно усыновляла. Если такой ребенок не попадал в цирк, где его оберегали и хорошо кормили, он был обречен на жизнь уличного попрошайки, каких в Бомбее можно увидеть в большом количестве. Они делают стойки на руках и различные фокусы, чтобы заработать несколько рупий. В маленьких городках Гуджарата и Махараштры крошечных попрошаек также предостаточно.

«Большой Королевский цирк» чаше выступал на периферии, чем в Бомбее. На праздник Даивали или в школьные зимние каникулы лишь два-три цирка выступают в городе. Телевидение и прокат видеокассет сильно уменьшили доходы от цирковых выступлений. Слишком много людей теперь остаются дома и сидят перед экраном телевизора.

Младшие члены семьи Даруваллы, обсуждая цирковые проблемы, сравнивали детей-акробатов, проданных родителями в труппу, с поденщиками, выполняющими изнурительную и рискованную работу. Бежать им некуда, как некуда бежать рабам. Платить им начинали только через шесть месяцев, когда они осваивали номер, и получали они по 90 рупий в месяц, то есть менее четырех долларов. Однако Дарувалла возражал молодым спорщикам, говоря, что пища и кров над головой лучше, чем бродяжничество. Самое главное, дети получали шанс выжить.

Цирковые артисты сами кипятили воду и молоко, покупали и готовили пищу, копали ямы и вычищали отхожие места. Тем не менее тренированный акробат мог получать в месяц пятьсот-шестьсот рупий, а это большая сумма, хотя и равна лишь двадцати пяти долларам.

Дарувалла не мог бы утверждать, что во всех индийских цирках с детьми обращались так же хорошо, как в «Большом Королевском». Уровень выступлений в других труппах был настолько непрофессиональным и опасным, что доктор готов был согласиться со своими детьми: в таких местах жизнь людей всего лишь убогое существование.

Среди заведений подобного рода со словом «большой» в названии «Большой Голубой Нил» занимал последнее место. Дипа согласилась бы с утверждением, что ее цирк не такой уж и «большой». Бывшая исполнительница номера «человек-змея», переучившаяся на акробатку, и здесь не блистала профессионализмом. Не только выпитое перед выступлением пиво стало причиной падения с трапеции.

Повреждения у Дипы были сложными, но не очень тяжелыми. Кроме вывиха бедра у нее разорвались поперечные связки. Сшивая их, доктор оставил Дипе шрам на память. В глаза Дарувалле, когда он готовил это место к надрезу, ударила неотразимая чернота волос на лобке женщины, как черное воспоминание волнующего контакта его носовой перегородки с лобковой костью артистки.

Нос доктора все еще звенел от боли, когда он хлопотал, оформляя Дипу на лечение в госпиталь. Чувствуя свою вину, он вместе с ней уехал из цирка на «скорой помощи».

Едва Фарук появился в приемном покое, к нему подошла секретарша и сообщила, что пока он добирался до госпиталя, на его имя пришла телефонограмма из цирка «Голубой Нил».

— Вы знаете какого-нибудь клоуна? — спросила секретарша.

— В общем-то, наверное, знаю.

— А клоунов-карликов знаете? — допытывалась девушка.

— Знаю, и даже не одного. Я только что оттуда, — добавил доктор, но не захотел признаться, что еще и взял у них пробы крови.

— Похоже, кто-то из них ранен в цирке на площади Кросс Майдан.

— Это не Вайнод! — воскликнул доктор.

— Именно он и ранен, поэтому они хотят, чтобы вы вернулись в цирк, — сказала девушка.

— Что же с ним случилось? — изумился Дарувалла.

— Разве можно судить о состоянии больного по телефонному звонку? — пожала плечами секретарша. -

Сообщение было истеричным. Мне показалось, или он затоптан слоном, или застрелен, или то и другое вместе. Карлик умирает и высказал желание, чтобы вы были его доктором.

Дарувалла был вынужден возвратиться в цирк с низкопробными номерами. В дороге нос его все еще звенел от боли. И даже через пятнадцать лет после инцидента, стоило Фаруку вспомнить жену карлика, как у него начинало ломить в носу. Сейчас, понимая, что на цирковом жаргоне мистер Лал «упал мимо сетки» и мертвый лежит на поле для гольфа, Дарувалла вспомнил, что Дипа тогда «упала в сетку» и осталась жить. Тут же в его воображении ожило ощущение неуклюжего, неожиданного и болезненного контакта между ним и этой женщиной.

Знаменитые близнецы

Вторжение Инспектора Дхара в пиршество стервятников кончилось тем, что они взлетели, но продолжали кружить над их головами. Доктор понимал, что грифов удерживает здесь запах гниения. Птицы так и мелькали над полем для гольфа. Дхар склонился в цветах бугенвиллей над бедным мистером Лалом.

— Не трогай тело! — сказал Дарувалла киноактеру, который был детективом только на съемках.

— Знаю, — холодно ответил ветеран фильмов про полицейских.

Фарук подумал, что Дхар не в лучшем расположении духа и глупо сообщать ему неприятную новость прямо сейчас. Доктор вообще сомневался, было ли когда-нибудь у актера настроение настолько хорошим, чтобы стойко перенести плохие известия. Причиной тому могла стать несправедливость, случившаяся еще при рождении Дхара. Он был однояйцевым близнецом с братом, которого увезли сразу же после рождения. Дхар знал эту историю, но ее не знал его брат-близнец. Ему ничего не говорили, и вот сейчас этот человек приезжает в Бомбей.

Дарувалла всегда считал, что любой обман добром не кончается, особенно такой. Хотя Дхар и смирился, он превратился в замкнутого, отчужденного человека. По наблюдениям Фарука, актер сдерживал себя в проявлении чувства привязанности, расположения и твердо пресекал подобные чувства у других людей. Можно ли винить его за это?

Даже зная о существовании брата-близнеца, которого он никогда не видел, Дхар следовал популярной пословице — не искал приключений на свою голову. Еще одна пословица грозила подтвердить другую истину: неприятное известие могло стать последней каплей, переполнившей чашу терпения киноактера.

Очевидно, мать Дхара всегда была холодной и себялюбивой женщиной и даже спустя сорок лет после обмана вновь демонстрировала эти качества. Уже одно то, что женщина без особых на то обоснований взяла одного ребенка-близнеца и бросила другого, свидетельствовало о черствости ее натуры. Она хотела избежать неблагоприятной реакции мужа на появление двух детей сразу. Сокрытие ребенка-близнеца говорило о себялюбии таких масштабов, какие могут быть только у бесчеловечных монстров, о чрезмерном эгоизме и жестокости, поскольку страшная семейная тайна оказывала чрезвычайно сильное негативное воздействие на брата-близнеца, ее знавшего. Теперь же от него надо было скрыть, что брат приезжает в Бомбей, и сделать так, чтобы они ни в коем случае не встретились.

Такое поручение было у доктора Даруваллы.

В сложившихся обстоятельствах смерть мистера Лала — вероятно, от сердечного приступа — несколько отдаляла выполнение неприятного задания, и Фарук ухватился за временную оттяжку неизбежного разговора с такой же благодарностью, как если бы он испытывал чувство признательности за совершенное благодеяние.

Выхлопные газы трактора главного садовника подняли волну из лепестков поврежденных цветов и бросили их на ноги доктора, который удивленно уставился на свои светло-коричневые пальцы и на темно-коричневые сандалии, накрытые розовыми лепестками. Не заглушив мотор трактора, главный садовник боком пролез в кусты около девятой лунки, и, глупо ухмыляясь, встал за спиной Даруваллы. Его более возбуждала возможность увидеть наяву действия киноактера Инспектора Дхара, чем огорчала смерть бедного мистера Лала. Кивнув головой в сторону кустов, садовник наклонился к Дарувалле.

— Все идет так, как в настоящем фильме, — прошептал он по поводу разворачивающихся событий.

Это замечание вернуло доктора на грешную землю, вновь напомнив о надвигающемся кризисе, о невозможной задаче утаить близнеца от его знаменитого брата, которого все узнавали на улице.

Даже если уговорить его скрыться на какое-то время, все равно брата-близнеца будут принимать за Инспектора Дхара. Хотя Дарувалла уважал силу ума иезуитов, однако брату-близнецу, который учился в семинарии иезуитов, потребуется нечто большее, чем прославленная сила их ума, чтобы снести все приставания людей, ошибочно принимающих его за брата. То, что доктору рассказали об этом человеке, говорило о недостатке его уверенности в себе. Подумать только, мужчине почти сорок лет, а он все еще учится, чтобы стать священником! Есть чему удивляться. Но к удивлению у Даруваллы примешивался и страх. Он знал, насколько в Бомбее ненавидят киноактера Дхара, и опасался, что его брата-иезуита могут убить. Здесь не жаловали священников-миссионеров.

А то, что Дхара вызывает негодование жителей Бомбея, было слишком очевидно. На всех рекламных афишах фильмов о полицейском инспекторе лицо Дхара или вырывали, или замазывали грязью. Жесткое и симпатичное, оно оставалось вне досягаемости только на верхних этажах зданий, поскольку туда не долетали куски грязи, брошенные рукой человека. Зато пронзительный взгляд черных глаз, знакомая улыбка, выработанная актером, притягивали и волновали птиц. Вороны и коршуны так и летели на эту улыбку. По всему городу птицы изгадили высотные рекламные щиты фильмов в местах, изображавших лицо Дхара. Все же актер довел свою усмешку до совершенства, что вынуждены были признать даже его недруги. С таким выражением любовник покидает женщину, наслаждаясь ее горем. Население Бомбея воспринимало движение губ киногероя как укус змеи.

Остальные жители планеты Земля и других городов Индии никак не реагировали на улыбки Дхара, взиравшего на Бомбей с высоких плакатов. Однако кинофильмы с его участием необъяснимым образом приносили наибольший доход именно в штате Махараштра, что вступало в неразрешимое противоречие с тем фактом, что все его жители ненавидели киногероя. Самому же актеру настолько пришлась по душе возбуждаемая в людях страстная ненависть, что он перестал сниматься в других ролях, даже не назывался другим именем. Этот человек превратился в Инспектора Дхара, что закрепила и запись в паспорте.

Разумеется, это был индийский паспорт, ненастоящий, поскольку — и об этом знал доктор Дарувалла — Дхар был гражданином Швейцарии, а в Индии не разрешается двойное гражданство. На самом деле вся жизнь Дхара протекала в Швейцарии, за что он испытывал глубокую благодарность Дарувалле.

Успех фильмов про инспектора полиции частично зависел от того, насколько успешно Дхар скрывал подробности личной жизни и как хорошо прятал свое прошлое. Как ни старалась публика, она не могла получить больше биографических сведений о загадочном человеке, чем он сам этого желал. Его биография напоминала кинофильм, где все неправдоподобно, придумано и нет достоверных, реальных деталей. Разумеется, одной из причин нескрываемого презрения к Дхару была и его биография, абсурдная и фантастическая.

Скандалы в прессе лишь укрепляли ведущее положение Дхара в мире кино. Поскольку актер не предоставлял вездесущим журналистам факты, они сами выдумывали таинственные истории, где он действовал, не подозревая, что этим оказывают ему услугу. Ложные сведения способствовали сокрытию его тайны, усиливали общую истерию и скандал вокруг его имени.

В итоге фильмы о полицейском инспекторе с его участием приобрели небывалую популярность, но не принесли актеру поклонников. Судя по опросам, зрители презирали Инспектора Дхара, который платил им той же монетой. Сам он предполагал, что даже немногочисленные его поклонники смотрели очередную киносерию, мечтая увидеть, как его постигнет неудача и он, наконец, опростоволосится. Но он оставался непобежденным главным героем, и бомбейская публика, которая видела в любимых киногероях полубогов, даже ненавидя Инспектора Дхара, не отказывала ему в праве быть кинозвездой.

Что же касается близнецов, разлученных после рождения, то по иронии судьбы подобная тема — излюбленный сюжет индийских сценаристов. Как правило, разлука близнецов происходит в госпитале, в штормовую погоду или при столкновении поездов. Обычно события развивались так, что один из разлученных шел по пути добродетели, а другой попадал в мир греха. Как правило, у близнецов было некое объединяющее начало, допустим, банкнота в две рупии, разорванная так, что у каждого оставалась одна часть. И в драматический момент, когда они готовы убить друг друга, знаменательная двухрупиевая бумажка выпадает из кармана одного близнеца. Соединенные таким способом, они вымещают справедливую злость на настоящем негодяе, неописуемом подонке, о черных деяниях которого публика узнает в начале фильма в виде какой-нибудь невообразимо бессмысленной истории.

И надо же, ненавистный жителям Бомбея Инспектор Дхара и был таким близнецом, реальным, которого на самом деле разлучили при рождении, а история его жизни, более невероятная, чем любая заумь, состряпанная сценаристами, им и не снилась. И ни один человек в Бомбее, да что в Бомбее — во всем штате Махараштра, не знал истории действительной жизни Дхара.

Тайный сценарист Дарувалла

Вблизи девятой лунки на поле для гольфа, когда лепестки бугенвиллей ласкали ступни его ног, доктор сполна ощутил ненависть главного садовника-дегенерата к Инспектору Дхару. Этот неотесанный деревенщина маячил за спиной Даруваллы, с видимым удовольствием наслаждаясь иронией абсурдной ситуации, когда кинематографическому полицейскому инспектору пришлось играть эту роль в непосредственной близости от настоящего трупа. Парадоксальность ситуации напоминала доктору его собственную первую реакцию — он подумал, что бедный мистер Лал стал жертвоприношением для грифов-стервятников. В тот момент сам Дарувалла не избежал иронии.

— Эта работа по вашей специальности, — прошептал он на ухо Инспектору Дхару и вскоре готов был взять свои слова обратно.

В этом был весь Дарувалла, который сокрушался, что слишком мало знал как о своей родной стране, так и о приютившей его Канаде. Он чувствовал себя чужаком и тут, и там, и это рождало в нем ощущение, что он недалеко ушел от городского плебса, уличных недотеп или людей из толпы. А он не хотел быть, как все, и мысль о том, что он — самый обычный житель либо Индии, либо Канады, смущала его. Доктора охватывал неописуемый стыд, когда он ловил себя на том, что думает убогими стереотипами, как остальные люди. Вот и сейчас, в присутствии самой Смерти он не был оригинальным в своей реакции, а вел себя совершенно так же, как дубиноголовый и противный садовник.

Сгорая от внутреннего стыда, он предпочел перевести внимание на убитого горем мистера Баннерджи, не осмелившегося подойти к трупу ближе чем до отметки девятой лунки, где висел флажок, надетый на ровный флагшток и воткнутый в специальное углубление.

— Около одного уха очень много крови, — деловито заговорил Дхар.

— Думаю, это стервятники немного поклевали его. — Дарувалла не осмеливался подойти к телу поближе, поскольку был всего лишь ортопедом, а не патологоанатомом, вскрывавшим трупы.

— Не похоже, чтобы его клевали, — ответил Дхар.

— Да перестань разыгрывать роль полицейского! — Нервное напряжение все еще не оставляло Фарука.

В ответ актер бросил на него твердый, осуждающий взгляд, который в душе доктор воспринял как абсолютно заслуженное осуждение. Дарувалла осторожно переступил через стебли цветов, однако несколько ярких лепестков бугенвиллей все же застряли между пальцами. Краем глаза доктор взглянул на главного садовника и увидел, как окаменело его лицо при этом святотатстве. Одновременно Фаруку стало стыдно, что он не оказывал внимания живым, поскольку мистер Баннерджи явно страдал в одиночестве. Доктор уже ничем не мог помочь бедному мистеру Лалу, а Баннерджи казалось, что он относится к его умершему другу совершенно индифферентно. Плюс ко всему доктор еще не сказал неприятную новость своему молодому другу, однако должен был сделать это.

Как все-таки несправедливо, что именно ему выпало нести эту ношу и выполнять столь неприятные обязанности. В эту минуту он забывал о большой несправедливости, выпавшей на долю Дхара, поскольку актеру и без того пришлось вынести очень много. Несчастный киногерой, преследуемый ажиотажем вокруг своего имени, оставался в здравом уме исключительно из-за замкнутого образа жизни, но ведь он спас и личную жизнь доктора, зная, что именно Дарувалла написал сценарии всех фильмов про Инспектора Дхара. Это Фарук придумал тот образ полицейского, которым обречен быть Дхар.

Изначально это был подарок актеру. Фарук настолько любил своего младшего товарища, как если бы тот был его сыном, и написал роль именно для этого молодого человека. Чтобы не видеть его осуждающего взгляда, Фарук наклонился и стал выбирать лепестки цветов, застрявшие между пальцами.

«Бедный мальчик, во что я тебя втянул? » — подумал доктор. Дхар в свои почти сорок лет был для Даруваллы все еще ребенком. Доктор не только придумал противоречивый образ полицейского инспектора, не только выпускал фильмы, сводившие с ума население штата Махараштра, но и сочинил абсурдную автобиографию, которую известный актер пытался преподнести публике в качестве истории своей жизни. Люди не клюнули на такую туфту, однако Дарувалла знал, что они не поверили бы и реальной истории его жизни.

Придуманная изобиловала шокирующими подробностями и взывала к чувствам, как и сами фильмы. Дхар будто бы родился вне законного брака, его мать была американкой, голливудской кинозвездой, а отец — полицейским инспектором в Бомбее, уже давно ушедшем на пенсию. Хотя Дхару было тридцать девять, биография утверждала, что сорок лет назад его мать снималась в Бомбее в кинофильме, и охранявший актрису полицейский инспектор полюбил ее. Они встречались в отеле «Тадж Махал». Когда кинозвезда поняла, что ждет ребенка, они заключили друг с другом деловое соглашение.

Далее история повествовала, что ко времени рождения Дхара кинозвезда стала настолько богатой, что платить за молчание инспектору в течение всей его жизни для нее было не труднее, чем тратиться на привычку добавлять в воду кокосовое масло, принимая ванну. Внебрачный ребенок, да еще от индийского отца, мог испортить ее карьеру. Согласно рассказу Дхара, мать заплатила полицейскому инспектору так, чтобы он мог уйти со службы и полностью посвятить себя заботам о сыне. Конечно, отец рассказал сыну все тонкости своей работы, включая и систему получения взяток. В фильмах Инспектор Дхар никогда не брал взяток, поэтому настоящие полицейские инспектора в Бомбее заявляли, что убили бы его отца, если бы узнали его имя. Настоящие полицейские также давали понять, что с наслаждением убили бы и Инспектора Дхара.

К стыду доктора Даруваллы автобиография его друга имела немало дыр, начиная с того, что мать-американка снималась в неизвестной картине. В 1949 году в штате Махараштра не делали ни одного американского кинофильма, во всяком случае, ни одного, вышедшего потом на экраны. Кроме того, вызывало подозрение полное отсутствие документов, свидетельствовавших, что в полиции кто-то был выделен для охраны иностранных актеров. Документы, относящиеся к 1949 году, из подшивок были изъяты, несомненно, не без помощи взяток. Почему?

Оставалось еще имя матери Дхара. Если бы эта американка снималась в Бомбее, ее должны были бы считать кинозвездой из Голливуда, пусть бы она была неизвестной актрисой, даже плохой актрисой и участвовала в съемках фильма, так и не вышедшего на экраны.

Дхару оставалось одно — показывать свою индифферентность по отношению к матери. Для этого существовала версия, что он никогда не был в Соединенных Штатах, и хотя его английский был превосходным, без всякого акцента, он утверждал, что дома предпочитает говорить на хинди и назначает свидания только индийским женщинам.

Когда журналисты доставали Дхара, он признавался, что испытывает легкое презрение к матери, кем бы она ни была. Отца же он любит столь сильно, что имя его хранит в строгом секрете от всех. Ходили слухи, что встречаются они только в Европе.

В защиту придуманной Даруваллой фантастической истории можно было сказать только одно: основана она на реальных фактах. Ложны в ней лишь необъяснимые провалы и пустоты. Инспектор Дхар впервые снялся в фильме в двадцатилетнем возрасте, но где он жил, пока был ребенком? В Бомбее трудно остаться незамеченным привлекательному мужчине любого возраста. Кожу его назвать темной могли только в Европе или Северной Америке — для индийца она была слишком светлая. Конечно, его темно-каштановые волосы казались почти черными, а темные глаза — угольными. Но одно это не свидетельствовало в пользу индийского происхождения светлокожего артиста, если учесть, что его отцом якобы был индиец.

Говорили, что, возможно, блондинкой была мать Дхора, а наследственность отца оказалась приглушенной, зато от него досталась ему тяга к расследованию убийств. Однако при этом весь Бомбей жаловался, что киногерой сумасшедших фильмов на языке хинди для любого человека в мире выглядел как европеец или житель Северной Америки. Поскольку не существовало достоверного объяснения его белой кожи, появился слух, что Дхар — это сын брата Фарука, женатого на австрийской немке. Все знали: братья женились на сестрах-немках, отсюда пошли сплетни и утверждения, что Дхар — сын доктора.

Слыша это, Дарувалла говорил в ответ только одно — он устал от всей ерунды и чуши. Однако кое-кто из старых членов клуба Дакуорт, порывшись в памяти, извлек оттуда интересную картинку: лето и старик Дарувалла вместе с мифическим белокожим мальчиком, о котором говорили как о его внуке! В этом случае доктор ограничивал свой ответ кратким отрицанием без каких-либо подробностей.

Многие признавали, что Инспектор Дхар был красивым, хотя лицо у него и казалось грубоватым. Однако ему не могли простить нежелания говорить по-английски в общественных местах, якобы по причине сильного индийского акцента. Ходили слухи, что в кругу близких людей такого акцента у него не было, однако никто не располагал подобными доказательствами. В немногих интервью Инспектора Дхара вопросы ограничивались только сферой искусства, а его личная жизнь считалась запретной темой. И это при том, что наибольший интерес для публики представляло не искусство, а именно личная жизнь кинозвезды.

Когда же вездесущие журналисты настигали его в ночном клубе, в ресторане, на фотовыставке по случаю выхода на экраны очередной серии фильма о полицейском инспекторе и загоняли в угол вопросами, в ответ актер лишь улыбался своей знаменитой улыбкой и отделывался от них безобидными шутками. И неизменно говорил с ними или на языке хинди, или на исковерканном английском.

— Я никогда не был в Соединенных Штатах. Я совершенно не интересуюсь своей матерью. Если у меня и будут дети, то только индийцы, так как они самые умные.

Говоря это, он никогда не отводил глаз. Дхар свободно держался и перед фоторепортерами, и на экране телевизора. Он хорошо смотрелся, отличался незаурядной силой и даже на рубеже сорокалетия имел отличную фигуру. Правда, был он уже плотным, но его мускулам могла позавидовать и бомбейская молодежь. Любовь Дхара к тяжелой атлетике обратной своей стороной имела привязанность к пиву — его он поглощал в огромных количествах. Приходилось следить, чтобы последствия этой любви не повредили его репутации крутого парня. В Бомбее Дхара считали отъевшимся крутым парнем, недоброжелатели у него за спиной называли Инспектора Дхара «живот с пивом», однако справедливость требует признать, что для своих лет он сохранил неплохую форму.

Оставались еще сценарии доктора Даруваллы. Их содержание отклонялось от обычной тягостной мешанины индийского кино, но хотя опусы Фарука были достаточно пошлы и безвкусны, в их вульгарности проступал западный стиль: тошнотворный характер героя преподносился как добродетельный. В киносериале, как правило, Дхар превосходил всех негодяев своей тошнотворностью. Обычная для индийцев сентиментальность сдерживалась скрытым экзистенциализмом, так как Инспектор Дхар никогда не страдал от одиночества, а наоборот, радовался своей отстраненности от всех на свете.

В некоторых сценариях просматривалась аналогия с индийским кинематографом, но ироничная и издевательская, поскольку Дарувалла не был истинным индийцем. У него боги часто сходили с небес, чтобы снабдить инспектора информацией — в форме некоего внутреннего голоса. Кроме того, издевкой было изображение негодяев в виде демонов, хотя их злодеяния и не давали результата. В общем, Зло представало перед зрителем в образе преступников и подавляющего большинства служащих полиции. Секс и победы над слабым полом всегда оставались уделом Инспектора Дхара, чей героизм проявлялся как в рамках законности, так и при нарушении всех законов. Что же касалось завоеванных женщин, то к ним инспектор всегда был равнодушен, что подозрительно напоминало традиции европейского кино.

Музыкальное сопровождение в фильме представляло типично индийскую композицию из оханья и аханья женского хора на фоне звучания гитар, скрипок и неизвестных европейцам индийских инструментов. Инспектор Дхар усердно двигал губами под фонограмму песни другого певца и хотя он хорошо держал такт, содержание таких песенных «шедевров» не стоит даже раскрывать.

«Бэби, даю слово, ты увидишь, как я тебя отблагодарю», — пел на экране инспектор, заманивая жертву в ловушку.

В индийском кинематографе такие песни исполняются на хинди, однако сериал о полицейском инспекторе и здесь шел вразрез с традицией. Пел Дхар по-английски, с индийским акцентом, достойным сожаления. Даже главная, заставочная песня киносериала, которую женский хор пел в начале каждого фильма серии и затем повторял еще дважды, пелась по-английски. И за это тоже зрители ненавидели фильм, хотя саму песню распевали везде, так она была популярна. Доктор Дарувалла сам написал слова, однако он буквально съеживался от страха, когда слышал, как ее поют.

Ты говоришь, что Инспектор Дхар -

Самый обычный человек.

Ты говоришь, ты говоришь.

Но он как Бог для нас.

Ты говоришь — это маленький дождик.

Так ты сказал, так ты сказал!

А нам он кажется муссоном!

Дхар хорошо двигал губами под фонограммы, но не демонстрировал при этом томной истомы. Один из критиков назвал его «ленивые губы». Другой критик жаловался, что Дхара ничего не вдохновляло, вообще ничего.

Возможно, образ инспектора будоражил публику своим вечным отвратительно депрессивным состоянием и тем, что его победы над злом представали как проклятие, наводя на него тоску вне зависимости от того, помогал ли он жертвам или мстил за них, причем, обрушиваясь на кинозлодея, мстил с наглядной жестокостью.

Что касается секса, то в его показе доминировала сатира. В том месте, где предстояла сцена полового акта, зрители видели эпизод из старого документального фильма — с грохотом несущийся по рельсам паровоз. Оргазм героя символизировали бесчисленные волны, с ревом набегающие на берег. Демонстрация обнаженного тела, запрещенная индийской цензурой, заменялась изображением актеров в мокрой одежде. В фильмах часто шел дождь, когда одетые актеры ласкали Друг друга, не нарушая требований цензуры, создавая впечатление, что Инспектор Дхар расследует преступления только в муссонный период. Некоторые кадры позволяли заметить или представить в воображении сосок женской груди под насквозь мокрым сари. Подобные сцены возбуждали более, чем эротические.

Социальные проблемы и идеология в фильмах не просматривались, либо их вообще там не было. Инстинкт самосохранения и нежелание, касаться запретных тем помогали доктору избегать проблем и идеологии как в Торонто, так и в Бомбее. Кроме самых привычных рассуждений о том, что полиция насквозь пропитана коррупцией из-за системы взяток, в фильмах не проповедовалось других идей. Сцены насильственной смерти давались сентиментально, как и кадры залитой слезами скорби. Это звучало более значимо, чем мысли, призванные разбудить национальное самосознание.

Образ Инспектора Дхара, человека жесткого и мстительного, имел свою особенность — он никогда не брал взяток деньгами, только в виде отдающихся ему женщин. В фильмах они легко и просто делились на хороших и плохих. С обеими категориями Дхар вел себя развязно. Фактически ему удавалось делать все, что он хочет, почти с каждой женщиной.

Инспектор не давал спуску европейским женщинам, а они со своей сверхбелой кожей фигурировали в каждой серии, раскручивая сексапильный роман с Дхаром. Все женщины и девушки Индии боготворили киногероя за то, что он всегда пинком отшвыривал европейскую женщину. Можно сказать, это был своеобразный фирменный знак фильмов с участием Дхара. Отражала ли эта особенность чувства актера к бросившей его матери или подтверждала его намерения иметь детей лишь от индийских женщин? Ответа на этот вопрос не знал никто. А знали ли вообще что-либо достоверное об Инспекторе Дхаре, которого ненавидели все индийские мужчины и втайне любили все индийские женщины, заявлявшие о своей ненависти к инспектору полиции?

Даже те из них, кому киноактер назначал свидание, как солдаты, стояли на страже секретов его жизни.

— Он совсем не похож на свой кинообраз, — говорила одна дама, никогда не приводя каких-либо примеров.

— Он очень старомоден, как настоящий джентльмен, — заявляла другая, и никто даже не пытался получить от нее доказательства такого утверждения.

— Он очень порядочен, невероятно порядочен. Кроме того, очень тихий, — утверждала третья свидетельница.

Каждый кинозритель мог поверить, что Дхар «очень тихий». Многие подозревали, что никогда в жизни он не произнес и слова, заранее не написанного в сценарии. Такого рода предположения сильно расходились со сплетнями о его английском без всякого акцента, которым актер якобы пользовался в кругу самых близких людей. В общем, либо никто ничему не верил о кинозвезде, либо верил всему о нем сказанному. Слухи и сплетни приписывали ему двух жен, одна из которых живет в Европе, а также двенадцать внебрачных детей, которых он не признает. Кое-кто утверждал, что на самом деле Дхар живет в Лос-Анджелесе у своей подлой матери.

Сам Дхар оставался недоступным для посторонних взглядов, не реагируя ни на сверхпопулярность своего образа, ни на злобную ненависть к нему. В его улыбке нельзя было обнаружить ни капли сарказма. По-видимому, никакой другой человек средних лет и крепкого телосложения не имел такого сильного самообладания.

Проявлял он сострадание только в одном деле. Дхар настолько активно призывал помогать калекам, что был признан общественным мнением Бомбея одним из самых щедрых меценатов города. Актер делал рекламные ролики о госпитале для детей-калек, выпускал их на свои деньги. Эти ролики имели большой успех. Нужно ли говорить, что автором их сценариев тоже был доктор Дарувалла.

В телевизионных передачах Инспектора Дхара показывали либо крупным, либо средним планом. В телестудию он всегда являлся в свободной белой рубашке без ворота или в куртке стиля «китайский мандарин». Свою отрепетированную улыбку актер пускал в ход только в тех случаях, когда был уверен, что полностью владеет вниманием телезрителей.

— Вы можете ненавидеть меня, если это вам нравиться, поскольку я много зарабатываю и делюсь только с больными детьми, — говорил с экрана Дхар.

Сразу же после этих слов следовала серия сюжетов — актер среди детей-калек в ортопедическом отделении госпиталя. Вот ползет к нему маленькая девочка с деформированными ножками, а он протягивает к ней руки. Вот Инспектор Дхар стоит между инвалидными колясками, и дети завороженно глядят на его лицо. Вот герой телесериала о полицейском инспекторе поднимает из ванночки маленького мальчика, несет его на покрытый белой простыней стол, где сестры-сиделки пристегивают малышу ножные протезы. Камера крупным планом показывает ноги ребенка — они вдвое тоньше его рук.

Однако ненависть к Инспектору Дхару такие передачи не уменьшали. Местные амбалы захотели проверить, действительно ли актер так силен и натренирован во всех видах боевых искусств, как это показывалось на экране. Оказалось, что силен и натренирован. На все виды словесных оскорблений он отвечал сдержанным вариантом своей заученной улыбки, делавшей его похожим на подвыпившего человека, однако при нападении, не задумываясь, отвечал ударом на удар. Был случай, когда Дхар ударил столом мужчину, замахнувшегося на него стулом.

За ним утвердилась репутация человека настолько же опасного в жизни, каким его показывали в кино. Бывало, он случайно ломал людям кости. Вероятно, благодаря осведомленности в ортопедии, приобретенной при рекламе госпиталя для детей-калек, при нападении на него актер серьезно калечил людям суставы. Справедливость требует признать, что Инспектор Дхар никогда не нападал первым, но из драк всегда выходил победителем.

Бестолковые киносериалы о полицейском инспекторе сделаны были топорно, и актер редко появлялся на публичных мероприятиях в честь их выхода, что породило слухи о том, будто он не живет долго в Индии. Шофером у него работал карлик, до этого выступавший клоуном в цирке. Пресса навесила на карлика ярлык головореза-убийцы, чем Вайнод очень гордился.

Друзей у киноактера не было, если не считать множества женщин, назначавших ему свидания. Отношения Дхара с доктором Даруваллой можно было назвать самыми длительными из всех его контактов с другими людьми. Эти отношения выдержали испытание на прочность, выстояв под злыми нападками прессы.

Дарувалла, собиравший пожертвования за рубежом в фонд госпиталя для детей-калек, всегда был сдержан, отвечая на вопросы об Инспекторе Дхаре. Журналисты знали Фарука как примерного семьянина, известного врача из Канады и сына доктора Ловджи Даруваллы, бывшего управляющего госпиталем для детей-калек.

— Я доктор, а не разносчик сплетен, — обычно говорил он, когда его спрашивали об Инспекторе Дхаре.

Этих людей видели вместе лишь в стенах спортивного клуба Дакуорт, куда журналистов не допускали и где интересоваться подробностями личной жизни считалось предосудительным для всех, за исключением старшего официанта Сетны.

Немало судачили по поводу того, каким образом Дхар стал членом клуба Дакуорт, поскольку он был недоступен и для кинозвезд. Странным представлялось и то, что он стал членом клуба в двадцать шесть лет — и это при том, что очередь на право вступления в клуб растягивалась на двадцать два года. Что же, киноактер подал свое заявление в четыре года?! Значит, кто-то это сделал за него. В дополнение ко всем этим странностям многие члены клуба Дакуорт не очень-то верили в принадлежность Дхара к «высшим слоям городского общества». Скрещивая шпаги в спорах по этому вопросу, одни напирали на благотворительность Дхара, его участие в судьбе детей-калек, тогда как другие обвиняли актера в том, что киносериал с его участием разрушительно действовал на мораль жителей Бомбея. Не достигая единства, спорщики продолжали распускать слухи и негодовать по поводу пребывания в клубе Инспектора Дхара.

Доктор охвачен сомнениями

В соответствии с традициями своего киногероя. Инспектор Дхар сам обнаружил тело возле девятой лунки поля для гольфа. Несомненно все ждали, что он лично разрешит загадку своего преступления. Пока не было доказательств криминального характера этой смерти, однако члены клуба поговаривали, что не все ясно с этим происшествием и что тренировки бедного мистера Лала в поврежденных кустах бугенвиллей сослужили ему плохую службу. Казалось, что он пал жертвой своего неудачного удара по мячу, хотя грифы-стервятники, повредив тело, нарушили картину происшествия. Бывший соперник усопшего, мистер Баннерджи, пожаловался Дарувалле, что чувствует себя убийцей друга.

— Он ведь всегда промахивался по девятой лунке! Не надо было дразнить его из-за этого! — причитал Баннерджи.

Доктор вспомнил, что и он поддразнивал мистера Лала. Нельзя было не дразнить его за бестолковую игру в гольф, к которой он был совершенно неспособен. Однако когда Лал умер играя в гольф, его энтузиазм уже не казался таким смешным, как раньше.

Фарук смутно почувствовал какую-то аналогию между своим сериалом об Инспекторе Дхаре и последней игрой Лала в гольф. Неожиданная аналогия пришла на ум вследствие странного, неприятного запаха. Вонь была не так сильна, как если бы кто-то испражнялся поблизости, запах напоминал и что-то очень знакомое и в то же время что-то далекое. Быть может, он напоминал ему вонь кишок, гниющих на солнце, или стекающего по дренажной трубке гноя, или это была смесь запахов сгнивших цветов и человеческой мочи.

Сходство между так драматически закончившейся привычкой Лала играть в гольф и криминальными сценариями доктора Даруваллы имело свои основания. Доктор прилагал огромные усилия, создавая сценарий киносериала, по мнению большинства, не имевший никакого художественного достоинства. Зрителям образ Инспектора Дхара казался убогим и обидным, хотя сам доктор отдавал ему всю свою любовь. Хрупкое самолюбие Фарука строилось на осознании себя в качестве тайного сценариста, равно как и на прочной репутации хорошего хирурга. Но самоуважение осталось бы у него в том случае, если бы он был всего лишь сценаристом, пусть даже бессовестным барыгой, пишущим всякую дрянь ради денег, как проститутка, и настолько плохо, что стыдно было бы обозначить свое авторство.

Для публики актер, изображавший в киносериале Инспектора Дхара, начал отождествляться с его образом, и люди были склонны думать, что актер сам пишет сценарии. Фарук это знал, но ему доставляла удовольствие не слава, а создание сценариев, несмотря на то, что их высмеивали, а кинофильмы ненавидели.

В последнее время Инспектору Дхару пообещали расправиться с ним, и доктор стал подумывать о прекращении работы над сценариями, не представляя, чем станет заниматься в этом случае. Но он подозревал, что вряд ли будет сохранять верность своему кинообразу, когда тому реально угрожают убийством. Это совсем не то, что ругань журналистов на страницах газет.

Размышляя таким образом, Дарувалла пытался разобраться и в другой сложной ассоциации — игра мистера Лала в гольф, слабая вонь гниющих на солнце кишок, запах от стекающих нечистот. А может быть, кто-нибудь мочится в кустах бугенвиллей? Внезапно эти невеселые мысли прояснились. Доктор наконец-то увидел аналогию между собой и бедным мистером Лалом. Он подумал, что был таким же плохим, но очень обязательным сценаристом, как мистер Лал был плохим, но заядлым игроком в гольф.

Доктор как раз закончил еще один сценарий, по которому уже сняли последние кадры, и очередной серии предстояло выйти на экраны перед приездом в Бомбей брата-близнеца Инспектора Дхара. Сам он сейчас болтался без дела, поскольку не был обременен контрактами на интервью или снимками для рекламы новой ленты — следствие его сдержанных отношений с журналистами, освещающими кинобизнес, хотя Дхар полагал, что он уделяет им довольно много внимания. Не без оснований Дарувалла полагал, что новый фильм вызовет такие же неприятности, как и предыдущий, и думал, что именно сейчас настало время поставить в этом деле жирную точку.

Так он думал, но мог ли остановиться в любимом деле? Мог ли он писать сценарии лучше? Он и так старался изо всех сил, как бедный мистер Лал, фанатично возвращавшийся к девятой лунке, чтобы еще и еще потренироваться. После каждого его удара в разные стороны летели поврежденные им цветы, но старик снова и снова вставал в пораженные странной болезнью кусты бугенвиллей, нанося яростные удары по маленькому белому мячику. Пока однажды к этому месту не прилетели грифы-стервятники.

Дарувалла понимал — у ситуации лишь один выход — либо бей по мячу, не касаясь цветов, либо прекращай играть. Однако у него не хватало решимости ни отказаться от сценариев, ни сообщить неприятную новость Инспектору Дхару. В конце концов, невозможно стать лучше, чем ты есть. Он не в силах прекратить писанину, потому что она часть его естества.

В поисках утешения мысль его инстинктивно обратились к цирку. Фарук напоминал детей, которые с гордостью могли перечислить все имена оленей Санта Клауса или всех семи гномов в сказке о Белоснежке. Он захотел проверить свою память, называя львов «Большого Королевского цирка» — Рем, Раджа, Визирь, Мама, Бриллиант, Шенкер, Корона, Макс, Хондо, Хайнес, Лео и Текс. Знал он и львят — Зита, Гита, Джули, Деви, Бим, Люси. Доктор был в курсе того, что наиболее опасны львы между первой и второй кормежкой. Свежее мясо налипает на подушечки их лап. Пока львы маячат взад-вперед по клеткам в ожидании второго кормления, они скользят по полу и часто падают, иногда даже сильно ударяются о прутья клеток. После второго кормления животные успокаиваются и начинают слизывать кровь с подушечек своих лап. С львами всегда просто, они верны себе и не пытаются стать тем, чем не способны быть. В отличие от львов доктор Дарувалла старался быть писателем и также старался быть индийцем. Такие невеселые мысли проносились в его голове.

За пятнадцать лет доктор так и не нашел генетический компонент, отвечающий за ахондропластическое уродство карликов. Никто и не просил его об этом, однако он продолжал поиски. Проект исследования крови карликов еще не был завершен. Дарувалла не отступал. Пока время для этого еще не подошло.

Слон наступил на качели

Когда Дарувалле перевалило за пятьдесят, в разговорах он уже не вспоминал красочные детали своего перехода в христианство. Создавалось впечатление, что он медленно уходил из лона этой церкви. Не то было в прошлом. Лет пятнадцать назад, торопясь на площадь Кросс Майдан, чтобы узнать подробности происшествия с карликом Вайнодом, он чувствовал необходимость поделиться волнующими религиозными представлениями с пострадавшим клоуном. Если бы карлик действительно умирал, то разговор о будущей вечной жизни снял бы тяжесть воспоминания с души доктора, поскольку Вайнод сильно верил в Бога. По мере прохождения лет религиозный пыл доктора угасал и теперь бы он уклонился от такого разговора с Вайнодом. Сейчас в представлении Фарука карлик казался бы ему религиозным фанатиком.

Однако в те годы, когда доктор ехал узнать, что случилось с клоуном цирка «Большой Голубой Нил», сердечный разговор с Вайнодом согревал его сердце удивительными параллелями между верой карлика в индуизм и его собственными понятиями о христианстве.

— У нас тоже есть нечто подобное Святой Троице! — воскликнул клоун.

— Ты имеешь в виду Брахму, Шиву и Вишну? — уточнил доктор.

— Все мироздание находится во власти трех богов. Первый среди них — Брахма — бог созидания. В Индии ему посвящен только один храм! За ним следует Вишну — бог сохранения или существования. Третий — Шива — это бог перемен, — объяснял карлик.

— Перемен? А мне казалось, что Шива — разрушитель, что он бог разрушения, — удивился доктор.

— Почему все повторяют такую глупость? Все творение циклично и ничего не имеет конца. Мне нравится думать, что Шива — бог изменения. Ведь Смерть — это тоже изменение, — взволнованно произнес карлик.

— Понятно. Так Смерть предстает с положительной стороны, — ответил доктор.

— Созидание, Сохранение, Изменение — это наша Троица, — продолжал Вайнод.

— Что-то мне не до конца понятны женские формы проявления этих трех богов, — признался Фарук.

— Сила богов представлена женщинами. Дурга, женская форма Шивы, это богиня Смерти и Разрушения, — пояснил карлик.

— Но ты же говорил, что Шива бог изменения, — прервал его Фарук.

— Я сказал, что его женская форма Дурга является богиней Смерти и Разрушения, — повторил Вайнод.

— Понятно, — ответил доктор, который на самом деле понял, что лучше не раздражать собеседника.

— Дурга ищет меня, и я молюсь ей, — добавил карлик.

— Тебя ищет богиня Смерти и Разрушения? — удивился Фарук.

— Она всегда меня защищает, — настаивал клоун-карлик.

— Понятно, — снова произнес Дарувалла и подумал, что «протекция» со стороны такой богини несет на себе печать закона Кармы.

В цирке доктор нашел Вайнода лежащим в грязи под скамейками дешевых мест. Оказалось, карлик упал с высоты четвертого или пятого ряда, проломив деревянные доски. Служители цирка согнали зрителей с этих мест и не трогали Вайнода. Только почему карлик там оказался? Неужели он работал в номере, требовавшем участия зрителей?

В дальнем углу цирковой арены беспорядочная толпа клоунов-карликов изо всех сил пыталась привлечь внимание публики. Исполнялся хорошо известный номер, когда один клоун осыпал тальковой пудрой своих коллег через дырку в задней части ярких штанов. Отданная доктору пробирка крови не сделала карликов ослабленными или уставшими. Все они клюнули на сказку о необходимости помочь умирающим собратьям, как придумал Вайнод, который для достоверности этой фантастики поведал коллегам, что уже сдал порцию своей крови.

На этот раз инспектор манежа уже не возвещал через громкоговоритель о приходе доктора. Под рядами кресел многие просто не видели карлика. Доктор опустился на колени рядом с пострадавшим. Все вокруг было усеяно засаленными пакетиками, стаканчиками, пустыми пластмассовыми бутылками, ореховой скорлупой и шелухой арахиса. Подняв глаза, доктор увидел, что внутренняя сторона скамеек пестрела белыми полосами пасты — таким образом зрители вытирали под сиденьями свои пальцы.

— Думаю, конец мне придет не здесь. Я не умираю, а просто изменяюсь, — прошептал карлик.

— Постарайся не двигаться и скажи, где у тебя болит, — попросил доктор Дарувалла.

— Я не двигаюсь и у меня ничего не болит. Просто не чувствую тело ниже пояса.

Как и положено верующему, карлик стоически переносил боль, скрестив на груди свои руки-трезубцы. Уже потом Вайнод пожаловался, что никто не осмелился подойти к нему, кроме продавца орехов с лотком на лямке вокруг шеи. Клоун сказал торговцу, что не чувствует спины, тот передал это инспектору манежа, который решил, что карлик сломал или шею, или позвоночник. Пострадавший хотел, чтобы хоть кто-нибудь поговорил с ним, выслушал историю его жизни, поддержал голову или предложил воды, пока не подоспели с носилками санитары в грязно-белых халатах.

— Все случилось из-за Шивы. Это его рук дело. Мне кажется, это всего лишь изменение, а не смерть. Если бы Дурга сделала это, тогда все кончено и я умираю. Но я чувствую, что лишь изменяюсь, — пояснил клоун.

— Будем надеяться, — ответил Дарувалла после того, как разрешил Вайноду взять себя за пальцы и дотронулся до ступни ноги пострадавшего.

— Чувствую, но только чуть-чуть.

— А я и трогаю тебя несильно, — уточнил доктор.

— Значит, я не умираю. Таким образом боги дают мне знать о чем-то, — произнес Вайнод.

— Что же они хотят сказать тебе? — поинтересовался доктор.

— Они говорят, что пришло время уйти из цирка, — ответил клоун. — Быть может, уйти именно из этого цирка, — добавил Вайнод.

Постепенно вокруг них собрались многие актеры. Подошел инспектор манежа, стояли девочки из номера «человек-змея» и даже укротитель львов, поигрывавший кнутом. Доктор не разрешил санитарам забрать пострадавшего, потребовав рассказать, как все случилось. Сообщить что-нибудь вразумительное могли только другие клоуны, так что пришлось остановить номер, который дошел уже до своей кульминации — пудра посыпалась в первые ряды зрителей. Там преимущественно сидели дети и считалось, что никто на это не обижается. Но публика уже начала расходиться, поскольку номер терял привлекательность, когда его исполнение затягивали. Труппа исчерпала резервные номера, ей нечем было развлечь аудиторию и занять ее внимание до приезда доктора.

Собравшись, клоуны рассказали доктору, что Вайдон получал травмы неоднократно. Как-то он упал с лошади, в другой раз его избила погнавшаяся за ним шимпанзе. Был случай, когда в номере с медведицей зверюга слишком усердно толкнула его в бачок с мыльной пеной для бритья. От удара у карлика перехватило дыхание, в результате он проглотил порцию жидкого мыла. В дополнение ко всему клоун получил ранение в номере, где слоны изображали игру в крикет. Один из слонов подавал мяч, а другой отбивал его резиновой битой, зажатой в хоботе. Мячиком был Вайнод и его сильно ударили, хотя бита была резиновая.

Потом Фарук узнал, что в других цирках клоуны не выступали так рискованно, но не здесь. Номер с качающейся доской, из-за которого Вайнод упал, проломив ряды кресел, пользовался среди актеров дурной репутацией, однако он нравился детям.

По сюжету Вайнод играл роль сердитого клоуна, который не хотел играть со своими друзьями, качавшимися на доске. Как только они начинали балансировать на одном конце доски, Вайнод прыгал на другой ее конец и всех сбрасывал. После ряда таких действий он сел на конец доски, спиной к другим клоунам. Тем временем один за другим они вставали на противоположный конец, пока сердитый клоун не взлетел высоко в воздух. Однако Вайнод повернулся к ним лицом и сверху съехал вниз, опять сбив их с ног. Сами справиться с ним они не могли, и пока сердитый клоун сидел на своей стороне доски, повернувшись к ним спиной, к радости публики карлики привели на помощь слона.

Взрослым в таком номере интересно то, что слон может считать по крайней мере до трех. События развивались следующим образом. Карлики заставляли слона ударить ногой по поднятому вверх концу доски, на которой спиной к нему сидел Вайнод, но оба раза занося свою огромную ногу, слон опускал ее на пол, махал ушами и отходил прочь от доски. И все это на последней секунде. Публике казалось, что слон так и не подчинится карликам. Но он был обучен ударять по доске только с третьего раза, чему публика очень удивлялась.

Как было задумано, от мощного толчка карлик взлетал вверх на сдвинутую вбок страховочную сетку, приготовленную для номера с трапецией. Он цеплялся снизу за край сетки и висел там, как летучая мышь, вопя о помощи. Конечно, карлики не могли его оттуда снять, они просили об этом слона, которого Вайнод демонстративно боялся. Номер был довольно простым, но при одном условии — требовалось соблюдать точность и направлять конец доски прямо к свисавшей страховочной сетке.

А что получилось? Слон ударил, и Вайнод внезапно обнаружил, что сидит верхом на доске, направленной… на публику.

Эта ночь изменила всю его жизнь. Вероятно, виной всему было пиво «Кингфишер», большие бутылки которого произвели на карликов неблагоприятное действие. Вследствие опьянения они поставили конец доски в неверное положение, а Вайнод, сидя к слону спиной, не видел, сколько раз тот поднимал ногу для удара. В обычной обстановке карлик улавливал это по тому, как напряженно замирала публика. Конечно, он мог бы повернуть голову и посмотреть, где находится огромная нога слона, но тогда бы пропал эффект всего номера, а Вайнод всегда держал марку.

Вот почему карлик улетел на четвертый ряд сидений. Он очень боялся упасть на детей, однако мог и не беспокоиться об этом — люди стремительно бросились в разные стороны от места его предполагаемого падения. Вайнод ударился о пустые кресла и упал между рядами.

Вследствие своего недуга, Вайнод всегда испытывал боль. У него ныли и болели колени, локти, не разгибаясь до конца. Лодыжки, спина страдали от дегенеративного артрита. Правда, при других типах уродств бывает и хуже. Например, псевдоахонроплазия несет с собой саблевидность одной ноги, деформацию колена другой. Есть карлики, которые вообще не способны ходить. Привыкнув к постоянной боли, Вайнод не очень переживал, перестав чувствовать спину, хотя ему и пришлось пролететь тринадцать метров, а после удариться копчиком о деревянные доски.

Так раненый карлик стал пациентом доктора Даруваллы. У него оказался небольшой перелом на конце копчика, порвалось сухожилие мускула внешнего сфинктера, подходящего к концу копчика. Говоря по-простому, он отбил себе зад. Кроме всего прочего, Вайнод порвал связки. То, что он не чувствовал спины, означало защемление одного из нескольких нервов и должно было вскоре пройти. После этого к карлику вновь вернутся привычные болевые ощущения. Он поправится, хотя и позже, чем его жена Дипа, но пока он был убежден в том, что навсегда превратился в калеку, поскольку не чувствовал одного нерва.

Если для карлика Шива являлся богом изменений, а не простым разрушителем, то с помощью несчастного случая он помог Вайноду сделать карьеру, хотя, по мнению Даруваллы, клоун-ветеран так и останется цирковым карликом.

Пока Вайнод и Дипа лежали в госпитале после операций, «Большой Голубой Нил» закончил свои гастроли в Бомбее. Шивайи, их маленький сын, оставался в это время на попечении доктора Даруваллы и его жены, которые не сразу научились обращаться с двухлетним малышом-карликом, однако Фарук очень старался, чувствуя себя виновным в случившемся.

Доктор заставил карлика написать на листе бумаги, что он умеет делать, и обнаружил у пациента много профессий, но в основном связанных с цирком. Одна запись удивила его: карлик писал, что может водить машину. Доктор посчитал эту строку игрой воображения. В конце концов карлик ведь был обманщиком. Разве не он предложил Дарувалле воспользоваться ложью об умирающем, чтобы забрать кровь у артистов цирка?

— Какую марку машины ты водишь, Вайнод? — спросил поправляющегося после операции карлика доктор и подумал: «Как твои ноги могут доставать до педалей газа и сцепления? ».

Цирковой клоун с гордостью ткнул пальцем в лист бумаги, где было написано «механик». Дарувалла сначала не обратил на это слово никакого внимания, поскольку оно стояло рядом со словом «водитель», больше поразившем его. Доктор подумал, что карлик имел в виду починку одноколесных цирковых велосипедов и прочей цирковой техники. На самом деле оказалось, что Вайнод действительно мог починить машину, а не только велосипед, а кроме того лично сконструировал и установил в машине ручное управление. Но и здесь была своя связь с цирком. Ставили номер, по ходу которого десять клоунов один за другим вылезали из крошечной машины. Номер требовал, чтобы Вайнод научился водить автомобиль. Карлик признался доктору, сколько натерпелся, пока сконструировал ручное управление. Дело оказалось сложным, множество экспериментов кончалось неудачей.

На фоне доработки конструкции ручного управления отработка навыков вождения автомобиля не стала для него проблемой.

— Значит, ты можешь водить машину, — задумчиво произнес доктор, будто разговаривал сам с собой.

— Да, я могу ездить быстро и медленно! — радостно отозвался карлик.

— У машины обязательно должна быть автоматическая коробка передач, — рассуждал дальше Дарувалла.

— Да, без переключения передач. Только педали газа и тормоза, — стал объяснять карлик.

— Устанавливается два приспособления для ручного управления? — поинтересовался доктор.

— Да, на обе руки. А кому нужно больше двух приспособлений? — изумился Вайнод.

— Итак, когда ты снижаешь скорость или увеличиваешь ее, то на руле остается только одна рука, — сделал вывод Дарувалла.

— А кому нужно, чтобы обе руки держали руль?

— Значит, ты можешь водить машину, — еще раз повторил доктор.

Он никак не мог поверить, что карлик способен вести машину. Легче было представить его в номере со слоном и качающейся доской или в номере, где слоны играли в крикет — Фарук не видел иной жизни для карлика, обреченного всю жизнь оставаться клоуном в «Большом Голубом Ниле».

— Я и Дипу учу, чтобы она тоже могла водить машину, — добавил Вайнод.

— Однако ей совершенно не нужно ручное управление, — заметил доктор.

— Но в цирке мы водим одну и ту же машину, — пожал плечами карлик.

Именно тогда в палате госпиталя для детей-калек, доктору Дарувалле выпала возможность познакомиться с Вайнодом как с будущим героем легенд, связанных с вождением автомобиля. Мог ли он подумать, что в Бомбее станет явью фантастическая история о карлике, управляющим шикарным лимузином. Конечно, чтобы сказка стала реальностью, потребовалось немало времени. Дипа также перестала выступать, но не порвала связи с цирком. Их сын, когда вырос, даже не помышлял уйти оттуда. Итак, будущие изменения в судьбах этих людей оказались связаны с тем, что доктор Дарувалла решил собрать для исследований кровь карликов.

3. НАСТОЯЩИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Миссис Догар напоминает Фаруку кого-то

В течение последующих пятнадцати лет доктору становилось легче на душе, когда он вспоминал эпизод с падением Дипы в страховочную сетку. Разумеется, это было совершенно неординарное событие. Столь же невероятным было удивление доктора, узнавшего, что в Бомбее Вайнод стал легендарным водителем лимузина. Когда карлик только осваивал управление машиной, никому бы и в голову не пришло, что он сядет за руль дорогой машины. И никакой фантаст не мог додуматься до того, что Вайнод станет владельцем автомобильной компании. Однако это случилось — бывший клоун оказался владельцем примерно десятка машин, среди которых не было «мерседесов». На одном «мерседесе» карлик ездил сам, используя ручное управление.

Вайнод получал умеренные доходы от компании, предоставлявших услуги частных такси. В Бомбее машины называли «роскошными», однако в нескольких подержанных автомобилях, которые карлик купил на деньги, занятые у доктора Даруваллы, не было ничего «роскошного». Причина становления Вайнода легендарной личностью не зависела ни от количества, ни от качества легковых машин его компании, явно не дотягивавших до дорогих моделей. Причиной был знаменитый клиент Вайнода — актер с невероятным именем Инспектор Дхар, временами живший в Бомбее.

Карлик так и не смог отряхнуть прах цирка со своих ног, и этим обязан был своему сыну, уже превратившемуся в подростка. Как всякого человека в подобном возрасте Шивайи терзала жажда постоянной смены желаний, причем самых противоположных. Если бы его отец остался в цирке, настырный и противоречивый мальчишка мог выбрать себе профессию водителя такси в Бомбее, ненавидя саму мысль о том, чтобы работать карликом-клоуном. Но оттого, что отец предпринял попытку основать дело с использованием личных такси и избежал ежедневного риска в цирке «Большой Голубой Нил», его сын преисполнился решимостью стать клоуном. Дипе приходилось часто сопровождать сына во время гастролей по штатам

Гуджарат и Махараштра, в то время как ее муж посвящал себя проблемам ведения бизнеса в Бомбее.

За все пятнадцать лет карлик так и не научил жену водить машину. После неудачного падения Дипа уже не выступала, в цирке ей платили за подготовку детей к выполнению акробатических номеров. Шивайи осваивал тайны клоунского мастерства, его мать тренировала девочек для номера «женщина-змея». Когда Вайнод ощущал, что ему не хватает жены и сына, он возвращался в цирк и обучал молодых клоунов, в том числе и Шивайи.

Вообще-то клоуны учатся на собственном трагическом опыте: их сбрасывают с досок слоны, за ними гоняются обезьяны, их толкают медведи. Конечно, есть навыки, требующие тренировки — любой клоун должен уметь прыгать с падающего велосипеда, накладывать на лицо грим, иметь хорошую координацию движений и правильно падать. Вайноду казалось, что в «Большом Голубом Ниле» это было главное — научиться падать.

В то время, пока карлик гастролировал с цирком, его предприятие в Бомбее несло убытки, и Вайнод возвращался в город. Он так и жил в разных местах, разъезжая с цирком и возвращаясь в Бомбей, поэтому доктору казалось, что Вайнод попал в ловушку постоянно сменяющих друг друга клоунских номеров — в цирке и в жизни. Приезжая в Индию, Дарувалла всякий раз не знал, где ему искать своего бывшего пациента. Что оставалось постоянным, так это привычка мысленно возвращаться в ту далекую ночь, когда доктор ткнулся носом в лобковую кость Дилы. Яркие блестки на плотной, облегающей майке актрисы, мгновенно смутивший его возбуждающий аромат женщины оказались самыми стойкими впечатлениями о цирке. К ним доктор обычно прибегал, когда случалось что-либо неприятное в жизни.

Сейчас Дарувалла вдруг обнаружил, что за все пятнадцать лет Вайнод не дал ему ни одной пробирки своей крови. Дарувалле удалось взять пробу крови почти у всех клоунов, работавших в цирках штата Гуджарат и Махараштра, но он не выпросил ни капли у Вайнода. Эта мысль неприятно его поразила, и все же доктор предпочел задержаться на ней, только бы не думать о другой, недавно возникшей более неприятной проблеме.

Доктор Дарувалла был труслив. Хотя мистер Лал на поле для гольфа «упал мимо сетки», не это мешало ему сообщить неприятное известие Инспектору Дхару. Он просто-напросто боялся.

Обычно Дарувалла, чувствуя внутреннее беспокойство, вымученно шутил, на что Инспектор Дхар тоже «характерно» молчал, словно в своих фильмах. Актер знал, что доктору нравился мистер Лал и что его юмор говорит о том, что таким образом он пытается избежать неприятностей. Актер уже прослушал немало вариантов шутки о том, что смерть мистера Лала нанесла новый удар по традициям клана Парси, что грифы-стервятники бросили этнических персов в Башнях Безмолвия и прилетели к мистеру Лалу на поле для игры в гольф. Фарук находил мрачный юмор в том, что представлял себе негодование ревностных последователей Зороастра: мертвый игрок в гольф отвлек от священных обязанностей всю стаю стервятников. Доктор Дарувалла хотел даже спросить старшего официанта Сетну о его отношении к случившемуся.

Старый официант в течение всего ленча проявлял недовольство, но не из-за нарушения традиций, а из-за того, что ему не нравилось поведение миссис Догар.

Непонятно почему за столом она села таким образом, чтобы иметь возможность глазеть на Инспектора Дхара, который ни разу не ответил на ее взгляд. Доктор предположил, что, как и множество других нескромных женщин, миссис Догар пыталась заинтересовать собой актера. Дарувалла знал, сколь бесполезны подобные попытки. Ему хотелось остановить женщину, тем более, что вторая миссис Догар даже отодвинулась от стола, чтобы был виден ее пупок сквозь яркие тона полупрозрачного сари. Пупок уставился на Инспектора Дхара, подобно единственному решительному глазу. Хотя актер не заметил наступательных действий миссис Догар, Дарувалла старался не смотреть в ее сторону.

Как это неприлично для замужней женщины средних лет! Дарувалла прикинул, что Догар уже пятьдесят, однако она еще так привлекательна, что Фарук с трудом отводил от нее взгляд. Дарувалла не мог бы сказать, что именно привлекало его в этой даме. Руки у нее казались длинными и мускулистыми, в худом лице с резкими чертами читался какой-то наглый вызов, свойственный уверенным в себе мужчинам. Без сомнения, грудь ее имела внушительные размеры, а попка выпирала из-под сари и казалась непривычно упругой для женщин ее возраста. Талия хорошо просматривалась, пупок усиливал приятное впечатление, которое она производила в своем ярком сари. Портили общую картину слишком высокий рост и развитые плечи. Большие ее руки не находили себе места. Женщина не выпускала серебряного ножа и вилки, играя ими, как скучающий ребенок.

Дарувалла увидел голую ступню миссис Догар. Должно быть она сбросила обувь под столом. Доктор заметил, что ступня женщины искривлена, тонкая золотая цепочка свисает с полной коленки, а широкое золотое кольцо на другой ноге болтается, как на когтистой лапе птицы.

Может быть, миссис Догар привлекла внимание доктора тем, что кого-то ему напоминала. Но он не мог вспомнить, кто бы это мог быть. Какая-нибудь давняя кинозвезда? Или он видел эту женщину совсем юной? Он ведь лечил много детей. Хотя нет, она лет на шесть-семь моложе его и в прошлом они могли вместе играть.

— Если бы со стороны ты увидел, как смотришь на эту женщину, то, думаю, сильно бы смутился, — внезапно прервал его рассуждения голос Дхара.

— А сам-то! Лучше бы ты увидел себя со стороны! — Дарувалла имел привычку резко менять тему разговора, когда его что-нибудь смущало. — Ты выглядишь, как поганый полицейский инспектор, как настоящий ублюдок, — добавил он.

Дхара раздражал акцент, с каким доктор выстрелил эту тираду. Акцент и интонация не напоминали никакого варианта английского, не было и намека на мелодичность хинди. Слова звучали фальшиво, будто на индийский вариант английского языка наложился особенный колорит типичного британского говора. Обычно так говорят молодые выпускники колледжей, работающие консультантами по продовольствию и напиткам в фирме «Тадж» или техническими директорами фирмы «Британия бисквите». Дхар знал, что подобный акцент появлялся у доктора в Канаде, но он никогда не говорил так в Бомбее.

— Какой слух обо мне будем распускать сегодня? Может, мне заорать на тебя по хинди? Или для скандала более подходит английский? — тихо поинтересовался Инспектор Дхар, обращаясь к своему взволнованному компаньону.

Злобный тон и усмешка актера неприятно поразили доктора. А ведь он их сам создал, такого киногероя, которого возненавидели жители Бомбея. Тайный сочинитель сценариев не знал, что еще может сотворить его персонаж, но не показывал своих опасений, демонстрируя дружеские чувства к Дхару как публично, так и в частной беседе без свидетелей.

Но сейчас язвительность и злобность актера его задели, хотя он по-прежнему видел перед собой привлекательное лицо молодого друга — Дхар перевел свою усмешку в некое подобие улыбки. Со странным выражением лица доктор схватил актера за руку, испугав этим наблюдательного официанта, чей рабочий день начался битвой с изгадившей скатерть вороны.

— Извини, мне очень жаль тебя, мой мальчик, — прошептал доктор на безукоризненном английском языке.

— Не надо жалости. — Улыбка Инспектора Дхара снова превратилась в усмешку, когда он освободил свою руку от твердой хватки доктора.

«Самое время сказать ему сейчас», — подумал доктор, но так и не осмелился, поскольку не знал, с чего начать.

Так они молча сидели, попивая чай с конфетами, когда настоящий полицейский приблизился к их столу. Доктора и актера уже допрашивал дежурный офицер отделения полиции района Тардео, фамилию которого они не запомнили, так как он не произвел на них никакого впечатления. Тот инспектор приехал на двух джипах с кучей помощников и констеблей, и доктор подумал, что для смерти одного игрока в гольф внимания явно многовато. Инспектор держался вкрадчиво и снисходительно с Дхаром и раболепствовал перед доктором Даруваллой.

— Надеюсь, вы простите меня за назойливость, доктор, — начал дежурный офицер на плохом английском. — Извините, что отнимаю ваше время, сэр, — обратился он к Дхару, который ответил ему на хинди.

— Вы не осматривать тело, доктор? — полицейский продолжал говорить на своем ломаном английском.

— Конечно, нет, — пожал плечами Дарувалла.

— А вы никогда не трогаете тело, сэр? — спросил дежурный офицер известного киноактера.

— Моя не трогала его, — в тон ему ответил Дхар.

Грубые башмаки инспектора, когда он уходил, громко стучали по полу столовой клуба Дакуорт, что вызвало вполне естественное недовольство старшего официанта Сетны. Несомненно не одобрил он и внешнего вида дежурного офицера полиции. Его рубашка цвета хаки хранила все следы недавнего ленча, а на грязноватом воротничке неряхи красовалось оранжевато-желтое пятнышко от съеденного плода турмерики.

Полицейский инспектор, подходивший к столу джентльменов в Дамском саду, был более высокого звания, по-видимому, заместитель комиссара полиции, и выглядел совсем по-другому. Наметанный глаз Фарука моментально определил, что их будет допрашивать заместитель комиссара криминального отдела штаба полиции района Крауфорд Маркет. Вряд ли он ошибался в своем предположении, поскольку сценарии потребовали от него знания многих тонкостей жизни полиции, — в этом плане до сих пор нареканий у него не было.

— И это все из-за одного игрока в гольф? — прошептал Инспектор Дхар в ухо доктору.

Неподходящий объект для насмешек

В последней серии его полицейского киносериала называлась официальная зарплата полицейского инспектора в Бомбее — 2500-3000 рупий, что примерно соответствует ста долларам. Продвижение на вышестоящую должность требует взятки. В отделе особо опасных преступлений за подношение руководству в размере 75-200 тысяч рупий (это менее семи тысяч долларов) инспектор может получить должность, приносящую ему в год 300-400 тысяч рупий (примерно 15 тысяч долларов). Каким же образом, получая лишь три тысячи рупий в месяц, инспектор может собрать 100 тысяч рупий, необходимых для взятки? По сюжету фильма особенно лживый и продажный полицейский инспектор получает требуемую сумму, выступая одновременно в качестве сводника и владельца публичного дома на Фолкленд-роуд, где роль проституток выполняли евнухи-трансвеститы.

Судя по едкой улыбке на лице второго полицейского, приближавшегося к столу доктора Даруваллы и

Инспектора Дхара, полиция Бомбея пришла в ярость. Сообщество городских проституток негодовало не в меньшей степени, поскольку имело для этого веские основания — тот же последний фильм «Инспектор Дхар и убийца девушек из клетки». Так называли самых низкооплачиваемых проституток Бомбея. В фильме убийца, прикончив очередную «девушку из клетки», рисовал на ее голом животе веселого слоника. К несчастью, ситуация повторилась, но уже не на экране, а в жизни. Теперь реальный, а не вымышленный убийца рисовал на животе погибших «девушек из клетки» веселого слоника. Все работающие в поте лица шлюхи из района красных фонарей на Фолкленд-роуд, Гранд-роуд, из борделей Каматипура выражали сильное желание убить Инспектора Дхара.

Волнение охватило и евнухов-трансвеститов. Именно один из них в фильме и оказался убийцей, рисовавшим слоников, что чувствительно задело евнухов-трансвеститов — не все из них занимались продажной любовью. Никогда в истории Индии евнухи не выступали в роли платных убийц.

Людей подобного «среднего рода» называли в стране «хиджры», что в переводе с урду означает гермафродит, однако эти существа не являются ими с рождения. Таких людей лишают их мужских достоинств, поэтому более правильно говорить о них как о евнухах. Кроме того, хиджры имеют отношение к культу матери-богини Бахучара Мата. Посвященные ей, они приобретают власть либо благословлять, либо проклинать людей, будучи нейтральными, не принадлежа ни к мужчинам, ни к женщинам. Традиционно хиджры зарабатывают на жизнь подаянием, либо выступая с танцами и песнями на свадьбах и праздниках. Больше всего евнухи зарабатывают, благословляя новорожденных младенцев, особенно мальчиков.

Обычно хиджры одеваются, как женщины, и ведут себя совершенно как женщины, только более грубо и раскованно. Они бесстыдно флиртуют, раскрывают интимные части своего тела самым безобразным образом, какой индийская женщина никогда себе не позволит. Хиджры особенно не стараются походить на женщин, не принимают гормональных препаратов, препятствующих росту волос, а некоторые забывают побриться, поэтому нередко можно увидеть «женщину» с бородой, которую не брили несколько дней. Бывают случаи, что когда хиджру оскорбляют или выводят из терпения, он бесстыдно поднимает подол женского платья, показывая свой изувеченный член. Так же реагируют хиджры на обидные выпады при встрече с теми индийцами, которые подчинились влиянию западной цивилизации и вышучивают веру в «священную» способность евнухов благословлять или проклинать человека.

Сочиняя сценарий последнего фильма, доктор Дарувалла меньше всего хотел задеть или оскорбить хиджр, которых в Бомбее насчитывалось до пяти тысяч. У него, как у врача-хирурга, было свое отношение к этому явлению. Он считал такой способ лишения половых органов совершенно варварским, как и то, что операции по изменению пола и кастрации, в Индии запрещенные, осуществляют хиджры. Во время экзекуции пациенту дают изображение матери-богини Бахучара Мата и велят кусать свои волосы, поскольку иные средства обезболивания отсутствуют, хотя человеку дают успокоительное в виде алкоголя или опиума. Выступающий в роли хирурга хиджра, не имеющий никаких медицинских навыков, обвязывает тесемкой член и мошонку пациента, чтобы отрезать их одним ударом. После процедуры кровь не останавливают, считая, что мужской род человека должен вытечь из него вместе с кровью. Швы не накладывают, а кровоточащую рану обрабатывают горячим маслом. После того, как разрез начинает заживать, мочеиспускательный канал оставляют открытым, делая постоянные проколы в этом месте. Образовавшийся шрам по виду напоминает влагалище.

Хиджры не только трансвеститы, общеизвестно их презрительное отношение к педерастам, которые ходят в женских платьях, но не претерпевают оперативного вмешательства. И стоят они дешевле. По законам иерархии, существующим в сообществе проституток, хиджры ценятся гораздо дороже, что всегда удивляло доктора Даруваллу. Он знал, что в прошлом уже шли дебаты по поводу того, являются ли хиджры гомосексуалистами. Те, кто говорили «да», приводили в пример факты, когда в публичных домах их использовали именно таким образом. Кроме того, у подростков-хиджр бывали гомосексуальные контакты и тогда, когда у них еще не отрезали половой член.

Дарувалла полагал, что многие индийцы предпочитали проституток-хиджр, поскольку те больше походили на женщин, чем настоящие индианки, и в постели были намного смелее, используя свое отверстие, весьма напоминающее влагалище.

Если хиджры являлись гомосексуалистами, тогда зачем они отрезали половой член? Хотя многие клиенты борделей и были гомосексуалистами, не каждый из них посещал такие увеселительные заведения, чтобы получить удовольствие с хиджрой в положении сзади. В этом Дарувалла не сомневался. Что бы ни говорили или ни думали о хиджрах, они все же составляли третий пол, то есть казались людьми третьего пола. С течением времени в Бомбее все меньше хиджр могли зарабатывать на жизнь благословением или прося милостыню, все больше евнухов-трансвеститов становились проститутками.

Что же все-таки заставило Даруваллу сделать такой выбор? Хиджра — платный убийца и злодей, рисующий веселых слоников на животе жертвы? Теперь, когда настоящий убийца вошел в роль киноперсонажа, действуя по схеме фильма, доктор по-настоящему втянул Инспектора Дхара в неприятности. Речь шла уже не о ненависти к нему — проститутки-хиджры не только хотели убить Дхара, но вначале они желали сравнять его с собой.

— Они хотят отрезать у тебя член и яйца, мой дорогой мальчик. Будь осторожен, когда ходишь по городу, — предупреждал доктор своего любимца.

— Да что вы говорите! — ответил Дхар с сарказмом, в полном соответствии со своей ролью. Эти слова зрители по одному разу неизбежно слышали в каждой серии.

Появление настоящего полицейского среди добропорядочных членов клуба Дакуорт выглядело довольно прозаично по сравнению с сильнейшим скандалом, вызванным последним кинофильмом про Инспектора Дхара. Не может быть никаких сомнений в том, что хиджры-проститутки не убивали мистера Лала! Не было никаких признаков того, что тело сексуально осквернено. Не могли же хиджры по ошибке принять старого мистера Лала за Инспектора Дхара — тот никогда не играл в гольф.

Настоящий детектив за работой

Как и предположил Дарувалла, детектив Пател занимал должность заместителя комиссара полиции отдела тяжких преступлений штаба полиции района Крауфорд Маркет, а не служил в ближайшем отделении полиции района Тардео. Видимо, нашлись улики, которые оказались настолько серьезными, чтобы такое значительное лицо в полиции заинтересовалось смертью несчастного игрока в гольф. Трудно было сказать, что привлекло его в этом деле, а сам представитель закона не изъявил желания прояснить ситуацию.

На вид полицейскому чину было лет сорок пять. Он производил приятное впечатление. Лицо у него выглядело бы миловидным, если бы не некоторая угловатость и выступающие скулы. Настороженный взгляд, осторожная, неспешная интонация, казалось, свидетельствовали о характере этого человека.

— Пожалуйста, извините меня, доктор и Инспектор Дхар. Кто из вас первым обнаружил тело? — спросил настоящий полицейский.

— Мне кажется, первым обнаружил тело стервятник. — Доктор редко пропускает возможность пошутить.

— Точно, — поддержал его заместитель комиссара и невесело улыбнулся. Не дожидаясь приглашения, он занял кресло поближе к Инспектору Дхару. — После стервятника, по-видимому, именно вы оказались следующим, кто заметил тело, — обратился он к актеру.

— Я не трогал труп и даже не прикоснулся к нему, — произнес Дхар, отвечая на еще не заданный следующий вопрос, который звучал из его уст во всех фильмах.

— О, очень хорошо, спасибо. А вы, наверное, осмотрели тело? — перенес полицейский чин свое внимание на доктора Даруваллу.

— Можете не сомневаться, я его не осматривал. Моя профессия — ортопед, а не патологоанатом. Я только удостоверился в том, что мистер Лал мертв.

— Конечно, конечно. И вы ничего не предполагаете о причине смерти? — спросил Пател.

— Он умер от гольфа. В случае с мистером Лалом можно сказать, что он умер от излишнего желания улучшить навыки игры. Вполне вероятно, что другой причиной явилось высокое сердечное давление. Мужчине его возраста нельзя так волноваться при ошибках во время игры, — сказал Дарувалла, который сам не играл в гольф, но ненавидел эту игру, даже глядя на нее издалека.

— Сейчас по-настоящему холодно… — начал Пател.

— А тело не пахло. Запах шел от стервятников, но не от трупа. — У Инспектора Дхара был такой вид, будто он обдумывал эту проблему долгое время.

— Именно так, — удивленно откликнулся заместитель комиссара, словно давая высокую оценку наблюдательности актера.

— Мой дорогой заместитель комиссара, почему бы вам не сказать нам того, что вам уже известно? Не начать разговор с этого, — теряя терпение, произнес доктор Дарувалла.

— О, так мы никогда не поступаем, не правда ли? — доброжелательно откликнулся полицейский и посмотрел на Дхара.

— Разумеется, этого нельзя делать. Как вы предполагаете, когда случилось несчастье? — спросил Инспектор Дхар.

— Трудный вопрос! По нашим предположениям, сегодня утром, меньше чем за два часа до того, как вы обнаружили тело, — произнес Пател.

Обдумывая его слова, Дарувалла прикинул, что мистер Лал проследовал к девятой лунке и кустам бугенвиллей в то время, когда мистер Баннерджи искал по клубу своего соперника по игре и старого друга в жизни. Лал хотел еще раз потренироваться, чтобы избежать своего вчерашнего конфуза. Разумеется, мистер Лал, не опоздал к назначенному матчу. Бедняга оказался на поле слишком рано и проявил излишнее рвение.

— Но в таком случае не прилетели бы никакие стервятники, поскольку еще не появился запах разложения, — сказал Дарувалла.

— Конечно, запах бы не появился, если бы не обилие крови, и не открытая рана у трупа, лежащего под палящим солнцем. — Инспектор Дхар многое почерпнул при съемках бездарных полицейских фильмов.

— Именно так. Около тела имелось много крови. — Похоже, полицейский начал ценить наблюдательность киноактера.

— Кровь разлилась, когда мы нашли тело, особенно много крови я заметил вокруг глаз и рта. Мне показалось, стервятники уже начали клевать его. — Дарувалла все еще ничего не понимал.

— Грифы начали клевать там, где разлилась кровь, и где тело кровоточило, — произнес полицейский на хорошем английском, далеко не характерном для работников полиции даже высокого уровня.

Даруваллу это сильно изумило. Как сценарист он обращал внимание и на язык хинди, которым Дхар владел лучше него. Сложилась неприятная для него ситуация, когда все диалоги актеров доктор писал по-английски, а на хинди их переводил Дхар. Непереведенными он оставлял те немногие фразы, которые ему нравились. И вот появился необычный полицейский, на равных разговаривавший по-английски с жившим в Канаде доктором. Фарук хотел сказать ему какую-нибудь шутку на языке хинди, однако Дхар перебил его, обратившись к заместителю комиссара на классическом английском. Только тогда доктор обратил внимание на то, что в течение всего разговора Дхар не прибегал к индийскому акценту.

— Около одного уха разлилось особенно много крови. — Киноактер говорил с таким видом, будто все еще удивлялся этому факту.

— Вот именно! Мистера Лала ударили в голову за ухом и еще раз ударили в висок, вероятно, уже после падения, — сказал детектив.

— Чем его ударили? — спросил Дарувалла.

— Чем ударили, нам известно. Его же клюшкой для гольфа. Неизвестно, кто ударил, — ответил Пател.

Никогда за всю более чем вековую историю спортивного клуба Дакуорт в нем не случалось убийства! Этого не было ни во время подавления англичанами борьбы за независимость Индии, ни в какие другие напряженные моменты, способные привести к насилию. (Например, когда леди Дакуорт показывала свои голые груди.) Доктор Дарувалла уже обдумывал, как он сформулирует свое сообщение о чрезвычайном событии на заседании комитета по приему в клуб новых членов.

Характерно, что своего отца Фарук никогда не считал первой жертвой за всю 130-летнюю историю клуба. Он вообще старался не думать об этом убийстве. Доктору не хотелось, чтобы ужасная смерть отца омрачала его благосклонные чувства в отношении клуба Дакуорт. Ведь только в клубе и в цирке Дарувалла чувствовал себя, как в домашней обстановке.

Помогало ему то, что отец был убит не на территории клуба Дакуорт. Машину, в которой он ехал, взорвали в районе Тардео, а не в Махалакшми, хотя это очень близко. Однако, по общему мнению, которое разделяли и члены клуба, бомбу в машину старшего Даруваллы подложили на их автостоянке. Обсуждая эту мрачную историю, члены клуба неизменно подчеркивали, что при взрыве погиб еще один человек, не имевший никакого отношения к клубу Дакуорт. Убитая женщина даже не входила в штат обслуживающего персонала. Это была строительная рабочая. Она несла на голове корзинку с камнями, когда отлетевший передний буфер машины старшего Даруваллы снес и голову, и корзину.

Все это было давно. Первым членом клуба, убитым на его территории, оказался мистер Лал.

— Мистер Лал держал в руках клюшку для гольфа и замахнулся, чтобы ударить по мячу и послать его в девятую лунку. В этот момент кто-то сзади нанес ему удар второй клюшкой! Мы нашли эту вторую клюшку и сумку с принадлежностями игрока в гольф между кустов бугенвиллей, — начал объяснять детектив Дарувалле и Дхару, которые никогда не играли в гольф и которых абсолютно не волновало, как именно замахивался своей клюшкой несчастный мистер Лал.

Слушая, Инспектор Дхар принял знакомую всем по фильмам позу. А может, он так думал, подняв вверх голову и поглаживая пальцем подбородок? Усмехнувшись, актер сказал фразу, которую его собеседники много раз слышали во всех сериях полицейского фильма. Эту часть своего любимого монолога Дхар предпочитал говорить по-английски, однако единственный раз в фильме он использовал для этого хинди.

— Прошу прощения, если мои рассуждения покажутся излишне абстрактными. По-моему, убийце было все равно, кому он наносил удар и кто оказался жертвой. Мистер Лал совершенно случайно появился в кустах у девятой лунки. Убийца даже не предполагал, что встретит там Лала.

— Очень интересно. Пожалуйста, продолжайте, — попросил Пател.

— Поскольку убийцу не интересовало, кто окажется жертвой, вероятно, он хотел, чтобы это был кто-нибудь из нас, — произнес Дхар.

— Ты имеешь в виду то, что жертва обязательно должна была принадлежать к членам клуба Дакуорт — встрепенулся Дарувалла.

— Это всего лишь предположение, — сказал Инспектор Дхар, словно повторяя слова какого-то фильма.

— Но мы нашли доказательство, его подтверждающее, Инспектор Дхар. — Детектив небрежно вынул солнцезащитные очки из нагрудного кармана белоснежной рубашки, снова запустил руку в карман и извлек оттуда пластиковый пакетик, такой маленький, что в него едва бы поместился ломтик помидора или долька лука. Но там находилась банкнота достоинством в две рупии. Над серийным номером банкноты большими буквами на машинке было напечатано: «БУДУТ НОВЫЕ УБИЙСТВА, ЕСЛИ ДХАР ОСТАНЕТСЯ ЧЛЕНОМ КЛУБА».

— Извините, мистер Дхар, если я спрошу вас о совершенно очевидном, — сказал детектив.

— Конечно, у меня есть враги. Разумеется, есть люди, которые бы хотели меня убить. — Дхар не стал ожидать вопроса.

— Да все хотят его убить! — воскликнул доктор Дарувалла и дотронулся до руки киноактера, прося у него извинения.

Заместитель комиссара полиции вернул банкноту в карман. Когда он надевал солнцезащитные очки, доктор обратил внимание на аккуратные тонкие усики детектива, выбритые с такой тщательностью, с которой доктор уже не брился лет тридцать. Такие усики требовали особых усилий, их выбривали как над губой, так и под носом крепкой, без дрожи, рукой. Пател, наверное, опирался локтем на зеркало в ванной и вынимал бритву из держателя, зажимая ее между пальцами. Фарук представлял, что только так и мог бриться, бесполезно тратя время на придание себе франтоватого вида, этот сорокалетний мужчина. А может, кто-нибудь помогал ему бриться? Например, молодая женщина с твердой рукой.

— Подведем итоги, — сказал детектив. — Вряд ли вы знаете, кто ваши враги. Думаю, нужно проверить все варианты — и с проститутками, и с хиджрами, и с полицейскими.

— Я бы начал с проработки версии о хиджрах, — вмешался в разговор Дарувалла, в котором проснулся автор-сценарист.

— А я бы не стал этого делать. Какая разница — член клуба Дхар или нет? — ответил ему Пател. — Главное — добыть его член и яйца.

— Да что вы говорите?! — произнес актер свою знаменитую реплику.

— Весьма сомневаюсь, чтобы кто-либо из членов клуба оказался убийцей, — снова подал голос Дарувалла.

— А я такого варианта не исключаю, — не согласился с ним Дхар.

— Я тоже имею его в виду. Если захотите связаться со мной по телефону, звоните только домой. Я не буду оставлять никаких сведений в штабе полиции. Вы-то знаете, как нельзя доверять нам, полицейским. — И детектив вручил визитные карточки вначале Дхару, а потом Дарувалле.

— Да, я это знаю, — подтвердил актер.

— Извините, мистер Пател, но откуда у вас эта банкнота в две рупии? — спросил Дарувалла.

— Ее вложили в рот мистера Лала.

Когда заместитель комиссара полиции удалился, они сидели молча, прислушиваясь к послеполуденным звукам. Поглощенные своими мыслями, оба не обратили внимание на демонстративные действия второй жены мистера Догара. Вначале она застыла у стола, глядя через плечо на безучастного Инспектора Дхара, затем прошла несколько шагов, остановилась и снова послала долгий взгляд актеру, прямо-таки уставилась на него.

Мистер Сетна видел все эти сложные перемещения миссис Догар из Дамского сада через обеденный зал. В результате наблюдений он решил, что эта женщина сумасшедшая. Однако пожилого официанта заинтересовало то, что глазела она только на Дхара, ни разу не перенесла своего внимания ни на доктора Даруваллу, ни на полицейского, сидевшего к ней спиной.

Зато заместитель комиссара полиции сразу уловил взволнованное состояние миссис Догар и пошел звонить из кабинки в фойе — это официант тоже заметил. Когда женщина, подойдя к стоянке, попросила дежурного подогнать ее машину к выходу, Пател рассмотрел, что она эффектна, что она торопится и очень сердита. Мистер Сетна подумал, не прикидывает ли сейчас детектив, могла ли такая дама убить старичка клюшкой для гольфа. По его мнению, вторая миссис Догар производила впечатление человека, который хочет кого-нибудь убить. Но детектив, видимо, так не думал, разговор его по телефону оказался таким личным, что превзошел все ожидания пожилого официанта. Судя по всему, Пател звонил не по своим полицейским делам, а домой жене.

— Нет, моя сладенькая, — сказал полицейский, терпеливо выслушивая собеседницу. — Нет, я бы тебе сказал об этом, дорогая. — И снова выслушал ее ответ. — О да, конечно, любимая. Я тебе обещаю.

В очередной раз испытав чувство глубокого удовлетворения оттого, что он никогда не был женат, мистер Сетна наблюдал, как детектив, страдающе закрыв глаза, слушал выговор супруги.

— Да никогда не отвергал я твоих теорий! — не сдержался полицейский. — Нет, я не злюсь. Извини, дорогая, если показался тебе раздраженным, — произнес он в трубку виноватым тоном.

Даже такой ветеран шпионажа за клиентами, как мистер Сетна, не мог перенести напряженности разговора и решил удалиться, позволив полицейскому завершить беседу с женой без посторонних. Сетна подивился тому, насколько хорошо детектив говорил по-английски, и понял, что это результат домашней практики Патела. Совершенствоваться в английском, постоянно унижаться перед женой? По мнению Сетны, эта была слишком высокая плата за успехи.

Официант возвращался на свой наблюдательный пост в обеденном зале рядом с Дамским садом, где доктор Дарувалла и Инспектор Дхар, все еще поглощенные тревожными мыслями, прислушивались к неясному шуму за окнами здания. Эта пара для Сетны не представляла большого интереса, хотя ему нравилось то, что хотя бы один из них не женат.

Вокруг вяло тянулась обычная жизнь. Кто-то снова начал играть в полевой теннис, а кто-то захрапел в библиотеке. Младшие официанты, постукивая приборами, убрали все обеденные столы, кроме стола Даруваллы и Дхара, где детектив Пател съел все конфеты.

Вокруг слышались характерные для клуба звуки — шорох от перемешивания новой колоды карт, резкое постукивание бильярдных шаров. Шелестящий звук шел из танцевального зала, который подметали каждый вечер в одно и то же время, хотя танцы в обычные дни недели бывали там крайне редко. Отчаянно скрипела обувь, слышалось топтание на площадке, где играли в бадминтон. На этом фоне ленивые хлопки по волану казались неторопливыми ударами, как если бы в комнате охотились на мух.

Доктор Дарувалла посчитал, что подходящий момент для плохой новости еще не пришел. Для сегодняшнего дня порции неприятностей уже достаточно: одно убийство, реальная угроза другого…

— Вероятно, ужинать тебе лучше дома, — заметил Дарувалла.

— Я так и сделаю, — согласился Дхар.

Обычно он не удержался бы от язвительного замечания по поводу предложения доктора, поскольку считал, что словом «ужин» обозначают либо легкую закуску ранним вечером, либо насыщение по возвращении из театра. Дхар полагал, что именно американцы используют слово «ужин» таким образом, как если бы оно относилось к принятию пищи поздно вечером. Для Фарука английское «саппэр» могло обозначать понятие «ужин».

— Ты вышел из своего кинообраза, когда говорил на безупречном английском с совершенно незнакомым человеком, — укоризненно промолвил доктор.

— Мне кажется, я знаю полицейских. Они готовы говорить друг с другом, но одинаково не любят представителей прессы.

— О, Дхар, я совсем выпустил из вида твое блестящее знание полицейского дела, — съязвил Фарук, однако Инспектор Дхар уже вошел в свою роль и не отозвался на его колкость. Доктор тут же пожалел о своих словах. Ведь он приготовился сказать совсем другое, вроде того: «О, дорогой мальчик, ты мог бы и не оказаться героем этой истории! » — Теперь напрашивалось другое предложение: «Дорогой мальчик, в мире есть люди, которые тебя любят. Например, я. Никогда не забывай об этом». Однако Дхар услышал совершенно иной, третий вариант: — Как приглашенный председатель комитета по приему новых членов клуба, я должен сделать сообщение о существовании угрозы для жизни других членов клуба. Мы будем голосовать по этому вопросу, однако я уверен, что примем решение оповестить обо всем остальных членов клуба, — сказал Дарувалла.

— Конечно, они должны быть в курсе дела, а мне нельзя больше оставаться членом клуба, — отозвался Инспектор Дхар.

Невероятно, но вымогатель и убийца покусился на святая святых клуба Дакуорт — его престижную закрытость, на уединение, когда казалось, что живя в Бомбее, члены клуба пребывают на другой территории. Доктор не мог смириться с таким нарушением традиций.

— Дорогой мальчик, что ты станешь делать? Ответ актера поразил Даруваллу, как удар грома, хотя он не только слышал такие слова в каждой серии киноэпопеи о полицейском инспекторе, но и ввел их в сценарий.

— Что я буду делать? Найду виновника и арестую его! — воскликнул Дхар.

— Не говори со мной так, будто ты на съемочной площадке. Сейчас ты не снимаешься в кино, — воспротивился Дарувалла.

— Я всегда в кино: родился в кино, переходил из фильма в фильм, не так ли? — взорвался Дхар.

Доктор и его жена единственные в Бомбее знали все, что касалось биографии актера, поэтому Дарувалле пришлось молча снести укол. Он думал о том, насколько достойны жалости те люди, которые чувствуют себя чужими даже в привычном окружении, которые являются иностранцами или имеют необычную точку зрения, делающую их иностранцами даже когда они проживают на родине. Конечно, Фарук знал, что часть общества предпочитает изолировать подобных людей. Однако человек, добровольно выбравший одиночество, не чувствует того, что чувствует тот, кого общество сделало изгоем. Доктор Дарувалла был в этом абсолютно уверен. Он только не знал, о ком в этом случае думает, об актере Дхаре или о самом себе.

Внезапно доктор обнаружил, что остался за столиком один. Дхар исчез так же незаметно, как и появился. Отблеск от серебряного подноса мистера Сетны, ослепивший Фарука, напомнил ему о какой-то блестящей штучке, которую держала в клюве ворона.

Пожилого официанта привлекло выражение лица Даруваллы — ему показалось, что доктор хочет сделать заказ.

— Принесите, пожалуйста, пива «Кингфишер», — сказал доктор.

Доктор размышляет

Вечернее солнце производило свои изменения в Дамском саду. Дарувалла мрачно наблюдал, как цветы бугенвиллей из ярко-красных становились зловеще-красными. Разумеется, здесь сказывалась игра воображения создателя фильмов об Инспекторе Дхаре. На самом деле цветы оставались такими же красными и белыми, какими они были днем.

Мистера Сетну все более беспокоило состояние доктора, поскольку тот даже не притронулся к заказанному пиву.

— Может, что-то не в порядке? — спросил пожилой официант, указывая на бокал с пивом.

— Нет, нет. Пиво прекрасное! — В доказательство доктор сделал глоток, принесший ему небольшое облегчение.

— Знаю, знаю. Прошлого не вернуть. Сейчас все не так, как было тогда, — пробормотал старик с таким видом, будто знал, что тревожило Даруваллу. Мистер Сетна всегда улавливал направление мыслей, угнетавших его клиентов.

Доктор, которого раздражали пресные откровения мистера Сетны, бывшие его любимым занятием, подумал, что сейчас старый дурак скажет, что сын не похож на отца Даруваллу. Действительно, Сетна приготовился к этому глубокомысленному умозаключению, когда из обеденного зала донесся какой-то неприятный звук, словно кто-то колотил костяшками пальцев по столу.

Сетна тут же отправился в обеденный зал на разведку, однако доктор, даже не поднимаясь из кресла, догадался о причине шума. Это скрипел и стучал потолочный вентилятор, на который приземлялась ворона, использовавшая его для опорожнения желудка. Возможно, при этом перекосилась лопасть вентилятора или отвинтилась гайка, или сместился со своей позиции один из подшипников, или требовалось смазать подвеску. Звук был такой, будто в вентилятор попал посторонний предмет, из-за чего при вращении он скрипел и визжал. С каждым новым оборотом раздавался резкий щелчок, будто механизм его грозил окончательно остановиться.

Мистер Сетна глупо уставился вверх, вероятно, забыв происшествие с вороной. Доктор уже внутренне приготовился, чтобы вмешаться в решение проблемы, когда неприятный звук внезапно прекратился. Вентилятор получил свободу и забегал, как и прежде.

Пожилой официант начал озираться по сторонам, не совсем понимая, как он оказался в этой точке обеденного зала. Затем взгляд мистера Сетны упал на ту часть Дамского зала, где все еще сидел Фарук. Тут-то старый член клана Парси окончательно понял, что молодой Дарувалла совсем не похож на своего отца.

4. СТАРЫЕ ВРЕМЕНА

Наемный убийца

Почему рождается ребенок-калека? Доктор Ловджи Дарувалла много думал об этом. В детстве он перенес тяжелую болезнь — туберкулез костей позвоночника, но выздоровел настолько, что стал одним из пионеров в области ортопедической хирургии. Как часто говорил старший Дарувалла, именно личные переживания, связанные с болезнью, усталость и боль повлияли на его решимость лечить калек, и этой цели он твердо следовал всю жизнь.

— Чужие несчастья понимаешь лучше, когда сам прошел через них, — философски заключал доктор Ловджи, склонный к образному мышлению. Его самого узнавали издалека по походке, напоминающей гиббона. Так сказалась на нем болезнь позвоночника. Со своим горбом он походил на небольшого, подтянутого верблюжонка.

У его сына Фарука не было такого горестного личного опыта, и он не мог сравняться с отцом силой привязанности к своей профессии. Лечением калек он занялся лишь как последователь его дела. Как и отец, он уважал Индию, однако чувствовал себя в ней только пришельцем. Образование и путешествия часто ведут к тому, что вырывают человека из привычной среды, привычного общения. Учеба и путешествия вызвали у Даруваллы ощущение некоей интеллектуальной неполноценности. Вероятно, Фарук слишком упрощенно объяснял свою отчужденность лишь одной причиной, оказывающей столь же парализующий эффект, как и его переход в христианство. Дарувалла не имел своего места на этой земле, он был человеком без родины и нигде не чувствовал себя дома, только в цирке или в клубе Дакуорт.

Однако разве может быть другим человек, который скрывает от окружающих и свои желания и навязчивые идеи? Если он делится с другими своими страхами и сомнениями, то многое меняется. Друзья, члены семьи, участвуя в их обсуждении, словно берут на себя часть этого душевного груза. Однако Дарувалла всегда держал чувства в себе, контролируя их, скрывая даже от жены. Она не знала, каково ему в Бомбее, тем более, что ее родиной была Вена, и Фарук знал Индию лучше, чем Джулия. Из-за такого положения вещей «дома» в Торонто доктор разрешал жене играть роль лидера. В Канаде она становилась «боссом», и там Дарувалла естественно во всем полагался на жену. В Бомбее лидером становился он, и жена признавала это его право.

Разумеется, она знала, что он пишет сценарии фильмов, но не представляла, что они для него значат. Говоря о них, Фарук обычно отделывался шутками. Он всегда едко высмеивал свои картины и смог убедить жену, что для него фильмы про Инспектора Дхара — всего лишь шутка. Даже видя, насколько муж ценил отношения с «дорогим мальчиком» Дхаром, она не знала, какое важное значение имели для него эти фильмы, поэтому столь тщательно скрываемая тайна оказывалась более значимой, чем должна была быть.

Фарук везде чувствовал себя чужаком, чего нельзя было сказать о его отце. Старый Дарувалла любил поворчать по поводу бестолковых порядков в Индии, однако эти сетования были какими-то несерьезными. Коллеги по работе подшучивали над старым Ловджи, говоря, что его пациентам посчастливилось в том отношении, что критиковал он Индию бестолково и безадресно, зато операции проводил точно и бережно. Если старый доктор порой и срывался с цепи, ругая Индию, она оставалась его родной страной. Об этом не раз думал Фарук, ощущавший себя в Индии посторонним.

Старший Дарувалла опубликовал монографии по полиомиелиту, по различным заболеваниям костей, и в его время это были лучшие исследования. Он основал госпиталь для детей-калек, его избрали председателем первой в Индии комиссии по проблемам паралича у детей. Ловджи мастерски проводил операции, исправляя природные дефекты: изуродованные ступни, искривления позвоночника, кривые шеи. Владея иностранными языками, он читал в оригинале работы Литтла по-английски, Стромейера — по-немецки, Гуэри и Бювье — по-французски. Безбожник Ловджи убедил руководителей ордена иезуитов основать в Бомбее и Пуне клиники, где изучали и лечили сколиоз, полиомиелит, параличи, как следствие родовых травм. Чтобы оплатить работу знающих специалистов-рентгенологов, которых приглашали в госпиталь для детей-калек, Ловджи использовал пожертвования от мусульманских мечетей. А на программу исследования артрита собрал средства с богатых индусов. Ловджи даже написал письмо американскому президенту Франклину Рузвельту, от имени многочисленных граждан Индии выражая озабоченность по поводу его здоровья, и получил ответное письмо с вежливой благодарностью и чеком на свое имя.

В период массовых демонстраций, беспорядков и кровопролития, сопровождавших борьбу за независимость, а также после отделения от Британской империи Ловджи получил широкую известность как основатель движения «Медицина чрезвычайных ситуаций». И сейчас сторонники этого движения мечтают возродить его прежнее влияние и при случае вспоминают рекомендации старого Даруваллы.

— Если крайне необходима медицинская помощь в чрезвычайных ситуациях, — советовал он, — сначала проводите ампутации и помогайте получившим тяжелые увечья, после этого лечите переломы и обрабатывайте рваные раны. Ранения головы лучше всего предоставлять специалистам в этой области, если таковые имеются. — Ловджи подразумевал, что во время беспорядков неизбежны такие ранения. В частных беседах старый Дарувалла называл это движение не «медициной чрезвычайных ситуаций», а «медициной беспорядков». Он полагал, Индия создана для того, чтобы иметь такую организацию врачей.

Ловджи первым воспринял революционные представления о природе возникновения болей в нижней части спины, разработанные ученым Гарвардского университета Джозефом Ситоном Барром. Разумеется, в спортивном клубе Дакуорт помнили не его научные заслуги, а то, как он прикладывал лед после ударов теннисного мяча по локтю, а также делал замечания официанту.

— Посмотри на меня, — говорил Ловджи, держа в руках стакан. — Я горбатый, тем не менее держусь прямее тебя. — Пожилой Сетна до сих пор следил за правильной осанкой, воздавая этим должное великому доктору Ловджи Дарувалле.

Почему же все-таки молодой Дарувалла не был похож на своего отца? Вовсе не потому, что оказался вторым сыном и самым младшим ребенком в семье — Фарук никогда не ощущал себя в чем-то ущемленным. Старший его брат, Джамшед, практиковавший в Цюрихе как детский врач-психиатр, надоумил Фарука приехать в Вену и внушил ему мысль жениться на белой женщине. Разумеется, их отец не выступал против смешанных браков, ни в принципе, ни конкретно — так было с невестой Джамшеда, сестра которой потом вышла замуж за Фарука. Джулия стала любимицей старого Ловджи. Он предпочитал ее общество общению с английским специалистом по ушным болезням, женившимся на сестре Фарука. Оценивая этот факт, следует взять во внимание то, что старый Дарувалла принадлежал к убежденным англофилам: восторгаясь Англией, он держался за все прежнее, что еще оставалось в освободившейся Индии.

Фарук не напоминал своего отца вовсе не потому, что Ловджи был англофилом. После многих лет жизни в Канаде молодой Дарувалла сам превратился в умеренного англофила. Такому развитию событий способствовало то, что любовь ко всему английскому в Канаде носит совершенно иной характер, нежели в Индии, поскольку лишена политических пристрастий и положительно воспринимается общественным мнением. Многие канадцы даже любят англичан.

Фарука нисколько не огорчала ненависть старого Даруваллы к Махатме Ганди. На вечеринках в Торонто он с удовольствием шокировал своих гостей, особенно неиндийцев, повторяя высказывания отца относительно Ганди.

— Это был ублюдок из высшей жреческой касты, который ходил в набедренной повязке, наполнил религией свою политическую активность и попытался превратить в религию свои политические выступления, — жаловался когда-то старый Дарувалла.

Старик бесстрашно говорил то, что думал, даже в Индии, причем излагал свои взгляды и в общественных местах, а не только в укромном клубе Дакуорт.

— Ублюдки индусы… ублюдки сикхи… ублюдки мусульмане… И члены клана Парси тоже ублюдки, — добавлял Ловджи, будто религиозные убеждения последователей Зороастра заставляли его отдать «дань уважения» и потомкам этнических персов. В тех редких случаях, когда старый Дарувалла приезжал в колледж святого Игнатия на ужасные школьные спектакли с участием сыновей, такими же словами он вполголоса ругал и католиков.

Старик провозглашал, что понятие дхармы в буддизме не что иное как «самодовольство и обоснование для ничегонеделания». По его мнению, деление общества на касты и соблюдение принципов неприкасаемости — это своеобразное обожествление дерьма, и если люди молятся на дерьмо, то они непременно должны торжественно объявить, что долг определенной категории людей — убирать это дерьмо! Ловджи Дарувалла вовсе не считал, что может позволять себе подобные непочтительные высказывания из-за огромного вклада в лечение детей-калек.

Ловджи Дарувалла утверждал, что в Индии вообще не существует государственной идеологии, поскольку религия и национализм не могут заменить собой конструктивные идеи.

— Медитация так же разрушительна для индивидуального сознания, как и существование каст, поскольку она является одним из способов принижения своего «я» в человеке. Индийцы следуют традициям групповой психологии, вместо тою чтобы полагаться в жизни на собственное мнение. Больше всего мы привержены ритуалам и религиозным запретам и не ставим перед собой цели по переустройству общества, по его улучшению. Кто соблюдает правило, что нужно испражняться до принятия завтрака, а не после? А почему мы заставляем женщин носить чадру и скрывать лицо? Обращая внимание на подобную ерунду и регламентируя ее, мы в то же время не имеем никаких законов, запрещающих непристойное поведение или анархию! — Вот какие мысли излагал Ловджи Дарувалла.

Вспоминая прошлое, Фарук Дарувалла понимал, что отец сам напрашивался на то, чтобы взорвали его машину. Никому в Индии не позволяется говорить, что понятие кармы — это коровье дерьмо, которое делает ее отсталой страной. Такие слова не прощаются даже доктору, отдающему себя без остатка лечению детей-калек. Разумеется, идею о том, что тяжкая жизнь человека — это его расплата за грехи прошлой жизни, можно оценивать как признание бесполезности попыток к самосовершенствованию. Однако несомненно: лучше не называть карму коровьим дерьмом. Даже Фарук, смело отказавшийся от идей Зороастра и перешедший в христианство, даже он понимал, насколько неумны резкие высказывания его отца.

Старый Дарувалла задевал религиозные чувства не только индусов, но и мусульман, предлагая посылать им в качестве новогоднего подарка жареную свинью. Его суждения о католицизме так же больно задевали и римскую католическую церковь. Он заявлял, что всех католиков до последнего нужно изгнать из союзной территории Гоа в штате Гуджарат, а еще лучше — публично наказать их, памятуя, как в прошлом они преследовали и жгли людей на кострах. Ловджи предлагал запретить в Индии «ужасную жестокость, изображенную на распятии». Фигуру Христа, прибитого к кресту, он называл «одним из видов западной порнографии».

Доктор Ловджи оставался верен себе в оскорблении религиозных чувств, называя всех протестантов — тайными кальвинистами, а самого Кальвина — тайным последователем буддизма. Ловджи ненавидел все догмы, которые содержали, с его точки зрения, хотя бы намек на человеческую ничтожность перед Богом. Не любил он и догмат о божественном предначертании, называя его христианским вариантом буддистского понятия дхармы, и часто цитировал Мартина Лютера: «Что плохого, когда плебеям говорят хорошую ложь по хорошему поводу ради процветания Христианской Церкви? » Всеми способами доктор Ловджи Дарувалла отстаивал истинность своей веры в свободную волю любого человека, в то, что человек призван творить Добро, и в то, что не существует никакого Бога.

В клубе Дакуорт имели свое мнение о том, как бомба попала в машину старика Даруваллы. Там поговаривали о совместном заговоре буддистов, мусульман и христиан, что, вероятно, можно считать первой попыткой совместных действий верующих этих конфессий. Фарук полагал, что из списка возможных убийц нельзя исключать даже представителей клана Парси, вообще-то не склонных к насилию. У него были основания так думать — потомок персов, его отец издевался над последователями Зороастра так же зло, как и над верующими других конфессий. Но злые шутки доктора не коснулись официанта Сетны и для него Ловджи Дарувалла оставался единственным атеистом, избежавшим жгучего презрения. Быть может, их объединил инцидент с горячим чаем и помог преодолеть даже религиозные разногласия.

Причиной убийства, в конце концов, могла оказаться и концепция дхармы, которую часто критиковал отец Фарука.

— Если ты рожден в туалете, то и умирай там, среди дерьма, а не пытайся занять такое место в жизни, которое лучше пахнет! Разве это не бред, я вас спрашиваю? — издевательски осведомлялся у своего собеседника Ловджи Дарувалла.

Фарук даже предполагал у своего отца некое психическое расстройство. Либо старый горбун не понимал ничего, что не касалось области ортопедической хирургии. Можно представить, как взрывался респектабельный Дакуорт, когда Ловджи объявлял своей аудитории, включая и официантов с плохой осанкой, что даже нищие стремятся стать лучше и что самое большое зло в Индии — ее кастовые предрассудки. Такие выпады попирали традиционные взгляды, хотя некоторые члены клуба соглашались с доктором, но только в душе.

Больше всего Фарука возмущало то, что вздорный спорщик и атеист Ловджи Дарувалла лишил сына веры в Бога и украл у него родину. Папаша ополчился на концепцию национального и стремился уничтожить ее в детях. Из-за своей жгучей ненависти к национализму он заставил их покинуть Бомбей. Двух сыновей Ловджи послал в Вену, дочь направил в Лондон — для получения образования и умственного совершенствования. А после злился и переживал, что никто из его детей не захотел жить в Индии.

— Иммигранты остаются иммигрантами на всю жизнь! — любил поучать старый Дарувалла, однако этот афоризм уже ничего не изменил.

Интерлюдия на тему Австрии

Фарук приехал в Австрию в июле 1947 года, чтобы подготовиться к поступлению на подготовительный курс университета в Вене. По этой причине он не участвовал в событиях, связанных с движением за независимость Индии. Как считал доктор, его просто не было в этот момент дома, а оказалось, что он лишился «дома» навсегда. Как, должно быть, прекрасно было то время, как сладостно было ощущать себя индийцем в Индии! Вместо этого молодой Дарувалла пробовал традиционные австрийские пирожные «Захерторт мит Шлаг», знакомился с обитателями общежития «Пенсион Амерлинг» на улице Принца Евгения в советской зоне оккупации.

В те годы Вена делилась на четыре части. Американцы и англичане отхватили себе самые престижные районы, французам достался район лучших магазинов, русские оказались реалистами и расположились в пролетарских районах, где сосредоточилась вся промышленность. Кроме того, их землей считались районы Старого города, где располагались посольства и правительственные здания.

Высокие окна их общежития, задрапированные желтыми шторами, с проржавевшими металлическими яшиками для цветов, выходили на булыжную мостовую улицы Принца Евгения и каштаны парка Бельведер. Из окна спальни на третьем этаже молодой Фарук мог видеть отметины от автоматных пуль на каменной стене между верхним и нижним зданием Бельведер Палас. За углом на улице Швиндгасс русские охраняли посольство Болгарии. Почему-то они круглосуточно охраняли и фойе читального зала посольства Польши. Кафе «Шнитцлер» на углу Швиндгасс и Аргентинерштрассе периодически проверялось советскими минерами, все посетители выгонялись на улицу. Из двадцати одного района шестнадцать возглавляли коммунисты.

Братья думали, что в оккупированной Вене проживают только двое из клана Парси, может быть, всего двое индийцев. Жители города не воспринимали братьев как индийцев, поскольку кожа у них не имела характерного темно-коричневого оттенка. Некоторые немцы принимали их за иранцев или турок. На взгляд европейцев оба больше походили на иммигрантов с Ближнего Востока, чем из Индии, хотя братья были более темными, чем израильтяне, египтяне, сирийцы, ливанцы и ливийцы.

Первое столкновение на расовой почве случилось, когда мясник принял молодого Фарука за венгерского цыгана. Австрия есть Австрия — пьяные из кабачков часто дразнили его, обзывая, конечно, евреем. Еще до приезда брата Джамшед обнаружил, что легче снять жилье в русской зоне оккупации, поскольку никто не хотел там жить и где расовая дискриминация в отношении постояльцев проявлялась не в такой степени. До этого Джамшед безуспешно пытался снять жилье на Мариахилферштрассе, однако хозяйка отказала ему на том основании, что когда он станет готовить еду, от его продуктов на кухне будет слишком неприятно пахнуть.

Только в зрелые годы Дарувалла осознал иронию судьбы, отославшей его в чужую страну из Индии, которая только-только стала независимым государством. Отославшей на долгих восемь лет в послевоенный город, оккупированный четырьмя державами. Фа-рук возвратился в Индию в сентябре 1955 года, а в октябре Австрия праздновала официальное окончание оккупации. И снова Фарук не участвовал в историческом событии, снова он немного поспешил.

Братья Даруваллы по-своему писали историю Вены, хотя и не внесли в нее ничего значительного. Знание иностранных языков привело их к тому, что братьям поручили вести запись переговоров на встречах представителей четырехсторонней комиссии оккупационных войск. Там их загрузили писаниной и приказами молчать обо всем. Переводчиками они не стали, поскольку представитель британской стороны отклонил их кандидатуры, ссылаясь на то, что они всего-навсего студенты университета. Похоже, причина была другая, только англичане и знали их истинную национальность.

Даже не участвуя в событиях, братья видели многое. Им были знакомы жалобы жителей на методы работы оккупационных войск в Старом городе. Фарук и Джамшед посещали слушания по делу печально известной банды Бено Блюма, занимавшейся контрабандой сигарет и нейлоновых чулок, этого предмета вожделения австрийских женщин. Чтобы получить статус наибольшего благоприятствования в советской зоне оккупации, бандиты уничтожали неугодных политических деятелей. Разумеется, русские все отрицали. Ни Бено Блюма, ни его людей не опознали и не поймали, русские не потревожили их, хотя они много лет прожили в их зоне оккупации.

Во время работы представителей четырехсторонней комиссии к Фаруку плохо относился только английский переводчик. Вражда проявилась во время повторного рассмотрения дела об изнасиловании и убийстве Анны Хелайн, когда Дарувалла, обнаружив ошибку в переводе, сразу же обратил на нее внимание.

Суть дела состояла в том, что 29-летнюю жительницу Вены Анну Хелайн, служащую отдела социального обеспечения, ссадили с поезда на контрольном пункте у моста Стейрег, где проходила демаркационная линия между советской и американской зонами оккупации. Женщину изнасиловали, убили и бросили на рельсы, где проезжавший поезд отрезал ей голову. В следственном деле приводились слова одной домохозяйки, которая оказалась свидетельницей происшествия, но не заявила о нем, поскольку думала, что фройляйн Хелайн была жирафом.

— Извините, сэр, — обратился молодой Дарувалла к переводчику. — Вы сделали небольшую ошибку. Фройляйн Хелайн вовсе не была жирафом.

— Так сказала свидетельница, парень, — ответил он. — Плевать я хотел на ублюдка с копченой рожей, который поправляет мой английский.

— Я поправляю не ваш английский, а немецкий язык, сэр, — уточнил Фарук.

— По-немецки это слово звучит одинаково, парень. Домохозяйка называла ее ублюдочным жирафом, — не отступал переводчик.

— Она говорила на жаргоне. В Берлине «жираф» означает «проститутка». Свидетельница ошибочно приняла Анну Хелайн за уличную потаскуху, — не унимался Дарувалла.

Переводчик правильно определил его национальность, назвав копченой рожей, и Фарука не задел оскорбительный выпад. Это лучше, чем принять его за венгерского цыгана. Своим поступком молодой Дарувалла спас четырехстороннюю комиссию от конфуза. В протокол так и не попало утверждение, будто изнасилованная, убитая и обезглавленная Анна Хелайн была жирафом. Фарук спас жертву преступления еще от одного надругательства.

По возвращении его в Индию этот эпизод стал уже историей, как историей стала его наивная молодость. Фарук расстался с романтическими представлениями о жизни, однако он не был готов к потрясению от встречи со страной, хотя и приезжал ненадолго домой летом 1949 года. Он вернулся в Индию, где почувствовал себя иностранцем.

Вообще-то Фарук уже знал, что значит быть иммигрантом, жизнь в Вене приучила его к этому. Еще сильнее почувствовал он это в Лондоне, куда приехал к сестре в тот год, когда его отец получил почетное приглашение выступить перед студентами Королевского колледжа хирургов (ККХ). Для любого индийца и любого представителя бывших британских колоний навязчивой идеей было желание видеть себя действительным членом ККХ. Старый Ловджи очень гордился таким избранием. Через много лет такую же почетную должность в Канаде Фарук Дарувалла воспринял без всякого энтузиазма.

Зная о том, что сын придет на его лекцию в Лондоне, старый Дарувалла решил в своем выступлении воздать должное основателю Британской ассоциации ортопедов доктору Роберту Бейли Осгуду, одному из немногих американцев, заложивших что-либо в Англии. Когда его отец горячо говорил о проблемах паралича у детей в Индии, молодой Дарувалла случайно услышал разговор двух англичан, который навсегда излечил его от желания поселиться в Лондоне.

— Какие они все-таки обезьяны и как бесцеремонно подражают белым. Наблюдают нас всего пять минут, а воображают, что сами могут делать это, — презрительно шепнул врач-ортопед своему английскому коллеге.

Молодой Дарувалла выбежал из зала и оказался в мужском туалете, преследуемый мыслью о болезнях костей и суставов. Он не мог думать ни о чем другом, не мог ни двигаться, ни говорить. Это уже не был случай с жирафом. Фарук только-только начал изучать медицину и никак не мог понять, что имел в виду напыщенный англичанин, говоря «делать это». Вначале он предположил, что здесь подразумеваются какие-то специальные медицинские знания. Однако еще до окончания лекции отца понял, о чем говорил англичанин. О том, что эти обезьяны хотят делать все, как белые люди. В понятие «делать это» «коллеги по профессии» (так их называл отец) вкладывали только то, насколько успешно или безуспешно копировались достижения англичан.

И по мере того, как старый Ловджи распинался, излагая проблему паралича у детей, сын сгорал от стыда, видя своего амбициозного отца глазами англичан. Разряженная обезьяна, которой хорошо удалась имитация английского джентльмена. Тогда-то Фарук в первый раз понял, как можно любить английский образ жизни и ненавидеть англичан.

Итак, до того, как поставить крест на Индии как возможной стране проживания, первой в этом списке Фарук вычеркнул Англию. Летним отпуском 1949 года в Бомбее он получил другой жизненный урок, после которого в списке не стало Соединенных Штатов. . Тогда сыну открылась еще одна слабая черта характера отца. В те летние месяцы наряду с привычкой к резким высказываниям по политическим и религиозным вопросам в старшем Дарувалле проявилась любовь к романтическим кинофильмам. Фарук уже знал о необузданной страсти отца к фильму «Мост Ватерлоо», его глаза увлажнялись слезами при одном упоминании имени актрисы Вивьен Ли. Никакие другие сюжеты не оказывали на него такого влияния, как эти драматические повороты судьбы, которые увлекли хорошую и чистую женщину на самое дно жизни.

Но даже зная об этой страсти горбатого отца, молодой Фарук был потрясен тем, с какой истерической восторженностью папаша смотрел фильм, оказавшийся самой заурядной голливудской стряпней, несмотря на хороший состав актеров, во всем согласных с режиссером. Молодого Даруваллу ужаснуло раболепие старшего Даруваллы даже перед актерами массовки.

Ловджи Дарувалла боготворил всех американских киношников и блеск послевоенного Голливуда усиливался оттого, что он находился так далеко от Бомбея. А ведь эти придурки, вторгшиеся в штат Махараштра для съемок фильма, имели репутацию подмоченную и по меркам Голливуда, где, как известно, позор быстро забывается. Разумеется, старшему Дарувалле было не до негативных моментов их жизненного пути.

Как и многие другие врачи во всем мире, Ловджи думал, что из него получился бы великий писатель, если бы не медицина. Он тешил себя несбыточной надеждой, что после ухода на пенсию для него начнется другая жизнь, появится время и он легко напишет большой роман. А уж сценарий тем более. Правдой здесь было только то, что на киносценарий ушло бы меньше усилий, чем на роман. Однако силу творческого воображения старый Ловджи тратил не только на хирургию и врачебное предвидение.

К сожалению, следует отметить, что способность исцелять зачастую сопровождается обыкновенным высокомерием. Несмотря на профессиональную известность в Бомбее и за рубежом, доктор Ловджи Дарувалла втайне пописывал, отдавая дань творческому процессу. Летом 1949 года он получил то, к чему стремился, его принципиальный сын стал этому свидетелем.

Необъяснимое отсутствие волос

Довольно часто, когда человек с воображением и сильным характером попадает в среду беспринципных трусов и посредственностей, то в общении с ними он прибегает к посреднику, убогому негодяю, хорошо выполняющему' маленькие, но полезные для всех поручения. В нашем случае в этой роли выступала одна леди из района Малабар-Хилл, столь же богатая, сколь и некрасивая. Своих детей у нее не было, но она по-матерински относилась к двум недостойным племянникам, сыновьям разорившегося брата. Эту пожилую девушку в последний момент перед венчанием дважды бросал один и тот же претендент в женихи, отчего Ловджи Дарувалла в частных беседах называл женщину «мисс Хэвишем из Бомбея номер два».

На самом деле ее звали Промила Рай и до того, как она выполнила гнусную роль, представив Ловджи Даруваллу подонкам кинобизнеса, их знакомство было чисто поверхностным. Лишь однажды она обратилась к доктору за консультацией относительно младшего гнусного племянника, у которого волосы не росли там, где они растут у всех людей. Вначале доктор отказывался от консультации, прикрываясь тем, что он специалист-ортопед, однако потом все же согласился осмотреть Рахула Рая, которому в то время было лет восемь-десять. Ничего необъяснимого и тревожного в отсутствии волос на теле мальчика он не нашел, учитывая то, что у Рахула имелись густые брови и на голове красовалась мощная шевелюра. Однако мисс Промилу Рай не устроило такое заключение.

— В конце концов, ты всего лишь доктор по суставам, — упрекнула она Ловджи, который от таких слов почувствовал сильнейшее раздражение.

Когда Рахулу Раю исполнилось 13 лет, отсутствие волос на его оливковой коже стало более заметно. Фаруку в его 19 лет был крайне неприятен этот мальчишка с повышенной сексуальной активностью. Вероятно, на него оказывал влияние старший брат Субдох Рай, который танцевал на сцене и играл второстепенные роли в молодом национальном индийском кинематографе. Старший брат был известен своей гомосексуальной активностью гораздо больше, чем талантом и достижениями на сцене.

Можно представить состояние Фарука, когда, вернувшись из Вены, он обнаружил, что отец поддерживает теснейшие контакты с Промилой Рай, ее сексуально подозрительными племянниками и с голливудскими хамами, которые вертели слабохарактерным, жаждущим литературной славы отцом.

Промила Рай хотела, чтобы одному ее племяннику, Субдоху, дали роль в фильме, а не имевшего волос на лобке Рахула пристроили как мальчика на побегушках в эту «лабораторию творческого процесса». Не проявившаяся явно принадлежность к мужскому полу младшего племянника нравилась мужикам из Калифорнии и он вскоре сделался их любимчиком. Еще бы! И переводчик, и готовый к услугам мальчик на побегушках.

Что же эти типы из Голливуда хотели от Промилы Рай, пристроив к делу двух ее племянников? Доступа в спортивный клуб Дакуорт, известной своей репутацией даже у этих убогих людей. Кроме того, хотели заполучить доктора, который лечил бы все их болезни, а точнее, страх заболеть всевозможными болезнями Индии, поскольку вначале они вообще ни на что не жаловались.

Возвратившись домой, молодой Фарук оказался шокирован неожиданной деградацией отца. Мать разделяла его страх, видя, в какую ужасную компанию попал Ловджи, как Промила Рай бессовестно манипулирует ее мужем в собственных интересах. Этот американский мусор кинобизнеса получил-таки неограниченный доступ в клуб Дакуорт, и Ловджи Дарувалла, занимавший должность председателя уставного комитета, нарушил священное правило членов клуба — их — гости имели право прийти и находиться там только в сопровождении пригласившего их человека. Однако старый Дарувалла, зачарованный своими новыми друзьями, разработал для них специальные привилегии. К примеру, сценарист, который не имел права появляться в составе труппы на съемочной площадке, но от которого Ловджи хотел научиться секретам профессии, превратился в постоянного посетителя клуба Дакуорт. Из-за него чета супругов стала часто ссориться, что не скрылось от глаз членов клуба.

Дело в том, что мать Фарука — Мехер — на публике всегда флиртовала со своим мужем. В клубе у нее была репутация преданной супруги, поскольку не имелось ничего противоестественного в ее увлечении собственным мужем. Но вдруг Мехер прекратила флиртовать с мужем, стала враждовать с Ловджи. К стыду молодого Фарука, весь клуб встал на уши, обсуждая явную напряженность в явно пошатнувшихся семейных отношениях супругов Дарувалла.

Свой летний отпуск Фарук намеревался использовать на то, чтобы подготовить родителей к женитьбе братьев на сказочных сестрах Зилк — Джамшед называл их «девочками из Венского леса». Осознав, что родителям не до обсуждения романтических историй, он решил, что в итоге они смирятся с перспективой женитьбы сыновей на католичках из города Вены.

Джамшед всегда успешно манипулировал младшим братом, поэтому он избрал его на роль глашатая этой сомнительной вести, учитывая тот факт, что отец не станет вступать с ним в интеллектуальную борьбу. Фарук с детства был любимчиком семьи, ему всегда все позволяли, вдобавок его решение последовать по стопам отца в выборе профессии необычайно льстило самолюбию старого Ловджи, в то время как интерес старшего брата к психиатрии, по мнению ортопеда, науке неточной, привел к образованию трещины между ним и Джамшедом. Так что Джамшед рассчитал все правильно.

Не учел он только появившихся разногласий в отношениях родителей. Фарук их увидел и понял, насколько неблагоприятно будет сообщение о Джозефине и Джулии Зилк. Похвальные слова об их красоте и добродетелях должны подождать, как и красочная история об их храброй овдовевшей матери, которая приложила колоссальные усилия, чтобы дать образование дочерям. Вниманием родителей Фарука целиком завладел этот американский фильм. Младшему сыну никак не удавалось вовлечь отца в интеллектуальный спор. Когда он признавался Ловджи, что они с братом восхищаются Фрейдом и его системой, то старого доктора тревожило только то, что Джамшеду все меньше хочется заниматься «точной наукой» — ортопедической хирургией. Не помогало и пространное цитирование из работы Фрейда «Общие замечания об истерических припадках». Никакого научного спора не получилось. Старый Ловджи просто взбесился от утверждения Фрейда, что «истерический припадок эквивалентен совокуплению». Отец Фарука начисто отверг его идею, будто симптомы истерии аналогичны проявлениям сексуального удовлетворения.

По его мнению, спорить было просто не о чем. Какую чушь несет его сын, когда приводит пример пациентки Фрейда, которая «мужской рукой» пытается сорвать с себя платье, а «женской рукой» в отчаянии прижимает это платье к телу?

— Неужели этому обучают вас в Европе? Настоящее сумасшествие искать какую-то логику в том, что думает женщина, когда снимает с себя одежду! — в гневе кричал отец.

Старший Дарувалла не хотел слушать ни слова из того, что говорил Фрейд. Фарук воспринимал это как еще одно свидетельство интеллектуальной косности и старорежимности отца-тирана. Для того, чтобы дискредитировать основателя психоанализа, он обратился к авторитету выдающегося клинициста и талантливого автора коротких рассказов — канадского врача Вильяма Ослера, которого Фарук тоже очень уважал. Старит; перефразировал афоризм Ослера, что учиться медицине без учебников все равно, что выходить в открытое море без карты. Фарук было заспорил, ссылаясь на то, что сэр Ослер не советовал изучать медицину без изучения пациентов, иначе вообще не стоит выходить в море, Фрейд, по крайней мере, сам изучал пациентов, но даже этот довод не поколебал мнения Ловджи.

И тут Фарук почувствовал отвращение к отцу Он покинул дом семнадцатилетним юнцом, но в девятнадцать лет уже повидал мир и многое прочел Стоик показался ему обыкновенным шутом, поскольку вовсе не являл собой образец гениальности и благородства. Однажды в подходящий момент сын дал почитать старому доктору роман Грэхема Грина «Сила и слава». Он нашел книгу слишком модернистской. Поскольку в романе затрагивались вопросы религии, то для Ловджи это было равносильно тому, как если бы размахивали красной тряпкой перед глазами быка.

Фарук представил роман как сильнейший удар по римско-католической церкви, добавив, что французский епископат осудил книгу. Папаша клюнул на эту удочку, по каким-то непонятным причинам он не любил французов и вообще полагал, что все религии мира «ужасные монстры».

Глупо было надеяться, что какой-то роман когда-то направит старомодного старика на дорогу новейших европейских теорий, переделает его мышление. Таким же наивным было предположение Фарука, что роман облегчит ему разговор с отцом о католичках сестрах Зилк, не согласных с мнением французских епископов об ужасном характере книги. Дальнейший ход разговора, как его задумал молодой Дарувалла, мог бы привести к объяснению того, кем стали для сыновей Ловджи эти либерально мыслящие сестры.

Однако все пошло не так. Старшему Дарувалле роман совсем не понравился. Он осудил его за моральную противоречивость, а также за «огромное смешение добра и зла». Старый доктор отметил, что убивший священника лейтенант показан в романе честным человеком с высокими идеалами, священник нарисован полным негодяем, развратником, пьяницей и человеком, которому безразлична судьба его незаконнорожденной дочери.

— Разумеется, такого человека нужно убить, однако вовсе не из-за того, что он священник! — негодовал старший Дарувалла.

Фарука озадачила такая идиотская реакция на роман, который он перечитал уже много раз, и он еще больше рассердил отца, сказав, что его суждение недалеко ушло от нападок католической церкви на эту книгу.

Так начиналось лето и сезон дождей в 1949 году.

Застрявший в прошлом

Здесь мы вынуждены ввести в повествование киношников-придурков, голливудских негодяев, этих «бессовестных трусов и посредственностей» и всю мутную пену из помоев кинобизнеса. К счастью, они лишь второстепенные персонажи романа, но настолько неприятные, что разговор о них откладывался так долго, насколько это оказалось возможно. Кроме того, прошлое и так уже вторглось в наш рассказ.

Пока Фарук Дарувалла сидел в Дамском саду клуба Дакуорт, прошлое навалилось на него с такой ужасающей силой, что он забыл даже о бокале пива, которое стало теплым и противным. Такое длительное пребывание в прошлом не было для него редкостью.

Фарук думал, что следует встать из-за стола и позвонить жене. Надо сообщить ей о бедном мистере Лале и об угрозе их любимому Дхару: ЧЛЕНЫ КЛУБА УМРУТ, ЕСЛИ ДХАР ОСТАНЕТСЯ ТАМ. Ее следует предупредить, что Инспектор Дхар придет к ним на ужин. Кроме того, он струсил и так и не осмелился довести до Дхара неприятное известие. Дарувалла понимал, что в любое время можно ожидать приезда брата-близнеца в Бомбей. Думая обо всем этом, он оставался сидеть на месте, не имея сил ни встать из-за стола, ни допить пиво. Такое впечатление, что ему тоже досталось клюшкой по голове. Клюшкой для игры в гольф. Совсем как бедному мистеру Лалу.

Все это время Сетна не спускал глаз с доктора, переживая за него, видя, что впервые Дарувалла не может выпить кружку пива. Младшие официанты, перешептываясь, меняли скатерти на столах в Дамском саду. Вместо багряных скатертей, положенных для ленча, они стелили обеденные скатерти шафранного цвета. Пожилой Сетна не позволит младшим официантам потревожить доктора Даруваллу, пусть он и не походит на своего отца. Мистер Сетна признает это, но его лояльность распространяется на всех членов этой семьи. Он лоялен не только к детям старого Ловджи, но даже к этому загадочному пареньку со светлой кожей. Своими ушами Сетна не раз слышал, как старый Дарувалла называл его «мой внучок».

Лояльность пожилого Сетны к их семье настолько велика, что он не переносит сплетен на кухне, где пожилой повар клянется, что «внучок» не кто иной, как светлокожий актер, дефилирующий милю них как Инспектор Дхар. Хотя в глубине души Сетна и верил этому, однако он яростно убеждал работников кухни, что они ошибаются. Старшему официанту достаточно было клятвенного заверения доктора Фарука Даруваллы в том, что Дхар не его племянник, а также не его сын.

— Мы видели какого-то другого парня вместе со старым Ловджи, — проникновенно объявил Сетна работникам кухни, официантам и младшим официантам.

Теперь с десяток младших официантов бесшумно устремились в Дамский сад, повинуясь сигналам руки мистера Сетны и приказам его пронзительных глаз. На столе перед доктором стояло несколько тарелок, пепельница, ваза с цветами и недопитый бокал теплого пива. Каждый из мальчиков знал свою задачу. Один берет пепельницу, другой убирает скатерть в ту же секунду, как мистер Сетна поднимает со стола кружку пива. Три официанта покрывают стол шафрановой скатертью, ставят на него вазу с цветами и чистую пепельницу. Вначале Фарук даже не заметил, что пожилой официант поставил ему холодное пиво «Кинг-фишер» вместо недопитого бокала.

Официанты отошли, и доктор с удивлением заметил, что сумерки в Дамском саду смягчили красный и белый цвет бугенвиллей, а стенки его бокала с пивом запотели. Бокал оказался холодным и мокрым и словно сам тянулся к руке. Пиво было прохладным и терпким, поэтому Фарук один за другим сделал несколько глотков. Но и выпив пиво, он продолжал сидеть за столом, будто ждал чего-то, хотя на самом деле ждала его дома жена.

Какое-то время бокал его оставался пустым, но потом доктор снова наполнил его пивом из бутылки емкостью 0, 7 литра, которая, как он уже знает, слишком велика для одною карлика. Лицо его стало печальным, словно пиво оказалось горьким на вкус.

Пожилой мистер Сетна понимает, что означает печаль на лице доктора: это воспоминания, неприятные воспоминания, он снова попал к ним в плен. Сетна догадывается, о чем они. Судя по горькой складке на губах, в памяти Даруваллы снова возникли люди из мира кинобизнеса. Они снова вернулись.

5. ПОДОНКИ

Обучение кинобизнесу

Гордон Хэтэвей, режиссер фильма, погибнет потом на автостраде Санта-Моника, но летом 1949 года, после выхода фильма о частном детективе, популярность его стремительно падала. Как это часто бывает, неудача вызвала у него тщеславное желание сделать «качественную» ленту, как говорят киношники. Но мечта остается мечтой. Преодолевая превратности судьбы, режиссер сможет отснять другой фильм, но эта лента так и не выйдет на экран.

Обжегшись на недосягаемом «качестве», Хэтэвей с ненавистью возвратился к фильмам о частных детективах, которые имели средний успех. В 1960 году он перейдет работать на телевидение, и тут его карьере придет внезапный конец.

Этот человек запомнился тем, что любого актера или актрису он называл только по имени, даже если видел их впервые. Вообще-то такое обращение к людям не редкость для киношников, однако Гордон, прощаясь с собеседником, целовал каждого мужчину или женщину в обе щеки, не делая исключения для новых знакомых.

Режиссер был женат четыре раза. Как хороший козел-производитель, он наплодил много детей, которые будут проклинать его до достижения совершеннолетия. В каждой семье дети вполне закономерно считали Гордона негодяем, а каждая из бывших жен представлялась святой женщиной, которая отдавала все, чтобы сохранить семью.

От него рождались только дочери, Хэтэвей говорил, что это проклятье его жизни. Сыновья бы приняли его сторону в конфликте. По крайней мере, ему казалось, что «хотя бы один из четырех подонков поддержал папочку».

Одевался режиссер всегда броско и непривычно, особенно по мере того, как он старел и все больше привыкал к необходимости искать со всеми компромисс. Словно одежда оставалась той единственной областью, где он был творцом. Иногда он носил женские кофточки с вырезом до талии и свои длинные волосы завязывал в виде конского хвоста, что стало его фирменным знаком. Этот экстравагантный стиль он утверждал в повседневной жизни. Ни в один из его многочисленных кино — и телефильмов он не попал.

При любом удобном случае Гордон поносил продюсеров картины, называя их «пиджаками». Он говорил, что мысли этих людей подобны «долбаному костюму-тройке», что «они душили все талантливое в Голливуде». Такое обвинение звучало довольно странно в устах Хэтэвея, который сделал сравнительно успешную карьеру и немало времени провел в тесном общении с этими самыми «пиджаками». На самом деле продюсеры любили его, не придавая особого значения ни одной из этих малозапоминающихся подробностей.

Но одна черта его характера по-настоящему проявилась в Бомбее — он панически боялся индийской пиши, трепетал от одной мысли, что она может повредить его желудку. По этой причине режиссер ел только фрукты, которые ему подавали в номер. Их он собственноручно перемывал в своей раковине. Обслуживающий персонал отеля «Тадж Махал» не удивляло подобное поведение иностранцев. Зато следствием особой «диеты» для Гордона были сильные запоры и геморроидальные кровотечения.

К тому же теплый и влажный климат Бомбея усилил хроническую предрасположенность режиссера к грибковым заболеваниям. Хэтэвей помещал шарики из ваты между пальцами ног, однако непобедимый грибок все же нашел уязвимое место и поразил его уши. Старый Ловджи про себя съехидничал, что режиссер мог бы выращивать грибы на продажу. Уши у него чесались так, что это сводило его с ума. Оттого, что Хэтэвей капал в уши фунгицидные капли и вставлял ватные тампоны, он настолько оглох, что его общение с людьми походило на комедийный фильм, где все друг друга не понимают.

Фунгицидные капли готовились из фиолетовой горчавки, поэтому воротник и плечи рубашек Гордона покрывали яркие пятна, поскольку ватные тампоны частенько вываливались из ушей или сам Хэтэвей вынимал их, отчаявшись, что ничего не слышит, так что он в полном смысле слова оставлял свой след на земле, где бы ни появлялся, след был ярко-желтый. Иногда жидкость попадала ему на лицо, придавая вид раскрашенного дикаря или представителя какого-то религиозного культа. Из-за того, что Гордон постоянно теребил уши, кончики пальцев у него также были ярко-фиолетовыми.

Несмотря на все это, старый Ловджи оказался под большим впечатлением от его артистического темперамента. Хэтэвей являлся единственным режиссером из Голливуда, других он никогда не видел. Старший Дарувалла сказал жене, а та передала Фаруку: Ловджи очень понравилось, что ни грибковое заболевание, ни геморроидальное кровотечение Хэтэвей не связывал ни с вынужденной диетой, ни с бомбейским климатом. В своих болезнях Гордон обвинял «долбаный стресс» от постоянных компромиссов и от общения с постановщиком фильма, этим «пиджаком», который случайно оказался женатым на славолюбивой сестре Хэтэвея. Сам Гордон в сердцах называл сестру: «эта п…а-страдалица».

Хэтэвею, который так и не добился оригинальности в своих киноначинаниях, приписывали авторство одной оригинальной вульгарной фразы. Он будто говорит о себе: «Е…сь быстрее своего времени». Видимо, если понимать эту грубость в прямом смысле, так на самом деле и было.

Мехер и Фарук с отчаянием слушали, как Ловджи обосновывал «величие» Гордона Хэтэвея, ссылаясь на его артистический темперамент. Непонятно было, поддавался ли Гордон нажиму «мещанского постановщика фильма», чтобы порадовать этого «пиджака». Вполне возможно, что принуждение исходило от «п…ды-страдалицы» — сестры режиссера. Говоря словами Хэтэвея, никогда нельзя определить, кто кого держит за яйца или кто кого дергает за проволоку.

Ловджи оказался новичком в этом творческом процессе, его шокировали такие словечки. Старому Дарувалле хотелось бы поучиться тому, как Хэтэвей продирается сквозь безумный хаос при съемках картины. Даже новичку было ясно, что фильм снимается с бешеной скоростью, и Ловджи ощутил атмосферу напряженности — ведь каждый вечер в обеденном зале клуба Дакуорт сценарий подвергался очередному изменению.

— Я доверяю своему долбаному инстинкту при съемках фильма, парень. В этом весь долбаный ключ, — доверительно пояснял Хэтэвей Дарувалле, а старик на этом основании честно старался постигнуть секреты его ремесла, поскольку, выйдя на пенсию, хотел стать сценаристом.

Фарук и его бедная мать испытывали жгучий стыд, наблюдая, как за обедом Ловджи записывал каждое слово Гордона Хэтэвея. Они тоже были свидетелями ежевечерних катастрофических изменений сюжета, после которых о «качественном» фильме нечего были и мечтать. Сценарист Дэнни Миллс переживал по-своему: его счет за выпивку в баре клуба Дакуорт угрожал превысить все денежные запасы семьи Дарувалла. Он грозил даже увесистому кошельку Промилы Рай.

Сценарист написал вначале историю о семейной чете, которая приехала в Индию, исполнив давнюю мечту. Но именно в этой экзотической стране они узнали о смертельной болезни жены. Дэнни бесхитростно назвал картину «Однажды мы поедем в Индию», а Хэтэвей в конце фразы добавил слово «дорогая». Маленькое изменение имело большие последствия — начались серьезные переработки сценария, автор все глубже стал погружаться в алкогольный туман.

Дэнни Миллс сам придумал эту историю, что называется, «с нуля». А ведь начинал он как самый низкооплачиваемый автор на киностудии, где ему платили только сто долларов в неделю. Вначале его обязанности сводились к небольшой доработке уже готового сценария. У него хорошо получались «дополнительные диалоги», но ему никогда не доверяли соавторство. Он написал два сценария, но поставленные по ним фильмы с треском провалились. В тот момент Миллс гордо именовал себя «независимым художником», но его независимость проявлялась в отсутствии контракта с какой-либо киностудией. С ним просто никто не связывался, считая Дэнни ненадежным. И дело было не в том, что он выпивал, а в его репутации волка-одиночки, который не выступает за команду, а живет сам по себе. Кроме того, Миллс становился особенно сварливым, когда ему доставались на улучшение сценарии, над которыми уже потрудился с десяток авторов.

А сейчас после ночных прихотей Гордона ему нужно было перерабатывать собственное творение, и режиссер полагал, что сценарист не должен жаловаться на судьбу.

В Голливуде Дэнни Миллс не играл в команде сценаристов высшей лиги. Ни одного его слова не было в тексте фильмов «Большой сон», «Женщина-кобра», «Женщина года» или «Опасный груз». Он не написал ни одной сцены для фильмов «Изнасилование» или «Газовый свет», не убрал ни одной строчки из «Фриско Сал» и не добавил даже запятую в сценарий ленты «Сын Дракулы». Одно время ходили слухи, будто именно Миллс непризнанный автор сценария «Когда незнакомцы женятся», однако это была явная неправда. Все полагали, что зенита славы этот парень достиг, когда вписывал дополнительные диалоги в неудавшиеся сцены. И в Бомбей Дэнни приехал прежде всего с такой известностью. Хэтэвей вообще не считал его писателем, а называл сценаристом по заплаткам, что Миллса больно задевало. В самом деле, после того, как Гордон начал переделывать его сценарий, Миллсу пришлось усердно заниматься «заплатками».

Вначале Денни полагал, что фильм будет любовной историей «с наворотом», поскольку жена героя была при смерти. Супруги попадали к колдуну-гуру, заклинателю змей, который на самом деле является обманщиком. Настоящий добрый гуру вырывает их из лап шарлатана и ужасной банды поклонников змей. Гуру-обманщик учит больную женщину, как умереть с достоинством. Последняя часть картины провисала и не держала зрителя в напряженном ожидании развязки. Так думал мещанин-режиссер фильма и его жена, которую Гордон называл «п…да-страдалица».

— Не смотря на то, что героиня счастлива, она все же умирает, … твою мать. Не так ли? — вопрошал Гордон.

В итоге Гордон изменил сценарий, поскольку считал гуру-шарлатана недостаточным негодяем. Он убрал сцены с поклонением змеям, заменил их собственной историей о том, что заклинатель змей похищает женщину из отеля «Тадж Махал» и прячет ее в гареме женщин-наркоманок. Там он учит ее медитациям, которые заканчиваются половым актом либо с ним самим, либо с его змеями. Без сомнения, в картине гарем становится храмом зла.

Вместо задуманного автором доброго колдуна в сценарий был введен иезуитский миссионер. Вместе с обезумевшим мужем миссионер находил похищенную и спасал ее. Жизнь в гареме, по мнению Гордона, оказывалась намного ужасней смерти от рака. В конце фильма героиня входит в лоно христианской церкви и не умирает.

— Раковая опухоль просто исчезает. Она усыхает и ликвидируется. Так ведь иногда бывает, не правда ли? — объяснил Гордон удивленному Ловджи Дарувалле.

— Конечно, она не совсем усыхает, но в практике известны случаи ослабления болезненных явлений и ремиссии, — неуверенно лепетал старший Дарувалла, в то время как его сын и жена сгорали от стыда, слушая доктора.

— Что, что? — переспрашивал Хэтэвей. Конечно, он знал, что такое ремиссия, но ничего не слышал из-за грибка в ушах, фунгицидных капель и ватных тампонов в ушных раковинах.

— Да, да! Иногда раковая опухоль как бы исчезает! — кричал старый Ловджи.

— Так я и думал! Я знал об этом! — ликовал Гордон.

Чувствуя неловкость за отца, Фарук изменил тему разговора и стал обсуждать положение в Индии. Однако ужасные последствия отделения Пакистана и борьбы за независимость, когда погибло около миллиона индусов и мусульман, а 12 миллионов оказались беженцами, меньше всего интересовали иностранцев.

— Послушай, парнишка! Когда делаешь эту долбаную картину, тебя больше уже ничего не интересует, — сказал Хэтэвей.

Присутствующие не стали возражать. Фарук почувствовал укор в молчании отца, который в сходных случаях всегда высказывал противоположную точку зрения. Только пьяного Дэнни Миллса заинтересовала информация с местным колоритом. Сценарист считал, что в фильме его слишком мало, и вообще фильм не имел ничего общего с Индией. Миллс предложил в некоторых сюжетах показать на заднем плане сцены беспорядков на религиозной почве во время отделения Пакистана.

— Опять эта долбаная политика! Я все равно вырежу все дерьмовые сцены из фильма, — сказал Гордон, отклоняя предложение автора.

Однако Дэнни Миллс еще раз посетовал на то, что в фильме нет даже намека на религиозные трения индусов и мусульман. В ответ Хэтэвей попросил Фарука назвать хотя бы одно место такого столкновения, который бы не вызвал скуки у зрителей.

Фарук подумал, что он знает такое место: в этом году индусы проникли в мечеть Барбара и внесли туда статуи бога Рамы, заявив, что Рама был рожден на месте, где выстроили мечеть. Мусульмане сочли ее оскверненной — их вера исключала поклонение идолам и многим богам. Конфликт обозначился четко, и правительство решило закрыть мечеть Барбара, чтобы предотвратить кровопролитие между индусами и мусульманами.

— Наверное, вначале все же нужно было убрать статуи Рамы из мечети, поскольку мусульман разъярило присутствие статуй чужих богов в их святилище. Индусы же были настроены не только на то, чтобы оставить изваяния Рамы — они хотели построить на этом месте его храм, — терпеливо объяснял Фарук.

Здесь Гордон Хэтэвей еще раз прервал Фа рука, желая выразить свое неудовольствие.

— Ты никогда не будешь писать сценарии для картин, парень. Если ты работаешь для кино, умей быстрее излагать суть вопроса.

— Не думаю, что мы сможем использовать этот рассказ в фильме, — задумчиво произнес Дэнни Миллс, — но история кажется мне очень занимательной.

— Спасибо за комплимент, — поблагодарил Фарук.

Бедная миссис Дарувалла, на которую муж в последнее время обращал мало внимания, получила хороший шанс изменить тему разговора. Мехер заметила, какой прохладой повеяло от вечернего морского бриза и как зашелестели листья в кронах деревьев Дамского сада. Она могла и дальше говорить о достоинствах деревьев под названием «ним», однако увидела, что у иностранцев пропал и без того слабый интерес к природе.

Гордон Хэтэвей вынул из ушей ярко-желтые ватные тампоны, зажал их в ладони и начал трясти, будто готовился бросить игральные кости.

— Что это за гадские деревья под таким названием? — спросил он таким тоном, будто они его очень раздражали.

— Думаю, что это обычные тропические деревья, — пожал плечами Дэнни Миллс.

— Уверен, вы их уже видели, — вмешался в разговор Фарук.

— Послушай, парень. Когда ты делаешь долбаное кино, у тебя не остается времени разглядывать какие-то гадские деревья, — отрезал режиссер фильма.

Взглянув на мужа, Мехер с удивлением поняла, что он оценил это высказывание режиссера как очень мудрую мысль. Сам же Хэтэвей посчитал тему разговора исчерпанной и перевел взгляд на хорошенькую девочку, сидящую за соседним столом. Он повернул голову, и Фарук увидел высокомерный профиль и пугающе пурпурную затычку в его ухе. Само ухо отливало многими цветами, от красного до фиолетового, напоминая собой рожу обезьяны гамадрила.

Окончив осмотр, разноцветный режиссер направился в отель «Тадж Махал», чтобы перед тем как лечь спать, вымыть еще немного фруктов в раковине, Фарук же наблюдал разговор отца с пьяным Дэнни Миллсом.

— Должно быть, в такой обстановке очень трудно переделывать сценарий, — смело начал Ловджи.

— Ты имеешь в виду работу ночью, за ужином или в пьяном виге? — уточнил Дэнни.

— Я имею в виду другое — необходимость переделывать текст на ходу. Благоразумнее снимать картину по уже готовому сценарию, — пояснил Ловджи.

— Да, это делать легче, но никто так не делает, — согласился бедный сценарист.

— Думаю, им нравится все делать спонтанно, — произнес доктор.

— Они вообще не считают сценарий важным, — сказал Миллс.

— Не считают важным? — вскинулся старый Дарувалла.

— Никогда не обращают на него внимания, — подтвердил сценарист.

Бедному Ловджи никогда не приходила в голову мысль о никчемности сценариста при съемках кино. Даже Фаруку стало жаль Дэнни Миллса, который казался чувствительным, мягким мужчиной с хорошими манерами — такие нравятся женщинам, пока они не узнают их поближе, после чего любовь уступает место эксплуатации их внутренней слабости. Алкоголь являлся для Дэнни проблемой номер один, хотя пьянство не было причиной жизненной неудачи, а лишь указывало на его внутреннее неблагополучие. Миллсу хронически не хватало денег, из-за чего, заканчивая какое-либо произведение, он не мог поторговаться с заказчиком. Как правило, Дэнни продавал либо идею какой-нибудь постановки, либо часть сценария, над которым требовалось еще работать, после чего к нему уже никто не прислушивался.

Миллс много раз начинал писать романы, однако ни одного не закончил: в периоды безденежья откладывал роман в сторону и приступал к сценарию, в свою очередь не доводил его до конца — и продавал. Потом снова возвращался к роману, смотрел на него со стороны и понимал, что написанное никуда не годится.

Фарук не воспринимал Дэнни с такой же неприязнью, как Гордона Хэтэвея, поскольку видел, что Миллс симпатизирует его отцу и прилагает усилия к тому, чтобы старший Дарувалла не запутался в хитросплетениях кинобизнеса.

Обычно сценарист распространялся на темы кино, вращая кубики льда в бокале с джином, которые быстро таяли в жарком воздухе, однако не успевали исчезнуть до того момента, когда Миллс выливал в себя содержимое бокала.

— Вот как все это происходит. Тебя трахнут, если будешь продавать неоконченную вещь. Никогда никому не показывай то, что пишешь, до самого конца. Просто работай. Если ты чувствуешь, что сценарий удался, покажи его тому, кто сделает из него фильм, который придется тебе по душе, — поучал Дэнни старшего Даруваллу.

— Показать надо режиссеру фильма. Ты это имеешь в виду? — спросил Ловджи, который все еще записывал каждое слово.

— Конечно, режиссеру, а не киностудии, — ответил сценарист.

— Итак, ты показываешь написанное режиссеру, который тебе нравится, и после этого тебе платят деньги? — допытывался доктор.

— Нет. Ты не берешь деньги до окончательного подписания контракта, иначе как только ты возьмешь деньги, они тебя трахнут.

— Но в какой момент нужно брать деньги? — удивился старый Ловджи.

— Сначала они должны нанять тех актеров, которых ты хочешь, потом заключить контракт с режиссером фильма и окончательно решить, что именно он будет снимать фильм до конца. Деньги следует брать, если сценарий понравился до такой степени, что никто не посмеет изменить в нем ни одного слова. Если ты в этом сомневаешься, то потребуй, чтобы твой сценарий официально утвердили. После этого приготовься сматывать удочки, — поучал Миллс.

— Ты так всегда поступаешь? — спросил его доктор.

— Никогда. Вначале я беру у них как можно больше денег, а потом они начинают меня трахать.

— Но кто же поступает так, как ты рассказал? — Доктор настолько удивился, что даже перестал записывать.

— Никто так не поступает. Всех, кого я знаю, они трахают.

— Получается, что не ты выбирал Гордона Хэтэвея режиссером? — все еще недоумевал Ловджи.

— Только киностудия может выбрать Хэтэвея на эту должность, — сказал Миллс.

Лицо у сценариста было гладкое, что редко встречается у алкоголиков. Можно было подумать, что его детская кожа словно законсервирована, а борода растет с той же скоростью, с какой он цедит из себя слова. Хотя на вид он казался тридцатипятилетним мужчиной, однако бриться ему приходилось лишь раз в неделю.

— Я тебе расскажу, кто такой Гордон. Это его идея расширить роль гуру — заклинателя змей. Он придумал храм ашрам со змеями. Этот человек в жизни не видел гуру — ни со змеями, ни без них. Он никогда не видел ашрам даже в Калифорнии, — говорил Миллс, а слушатели не прерывали его рассказ.

— Думаю, довольно просто организовать встречу с колдуном-гуру и посмотреть ашрам, — предложил Ловджи.

— Уверен, вы уже знаете ответ, — произнес пьяный сценарист, поглядев в сторону Фарука.

— Я делаю долбаное кино, — голосом Гордона начал Фарук. — Разве у меня есть время встречаться с долбаным гуру и смотреть на долбаный ашрам, когда я уже на середине съемок этого долбаного фильма? — Фарук старался поточнее передать манеру и интонацию режиссера.

— Молодец, мальчик! Ваш сын понимает кинобизнес, — доверительно обратился Дэнни к старшему Дарувалле.

Фарук подумал, что нельзя было не любить Дэнни, хотя он и казался обреченным человеком. Потом, глянув на свой бокал с пивом, он увидел там два пурпурных ватных тампона из ушей Хэтэвея. Каким образом эти куски ваты оказались в его пиве? Фарук стал выуживать их из бокала ложкой, затем положил мокрые затычки для ушей на чайное блюдце, размышляя, сколько же времени они мокли в пиве, и сколько глотков он выпил, пока не увидел эти пурпурные комочки. Миллс захохотал с такой силой, что долго не мог произнести ни одного слова. Ловджи догадался, о чем думал его сын.

— Не будь смешным, Фарук. Это простая случайность, — сказал старый Дарувалла, а Дэнни стал захлебываться от смеха, отчего официант Сетна подошел ближе к их столу и с неудовольствием уставился на чайное блюдце. Увидев, что пиво в бокале Фарука тоже пурпурное, мистер Сетна подумал, какое это счастье, что миссис Дарувалла ушла домой и не видит этого безобразия.

Фарук с помощью отца устроил Миллса на заднем сиденье автомобиля, где он заснет еще до того, как они минуют ворота клуба Дакуорт или окажутся у Махалакшми. Сценарист обычно засыпал в это время, если они не уезжали домой пораньше. Отец давал хорошие чаевые высокому швейцару-сикху, чтобы он на багажной тележке довез пьяного Миллса до кровати в номере отеля «Тадж Махал».

В тот вечер, когда отец вел машину, сын сидел рядом, а сценарист спал на заднем сиденье, в районе Тардео старый Дарувалла обратился к Фаруку с пространной речью.

— Было бы гораздо мудрее с твоей стороны, — начал он, — сменить то выражение лица, с каким ты относишься к этим людям. Оно у тебя неприязненное. Знаю, себя ты считаешь очень умным, а в них видишь подонков, недостойных даже твоего презрения. Однако самое немудрое в жизни — столь откровенно демонстрировать свои чувства, — заключил доктор Дарувалла.

Фарук навсегда запомнил эти слова, поскольку они ужалили его в самое сердце. Он сидел молча, яростно сопя носом — отец оказался не настолько туп, как ему представлялся. Фарук запомнил эти слова еще и потому, что в тот момент машина въехала в район Тардео, где двадцать лет спустя при взрыве автомобиля его отца разорвет на куски.

— Нужно слушать этих людей, если хочешь чему-нибудь от них научиться. И вовсе не обязательно, чтобы при этом по моральным качествам они отвечали твоему уровню, — сказал отец.

Молодой Дарувалла воспринял ироничный совет отца и выучился некоторым вещам от алкашей-иностранцев. В будущем Фарук не раз вспомнит Дэнни Миллса.

Полезно ли было учиться?

Было время, когда Фаруку не исполнилось еще и девятнадцати лет, а сейчас ему уже пятьдесят девять. Вечерняя заря погасла, но доктор, словно приклеенный к креслу сидел в Дамском саду и его лицо свидетельствовало о том, что человек попал в катастрофическое положение. Он сумел добиться одного: никто не исправлял сценарии фильмов об Инспекторе Дхаре. Правда, это было непросто, но памятуя уроки Миллса, он доводил дело до того, что на студии утверждали окончательный вариант сценария. И это означало, что его тексты на самом деле были дрянными. По иронии судьбы, он преуспел в создании фильмов не лучших, чем «Однажды мы поедем в Индию, дорогая».

Доктор не ведал, о чем мечтали другие творцы откровенной халтуры. Хотели, как и он, написать однажды настоящий, качественный сценарий? У Фарука его «качественный» текст начинался всегда одинаково: он просто не мог придумать ничего стоящего после вступительной части.

Начальные кадры открывались видом вокзала Виктория Терминус. По мнению Фарука, это строение в готическом стиле символизировало центр Бомбея. На экране мелькали вытянутые окна с витражами, фризы, контрфорсы, изысканное украшение купола, рыльца водосточных труб в образе фантастических фигур. Внутри стоит гул от миллионной толпы уезжающих и только что прибывших путешественников, которые тащат с собой все, начиная от детей и кончая цыплятами. У огромных распахнутых ворот сотни прилавков с многочисленными товарами, рядами птичьего рынка, где можно купить любую живность — попугаев, рыбу-пиранью или обезьяну. В толпе носильщиков, продавцов, нищих, приезжих и карманных воров кинокамера крупным планом выделяет героя, хотя это всего лишь ребенок-калека. А какого другого героя может придумать хирург-ортопед? Лицо мальчика на экране дается еще более крупным планом, чтобы мы поняли: из этих миллионов людей выбрана именно его история и голос мальчика за кадром называет его имя. Да, такое волшебство иногда случается в кино.

Фарук злоупотреблял этим старомодным приемом голоса за кадром. Все ленты серии «Инспектор Дхар» сопровождал голос за кадром. Вот одна из лент начинается с того, что камера следует за хорошенькой женщиной по Кроуфорд Маркет. Она взволнована, выглядит так, словно за ней гонятся. Женщина случайно сбивает горку ананасов с лотка, она бежит, однако тут же скользит, попадая на гнилую шкурку банана, и падает на прилавок торговца птицами. Злобный какаду клюет ее в руку. В этот момент зрители видят Инспектора Дхара, спокойно идущего за женщиной. Он задерживается у прилавка с экзотическими птицами, чтобы утихомирить какаду, ударив его тыльной стороной ладони. Голос Дхара за кадром:

— Уже третий раз я выслеживаю ее, но она, как сумасшедшая, воображает, что может убежать от меня.

Дхар останавливается, а в это время хорошенькая женщина опрокидывает горку плодов манго. Инспектор неторопливо ждет, пока торговец расчистит ему путь от упавших фруктов. Однако когда он снова догоняет женщину, она уже мертва: между широко открытыми глазами зияет дыра от пули. Дхар бережно закрывает глаза погибшей.

— Жаль, что не только я преследовал бедняжку. Она убегала не только от меня, но и еще от кого-то, — поясняет голос за кадром.

Пожилой официант Сетна, увидев глаза доктора, сидящего в Дамском саду, подумал, что он знает, почему в них пылает ненависть. Старик и сам не забыл того давнего негодяя. Однако не он смутил покой доктора, Сетна ошибался. Старому члену клана Парси неведомо было чувство внутренней неуверенности и самобичевания и он не мог представить, что с такой ненавистью доктор думал о самом себе.

Фарук проклинал себя за то, что в фильме он оставил ребенка-калеку на вокзале Виктория Терминус, куда тот приехал. Все истории в Бомбее начинаются на вокзале, и Дарувалла не мог придумать какой-нибудь другой сюжет для этого брошенного ребенка. Он все еще размышлял, что может случиться с мальчиком после его приезда в Бомбей, а случиться может все, что угодно. Однако вместо этого сценарист начинал придумывать ленту про Инспектора Дхара, у которого лексикон «сильного парня» был такой же неестественный, как весь его образ.

Доктор Дарувалла попытался спасти себя от отчаяния, придумывая историю о невинности и чистоте, какой, по его мнению, были окрашены выступления «Большого Королевского цирка», однако не нашел сюжета настолько же хорошего и простого, как номера любимых артистов, вообще как ежедневная, отлаженная жизнь цирка.

Там весь долгий день, начиная с чаепития в 6.00 утра, наполнен смыслом. Дети-артисты и акробаты занимаются силовыми упражнениями, развивают ловкость до 9.00 или 10.00, после чего съедают легкий завтрак и убирают в палатках. В жаркое время дня они пришивают блестки к цирковым костюмам или занимаются домашними делами, не требующими больших физических усилий. Начиная с поздних утренних часов, отменяется тренировка животных, поскольку для тигров и пантер уже слишком жарко, а слоны и кони поднимают вверх слишком много пыли.

Все обеденное время тигры и львы лежат в клетках, высунув через решетку хвосты, лапы и даже уши, словно надеясь таким образом привлечь ветерок. Двигаются лишь их хвосты, разгоняя гудящих мух. Кони не ложатся — стоять прохладнее, чем лежать. Два мальчика по очереди обсыпают слонов пылью из порванного мешка, в котором раньше хранился лук или картофель. Кто-то поливает из шланга пол в главном шатре, однако это лишь ненадолго прибивает пыль.

Общая апатия охватывает даже шимпанзе, которые уже не носятся по клетке, а пронзительно кричат и иногда прыгают. Если в это время заскулит или залает собака, кто-нибудь обязательно даст ей пинка.

В полдень дрессировщики и акробаты обедают, затем спят часа два, поскольку их выступления начинаются после 15.00. Жара все усиливается, и пылинки поднимаются вверх, блестя в солнечных лучах, проникающих через вентиляционные отверстия главного шатра. В их свете пылинки роятся, подобно стаям мух. В перерывах между музыкальными номерами музыканты оркестра передают друг другу мокрую тряпку, чтобы протереть не только духовые инструменты, но и свои лица.

В 15.30 в зале остается много свободных мест. Приходят пожилые люди, которые не заняты полный рабочий день, а также маленькие дети. Обычно аудитория не очень пристально следит за выступлениями акробатов и дрессированных животных, им мешает жара и столбы пыли в воздухе. Но к актерам это не относится. Ни разу еще доктор Дарувалла не заметил, чтобы в 15.30 они выступали вполсилы. Акробаты, дрессировщики и даже животные выкладываются на полную катушку. Только вот зрители размягчены и не реагируют как надо. Фарук предпочитал вечерние представления, когда в цирк шли целыми семьями — молодые родители и достаточно взрослые дети, способные оценить все номера. В это время дня угасающий солнечный свет кажется мягким и словно удаляющимся на покой, пылинок в воздухе не видно, мухи уже засыпают, а москиты еще не появляются. На представлениях в 18.30 зал забит до отказа.

Первым номером, как правило, выступает «пластическая девочка», или «девочка без костей», названная Лакшми — по имени богини красоты и счастья. Четырнадцатилетняя скуластая красавица выглядит старше своих лет. В ярко-оранжевой юбке-бикини с желтыми и красными блестками, сверкающими в лучах прожекторов, девочка похожа на рыбу, чешуйки которой отражают подводный свет. В главном шатре делают затемнение, чтобы выделить игру подсветки, однако в лучах заходящего солнца хорошо видны детские лица.

Их много, но вряд ли прав тот, кто утверждает, будто цирк предназначен для детей. На самом деле он нужен и взрослым, которые с наслаждением наблюдают за их реакцией. Созерцая простоту номера девочки Лакшми, доктор терзался мыслью, почему ему не дано передать такую красоту в сценарии. Воображение Даруваллы буксовало, как только он доходил до сцены с ребенком-калекой, покинутым на вокзале Виктория Терминус. Вместо того, чтобы написать нечто чистое и хорошо скроенное, наподобие цирка, он начинал придумывать истории с убийствами, ранениями, где главным героем становился Инспектор Дхар.

Итак, старый мистер Сетна не разгадал причины страдания на лице доктора, глубоко недовольного самим собой. Приветливо ему кивнув, старший официант решился на редкую фамильярность с проходящим по залу официантом.

— Я рад, что не являюсь той противной крысой, о которой думает доктор, — сказал мистер Сетна.

Дело не в приправе к мясу

Причина неудачи фильма «Однажды мы поедем в Индию, дорогая» скрывалась не только в алкоголизме сценариста и в том, что он немало украл из ленты «Черная победа». Сказались произвольные изменения режиссером «оригинального» текста Дэнни Миллса, а также геморрой и грибковое заболевание Хэтэвея. Дело усугублялось и тем, что красотка актриса, игравшая умирающую, но внезапно исцеленную жену, оказалась на редкость бездарна, хотя о ней печатали хвалебные статьи в газетах. Друзья и коллеги Вероники Роуз звали ее просто Вера, но на самом деле она родилась в Бруклине и звали ее Гермиона Роузен. Эта женщина оказалась племянницей Гордона Хэтэвея и дочерью его сестры «п…ды-страдалицы». Фарук лишь потом осознал, как тесен этот мир.

В конце концов продюсер фильма Гарольд Роузен понял, что его дочь — пошлая баба, как ее с первого взгляда воспринимали остальные люди. Однако Гарольд находился под каблуком жены, которая командовала также братом, и поступил в соответствии с ее мечтой, подразумевающей, что, изменив имя дочери, можно когда-нибудь превратить ее в кинозвезду. Однако отсутствие ума и таланта у девушки оказалось непреодолимым препятствием на пути мечты. Дело осложнялось еще и тем, что Вера просто не могла ни показывать всем свои голые груди, что осудила бы, наверное, даже леди Дакуорт.

Тем не менее летом 1949 года в клубе Дакуорт упорно утверждали, будто в скором времени Вера станет знаменитой. На чем держались эти слухи? Ведь жители Бомбея не были посвящены в тайны Голливуда. Ловджи Дарувалла стало известно лишь то, что Веру выбрали на роль умиравшей, но спасенной жены. Даже Фарук до поры до времени не знал, что Дэнни Миллс выступал против ее кандидатуры на эту роль, пока она его не успокоила, убедив будто он в нее влюблен, после чего Дэнни стал танцевать перед ней на задних лапах. Но кое-что изменилось после того, как отсняли большую часть фильма. Сценарист решил, что усталость от съемок охладила ее чувства. Актриса имела собственный номер в отеле «Тадж Махал», но она отказывалась спать с Дэнни, потому что явно крутила любовь с главным героем фильма. Это видели другие, но не Дэнни, который, напиваясь до потери сознания, поздно вставал по утрам.

Ведущую роль в картине исполнял Невил Иден — потерявший родину англичанин, бисексуальный мужчина, актер со стажем, но без ярких способностей и таланта. Когда он понял, что в руки ему сами плывут определенные роли, то без раздумий переехал в Лос-Анджелес. Как правило, Невил изображал типичного англичанина. Или придурка, каким его представляют грубые американцы, или умного английского джентльмена, в которого влюбляется эффектная американская девушка, впоследствии осознающая свою ошибку и меняющая выбор в пользу более солидного и скучного американца. Кроме того, Невил играл в картинах роль приезжего дядюшки, тоже англичанина, который неуклюже держался на лошади, ездил в США по правой стороне дороги или затевал неудачные драки в барах. Невил чувствовал, что должен по-идиотски утверждать в мнении зрителей, что настоящие мужчины — только американцы. Такая установка раздражала актера, поскольку возбуждала и его внутреннее «гомосексуальное я».

Иден относился к снимавшейся в Индии картине по-философски. По крайней мере ему предложили главную роль, для него непривычную, хотя он и был в фильме англичанином. Но не таким, как обычно, а счастливым мужем смертельно больной жены-американки. Но даже Невила испугала такая комбинация — неудачник Дэнни Миллс, больной Гордон Хэтэвей и бесталанная Вероника Роуз. По прошлому опыту Иден знал, что от постоянных перемен сценария, общения с второстепенным режиссером фильма и от романа со стервой-актрисой легко можно отупеть. Невил не питал никаких чувств к Вере, которая начала воображать, что влюблена в него, тем не менее связь с ней оказалась намного интересней, чем совместная игра в фильме. Однако от всего этого Невил уже порядочно устал.

Вера знала, что ее любовник женат, поэтому испытывала душевные мучения и постоянную бессонницу. Разумеется, ей и в голову не приходило, что Невил бисексуал. Откровенное признание в этом грехе Иден пускал в ход всякий раз, когда хотел прекратить близкие отношения с надоевшей ему женщиной. Он обнаружил, сколь эффективно сообщать очередной стерве, что она первая женщина, которая смогла завоевать его сердце и внимание, однако гомосексуальные его устремления к мужчинам все-таки сильнее светлых женских чувств. Обычно этот прием отлично срабатывал, и он быстро избавлялся от очередной стервы. От всех, кроме жены.

Гордон Хэтэвей не имел ни минуты, свободной от проблем. Его геморрой и грибок оказались мелочами по сравнению с надвигающейся катастрофой: Вероника Роуз захотела, чтобы сценарист возвратился в Америку, а она могла бы оказывать более пристальное внимание Невилу Идену. Гордон пошел навстречу ее желанию только в одном — он запретил сценаристу появляться на съемочной площадке.

— Присутствие писателя, греб твою мать, смущает артистов, — жаловался режиссер. Хэтэвей не мог по прихоти племянницы отослать Дэнни домой, он был ему нужен каждый вечер, чтобы поправлять сценарий.

Естественно, Дэнни хотел восстановить первоначальный вариант, который даже Невилу казался лучше того фильма, который они снимали. Миллс считал Идена отличным парнем и умер бы с тоски, если бы узнал, что у него роман с Верой.

Вера больше всего на свете хотела спать, и доктора Ловджи Дарувалла пугало то количество снотворного, которое она у него требовала. Тем не менее, доктор, зачарованный кинофильмом, считал актрису «очаровательной». Хотя сын доктора и не поддавался очарованию Веры, все же он не сохранил иммунитет к ее чарам, что привело нежного девятнадцатилетнего юношу к эмоциональному конфликту. Разумеется, Роуз оказалась грубой девкой. Вере исполнилось уже 25 лет, к тому же Фарук еще не знал о редкой привычке женщин получать удовольствие, показывая всем свою грудь. Тогда молодой Дарувалла обнаружил только то, что актриса сильно напоминала столь любимые им старые фотографии леди Дакуорт.

Однажды вечером воздух в танцевальном зале клуба Дакуорт оказался таким, что его не смогли остудить ни толстые каменные стены, ни вращающиеся на потолке вентиляторы. Казалось, тяжелый туман занесся сюда из Аравийского моря. Все молили богов послать муссонные дожди. После ужина Фарук пригласил Веру в зал, но не для танцев, а для того, чтобы показать ей фотографии леди Дакуорт.

— Там изображение женщины, на которую вы похожи, — сказал Фарук и улыбнулся матери, которую не радовала ни компания высокомерного Идена слева, ни пьяного Дэнни справа. Голова Миллса лежала на руках, опущенных прямо на грязную тарелку.

— Да, да! Тебе надо посмотреть фотографии этой шлюхи, Вера. Она тоже показывала всем свои сиськи! — обратился Хэтэвей к племяннице. Слово «тоже» могло бы насторожить Фарука, однако Гордон, очевидно, имел в виду, что леди Дакуорт демонстрировала свои верхние прелести так же, как делала и другие гениальные вещи.

Платье из муслина прилипло к спине Вероники Роуз в том месте, где у нее выступил пот. Обнаженные плечи и руки Веры шокировали членов клуба, особенно только что принятого на работу старшего официанта Сетну. Член клана Парси полагал: если у женщины голые плечи в откровенно скандальном масштабе, она может показать и свои сиськи!

Когда Вера увидела фотографии леди Дакуорт, ей стало приятно сравнение с такой дамой. Актриса приподняла руками свои светлые волосы, струившиеся по мокрой от пота шее, и повернулась к молодому Фаруку, почувствовавшему, как к горлу подступает комок желания при виде капельки пота, стекавшей из-под подмышки женщины в такой явственной от него близости.

— Может быть, мне нужно носить волосы, как у нее? — спросила Вера, вновь опуская копну своих волос.

Когда Фарук провожал ее обратно в обеденный зал, по низкому разрезу платья на спине он понял, что женщина не носила бюстгальтера.

— Ну, как тебе понравилась эта гребаная эксгибиционистка? — поинтересовался дядюшка у племянницы.

Вера расстегнула пуговички белого муслинового платья и показала груди всем присутствующим, включая чету супругов Дарувалла. Муж и жена Л ал, супруги

Баннерджи, сидящие за соседним столиком, тоже отчетливо видели эти груди. Мистер Сетна, недавно изгнанный из клуба Рилон за кипяток, пролитый на голову клиента, схватился за серебряный поднос так, будто думал убить им эту голливудскую потаскуху.

— И что вы думаете? Не знаю, была ли она эксгибиционисткой, но уверена, что она, греб твою мать, оказалась очень горячей девкой, — обратилась Вера ко всем присутствовавшим в обеденном зале и добавила, что хотела бы вернуться в отель «Тадж Махал», где дул ветер с моря. На самом деле она мечтала покормить крыс, которые устроились у воды там, где стояли символические «Ворота в Индию». Крысы не боялись людей и Вере нравилось бросать им дорогие объедки со стола. Это походило на то, как другие люди кормят уток или голубей. А после она пойдет в комнату Невила и там будет тренировать его изо всех сил в положении ноги врозь до тех пор, пока его петушок не устанет.

Утром вдобавок к головным болям от бессонницы Веру еще и тошнило. На консультации у доктора Ловджи Даруваллы она пожаловалась на то, что тошнит ее уже целую неделю. Несмотря на свою специализацию в ортопедии, ему не составило труда определить, что актриса забеременела.

— Бл..дь, а я думала, что это из-за гребаного тушеного мяса с подливкой, — выругалась Вера.

Нет, нет. Это произошло не от гребаного мяса. Папашами могли оказаться или Дэнни Миллс, или Невил Иден. Вера мечтала, чтобы отцом стал Иден, поскольку он более симпатичный. К тому же Дэнни алкоголик.

— Боже мой! Это обязательно должен быть Невил! Дэнни так напивается, что, думаю, он стерилен.

Доктора Даруваллу так и передернуло от грубости миловидной кинозвезды, которая на самом деле ею не являлась. Она внезапно испугалась, как бы дядя не уволил ее, обнаружив, что она беременна. Старый Ловджи указал незамужней девушке Роуз, что ей осталось сниматься меньше трех недель, а беременность станет явной только через три месяца.

Мисс Роуз тут же обратилась к другой проблеме — бросит ли Невил свою жену, чтобы жениться на ней? Хотя доктор так не думал, однако он захотел несколько смягчить удар, сделав маленькое замечание.

— Думаю, Дэнни Миллс женится на тебе, — тактично предположил старший Дарувалла.

Однако такая перспектива ввергла Веронику в депрессию, и она начала рыдать. Это было не совсем обычно — рыдающая актриса в госпитале для детей-калек. Доктор Ловджи провел ее через приемную, наполненную ранеными, изуродованными, покалеченными детьми. Все они с жалостью смотрели на плачущую светловолосую леди, представляя, что она только-только получила ужасную новость о своем ребенке. В каком-то смысле так оно и было.

Строительство трущобы

Вначале новость о беременности Веры еще не стала новостью. Ловджи поделился с женой, она сказала об этом Фаруку. Никого другого в тайну они не посвящали:, особенно стараясь скрыть известие от секретаря доктора — толкового молодого человека из штата Мадрас. Его звали Ранджит, он, как и Дарувалла, мечтал о карьере сценариста. Этот парень был на несколько лет старше Фарука и в совершенстве владел разговорным английским. Практика письменной речи у молодого человека сводилась к тому, что он сочинял отличные истории болезни пациентов доктора, а также составлял для доктора рефераты статей в ортопедический журнал — не для того, чтобы добиться его благосклонности, а чтобы помочь вечно занятому Дарувалле получить краткую информацию по интересующему его предмету.

Несмотря на то, что Ранджит воспитывался в индийской семье браминов, употреблявших только вегетарианскую пищу, в предварительной беседе он сказал Ловджи Дарувалле, что не исповедует никакой религии и считает деление на касты «способом держать всех в униженном состоянии». Разумеется, в тот же момент решился вопрос о приеме его на работу.

После тех событий прошло уже пять лет. Ранджит полностью устраивал Даруваллу как секретарь, и Ловджи предпринимал усилия для еще большего промывания его мозгов в духе атеизма. Однако секретарю стало все труднее привлекать к себе внимание будущей невесты, а скорее тестя, регулярно публикуя брачные объявления в газете «Таймс оф Индия». Он не упоминал, что принадлежит к касте браминов и ест только растительную пищу, поскольку это его не заботило, но оказалось чрезвычайно важно для его будущих родственников. Обычно на брачные объявления отвечали не потенциальные невесты, а их отцы.

Теперь в отношениях Даруваллы и Ранджита возникла трещина, поскольку секретарь изменил своим взглядам. В последнем своем объявлении он сообщил, что поддерживает кастовое деление общества и строго придерживается вегетарианства. Ему пришло более ста писем! Он заявил Ловджи, что его с детства заставляли придерживаться таких правил и ничего, от этого он не умер.

— Если я смогу выгодно жениться, то стоит прикинуться большим консерватором, чем я есть.

Предательство секретаря ошарашило Ловджи, поскольку до этого он относился к нему как к третьему сыну, как к соратнику по атеистическим убеждениям. Кроме того, снизилась и эффективность секретаря, поскольку он много сил тратил на беседы с возможными тестями. Он очень уставал, голова у него шла кругом, когда он перебирал и сравнивал достоинства более чем ста кандидаток в жены.

Однако даже в таком состоянии духа Ранджит заинтересовался приходом в офис голливудской кинобогини Вероники Роуз. Работа секретаря заключалась в том, что он переводил каракули старого Ловджи в стандартные истории болезни, поэтому молодого человека удивило, когда после ухода заплаканной Веры в истории болезни сексуального символа Голливуда доктор записал всего два слова: «проблемы с суставами». Кроме того, у старого Даруваллы не наблюдалось привычки сопровождать пациента к себе домой после первичного осмотра. Доктор позвонил и сказал жене, что придет вместе с мисс Роуз. Ранджит подумал, что все это слишком странно для обычной проблемы с суставами.

К счастью, секретарь тратил слишком много энергии на переговоры с кандидатами в родственники, ответившими на брачные объявления, и у него не хватило ни времени, ни сил на обдумывание «проблемы с суставами». Его интерес не пошел дальше вопроса к доктору: какого рода трудности доставляли страдания актрисе — секретарь не привык вносить неполные сведения в историю болезни.

— Я послал ее на прием к другому врачу, — ответил Ловджи.

— Тогда дело не в суставах? — уточнил Ранджит, озабоченный правильным заполнением истории болезни.

— Думаю, это гинекологическая проблема, — вскользь бросил доктор.

— Тогда какого рода у нее проблема суставов? — удивился Ранджит.

— Ее изводят боли в коленях. Но, я думаю, это на нервной почве, — не стал уточнять Дарувалла и неопределенно взмахнул рукой.

— Гинекологическая проблема тоже связана с нервами? — Секретарь почувствовал, как будет трудно сформулировать диагноз.

— Вероятно, — ответил Дарувалла.

— Какого рода эта гинекологическая проблема9 — настойчиво вопрошал секретарь, предполагая, что речь может идти о венерической болезни, поскольку такой вариант подсказывала ему мечта стать сценаристом.

— Это — зуд. У пациентки чешется влагалище. — Доктор мудро решил, что после таких слов ни у одного молодого человека не возникнет желания задавать дополнительные вопросы и проблема будет исчерпана.

История болезни, которую напечатал Ранджит, стала самой короткой из его тренировочных записей, предваряющих работу над сценарием. Много лет спустя молодой доктор Фарук Дарувалла будет с наслаждением читать эту запись всякий раз, когда ему захочется вспомнить старые времена.

«Пациентка очень озабочена своими коленями. Она думает, что у нее нет зуда во влагалище, хотя на самом деле оно чешется. В то же самое время женщина чувствует боль в коленях, которой на самом деле не существует. Рекомендовано обратиться к гинекологу».

А какого гинеколога Ловджи выбрал для консультации! Немногие его пациенты жаловались на то, что стала известна их тайна, когда они приходили к старомодному доктору, с которым в жизни всегда что-то случалось. Он был настолько ненормальным, что не мог ничего разболтать. Его убогая память неспособна была пустить никакую сплетню. Вот только врач мало что смыслил в акушерстве.

Решение Ловджи привезти Веронику Роуз к себе домой и сдать ее на руки жены оказалось самым правильным. Мехер уложила беременную секс-бомбу в постель в комнате для гостей фамильной резиденции семьи Дарувалла на Ридж-роуд. Она ухаживала за Верой как за маленькой девочкой, у которой только что вырезали гланды. Без сомнения, это несколько облегчило состояние актрисы, но не могло решить проблемы. Кроме того, женщина ощутила дискомфорт после замечания Мехер о том, что она не помнит, было ли ей больно от родовых сваток. Жена доктора поведала убитой горем актрисе, что с годами все тяжелое стирается, остались только хорошие воспоминания о том, как она рожала детей. После этого ситуация еще более осложнилась.

— Вот в какое странное и неблагодарное дело ты нас втянул, — в сердцах и без оптимизма сказала Мехер мужу.

На следующий день режиссер фильма позвонил доктору Дарувалле со съемочной площадки: Вероника Роуз упала в обморок во время съемок дублей. На самом деле ничего подобного не случилось и так называемый «обморок» Веры не имел ничего общего с ее внезапной беременностью. Она потеряла сознание из-за… коровы, которая сначала ее лизнула, а потом стала фыркать ей в лицо. Ничего страшного не произошло, но как обычно, этот случай неправильно описали и недостаточно хорошо поняли зеваки в районе трущоб, сообщив о нем режиссеру.

Фарук уже не помнил, существовали ли летом 1949 года остатки настоящих трущоб в районе дороги Софиа Зубер. Он только помнил, что жили там индусы и мусульмане, район находился недалеко от школы при костеле святого Игнатия, в этой школе он учился. Вероятно, поблизости и оставалось нечто подобное трущобам. Даже сегодня в радиусе дороги Софиа Зубер они сохранялись и вполне прилично выглядят.

Декорации фильма Гордона Хэтэвея, по правде сказать, напоминали обычное жилье в районе трущоб, где быстро соорудили все необходимое для съемок. Естественно, среди нанятых статистов, изображавших аборигенов, оказались жители Бомбея, мечтавшие заполучить угол в декоративных трущобах. Попав туда, они стали ругаться с киношниками, постоянно вторгавшимися в те строения, которые бедняки считали своей собственностью. Очень быстро декорации превратились в их личную трущобу.

Еще одна проблема возникла с отхожим местом. Армия нанятых рабочих-кули, похожих на убийц, вырыла артистам яму для туалета, и тут вступил в действие всеобщий закон дефекации, гласящий, что если какие-то люди где-то испражняются, то другие люди также туда же за тем же. Это в порядке вещей, особенно в Индии, где процесс опорожнения кишечника у людей является постоянным творческим процессом. Новый нужник в короткое время перестал быть новым. К этому нужно добавить как страшную жару перед муссонными дождями, так и огромные потоки воды после них. Все эти факторы, дополняющие внезапное обилие вблизи съемочной площадки человеческих экскрементов, вызывали у Веры по утрам приступы тошноты. В этот самый день она и так была склонна упасть в обморок, а тут еще корова, которая ее лизнула, а затем фыркнула ей в лицо.

Гордон Хэтэвей и операторы снимали сцену, как похитители умирающей жены тащат ее через трущобы в ашрам, к гуру — заклинателю змей. Это и видит иезуитский миссионер-идеалист, посвящающий всего себя служению беднякам в трущобах. На его глазах толпа негодяев тащит красивую молодую блондинку по дороге Софиа Зубер. Он понимает, что в обществе подонков женщина оказалась не по своей воле.

За толпой хулиганов следит убитый горем муж (Невил) и типично глупый полицейский, бестолковый, теряющий след преступников. По сценарию муж впервые сталкивается с иезуитским миссионером, однако в реальной жизни Невил уже не раз встречался с высокомерным индийским актером по имени Субдох Рай, игравшим миссионера в необычайно привлекательной и искусной манере.

При этом многих новых обитателей кинотрущоб выгнали из «их» бараков для съемки сцены, а вокруг толпилось еще больше желающих пробиться в деревянные декорации, чтобы поселиться там. Если бы все эти зеваки не глазели на Веронику Роуз, то они бы заметили, что за съемочной площадкой Невил и Субдох флиртуют между собой. Бисексуалы игриво щипали и поглаживали друг друга, когда Вера внезапно оказалась один на один с коровой.

Актриса слышала, что в Индии это священное животное, однако так не считали кровожадные зеваки, большинство которых составляли мусульмане. Вера не была готова настолько близко увидеть перед собой корову. Животное приближалось к ней, и женщина долгое время не могла понять, что следует в этом случае делать. Вскоре Вера почувствовала мокрое дыхание коровы в районе своей промежности — по сценарию актрису выкрали из отеля в легонькой ночной рубашке и ее интимное место оказалось мало чем защищено.

На рогах коровы висели гирлянды из цветов и разноцветные бусы. Ни животное, ни Вера не представляли, как им поступить, однако актриса твердо знала, что ей нельзя проявлять даже малейшую агрессивность, чтобы не нанести религиозного оскорбления индийцам.

— Ой, какие хорошенькие цветочки! Ой, какая хорошая корова! — произнесла Вероника Роуз свой несложный и доброжелательный репертуар. Женщина не думала, что ей следует обнять корову за шею и поцеловать в длинную, печальную морду. Она не знала, можно ли вообще дотрагиваться до коровы.

Животное начало действовать первым. До этого корова шла себе куда-то, пока киношники и особенно эта глупая женщина не встали у нее на дороге. И тогда она медленно шагнула вперед и опустила/ копыто на голую ногу Веры, поскольку во время кинопохищения на ней не было обуви.

Несмотря на сильную боль, актриса все еще боялась оскорбить религиозные чувства населения и не осмелилась закричать корове в морду. Большие мокрые губы коснулись ее груди. Вера мгновенно покрылась потом. Корова лизнула женщину, может быть, оттого, что на коже у нее выступил соленый пот, может, оттого, что от нее свежо и приятно пахло, намного лучше, чем от других обитателей дороги Софиа Зубер. Длинный коровий язык, необычность ощущений оказались новыми для Веры. Она потеряла сознание, когда корова сильно фыркнула ей в лицо, после чего, наклонившись, облизала грудь и плечи актрисы.

Никто толком так и не понял, что же случилось. Кто-то испуганно закричал, кто-то из зевак заорал, негодуя по поводу этой сцены. Зевак было больше, и

Вера подумала, что все кричавшие защищали священную корову. Невил Иден и Субдох Рай боялись, что Вера потеряла сознание, когда заметила их явную сексуальную заинтересованность друг в друге.

К тому времени, когда доктор Дарувалла добрался до вагончика Вероники Роуз, служившего ей в качестве гримерной комнаты, а ставшего палатой скорой помощи, мусульманин — владелец лавки — уже разнес слух по всему району: мол, светловолосая и обнаженная до пояса американская кинозвезда облизала корову, вызвав тем самым беспорядки среди индусского населения. Такая подлость представлялась напрасной, беспорядки могут возникать без всяких причин. Если и были какие-то основания для давки, так, наверное, потому, что слишком много нищих захотели прорваться в декорации трущоб. Они негодовали, не желая ждать окончания съемок, им хотелось жить в бараках уже сейчас. Однако Вере всегда будет казаться, что все произошло из-за нее и коровы.

Именно в эпицентр этого сумасшедшего дома пробралась супружеская чета Даруваллов, чтобы спасти не ко времени забеременевшую мисс Роуз. Встреча с коровой не улучшила ее самочувствие. Доктор нашел, что актриса немного поцарапана, у нее опухла нога и она все еще беременна.

— Если Невил на мне не женится, я отдам ребенка кому-нибудь на усыновление. Но вы должны оставить его здесь, в Индии, — сказала Вера доктору и его жене. Она полагала, что американские зрители не будут ей симпатизировать, узнав о внебрачном ребенке. Что касается ее дяди, то он лишит ее роли в новой картине. Хуже всего, что может протрезветь Дэнни Миллс и будет настаивать на том, чтобы самому усыновить ребенка. Он же такой сентиментальный! — Это должно остаться между нами! Найдите мне каких-нибудь гребаных богачей, которые хотят иметь белого ребенка, — говорила мисс Роуз обескураженным слушателям.

Поскольку ни Ловджи, ни его жена не знали, каких моральных представлений придерживаются люди на Западе, за разъяснениями они обратились к учившемуся в Европе сыну. Фарук считал, что в Индии и без этого ребенка хватало своих детей и что лучше усыновить его людям в Европе или в Америке. Однако мисс Роуз, которая во что бы то ни стало желала сохранить секретность, придерживалась другой точки зрения: ей ничего не будет за то, что она натворит в Индии и кого-то оставит в этой стране. На нее это никак не повлияет.

— Можно сделать тебе аборт, — предложил доктор.

— Даже не пытайтесь предлагать мне это. Я не такая женщина и воспитана с определенными моральными принципами! — рассердилась Вероника.

Пока Даруваллы в молчании размышляли над «моральными принципами» актрисы, толпа мужчин и подростков раскачивала вагончик из стороны в сторону. С полок вниз сыпались тюбики помады, тушь для ресниц, пудра, увлажняющий кожу крем и румяна. В то время, когда Фарук поймал на лету баночку с каким-то кремом, его отец подошел к входной двери. Актриса закричала так громко, что не услышала переговоров старого Ловджи и толпившихся снаружи людей. Не слышала она и ударов лопат, когда рабочие-кули с видом убийц напали на толпу, нанося удары теми инструментами, которыми они копали яму для уборной. Мисс Роуз лежала на спине, держась руками за трясущуюся кровать, и сверху с полок на нее падали разноцветные баночки и тюбики.

— Я ненавижу эту страну! — орала женщина.

— Сейчас беспорядки закончатся, — успокаивала актрису жена доктора.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Это самая ужасная страна в мире! Я просто ненавижу ее! — не унималась Вера.

Фарук захотел спросить, почему же тогда она хочет оставить ребенка в Индии, однако почувствовал, что слишком мало понимает различия в культуре индийцев и людей Запада, чтобы критически оценить этот вопрос. Молодой Дарувалла не захотел выяснять, чем же он отличается от этих киношников. В девятнадцать лет молодые люди склонны к чрезмерно широким обобщениям. Слишком жестоко было бы осудить все Соединенные Штаты Америки за поведение бывшей Гермионы Роузен. Однако Фарук ощущал, что меньше всего в будущем ему захочется жить в США.

Короче говоря, из-за мисс Роуз Фарук почувствовал себя просто больным. Разумеется, женщина должна нести ответственность за свою беременность. Вдобавок она опорочила святые воспоминания об эксгибиционизме леди Дакуорт! В легендах говорилось, что эта дама показывала груди очень элегантно, но не настолько вызывающе. В представлениях Фарука леди Дакуорт демонстрировала груди чисто символически. Однако он навсегда сохранил в памяти большие сиськи Веры, которые откровенно предлагались для использования.

Человек с камфорой

Стоит ли удивляться, что, вспоминая эту прошлую грязь, Фарук все еще сидел за столом уходящего в темноту Дамского сада клуба Дакуорт. За то время, пока доктор Дарувалла предавался воспоминаниям, старший официант Сетна поставил перед ним еще одну кружку холодного пива «Кингфишер», до которого Фарук так и не дотронулся. Отрешенные глаза доктора напоминали глаза мистера Лала, хотя, как уже говорилось, грифы-стервятники несколько потрудились над этим отражением смерти.

В «Большом Королевском цирке» за полчаса до вечернего представления сгорбленный старик проходил вдоль всего ряда палаток с горящей жаровней. Внутри нее лежали раскаленные угли и камфора, ароматный дым которой залетал в палатки акробатов и дрессировщиков. Человек стоял перед каждым входом до тех пор, пока не убеждался, что в палатки попало достаточно ароматного дыма. Камфора действовала против раздражения и чесотки, кроме того, для работников цирка ее запах имел символическое значение, предохраняя от дурного глаза и неудач, связанных с падениями, нападением зверей и другими неприятностями.

Увидев, что доктор Дарувалла закрыл глаза, откинул назад голову и глубоко вдохнул наполненный ароматом цветов воздух Дамского сада, старший официант неверно истолковал смысл этого движения. Он подумал, будто Фарук решил насладиться внезапным порывом ветерка, который донес до него запах цветов бугенвиллей. Однако Дарувалла хотел ощутить запах камфоры из жаровни сгорбленного старика, словно воспоминания о прошлом нуждались в дезинфекции и отпущении грехов.

6. ПЕРВЫЙ ВЫБЫЛ ИЗ ИГРЫ

Разлученные при рождении

Молодому Фаруку не удалось быть свидетелем еще более отвратительного поведения Веры, поскольку он возвратился на учебу в Вену. Роуз родила двойню и решила одного ребенка оставить в стране, которую она так ненавидела, а второго забрать с собой. Это было непонятое решение, как всегда спонтанное, свойственное актрисе. Фарук знал, насколько она жестока, поскольку наблюдал за беременной женщиной в сезон муссонных дождей, которые в Бомбее начинаются в середине июня и длятся до середины сентября. Большинству городских жителей это приносит облегчение, хотя доставляет неудобства из-за наводнений по причине затрудненного стока воды.

Только в июле закончились съемки ужасного фильма и весь киносброд покинул Бомбей, оставив Веру в городе на неопределенно долгое время. Она объяснила: остается для того, чтобы «очистить душу». Невилу Идену было наплевать, поедет ли она с ним, поскольку он вез Субдоха Рая с собой в Италию. Актер пояснил Фаруку, что диета из макаронных изделий очищает прямую кишку для трудного занятия мужеложством.

В Лос-Анджелесе Гордон Хэтэвей пытался отредактировать и улучшить снятый фильм, однако никакие усилия и даже появление названия «Умирающая жена» не спасли картину. И Гордон каждый день проклинал своих родственников, навязавших ему такую бестолковую и бесталанную племянницу.

Дэнни Миллс находился «в сухом доке» — он лечился от пьянства в частном калифорнийском санатории в Лагуна-Бич. Это лечебное заведение слегка опережало свое время, поскольку пациенты там сочетали интенсивную ритмическую гимнастику с богатой фруктовой диетой. Автомобильная компания подала на Дэнни в суд, поскольку продюсер Гарольд Роузен перестал оплачивать «деловые поездки» Миллса на лимузинах. Однако по настоящему «деловые» цели появились у него теперь, в те моменты, когда санаторий становился ему поперек горла. Дэнни вызывал машину, ехал в Лос-Анджелес, выпивал в ресторане две-три бутылки хорошего красного вина, заказывал бифштекс. Ожидавший его лимузин отвозил Дэнни обратно в Лагуна-Бич, куда он возвращался умиротворенный, с языком цвета и размера печени свежеубитого цыпленка. И в «сухом доке» больше всего он заботился об употреблении красного вина. Ежедневно сценарист писал Вере страдальческие письма о любви, некоторые по двадцать печатных страниц. Главная тема писем укладывалась в одно предложение: «Я исправлюсь, если ты выйдешь за меня замуж».

Вера между тем строила планы на будущее, тесно связанные с семьей Дарувалла. С их помощью ей предстояло спрятаться в укромном месте вплоть до рождения ребенка. Заботы о будущей матери и родах решили поручить сумасшедшему и подверженному разным жизненным случайностям доктору Тата. Он никогда не приходил к пациентам на дом для гинекологического осмотра, но из-за дружбы с Ловджи пошел ему навстречу, учитывая щекотливое положение и угнетенное состояние духа кинозвезды. Жена Даруваллы полагала, что это весьма кстати, так как Вероника Роуз не смогла бы адекватно отреагировать на вывеску клиники, где красовалась внушительная надпись: «Лучший и известнейший родильный дом и гинекологическая клиника доктора Тата».

Так Вера и не узнала об этой рекламе, а поскольку доктор называл свое заведение «известнейшим» и «лучшим», кинозвезда могла бы подумать, что сам Тата был не уверен в своей клинике.

Итак, доктор стал частым посетителем в доме семьи Даруваллы по Ридж-роуд. Из-за того что он оказался плохим водителем, к тому же довольно старым, на дорожке перед этим домом стали часто останавливаться такси. Лишь однажды Фарук увидел, как Тата с кряхтением вылезал с заднего сиденья частного автомобиля. Ничего особенного в этом не было, если бы за рулем не сидела Промила Рай, а рядом с ней не примостился ее безволосый племянник, чьи сексуальные наклонности так шокировали Фарука. Данный случай свидетельствовал о грубом нарушении секретности, которая окружала Веру и будущего ребенка. Однако Промила вместе со своим племянником сразу же уехала, высадив доктора Тата, который убедил Ловджи, что сбил тетушку со следа. Тата сказал, что едет, чтобы осмотреть жену Даруваллы. Тогда обиделась Мехер, потому что ненавистная ей Промила Рай могла предположить, что у нее имеются интимные проблемы по женской части. Раздражение Мехер не сразу улеглось, после чего она спросила мужа и сына, как оказался гинеколог на заднем сиденье машины Промилы Рай и ее племянника.

— Думаю, что она заехала к доктору, а он попросил подвезти его, — ответил Фарук.

— Эта женщина давно вышла из детородного возраста. Если она и поехала на прием к гинекологу, то зачем же тогда взяла с собой племянника? — сказала Мехер.

— Может быть, племянник ехал на прием к гинекологу по поводу отсутствия волос на теле? — предположил доктор Дарувалла.

— Я знаю Промилу Рай. Она никогда не поверит, что доктор Тата хотел посмотреть меня, — задумчиво произнесла Мехер.

Однажды после этого случая, когда в клубе Дакуорт произносили застольные речи, Промила Рай подошла к доктору Ловджи.

— Я все знаю о ребенке-блондине и возьму его к себе.

— О каком ребенке? Совсем необязательно, что он будет блондином, — осторожно ответил Дарувалла.

— Конечно будет. Я это знаю. Во всяком случае, у него будет белая кожа, — откликнулась тетушка Рай.

Доктор Ловджи тоже предполагал, что ребенок родится блондином. Однако и у Дэнни Миллса, и у Невела Идена волосы были темные, и совсем не обязательно, чтобы ребенок пошел в мать.

Мехер и думать не хотела, чтобы Промила Рай стала приемной матерью. Во-первых, ей уже за пятьдесят, во-вторых, она считалась злой старой девой и держалась надменно с окружающими.

— Она злая и обидчивая ведьма. Из нее получится ужасающая мать! — кипела Мехер.

— У нее, наверное, больше десяти служанок, — попытался возразить Ловджи, однако жена быстро напомнила ему, как однажды Промила очень его обидела.

Поскольку тетушка Рай проживала в районе Малабар-Хилл, она возглавила кампанию протеста против существования Башен Безмолвия, чем вызвала возмущение не только всех потомков персов, но и Ловджи. Промила утверждала, что стервятники часто бросали в сады жителей куски человеческих тел, иногда эти куски падали даже на террасы домов. Промила Рай заявила однажды, что у себя на балконе нашла кусок пальца, плававший в поилке для птиц. В ответ доктор Дарувалла написал родственнице возмущенное письмо, утверждавшее, что стервятники никогда не летают, держа в клюве пальцы или ноги трупов. Грифы едят все, что им нужно, на земле. Об этом знает каждый, кто хоть что-нибудь соображает в стервятниках.

— А теперь ты хочешь, чтобы Промила стала приемной матерью?! — воскликнула Мехер.

— Вовсе это не я хочу, однако не вижу никакой очереди из богатых тетушек, которые хотели бы усыновить незаконнорожденного ребенка американской кинозвезды, — ответил Ловджи.

— Кроме того, не забывай, что Промила ненавидит мужчин. А если родится мальчик? — не сдавалась Мехер.

Ловджи не осмелился передать эти слова Промиле Рай, которая не только верила, что ребенок будет блондином, но не сомневалась, что родится девочка.

— Я разбираюсь в таких вещах. В конце концов ты доктор только по суставам, — говорила она доктору.

Старый Дарувалла не предполагал, что Вероника Роуз и Промила Рай обсуждали вопрос о передаче младенца. Напротив, он делал все возможное, чтобы предотвратить подобные переговоры, зная, что женщины не испытывали никакого интереса друг к другу. Для Веры имело значение только то, что Промила казалась богатой женщиной. А для тетушки Рай самым главным представлялось то, что Вероника здоровая женщина. Сама она до смерти боялась лекарств, так как считала, что из-за них жених ее повредился в уме и два раза ускользал от женитьбы. По крайней мере хотя бы раз он должен был взять ее в жены, если бы не принимал таблетки и был в здравом уме.

Ловджи мог чистосердечно заверить Промилу, что актриса не пила таблеток. Когда Невил и Дэнни уехали из Бомбея и ей не понадобилось больше сниматься в кино, Роуз отменила снотворное и без него спала целыми днями.

Любой человек, наверное, понимал, чем это может кончиться, однако Ловджи не заглядывал так далеко. Жена считала, что преступно даже думать о тетушке Рай как приемной матери, она не возьмет ребенка. если родится мальчик и не блондин. Вот тогда-то доктор Тата сообщил Дарувалле неприятное известие: оказывается, Вероника — крашеная блондинка.

— Я видел то, что не увидишь ты, — сказал он другу. — Волосы у нее черные, очень черные. Быть может, чернее всех волос в Индии, которые мне пришлось увидеть.

При этом известии Фарук почувствовал, что теперь может представить себе завершение мелодрамы: Промила откажется от мальчика с черными волосами, Мехер не согласится, чтобы приемной матерью оказалась тетушка Рай, в итоге ему не останется ничего другого, как усыновить этого ребенка. Не учел Фарук лишь того, что в жизни Вероника оказалась гораздо сообразительней, чем на съемочной площадке, и уже наметила Даруваллу в качестве приемного отца. После родов женщина планировала предъявить Ловджи ультиматум. И не проявляла она никакого интереса к обсуждению проблем с Промилой, потому что для себя решила отвергнуть любого кандидата в приемные родители ребенка. Актриса с самого начала предполагала, что супруги Дарувалла и являются приемными родителями.

Однако никто не мог подумать, что родится не один, а два черноволосых мальчика, с красивым миндалевидным лицом и очень черными волосами. Промила не захотела даже взглянуть на них, твердо уверенная в том, что любая женщина, родившая двойню, непременно в прошлом принимала лекарства.

Неожиданный поворот событиям дали постоянные любовные письма Дэнни Миллса, а также смерть в автомобильной катастрофе Невила Идена — вместе с ним в Италии погиб и Субдох Рай. До катастрофы Вера все еще надеялась, что Невил вернется к ней, но после аварии женщина решила, что это Идеи наказан за то, что он предпочел мужчину женщине. Даже, спустя много лет после случившегося Веронику не покинет мысль о божественном возмездии, о том, что СПИД явился попыткой БОГА восстановить естественный порядок на земле. Наряду со многими слабоумными идиотами Вера считала это заболевание божественной карой, своеобразной чумой, направленной на гомосексуалистов. Это были довольно своеобразные мысли, поскольку женщина не имела воображения и не верила в Бога.

Вера всегда понимала, что если когда-нибудь Невил и захочет взять ее в жены, то только без ребенка. Однако быстрый отъезд Идена заставил мисс Роуз по-другому взглянуть на ситуацию. Она обратилась к другому претенденту, полагая, что Дэнни женится на ней, даже если она принесет в их дом маленький сюрприз.

«Дорогой, я не хотела проверить глубину твоих чувств ко мне, но все это время я носила в себе нашего ребенка», — писала она в письме к Дэнни на хорошем английском языке, поскольку общение с Ловджи и Мехер прибавило ей грамотности.

Естественно, с первого же взгляда на родившихся близнецов Вера сразу сказала, что они от Идена, поскольку мальчики выглядели слишком симпатичными, чтобы их отцом был Дэнни. Со своей стороны Миллс никак не ожидал, что станет отцом. Он был поздний ребенок, родился от пожилых родителей, у которых до него оказалось так много детей, что они относились к нему с безразличием, граничившим с полным невниманием. Миллс осторожно написал своей любимой, что он вдохновлен мыслью об их совместном ребенке. Ребенок — это хорошо, однако он думает, что стоит завести еще детей.

Любой дурак понимает, что двойня означает двоих детей, а не одного ребенка. Вера не захотела испытывать хрупкий энтузиазм Дэнни стать отцом и взяла с собой только одного ребенка. Второго мальчика она оставила семье Дарувалла. Так была решена эта проблема.

— Когда родятся двойняшки, делай ставку на того, кто родится первым, — посоветовал придурковатый доктор Тата своему другу Ловджи, открыв этим целый ряд ожидавших его сюрпризов.

Хотя старшего Даруваллу шокировали эти слова, он прислушался к совету гинеколога, поскольку сам занимался ортопедией. Однако при рождении близнецов все так волновались, что ни одна из медицинских сестер, как и доктор Тата, не запомнили, какой же ребенок родился первым. Не зря же за ним тянулась дурная репутация человека, с которым вечно случаются необычные истории. В этот раз, когда он не услышал биение двух сердец в утробе матери, Тата винил неблагоприятные условия осмотра женщины на долгу. Он говорил, что если бы прикладывал стетоскоп к большому животу Веры у себя в клинике, то обязательно услышал бы два сердцебиения. Вероятно, из-за того, что Мехер играла на рояле, а несколько слуг чистили комнаты пылесосами, Тата предположил, что у ребенка Веры такое сильное и активное сердцебиение.

— Твой ребенок, думаю, бьет ножкой, — неоднократно говорил гинеколог Вере.

— Я бы вам сама сказала об этом, — всегда отвечала женщина.

— Какая вы счастливая леди! У вас не один, а двое детей! — воскликнул доктор, когда начались схватки и в последний момент выяснилось, что в утробе матери бьются два сердца.

Дар обижать людей

Летом 1949 года во время муссонных дождей, затопивших Бомбей, в судьбе Фарука еще не просматривалась будущая мелодрама. Она была не больше, чем туман в Индийском океане, который еще не достиг берегов Аравийского моря. Молодой человек возвратился в Вену, где вместе с Джамшедом продолжил качественное ухаживание за сестрами Зилк. Эта новость дошла до него не сразу.

— Вера родила двойню, но забрала с собой только одного ребенка, — сказал Джамшед.

С точки зрения сыновей, их родители находились уже в почтенном возрасте. И Ловджи и Мехер признавали, что им тяжело ухаживать за малышом. Они делали для ребенка все, что могли, однако после женитьбы Джамшеда на Джозефине Зилк семья посчитала, что более правильным будет, если молодая чета возьмет на себя уход за ребенком. Их брак был смешанным, поэтому молодые поселились в интернациональном Цюрихе. Черноволосый мальчик с белой кожей оказался там к месту. Он знал язык хинди в дополнении к английскому, а кроме того учил немецкий, хотя до этого занимался в английской школе. Шло время, и старшие члены семьи Дарувалла превратились для мальчика в дедушку и бабушку, хотя Ловджи усыновил ребенка.

Затем у Джамшеда и Джозефины появились свои дети. Потом подошел такой возраст, когда мальчик-сирота стал чувствовать свою отстраненность от всех членов семьи Дарувалла. Естественно, он воспринимал Фарука как своего рода большого брата, хотя двадцатилетняя разница в возрасте делала его словно бы вторым отцом для мальчика. Фарук тоже женился, они с Джулией завели собственных детей, но куда бы ни уезжала семья Фарука, туда следовал и приемный сын, который очень любил Фарука и Джулию.

Не стоит жалеть брошенного ребенка, поскольку он входил в большую семью, жила ли она в Торонто, в Цюрихе или в Бомбее. В маленьком мальчике отмечалась некая отчужденность, впоследствии в его немецком, английском или языке хинди можно было заметить что-то искусственное, хотя и не происходящее от дефекта речи. Мальчик говорил медленно, будто мысленно записывал предложения со всеми знаками препинания. Даже если бы в его речи присутствовал акцент, его невозможно было бы услышать. Особенной была манера речи, словно он привык общаться с детьми или часто выступал перед скоплением людей.

Разумеется, всех интриговала загадка отцовства. Чей он сын? В медицинских книжках участников съемочной труппы фильма «Однажды мы поедем в Индию, дорогая» (только это и осталось от никогда не вышедшего на экраны фильма) значилось, что Невил и Дэнни имели одинаковую группу крови, которую унаследовали братья-близнецы.

Многие в семье Дарувалла полагали, что и мальчик слишком красивый и непьющий, чтобы иметь такого отца, как Дэнни Миллс. К тому же мальчик не проявлял интереса к чтению, а еще меньше — к письму, он даже не вел дневника. Однако уже в начальной школе обнаружил способности талантливого и дисциплинированного актера, напоминая Невила Идена. Разумеется, семья Дарувалла почти ничего не знала о другом брате-близнеце. Не исключено, что переживать больше всего следовало о нем.

Что касается малыша, оставшегося в Индии, то сразу же возникла проблема с его именем. Конечно, фамилия у него была Дарувалла, однако все согласились, что из-за белого цвета кожи имя необходимо подобрать английское. На семейном совете решили назвать его Джоном, так звали самого лорда Дакуорта. Даже старый Ловджи, признал, что спортивный клуб Дакуорт должен нести хотя бы часть ответственности за брошенного Вероникой Роуз ребенка. Разумеется, никому в голову не пришло дать мальчику имя Дакуорт Дарувалла. Другое дело Джон Дарувалла. Здесь чувствовался некий оттенок взаимной связи между англичанами и индийцами.

Это имя в Индии с большим или меньшим успехом могли произносить все, поскольку язык хинди имеет звук «дж». И говорящий по-немецки житель Швейцарии не слишком его коверкал, хотя имелась тенденция произносить имя на французский манер как «Жан». В Цюрихе он и был Жан Дарувалла. Так даже записали в его швейцарском паспорте.

Страсть к писательской деятельности пробудилась в Фаруке в возрасте 39 лет, отец его так никогда и не стал писателем. Но теперь, почти через 40 лет после рождения у Веры близнецов, ему хотелось, чтобы он никогда ничего не писал. Его воображение превратило Джона в Инспектора Дхара, которого ненавидели большинство жителей Бомбея. Известно, что в этом городе ненавидят очень многие вещи.

Доктор воссоздал образ полицейского инспектора в духе очень качественной сатиры, однако зрители воспринимали его абсолютно серьезно, без всякого юмора и крайне недоброжелательно. Почему? Быть может, жителям не нравилась киносерия? Только дожив до шестидесяти лет, Фарук наконец понял, что от отца он унаследовал естественный талант… обижать людей. Многие годы его отец жил под угрозой возможного убийства, почему же Фарук не подумал об этом, когда вывел на экран Инспектора Дхара? Он думал, что ведет себя достаточно осмотрительно.

Первый сценарий Фарук писал медленно и с большим вниманием к показу мелких деталей — в нем говорил профессиональный хирург. Этой тщательности он научился не от Дэнни Миллса и, конечно же, не от трехчасовых киносеансов в третьеразрядных кинотеатрах Бомбея, этих своеобразных развалинах искусства, где кондиционеры вечно на ремонте, а моча переливается через края забитых мусором писсуаров.

В кинозалах доктор смотрел больше не на экран, а на зрителей, поедавших принесенную с собой снедь. В 50-х и 60-х годах кинофильмы снимались по достаточно убогим сценариям не только в Бомбее, но и в странах Южной, Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке и даже в Советском Союзе. В каждой ленте музыка сочеталась с насилием, трогательные истории соседствовали с балаганным фарсом, убийствами. Зрители получали удовлетворение от того, что силы добра боролись со злом и наказывали его. Разумеется, в фильмах присутствовали и боги, которые помогали героям.

Работая над сценарием, доктор Дарувалла не верил в обычных индийских богов, поскольку лишь незадолго до этого он перешел в христианство. К обычной белиберде бомбейского кино он добавил «голос настоящего мужчины» за кадром и нигилистическую ухмылку Инспектора Дхара. Он поступил предусмотрительно, не включив в фильмы ничего, говорившего о его христианской вере.

Следуя советам Дэнни Миллса, доктор выбрал режиссера. Ему понравился Балрай Гупта, рукопожатие которого всегда оказывалось более крепким, чем рукопожатие других мужчин. Кроме того, разговаривая, он имел обыкновение подтрунивать над собой. Но главным было даже не это — Гупта не входил в число известных кинорежиссеров и Фарук его нисколько не боялся. Следуя этой линии, при заключении контракта на роль главного героя доктор выбрал молодого, неизвестного актера. Джону Дарувалле в то время исполнилось двадцать два года.

Первую же попытку Фарука представить Джона родившимся от брака индийца с англичанкой Гупта нашел неубедительной.

— Мне кажется, выглядит он как европеец, однако на хинди говорит, словно настоящий житель Индии, — сказал режиссер.

После коммерческого успеха первой киноленты об Инспекторе Дхаре Гупта оставил споры с врачом из Канады, создавшим для жителей Бомбея самого ненавистного киногероя.

Первый фильм получил название «Инспектор Дхар и повешенный садовник». На самом деле прошло уже более двадцати лет после того случая, когда настоящего садовника нашли повешенным на дереве в районе Малабар-Хилл на старой улице Ридж-роуд. Любой житель города одобрил бы его выбор. Место было шикарное. Садовника, который исповедовал мусульманскую религию, хозяева то и дело увольняли, обвиняя в воровстве. Никаких доказательств никогда не находили и многие утверждали, что садовника увольняли за его экстремистские взгляды. Ходили слухи, что он очень негодовал по поводу закрытия мечети Бабара.

Хотя доктор Дарувалла и ввел в сценарий изрядную долю вымысла, поскольку через двадцать лет мало кто помнил детали события, однако фильм вовсе не восприняли как исторический. Вокруг мечети, возведенной в XVI веке, все еще кипели страсти. Индусы хотели, чтобы их статуи выставлялись в мечети в честь рождения на этом месте бога Рамы. Мусульмане сопротивлялись этому. В соответствии с реалиями языка второй половины 60-х годов, мусульмане хотели «освободить» мечеть Бабара, а индусы заявляли, что хотят «освободить» место рождения Рамы.

В фильме Инспектор пытался сохранить мир между враждующими сторонами, что, разумеется, оказалось невозможным. Вокруг героя бушевало зло — это была главная тема фильма. Одной из первых жертв насилия оказалась его жена. Да, в первом фильме Инспектор был женат, но это продолжалось недолго. Взрыв бомбы, заложенной в машину его жены, оправдывал его сексуальную распущенность вплоть до конца фильма и узаконил ее в остальных лентах.

Зрителям надлежало верить, что белый полицейский инспектор — индус. Его показывали крупным планом, когда он зажигал погребальный костер своей жены, когда он облачался в традиционные индийские одежды и, согласно трауру, сбривал волосы на голове. В течение всей первой картины его волосы продолжали расти и многочисленные женщины, лаская ежик коротких волос на голове актера, будто отдавали дань глубокого уважения погибшей жене. Статус вдовца, эта традиционная западная идея, принес ему симпатии одних зрительниц и ненависть других.

Началось с того, что в негодование пришли как индусы, так и мусульмане. Бушевали вдовцы, выходили из себя вдовы и садовники. Инспектора Дхара стали ненавидеть. Чему он так улыбался? Раскрыл преступление? Но почему повесился реальный садовник, зрители так и не поняли. Сам ли он повесился или это сделали за него?

Фильм предлагал зрителям три варианта ответа, каждый из которых можно было соотнести с действительностью. Получалось, что несчастный садовник погибал трижды, вызывая при этом негодование разных религиозных и этнических групп. Мусульманам не нравилось, что в убийстве обвиняли исламских фанатиков. Индийцы приходили в ярость оттого, что виновными называли их фундаменталисты. Сикхов задело за живое обвинение, будто их экстремисты повесили садовника, желая натравить друг на друга индусов и мусульман. Сикхам также не нравилось, что в каждом фильме во время ужасных гонок за рулем такси всегда сидел человек, похожий на сумасшедшего сикха.

Однако доктор Дарувалла считал, что фильм получился очень смешным.

Переосмысливая прошлое в темноте Дамского сада, Фарук вдруг понял, что первый фильм мог показаться смешным жителям Канады — за исключением канадских садовников. Однако ни один житель Канады не видел этого фильма, не считая бывших жителей Бомбея, переехавших в Торонто. Они пересмотрели все серии фильмов о полицейском инспекторе по видеомагнитофону. Но и эти люди обиделись. Даже Инспектор Дхар не находил свои фильмы особенно смешными.

Когда доктор Дарувалла поинтересовался, видит ли Балрай Гупта что-нибудь комическое в фильмах об Инспекторе Дхаре, режиссер ответил ему в обычной своей непринужденной манере:

— Мы зарабатываем на них сотни тысяч рупий — вот что смешно! — сказал Гупта.

Однако Фаруку уже было не до смеха.

Может, миссис Догар — хиджра?

Впервые часы после захода солнца члены клуба Дакуорт с маленькими детьми стали занимать столики Дамского сада. Дети весело щебетали на открытом воздухе, но их тонкие голоса не мешали воспоминаниям Фарука.

Мистер Сетна с неприязнью относился ко всем маленьким детям. Он ни за что не сел бы с ними за один стол. Однако сейчас пришлось пересилить себя, чтобы следить за состоянием чувств доктора Даруваллы в Дамском саду. Сетна видел, как Дхар уезжал из клуба вместе с карликом, однако когда Вайнод возвратился, старший официант решил, что этот ужасный коротышка приехал за Даруваллой на своем такси. Он не ходил взад и вперед по фойе, как обычно, а подался в спортивную мастерскую, где с карликом дружили мальчики-подавальщики мячей и специалисты по перетяжке ракеток. Вайнод стал для них желанным разносчиком грязных сплетен.

Мистер Сетна ненавидел пошлые слухи и карликов, которых считал отвратительными созданиями. Что же касается слушателей сплетен, то они видели в Вайноде очень милого человека.

После выхода на экран фильмов о полицейском инспекторе в газетах писали, что Вайнод выполняет роль телохранителя Инспектора Дхара. В некоторых статьях его называли также «шофером-убийцей». Карлик очень серьезно относился к подобной репутации. Он всегда имел хорошее оружие, которое не запрещалось законом и легко пряталось в такси — ручки разбитых теннисных ракеток. Их Вайноду давали в спортивной мастерской клуба. Когда ракетка ломалась, ее освобождали от струны и ровно затачивали конец. Ручка оказывалась нужной длины и веса, ее делали из крепких высокосортных пород дерева. В последнее время деревянных ракеток становилось все меньше, поэтому карлик ими очень дорожил. Он редко ломал свое оружие в драках.

Обычно Вайнод одной палкой бил в промежность или по коленям нападавшего, а вторую палку держал вне пределов досягаемости жертвы. Как правило, получив удар, человек хватался за палку, после чего получал сильный удар по кисти ручкой второй ракетки. Тактика оказалась безупречной. После первого удара человек хватал палку, второй удар разбивал ему руку. Вайнод не бил нападавшего по голове, поскольку не мог до нее дотянуться. Достаточно было нападавшему сломать кисть руки, чтобы прекратить драку. Если дурак не унимался, то против одной его здоровой руки использовались две ручки от ракеток. Карлик совсем не переживал оттого, что газеты называли его убийцей и телохранителем. Он на самом деле оберегал Инспектора Дхара.

Мистер Сетна неодобрительно относился к подобному насилию. Он осуждал работников спортивной мастерской, которые предоставили целый арсенал поломанных ручек бывших теннисных ракеток. Мальчишки отдали Вайноду и десятки старых теннисных мячей. Карлик использовал их по-своему. В ожидании клиентов такси, бывший клоун и акробат накачивал силу, сжимая теннисные мячи, поскольку он предпочитал чем-то заниматься. Карлик также говорил, что подобное упражнение уменьшает боли при артрите суставов. Однако, по мнению доктора Дарувалла, лучше было принимать аспирин.

Путем умозаключений Сетна вывел, что вследствие многолетних тесных контактов доктора и Вайнода в Бомбее Фарук отказался от личной машины. За карликом утвердилась репутация личного шофера Дхара, а то, что Вайнод возил также и доктора, многие наблюдатели предпочитали не замечать. Пожилого официанта поражала тесная психологическая связь между Даруваллой и Вайнодом. Даже в тот момент, когда карлик загружал такси поломанными ракетками и старыми теннисными мячами, а доктор сидел в Дамском саду, Фарук всегда знал, что карлик с такси окажется у него под рукой, словно Вайнод ждал только его или Дхара.

Наблюдая за доктором, Сетна понял, что он намерен оставить за собой обеденный стол на весь вечер. Быть может, доктор ждет вечером гостей и решил вообще не выходить из-за стола. Однако когда пожилой официант спросил Фарука, сколько персон будут ужинать, доктор ответил, что сейчас он уезжает домой. Быстро, будто его разбудили, Фарук поднялся.

Мистер Сетна наблюдал, как он звонит жене из фойе.

— Нет, любимая. Я не сказал ему, потому что не случилось подходящего момента, — говорил Дарувалла, употребляя иногда немецкие слова.

Затем мистер Сетна уловил, что разговор идет об убийстве мистера Лала.

«Значит, это все-таки убийство», — произнес про себя Сетна, услышав, что старика убили его же клюшкой для гольфа. Когда он узнал дополнительную информацию о банкноте достоинством в две рупии во рту мистера Лала, а также содержание интригующей угрозы, связанной с Дхаром (ДРУГИЕ ЧЛЕНЫ КЛУБА УМРУТ, ЕСЛИ ДХАР В НЕМ ОСТАНЕТСЯ), мистер Сетна почувствовал удовлетворение от сегодняшнего шпионского улова.

Затем случилось нечто, представлявшее средний интерес. Повесив телефонную трубку, доктор Дарувалла повернулся и пошел в фойе, предварительно не посмотрев, куда направляется. Тут он и столкнулся со второй миссис Догар. Удар получился неожиданно сильным, мистер Сетна ждал, что он собьет с ног вульгарную женщину. Однако упал сам доктор. Самое неожиданное случилось потом: от удара миссис Догар отшатнулась назад и сбила на пол своего мужа.

Сетна подумал, каким надо быть дураком, чтобы жениться на такой сильной и молодой бабе! Затем последовали обычные поклоны и извинения, когда каждый убеждал другого, что с ним все в порядке. Демонстрация хороших манер, щедрая даже для клуба Дакуорт, вернула старшему официанту хорошее расположение духа, а тем временем Фарук исчез из поля зрения его всевидящего ока.

Поджидая машину Вайнода, доктор помассировал ребра, где боль ощущалась особенно сильно. Синяк там обеспечен. Какое же, однако, крепкое тело у второй миссис Догар. Как железо! Он словно бы налетел на каменную стену! Если подумать, то у нее достаточно мужских качеств, чтобы быть хиджрой. Разумеется, не проституткой-хиджрой, а, допустим, евнухом-трансвеститом. В таком случае миссис Догар сверлила глазами Инспектора Дхара не для того, чтобы привлечь его внимание как мужчины, а чтобы его кастрировать!

Фаруку стало стыдно: опять он начал думать, как рядовой сценарист. Видимо, пива сегодня было более чем достаточно, о чем свидетельствуют эти безумные фантазии в его голове. На самом деле он ничего не знал о миссис Догар, о ее происхождении. Однако хиджры занимали все же маргинальное положение в индийском обществе. Доктор знал, что большинство из них выходцы из низших классов. Но миссис Догар, кто бы она ни была, несомненно принадлежит к высшему обществу. Как и ее муж, по мнению Фарука, старый бабник и придурок, который жил в районе Малабар-Хилл. Мистер Догар происходил из очень состоятельной семьи. Не мог же он оказаться таким дураком, чтобы не отличить влагалище от глубокого шрама, образующегося при операции по отсечению мошонки и члена.

Ожидая такси Вайнода, доктор наблюдал, как жена помогала мистеру Догару занять место в машине. Она сделала замечание несчастному служащему, который недостаточно быстро открыл для нее переднюю дверцу. Фарук не удивился тому, что миссис Догар в семье выполняла роль водителя. Он много слышал о ее спортивных занятиях, куда входило поднятие тяжестей и некоторые другие упражнения, не подходящие для женщины. Интересно, не принимает ли эта дама гормональный препарат тестостерон, поскольку в ней так и бурлят мужские гормоны. У таких женщин, как слышал Дарувалла, иногда клитор вырастает до размеров пальца или пениса маленького мальчика.

Или он выпил слишком много пива, или у него разыгралось воображение, однако доктор подумал именно таким образом. Он благодарил судьбу за то, что работает только хирургом-ортопедом. На самом деле его не очень интересовали подобные вещи, тем не менее Фаруку пришлось сделать над собой усилие, чтобы не размышлять на эту тему.

В данный момент Дарувалла прикидывал, что хуже: то, что вторая миссис Догар хочет кастрировать Инспектора Дхара, или то, что она добивается любовной связи с актером, или то, что у этой женщины невероятно длинный клитор огромных размеров.

Доктор настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как Вайнод выехал на круглую маленькую аллею перед выходом. Одной рукой он крутил баранку, а другой с опозданием нажал на тормоза, чуть не сбив Даруваллу своей машиной. Во всяком случае доктор отвлекся от мыслей о миссис Догар. На какое-то мгновение он забыл о ее существовании.

Груженый велосипед

Лучшее из двух такси карлика, с ручным управлением, стояло в ремонте.

— Проверяют карбюратор, — объяснил Вайнод.

Из-за того, что Дарувалла не имел ни малейшего представления о ремонте карбюратора, он не стал дальше расспрашивать карлика. Они отъезжали от клуба Дакуорт на машине марки «Амбассадор», уже приходившей в упадок. Кузов бело-кремовой окраски напоминал Фаруку зубы, покрытые серым налетом. Дребезжала деталь ручного управления, предназначенная для переключения скорости. Тем не менее доктор коротко приказал, чтобы карлик поехал мимо старого отцовского дома на Ридж-роуд в районе Малабар-Хилл — мысли о прошлом все еще не отпускали его.

После убийства отца Фарук и Джамшед сразу продали дом, поскольку их мать решила, что остаток жизни проживет с детьми и внуками, ни один из которых не хотел оставаться в Индии. Мать умрет в городе Торонто, на кровати в комнате для гостей. В эту ночь был обильный снегопад, и женщина отошла в мир иной столь же спокойно, мирно, совсем не так, как ее муж, если учесть, что Ловджи погиб от взрыва бомбы.

Не в первый раз доктор просил Вайнода проехать этим путем — дом его отца на Малабар-Хилл едва виделся в окно такси. Бывшая собственность семьи Дарувалла напомнила Фаруку всю эфемерность его контакта со страной, где он родился. Сейчас в районе Малабар-Хилл он выглядел иностранцем.

Доктор жил, подобно пришельцу, в одном из этих унылых строений на улице Марин-драйв. Из окон его квартиры, как из десятков других квартир, можно наблюдать за Аравийским морем. Он платит 60 лакхов (около 250 тысяч долларов) в год за квартиру чуть более 100 квадратных метров, однако из-за редких приездов в страну почти не жил в ней. Фарук не сдавал квартиру в наем. Он не делал этой глупости, зная, что закон стоял на стороне жильцов, постоянно проживающих в квартире. Если бы кто-либо там поселился, то уже навсегда. Кроме того, доктор получил столько денег за фильмы о полицейском инспекторе, что часть дохода хотел истратить в Бомбее. Меньшую часть. Через швейцарский банк и с помощью ловкачей, нарушая закон, значительную часть прибыли он перевел за пределы Индии. Дарувалла стыдился этой аферы.

Вайнод каким-то собачьим чутьем определял момент, когда от доктора можно получить подачку. Его предприятие существовало на пожертвования доктора, и карлик не испытывал никакого стыда за то, что Фарук помогал ему деньгами.

Вайнод и Дипа взяли на себя бремя спасения детей из трущоб Бомбея. Говоря проще, они набирали уличных ребятишек для работы в цирке, разыскивая попрошаек, которые собирали деньги, показывая акробатические номера. Если дети обладали природной координацией движений, Вайнод предпринимал усилия, чтобы пристроить их в цирковые труппы, по уровню выше, чем «Большой Голубой Нил». Дипа посвятила себя спасению девочек-проституток, а также тех, кому грозила эта участь. Но среди них было мало кандидатов, подходящих для выступления в цирке. Насколько знал доктор, единственным местом, куда удавалось пристроить таких детей, был довольно посредственный цирк «Большой Голубой Нил».

Фарука сильно огорчало то, что к чете карликов эти девочки попадали, пройдя школу мистера Гарга. Этот господин являлся владельцем и руководителем кабачка «Мокрое кабаре», где зачастую выступали артистки, завышавшие себе возраст. В Бомбее нет сексуальных шоу как таковых, там запрещен показ голых конечностей и такого уровня обнажения тела, какой практикуется в Европе и Северной Америке. В Индии его вообще не демонстрируют, однако там широко распространено выступление в мокрой одежде, плотно прилегающей к телу и почти прозрачной. В злачных заведениях, подобных кабаре мистера Гарга, танцовщицы, как правило, делали откровенно призывные привычные сексуальные жесты, составлявшие основу так называемых экзотических танцев. Среди низкопробных бомбейских притонов заведение мистера Гарга слыло наихудшим. Однако в разговорах с доктором карлик и его жена убеждали Даруваллу, что хозяин кабаре выполнял миссию доброго самаритянина в этом бомбейском районе красных фонарей. Среди многочисленных борделей «Мокрое кабаре» казалось землей обетованной в океане пошлости и разврата.

Фарук, однако, предполагал, что кабаре лишь с виду напоминало очаг культуры, а не обычный публичный дом. Большинство девушек этого заведения, исполняя экзотические танцы, не занимались проституцией, однако многие исполнительницы бежали из соседних домов терпимости.

Девственность ценилась в борделе лишь краткое время, до тех пор, пока мадам не находила, что девица уже достаточно подросла или за нее дают хорошую цену. Но даже после побега из публичных домов эти девчушки оказывались слишком юными для исполняя тех номеров, которые демонстрировались в «Мокром кабаре». Им было достаточно лет, чтобы заниматься проституцией, однако их явно не хватало для участия в экзотических танцах.

Большинство мужчин-зрителей, как объяснял Вайнод, желали, чтобы артистки выглядели как взрослые женщины, однако клиенты, которые хотели бы вступить в половую связь с несовершеннолетними девочками, вовсе не хотели смотреть на них на сцене. Поэтому мистер Гарг не мог использовать несовершеннолеток в «Мокром кабаре». Однако доктор Дарувалла был убежден, что хозяин тайно использовал этих девочек в личных целях, удовлетворяя свои извращенные желания, — такой мерзкий был у него вид, — предпочитая не распространяться об этом. С первого взгляда на него Дарувалла почувствовал гадливость, впечатление оказалось стойким, несмотря на то, что видели они друг друга всего лишь однажды, когда Вайнод представил доктора как постоянного клиента своего такси.

Дарувалла увидел высокого мужчину с военной выправкой, но такого бледного, словно он никогда не покидал темноты и не появлялся при солнечном свете. Кожа на его лице, нездоровая и маслянистая, неприятно бугрилась, как у трупа. Это впечатление усиливали провалившиеся внутрь губы, всегда открытые, будто их хозяин заснул в положении сидя. Под глазами у Гарга проступали темные набухшие мешки, как бы наполненные застоявшейся кровью.

Глаза этого человека своим желтым цветом напоминали доктору глаза льва, как и у этого животного лишенные осмысленного выражения. Страшнее всего на лице смотрелся огромный расплывшийся красный шрам. Когда-то в лицо Гаргу плеснули кислоту, однако он успел уклониться и разъедающая жидкость задела ухо, съела кожу на скуле и шее. Красное пятно от той давней раны опускалось за воротник рубашки. Даже Вайнод не знал, кто это сделал и почему.

Уважаемый в городе врач Дарувалла письменно свидетельствовал о цветущем здоровье девочек, спасенных из кабаре и попадавших в цирк. Что он мог об этом сказать? Некоторые из них родились в домах терпимости, у них легко угадывались признаки наследственного сифилиса. В последнее время доктор не мог рекомендовать их в цирковые труппы без проведения анализа на СПИД. Немногие цирки, включая и «Большой Голубой Нил», могли взять девочек при наличии у них какого-то заболевания. Зачастую это были венерические заболевания. В самом легком случае будущим артисткам следовало вывести глисты.

Что же происходило, когда владелец цирка отказывался взять в труппу юную артистку?

— Хорошо, что мы хотя бы делаем попытку помочь, — говорил в таких случаях Вайнод.

Продавал ли Гарг девочек в публичные дома или ждал, пока они подрастут, чтобы использовать их в выступлениях «Мокрого кабаре»?

Дарувалла понимал, что по стандартам морали района Каматипура мистер Гарг считался человеколюбом, по крайней мере, он не нарушал закон. Все однако знали, что хозяин заведения дает взятки полиции, которая лишь от случая к случаю делает внезапные проверки «Мокрого кабаре».

Как-то доктору пришло на ум, что мистер Гарг как образ просится в сериал о полицейском инспекторе. В первом варианте сценария «Инспектор Дхар и убийца девочек в клетке» он придумал яркую роль, когда Гарг выступал в роли убийцы детей под именем Кислотный человек. Однако, подумав, доктор переделал сценарий. Из-за того, что мистера Гарга в Бомбее слишком хорошо знали, могли возникнуть крупные неприятности, вплоть до заявления в суд за клевету. Кроме того, Дарувалла никогда бы не пошел на ухудшение отношений с Вайнодом и его женой. В конце концов даже если бы Гарг не являлся добрым самаритянином, Дипа и Вайнод оставались для девочек святыми людьми, поскольку они хотя бы пытались вызволить их из вертепа разврата.

— Хорошо, хорошо, я посмотрю ее. Кто на этот раз и что за история случилась с девочкой? — сдался Дарувалла, когда светлый «Амбассадор» уже подъезжал к улице Марин-драйв.

— Она девственница. Дипа говорит, что эта девочка рождена для пластических номеров, она будет «девочкой без костей», — стал объяснять карлик.

— Кто говорит, что она — девственница? — уточнил Фарук.

— Она сама говорит об этом. Кроме того, Гарг сказал, что девочка убежала из борделя до того, как кто-либо успел до нее дотронуться, — ответил Вайнод.

— Итак, Гарг утверждает, что она — девственница? — продолжал допытываться Дарувалла.

— Может быть, она почти девственница. В ней есть что-то девственное. Думаю, в девочке есть что-то от карликов. Видимо, она наполовину карлик. Так мне сейчас кажется, — разговорился Впйнод.

— Это невозможно, Вайнод.

Машина сделала поворот. Фарук узнал место, где они проезжали. Он увидел старый корабль с установленным на нем рекламным шитом — корабль стоял на якоре в Аравийском море. В этот вечер снова рекламировали ткань «Тикток», и яркая надпись плясала вверх и вниз в набегавших волнах. И сегодня металлические щиты на столбах обещали хорошую езду всем, кто купит шины марки «Аполло». Час пик уже миновал, движение на Марин-драйв пришло в норму и, судя по свету в окнах квартиры, Дхар уже пришел. На веранде горел свет, а Джулия никогда не сидела там одна. Наверное, они вместе смотрели на закат солнца. А поскольку солнце уже давно закатилось, жена с Дха-ром злятся на него за опоздание.

Доктор пообещал Вайноду, что утром осмотрит «почти что готовую артистку» и «почти девственницу». Он мрачно подумал об очередной жертве мистера Гар-га и представил ее в виде полукарлика.

В сияющем холле подъезда Фарук на миг почувствовал, что он ничем не отличается от подъезда любого современного дома. Однако когда двери лифта открылись, его взгляд уперся в знакомую надпись:

СЛУГАМ НЕ РАЗРЕШЕНО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЛИФТОМ,

ЕСЛИ ОНИ НЕ СОПРОВОЖДАЮТ ДЕТЕЙ.

Он ее ненавидел. Смысл предписания отражал действительность индийской жизни — не только одобрение существовавшей в мире дискриминации, но и ее обожествление. Ловджи Дарувалла считал это типично индийской особенностью, унаследованной еще от индийских раджей.

Как ни пытался Фарук убедить общественность дома и убрать надпись, законы для слуг не подлежали изменению. Доктор не нашел себе сторонников среди жильцов. Комитет общественности отклонил мнение Даруваллы на том основании, что, согласно официальным правительственным документам, он входил в категорию граждан, постоянно не проживающих в Индии. В споре о том, можно ли слугам пользоваться лифтом, старый Ловджи Дарувалла расшиб бы себе лоб. Его сын рассматривал поражение в борьбе с комитетом общественности дома как свидетельство собственного политического бессилия и того, что его не считают «своим» в этой стране.

Выходя из лифта, Фарук про себя фыркнул, что не является «настоящим индийцем». На днях в клубе Дакуорт кто-то возмущался, что кандидат на пост одной из политических партий построил свою предвыборную программу только на «вопросе о коровах», Фарук не знал, как отнестись к услышанному, поскольку не представлял, что это значит. Он мог предположить и такое: некоторые социальные группы, выступая в защиту коров, входят в движение индийцев, души которых перевоплощаются после смерти. Это движение напоминает тех шовинистов-индусов, которые считают себя святыми перевоплощениями богов и требуют, чтобы на них молились. «Вопрос о коровах» мог относиться и к волне насилия между индусами и мусульманами в связи с мечетью Ба бара. Эта тема проходила в его первом сценарии о полицейском инспекторе, и в то время он находил ее смешной. Теперь тысячи кирпичей были сложены в форме надписи «Шри Рама», что означало «Уважаемый Рама» и менее чем в 70 метрах от мечети был заложен храм богу Раме. Теперь сорокалетняя война вокруг священного храма уже не казалась ему смешной.

«Вопрос о коровах» снова заставил его испытать чувство иностранца. Зная о существовании сикхских экстремистов, он ни одного из них не видел лично. В клубе Дакуорт доктор поддерживал приятельские отношения с писателем-сикхом мистером Бакши. Тот любил поговорить об американских классических фильмах, однако они никогда не обсуждали проблему сикхского терроризма. Фарук краем уха слышал о террористических организациях «Шив Сена», «Далит Пантерз», «Тамильские тигры», но конкретно не знал ни одного члена этих организаций. В Индии с ее миллионами индусов, мусульман, сикхов и христиан, членов клана Парси, по мнению Фарука насчитывалось около 80 тысяч. Однако в ее маленькой частице, ограниченной подъездом некрасивого дома на Марин-драйв, когда вместо бесчисленных миллионов людей и их огромных проблем Дарувалла занимался лишь маленьким вопросом об использовании лифта, все эти враждующие фракции сплачивались между собой и единым фронтом выступали против Фарука: слуга должны ходить по лестнице пешком.

Недавно доктор прочитал в газете об убийстве мужчины по причине того, что вид его усов «оскорблял кастовые чувства». Набриолиненные его усы торчали кончиками вверх, тогда как по традиции кончики необходимо опускать вниз.

Вверх или вниз? Решено — Инспектор Дхар уедет из страны и никогда больше туда не вернется. Он подумал, что сделает то же самое. Он помог нескольким детям-калекам в Бомбее? Ну и что? Чем он занимался реально, когда придумывал смешные киносюжеты о стране, подобной Индии? Он не был писателем. И зачем брал кровь у карликов? Ведь он не был и специалистом по генетике.

Разъедаемый этими мыслями, доктор вошел в свою квартиру, встреченный проявлением недовольства, которого ожидал. Он не сообщил любимой жене, что пригласил к ужину любимого Джона Даруваллу, опоздал сам и заставил обоих ждать его. В дополнение ко всему у него не хватило смелости сообщить Дхару неприятную новость.

Фарук почувствовал, что насильно втянут в цирковой номер собственного сочинения, оказавшись в прокрустовом ложе, откуда ему самому не вырваться. В памяти возник номер из программы «Большого Королевского цирка», который на первый взгляд казался довольно милым помешательством, однако Фарук по-настоящему сошел бы с ума, если бы увидел его снова. В ушах зазвучала сопровождающая его музыка — и она, и цирковой номер возникали в нем с монотонностью страшного сна, который время от времени посещает каждого человека. Номер под названием «груженый велосипед» состоял из простых действий, доведенных до идиотской экстремальности.

Два велосипеда, управляемые крепкими и сильными женщинами, носились друг за другом по арене. Затем появлялись еще несколько полных темнокожих женщин, которые на ходу залезали на велосипеды, используя при этом массу приемов. Некоторые женщины повисали над передними и задними колесами, некоторые садились на руль и очень осторожно на нем балансировали. Одни женщины забирались на задний надкрылок колеса велосипеда. Независимо от их количества, две сильные бабищи продолжали крутить педали. Появлялись маленькие девочки, залезали на плечи и головы женщин на велосипедах, включая тех, кто крутил педали. Это продолжалось до тех пор, пока по кругу на арене не начинали двигаться две огромные пирамиды из приклеенных друг к другу женщин. Пирамиды безостановочно следовали друг за другом.

Оркестр играл бешеную мелодию, напоминающую несколько тактов из французского канкана, повторяя их снова и снова. У всех темнокожих толстых пожилых женщин и девочек на лицах белело слишком много пудры, что делало происходящее чем-то нереальным. Женщины в бледно-пурпурных балетных пачках все улыбались, улыбались и улыбались, крутясь по арене. В последний раз Дарувалле показалось, что номер никогда не кончится.

С каждым в жизни случается «груженый велосипед». Сегодня у доктора день походил на такой цирковой номер. Оркестр заиграл канкан, закружились, приветствуя его, темнокожие женщины в бледно-пурпурных балетных пачках. И пошли кружиться обсыпанные пудрой привидения в своем сумасшедшем нескончаемом ритме.

7. ДОКТОР ПРЯЧЕТСЯ В СПАЛЬНЕ

Теперь слоны рассердятся

Прошлое — это лабиринт. Как найти из него выход? В холле не оказалось темнокожих женщин на велосипедах, однако доктора остановил голос жены, доносившийся с веранды, где Джулия услаждала Дхара своим любимым видом на дорогу, идущую вдоль морского берега. Случалось, Дхар спал на веранде, когда задерживался допоздна и ночью не хотел возвращаться домой. Иногда он ночевал там, когда прилетал в Бомбей и хотел привыкнуть к запаху города. Дхар утверждал, что в этом секрет его почти моментального привыкания к Индии.

В воздухе Цюриха, откуда он приезжал, едва ощутимо пахло ресторанной едой, двигателями машин, горящими каминами и канализационными колодцами. В Бомбее же висел смог, небо коптили два или три миллиона печек, на которых в трущобах готовили еду. В воздухе стояла вонь гниющих овощей, экскрементов четырех-пяти миллионов людей, многие испражнялись прямо на обочинах дорог или на берегу моря. Однако проходило два-три дня пребывания в Бомбее и

Дхар заявлял, что его не раздражают городские запахи. Доктору Дарувалле требовалось для этого две-три недели — запах экскрементов пропитал воздух огромного города, где почти половина жителей пользовались туалетами на улицах, живя в домах без канализации.

В холле, где пахло плесенью от стен, доктор быстро снял сандалии вынул все необходимое из папки и старого темно-коричневого врачебного чемодана, машинально отметив, что зонтики в стойке покрылись пылью, поскольку со времени сезона дождей прошло уже три месяца. Из кухни доносился запах жареной баранины с соусом и доктор подумал, что на ужин сегодня то же самое, что и вчера. Запах еды предупреждал: у его жены ностальгия. Джулия переходила на немецкий всегда, когда оставалась с Дхаром.

Фарук вслушивался в австрийское произношение жены и перед его мысленным взором представала восемнадцатилетняя Джулия, за которой он ухаживал, старый дом в стиле бидермейер с желтыми стенами. В фойе рядом с пальмой стоял бюст Франца Грилъпарцера, в гостиной висели детские портреты — такие невинные личики. Уют дополняли бесчисленные фарфоровые птички и серебряные антилопы. Фарук вспомнил тот вечер, когда он сделал неловкое нервное движение и сахарницей разбил красочный стеклянный абажур лампы.

В той комнате было двое часов. Одни каждые полчаса играли несколько тактов вальса Ланнера и каждый час — фрагмент вальса Штрауса. Вторые часы, с разницей в минуту, играли фрагменты Бетховена и Шуберта. Фарук вспомнил, что пока Джулия и ее мать убирали осколки стекла, оставшиеся от абажура, сначала он услышал Штрауса, а затем Шуберта.

Припоминая их совместные чаепития в Вене, Дарувалла легко мог представить, какой была его супруга в девичестве. Она всегда одевалась в стиле, который бы понравился леди Дакуорт. Джулия носила кремовую блузку с пышными рукавами и высоким гофрированным воротником. Говорили они по-немецки, поскольку ее мать не владела английским языком также хорошо, как Джулия. Теперь Фарук говорил с женой по-немецки лишь изредка. Немецкий остался языком их любви, на котором они ворковали тогда в темноте и Джулия сказала ему: «Я нахожу тебя очень симпатичным». Она сказала это после двух лет их знакомства. тем не менее ему показалось, что девушка слишком поторопилась, и он ничего ей не ответил. Фарука терзала мысль, как ему сформулировать проклятый вопрос: как она относится к цвету его кожи? Внезапно он услышал:

— Особенно мне нравится твоя кожа. Она очень привлекательна рядом с моей, — сказала Джулия.

Наверное, когда люди говорят, что какой-то язык романтичен, на самом деле они наслаждаются воспоминаниями о прошлом, с ним связанном. Слушая, как Джулия говорила с Дхаром по-немецки, Фарук ощущал определенную степень интимности их отношений.

Его жена называла Дхара Джоном Д — так мальчика называли когда-то слуги, а она переняла у них эту кличку. Джулия и Фарук переняли многие словечки своих слуг, стариков Налина и Сварупы. Дети доктора и Джон Д всегда звали служанку Рупа. Слуги пережили и Ловджи и Мехер, у которых они когда-то работали. Работа в доме Фарука и Джулии была для старых слуг, словно выход на пенсию, поскольку хозяева редко жили в Бомбее. Когда они отсутствовали, слуги поддерживали порядок в квартире, что не отнимало у них много сил. Если бы Фарук продал квартиру, то куда бы делись эти старики? Он договорился с женой, что продаст апартаменты только после смерти слуг.

Хотя Дарувалла продолжал возвращаться в Индию, он редко останавливался в Бомбее на длительный срок, и поэтому мог позволить себе жить в приличном отеле. Однажды коллега по работе обронил замечание, что Фарук очень консервативно относится к вещам.

— Фарук не консервативен, скорее он экстравагантен. Он содержит квартиру в Бомбее, чтобы бывшим слугам отца было где жить, — — ответила канадцу Джулия.

В холле Дарувалла услышал, как его супруга упомянула «ожерелье королевы». Так местные жители называли цепочку огней вдоль улицы Марин-драйв, когда они светили еще белым цветом. Теперь из-за густого смога у огней был желтый оттенок и Джулия говорила, что он совершенно не напоминает королевское ожерелье.

«Все же насколько она жительница Европы! » — произнес про себя Дарувалла. Ему нравилось, что жена не теряла привычек Старого Света ни в Канаде, ни в Индии, оставаясь верна себе. Она всюду «одевалась к ужину», не подлаживалась ни к местным привычкам, ни к акценту. Сейчас Дарувалла не слышал, что она говорила, он воспринимал только характерное звучание немецкого, улавливая свойственную жене мягкость произношения и точность формулировок. Но если жена что-то говорит о королевском ожерелье, значит, и речи быть не может о неприятном для Дхара известии. У доктора упало сердце: оказывается, как сильно он мечтал о том, чтобы его миновала чаша сия, чтобы Джулия сама рассказала все их «милому мальчику».

Затем заговорил Джон Д, Дарувалла поймал себя на том, что ему это неприятно. Доктор плохо представлял себе Инспектора Дхара, говорящего по-немецки. Странно, по-немецки Джон говорил более энергично, чем по-английски. Это открытие для него символизировало ту отчужденность, которая явно ширилась между ними. Но если подумать, ничего удивительного здесь нет. Дхар учился в Цюрихском университете и большую часть жизни провел в Швейцарии. Актерские роли в театре Шауспильхаус в Цюрихе оказались для него более важными и ценными, чем коммерческий успех его Инспектора Дхара. Почему же его немецкому языку не быть более совершенным?

Когда Дхар обращался к Джулии, голос его был естественным и приветливым, и Фарук почувствовал ревнивый укол. Застарелое чувство! Снова он подумал, что жена нравится Дхару больше, чем он сам. И это после всего, что он для него сделал! Он устыдился, когда понял, что думает об этом с таким же сожалением, с каким отец думает о своем сыне.

Дарувалла неслышно прошел на кухню, где шум кухонных машин, готовивших ужин, заглушал тренированный голос актера. Они все еще говорили о королевском ожерелье, однако внезапно он услышал свое имя. Дхар сменил тему, он вспомнил о том времени, когда Фарук взял его с собой посмотреть слонов в море. Доктор закрыл глаза. Ему не хотелось бы слышать продолжения, он боялся уловить в голосе Джона Д жалобные нотки. Дорогой мальчик припоминал фестиваль Ганеша Чакуорти. В тот день, казалось, половина города собралась на пляж Чакуорти, куда люди несли изображения своего идола — бога Ганеши с головой слона.

Фарук не подготовил мальчика к виду беснующейся толпы. Ребенка испугали слоновьи головы, многие из них превосходили голову настоящего слона. В первый и единственный раз в жизни Джон Д впал в истерику.

— Они топят слонов! Сейчас слоны рассердятся! — кричал мальчик.

Подумать только, а ведь в то время сам он критиковал отца за то, что тот держал Джона Д в изоляции от внешнего мира!

— Если ты берешь его только в клуб Дакуорт, что он сможет когда-либо узнать об Индии? — упрекал Фарук старого доктора.

Каким же в те времена он был лицемером, поскольку никто в Бомбее не скрывался от Индии лучше, чем он сам, когда годами отсиживался в спортивном клубе Дакуорт.

А потом он взял восьмилетнего ребенка на пляж Чакуорти посмотреть, как сотни тысяч человек, беснуясь, купают своих огромных идолов в море. Что мог ребенок понять в их действиях? Что люди так отвечают британским властям, запретившим; публичные массовые демонстрации? Вряд ли бы это понял испуганный и плачущий восьмилетний ребенок. Фарук попытался вынести его, продираясь против движения толпы, однако все новые и новые идолы с головой бога Ганеши напирали на них, выталкивая обратно к морю.

— Это всего лишь праздник, а не беспорядки, — прошептал Фарук на ухо ребенку, который дрожал в его объятиях. Так доктору мстило его невежество, непонимание этой страны и души ребенка.

Сейчас он сжался, ожидая что Джон Д скажет его жене: «Это были первые мои воспоминания о Фаруке». Ему пришла в голову и другая мысль: а ведь он продолжает втягивать дорогого мальчика" в еще большие неприятности.

Доктора отвлекла от тягостных размышлений подливка в большой кастрюле. Она давно стоит на огне, напоминая, что он опоздал, но, к счастью, мясу не вредит, когда его долго готовят, оно делается только мягче.

— Вода из риса почти совсем испарилась, — поджала губы служанка.

Ее более оптимистичный муж попытался подбодрить Фарука:

— Зато есть много пива! — сказал дед на ломаном английском.

Доктор почувствовал себя виновным: все знали, что он любит пиво. Дхар тоже пристрастился к этому напитку. В эту минуту Фарук подумал, как, должно быть, устают старые слуги таская тяжелые пивные бутылки вверх по лестнице. Проклятые проблемы с лифтом! И его индийские слуги не имели права пользоваться им.

— Также поступило много новостей! — Старому Налину очень нравился автоответчик, который купила Джулия, поскольку слуги не умели записывать передававшиеся им сообщения — ни номера телефонов, ни имена звонивших. Когда начал работать автомат, старик с удовольствием прослушивал запись разговоров, снимавших с него всякую ответственность.

Взяв бутылку с пивом, доктор пошел по квартире, казавшейся такой маленькой по сравнению с его огромным домом в Торонто. Здесь, в Бомбее, Фарук вынужден был проходить через гостиную всякий раз, когда направлялся в ванную или в спальню.

Дхар и Джулия все еще разговаривали на веранде. Сейчас Джон Д рассказывал самую интересную часть истории, которая всегда веселила Джулию.

— Они топят слонов! Сейчас слоны рассердятся! — кричал Джон Д, а доктор подумал, что немецкий, пожалуй, не передает всей полноты эмоций.

Фарук решил, что если он откроет воду в ванной, то они это услышат и поймут, что он уже дома. Прикинув, что не стоит принимать ванну, а можно ограничиться раковиной, он вынул и разложил на постели чистую сорочку, выбрал из связки яркий галстук с изображением зеленого попугая, который Джон Д когда-то подарил ему на Рождество. Такой галстук доктор мог позволить себе только дома — зеленое вряд ли сочеталось с костюмом цвета морской волны. Для Бомбея домашний ужин в костюме представлялся достаточно абсурдным, но таково было требование Джулии.

После того, как доктор сполоснул лицо, он подошел к автоответчику, где лампочка сигнализировала о поступившей информации. Лучше бы не слушать сейчас эти сообщения, но затаенное чувство вины подсказывало ему, что тема близнецов будет неизбежна, если он присоединится к разговору жены и Дхара. Пока Фарук раздумывал о своих дальнейших действиях, взгляд его упал на горку писем на столе. Должно быть, Дхар привез их с киностудии. Обычно их писали поклонники, однако большинство конвертов переполняла ненависть.

Уже давно между ними существовало негласное соглашение — Фарук имел право читать всю корреспонденцию. Письма были адресованы Инспектору Дхару, но они редко затрагивали тему актерского мастерства или техники озвучивания ролей. Главное в них касалось образа Инспектора или отдельных сюжетных сцен. Поскольку всем было известно, что Дхар сам их писал и являлся автором собственного кинообраза, он и выступал объектом яростных атак. Все выпады предназначались ему, человеку, который заварил эту кашу.

Раньше доктор не торопился знакомиться с письмами, пока в них не зазвучала угроза убийства и не погибли реальные, а не вымышленные проститутки. Серия убийств «девочек в клетке», выношенная, по общему мнению, по подсказке кинофильма, все изменила, причем, в худшую сторону. К этому добавилась смерть мистера Лала. Теперь доктор ждал от корреспонденции все что угодно. Глядя на кипу писем, он раздумывал, стоит ли в свете последних обстоятельств привлечь Дхара и Джулию к просмотру корреспонденции. И без того их совместный вечер не обещал быть легким. Возможно, лучше поднять этот вопрос позднее, когда разговор подойдет ближе к проклятой теме.

Одеваясь, доктор уловил настойчивое мигание лампочки автоответчика. Завязывая свой яркий галстук, Фарук решил, что не станет сейчас перезванивать по оставленным телефонным номерам. Разумеется, несложно прослушать, кто звонил и о чем просил. Это он узнает, а ответит на звонки позже.

Дарувалла начал искать блокнот и ручку, что оказалось совсем не просто в спальне, забитой маленькими вещичками в викторианском стиле, доставшимися ему в наследство из отцовского дома на Ридж-роуд и не проданными с аукциона. Весь письменный стол был завален безделушками времен его детства. К ним добавились фотографии трех его дочерей, их свадебные фотографии, а также снимки нескольких внуков. Кроме того, здесь же находились любимые фотографии Джона Д — мальчик катается с гор, идет на лыжах, он же на туристической прогулке. Вокруг в рамках висят афиши цюрихского театра Шауспильхаус с Джоном Даруваллой в главных или второстепенных ролях. На одном снимке он в роли Жана в пьесе Стриндберга «Фрекен Юлия». Афиши, снимки из пьес Генриха фон Клейста, Гете, Чехова, Шекспира. Кстати, на немецком пьесы Шекспира звучали для него очень непривычно, не то что в молодости. А жаль.

В конце концов Фарук нашел ручку, а потом обнаружил и блокнот — под серебряной статуэткой бога Ганеши в младенческом возрасте. Маленький божок со слоновьей головой мило восседал на коленях своей матери — богини Парвати. К сожалению, после всех этих ужасных происшествий с убийством проституток, после очередного фильма об инспекторе доктора стало тошнить от изображения слонов. Конечно, это несправедливо, поскольку от слона у бога Ганеши была только одна голова, а в остальном все почти как у людей: две ноги, четыре руки… От слона у бога остался один бивень, хотя на некоторых статуях он держал в руке второй, поломанный бивень.

Разумеется, слоноголовый бог мудрости совершенно не напоминал того улыбающегося слона, которого убийца сделал своим фирменным знаком и оставлял на животах убитых проституток. Тот слон был плохим. К тому же изо рта у него торчали два бивня. Но все равно, сейчас доктор был настроен против слонов в любых их разновидностях. Дарувалла пожалел, что не уточнил у заместителя комиссара полиции Патела, какие именно изображения слонов делал настоящий убийца. В сообщениях для прессы полиция называла их «вариантом изображения из кинокартины». Но что же это означало?

Вопрос не давал покоя доктору, он пытался вспомнить, как пришла к нему идея об убийце-художнике. Это не он ее выдумал, настоящий рисунок Фарук видел на животе настоящей жертвы преступления.

Двадцать лет назад Дарувалла как врач работал для полиции на месте преступления, которое так и не смогли раскрыть. Теперь полиция утверждала, что убийца похитил идею смеющегося слоника из фильма. Но Фарук-то украл ее у настоящего убийцы. Может быть, он действовал и сейчас? Может быть, преступник узнал, что последняя лента об Инспекторе Дхаре копирует его?

Нет, определенно у него ум заходит за разум. Но не нужно ли довести эти сведения до полицейского детектива Патела, если тот об этом еще не знает? Однако как мог Пател знать об этом? Фарук оставался верен своей привычке задавать себе все больше и больше вопросов. В клубе Дакуорт ему понравился заместитель комиссара полиции, хотя он не мог отделаться от впечатления, что детектив определенно что-то скрывает.

Стоило этой неприятной мысли прийти ему в голову, как Фарук сразу же переключил внимание на другое. Он занялся автоответчиком, ручкой уменьшив громкость, прежде чем включил аппарат. Не покидая спальни, тайный сочинитель киносценариев вслушивался в сообщения автоответчика.

Собаки с первого этажа

Услышав знакомый жалобный голос Ранджита, доктор понял, что зря он не присоединился к Джулии и Дхару, а занялся автоответчиком. Его секретарь был моложе доктора на несколько лет, однако сохранил и прежние мечты и прежнюю заинтересованность по поводу брачных объявлений в газетах. Дарувалла полагал, что когда тебе за пятьдесят, заниматься подобными вещами, да еще с юношеским пылом и гневом, неприлично. Гневался Ранджит на женщин, когда после встречи они отвергали его кандидатуру в женихи. Правда, однажды брачные объявления сработали и он успешно прошел тяжелейшие и сложнейшие экзамены с будущими родственниками. И Ранджит женился — задолго до смерти старого доктора, который после этого события сумел насладиться усердием секретаря в работе, свойственным ему до того, как он начал печатать брачные объявления.

Но некоторое время назад жена Ранджита умерла. Он все так же трудился в хирургической ассоциации госпиталя для детей-калек, поскольку время пенсии еще не подошло. Когда Фарук, приезжая в Бомбей, работал в должности почетного хирурга-консультанта, Ранджит всегда выполнял обязанности его секретаря.

Решив, что пришло время жениться во второй раз, Ранджит надумал сделать это без промедления. Теперь он не молодой медицинский секретарь, как представлялся в объявлении раньше, а пенсионер. Разница есть. В своих последних брачных объявлениях Ранджит подчеркивал, что он «имеет очень хорошую работу, очень активен, и в скором времени может выйти на пенсию».

Доктор считал, что этой фразой — «очень активен» — его секретарь бессовестно обманывает читательниц. «Таймс оф Индиа» традиционно не печатала фамилии женихов и невест, предпочитая конфиденциально скрывать их под номерами, и Ранджит мог адресовать по десятку своих брачных объявлений на одной странице воскресного издания искательницам друга жизни. Секретарь обнаружил, что объявление достигает хорошего эффекта, когда упоминается: «кастовая принадлежность не является ограничением». В то же время было модным называть себя индусским брамином, который «строго придерживается кастовых ограничений, очень религиозен и требует полного совпадения гороскопов с будущей супругой». Итак, одновременно помещая в газете несколько версий объявлений о самом себе, Ранджит широко разбрасывал сети и искал себе лучшую жену, которая могла иметь кастовые или религиозные предрассудки или не иметь их. Почему бы в таком случае не выставлять себя в выгодном свете? Доктор Дарувалла невольно попадал в водоворот брачных объявлений своего секретаря, поскольку каждое воскресенье он с женой читал их в газете «Таймс оф Индиа». Они даже соревновались друг с другом, кто определит все объявления, сочиненные Ранджитом.

Однако телефонное сообщение секретаря не касалось проблемы семьи и брака. Стареющий жених снова жаловался на жену карлика Дипу, испытывая к ней постоянную неприязнь, аналогичную чувствам официанта мистера Сетны. Почему медицинские секретари всегда жестоки к тем людям, которые ищут у него приема? Доктор не раз замечал это. Неужели такая агрессивность исходит из их внутреннего желания уберечь всех докторов от бесцельной траты времени?

На этот раз секретарь оказался прав: Дипа действительно всегда отнимала у него много времени. Теперь она звонила, чтобы договориться об утреннем приеме бежавшей из борделя девочки-проститутки. Жена карлика обратилась к нему еще до того, как Вайнод убедил Даруваллу осмотреть это новое пополнение на конюшне мистера Гарга. Ранджит описал пациентку, как женщину, у которой, по ее словам, нет костей. Несомненно, в разговоре с ним Дипа употребляла цирковой жаргон, назвав девочку «бескостной».

Секретарь демонстрировал свое негодование по поводу слов Дипы, описывавшей девочку-проститутку как «ребенка, сделанного из пластика». Закончил он свое сообщение злобным замечанием: «Пациентка является очередной медицинской сенсацией и, без сомнения, девственна».

Второе сообщение от Вайнода уже устарело — по-видимому, карлик позвонил в то время, когда Фарук сидел в Дамском саду клуба Дакуорт. Информация предназначалась Инспектору Дхару.

— Наш любимый Инспектор, — слушал Фарук голос Вайнода, — говорит мне, что он будет спать сегодня ночью на вашем балконе. Сейчас я просто езжу по городу, чтобы убить время. Если у Инспектора изменятся планы и он захочет найти меня, то он знает номера телефонов в отеле «Тадж Махал» и «Оберой» и может оставить для меня весточку. У меня поздно ночью будут клиенты из «Мокрого кабаре», но в это время вы уже будете спать. Утром я заеду за вами как обычно. Между прочим, сейчас я читаю журнал, в котором написано обо мне!

Вайнод читал только журналы о кино, где иногда видел себя на фотографиях открывающим дверь машины для кинозвезды Инспектора Дхара. На двери машины «Амбассадор» красный круг с буквой «Т» внутри обозначал такси. Кроме того, видна была надпись компании «ВАЙНОД'С БЛЮ НИЛ, ЛТД», часть букв которой иногда не удавалось прочесть. Фарук предпо-лагал, что карлик сознательно убрал из названия слово «ГРЕЙТ» (большой), оставив только «Голубой Нил».

Дхар единственный из кинознаменитостей пользовался машиной карлика, потому Вайнод очень ценил эти случайные фотографии с любимым Инспектором. Уже много лет бывший клоун лелеял надежду, что коллеги последуют примеру Инспектора Дхара, однако они не хотели пользоваться машинами класса «люкс», ни Димпл Кападия, ни Джая Прада, ни Пуджа Беди, Пуджа Бхат, Чинки Панди, Санни Деол, Мадхури Диксит, Мун Мун Сен. Вероятно, они считали, что не следует видеть их в машине с «личным шофером-убийцей» Инспектора Дхара.

Вайнод курсировал между отелями «Оберой» и «Тадж», поскольку он любил подбирать здесь поздних ночных клиентов. Швейцары отелей знали карлика и хорошо к нему относились, поскольку во время приездов Дхара в Бомбей актер одновременно останавливался в этих двух отелях. Так он добивался отличного обслуживания: и «Оберой» и «Тадж», соревнуясь за клиента, стремились перещеголять друг друга в предоставлении актеру наибольшей уединенности. Местные детективы были строги со всеми искателями автографов или желающими поглазеть на знаменитость. Тем, кто не мог назвать постоянно менявшегося пароля, отвечали, что актер в отеле не останавливался.

Говоря об «убивании времени», Вайнод подразумевал под этим случайных клиентов. Обычно на него «клевали» туристы у выхода из обоих отелей. Карлик предлагал иностранцам отвезти их в хороший ресторан или по нужному адресу. Наметанным глазом он сразу замечал тех туристов, которые уже прошли через его обслуживание и больше не испытывали такого желания.

Дарувалла понимал, что карлику не свести концы с концами, если он будет возить только его и Дхара. Более частым клиентом был у него мистер Гарг. Фарук уже знал о привычке карлика просить, чтобы ему оставили «весточку». Вайнод использовал имя кинозвезды, чтобы повысить свой авторитет у швейцаров отелей. Было очень неловко звонить швейцарам, но только так Вайнод мог получать вызов. В Бомбее не существовало сотовой связи, не было и радиотелефонов в такси, что огорчало не только карлика, но и всех частных владельцев таксомоторов. Шоферы использовали пейджеры. Это был сигнал, что нужно позвонить по известному им номеру, однако карлик этим устройством не пользовался.

— Предпочитаю немножко подождать, — говорил Вайнод, подразумевая тем самым, что он ждет дня, когда его предприятие заимеет телефоны сотовой связи.

Если Фарук или Джон Д хотели вызвать карлика, они оставляли для него информацию у швейцаров отелей. Однако существовала еще одна причина, почему1 Вайнод не хотел появляться в доме доктора без вызова. В подъезде отсутствовал телефон, а карлик не хотел выглядеть слугой и подниматься вверх по лестнице, что было для него сущим мучением. Отстаивая его права в комитете жильцов дома, доктор делал упор на то, что карлик является калекой, а таким людям нельзя подниматься по лестнице. В ответ комитет жильцов заявил, что не следует нанимать калек в слуги. Тогда Дарувалла привел другой довод: Вайнод является независимым бизнесменом и не служит никому, поскольку владеет таксомоторной компанией. Однако комитет жильцов имел твердое мнение: шофер — это тот же слуга.

Не подчиняясь абсурдным правилам, Фарук сказал Вайноду, что приходя к ним, он все равно должен пользоваться лифтом до шестого этажа, запрещенным для слуг. Однако, даже поздно ночью, когда Вайнод стоял в подъезде и ждал лифт, все собаки жильцов первого этажа, которых развелось неисчислимое множество, отзывались на его присутствие злобным лаем. Доктор не верил заявлениям карлика, утверждавшего, что собаки ненавидят карликов, однако не мог найти этому другого объяснения: все они просыпались и устраивали целый концерт, когда карлик появлялся в подъезде.

Поэтому для Вайнода и представляла такую насущную необходимость договоренность о точном времени вызова такси для доктора и Дхара. Карлик ждал их в машине на обочине дороги или в близлежащей аллее и не входил в подъезд дома. Так сохранялось равновесие его тонкой экосистемы — и собаки, и комитет жильцов не имели основания для беспокойства.

Правда, дрова в костер недовольства неизменно подбрасывало происхождение Даруваллы, поскольку он являлся сыном великого человека, которого убили столь драматично, что об этом стало широко известно. Доктору не добавило популярности ни то, что он, живя за границей, содержал квартиру, в которой жили его слуги, ни то, что сам он не появлялся там годами. Многие его открыто за это презирали.

Домашних собак Фарук ненавидел не только потому, что они осуществляли дискриминацию по отношению к карликам. Сумасшедший лай раздражал доктора своей полной иррациональностью, а любое необъяснимое явление напоминало Фаруку обо всем, что он не понимал в Индии. Не мог понять.

Этим утром, стоя на веранде, он услышал, как молится его сосед с нижнего этажа. Доктор Малик Абдул Азиз был примерным слугой Всемогущего Аллаха. Когда Дхар спал на веранде, он говорил Фа руку, насколько сладостно просыпаться под молитвы Азиза.

— Восхвалим Аллаха, создателя всего сущего, — только и смог перевести Дарувалла из молитвы, в которой потом говорилось что-то о «правильном пути». Фарука умиляла чистота этой молитвы, и то, как благоговейно читал ее доктор Азиз. Однако сейчас мысли Даруваллы от религии устремились к политике, поскольку он вспомнил о стендах и плакатах, виденных им в городе.

ИСЛАМ — ЕДИНСТВЕННЫЙ ПУТЬ ДЛЯ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

Это заключение казалось ему столь же враждебным, как лозунги Шив Сены, расклеенные по всему Бомбею: «Махараштра для последователей его религии! » Или «Скажи с гордостью: Я — индус! ».

Что-то злое уничтожало чистоту молитвы доктора Азиза на его молитвенном коврике. Возвышенно и лично обращался он к Богу со своего балкона, но на пути молитвы оказались прозелиты и политики, которые извращали ее. Если бы это сумасшествие обрело звуки, то Фарук знал: это будет бестолковый лай собак.

Неоперабельный

В их подъезде доктор Дарувалла и доктор Азиз вставали раньше всех — у каждого была намечена операция. Специалист-уролог доктор Азиз молился каждое утро, поэтому Дарувалла предполагал, что и ему надо следовать примеру соседа. В то утро он терпеливо подождал, пока внизу не зашаркали шлепанцы доктора, скатывающего молитвенный коврик, и начал листать свою книгу молитв. Отыскивая нечто подходящее или по крайней мере знакомое, Фарук устыдился того, что прежняя его любовь к христианству уходит в прошлое. Может быть, его вера пропала?

В конце концов он перешел в христианство из-за совсем небольшого чуда. Быть может, необходимо еще одно чудо, чтобы оживить его веру? Но ведь большинство христиан верили в Бога без всяких дополнительных чудес. Эта мысль мешала ему остановиться на определенной молитве. В последнее время доктор стал сомневаться, не ложный ли он христианин.

В Торонто Дарувалла представлял собой неассимилированного канадца и индуса, который избегал общества себе подобных индусов. В Бомбее доктор постоянно ощущал, насколько мало он знал Индию и насколько он здесь чужой человек. В этой стране доктор был ортопедом и членом клуба Дакуорт. В обоих случаях он принадлежал двум маленьким группам людей, будто состоял в двух частных клубах. Даже его переход в христианство выглядел фальшиво, поскольку он ходил в церковь лишь по праздникам. Фарук не мог вспомнить, когда он испытывал удовлетворение от Рождественских или Пасхальных служб.

Доктор остановился на молитве хотя и длинной, но включавшей всю сущность его веры, уменьшенную до размеров ядрышка ореха.

— Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, — начал читать он, однако его сбивали заглавные буквы в тексте, и на этом порыв его иссяк.

Позднее, когда Фарук вошел в лифт и вспомнил, с какой легкостью пропало у него желание молиться, он решил, что при первой же возможности похвалит доктора Азиза за его преданность Аллаху и дисциплину. Однако в тот момент, когда на пятом этаже его сосед вошел в лифт, Дарувалла растерялся.

— Доброе утро, доктор. Вы сегодня хорошо выглядите, — только и смог выдавить из себя Фарук.

— О, спасибо! Вы тоже хорошо выглядите. — Азиз показался ему злым и таинственным.

Дверь лифта закрылась, и они остались одни.

— Вы что-нибудь слышали о докторе Дэве? — спросил Азиз.

Фарук начал перебирать в памяти, о каком Дэве шла речь. Один такой человек работал кардиологом, другой — анестезиологом. Вообще можно было насчитать с десяток докторов с такой фамилией. Да и самого доктора различали в медицинском мире как уролога-Азиза, чтобы как-то выделить его среди других специалистов с такой же фамилией.

— О докторе Дэве? — переспросил Дарувалла осторожно.

— О гастроэнтерологе-Дэве, — ответил уролог-Азиз.

— А… теперь понял, это тот самый Дэв, — облегченно вздохнул Фарук.

— Но вы слышали? У него СПИД! Он поймал его от пациентки. Причем никакого полового контакта не было, — добавил Азиз.

— При осмотре пациентки? — удивился Дарувалла.

— От исследования частички ткани из влагалища этой проститутки, — уточнил Азиз.

— От исследования?.. Но как это случилось? — спросил Фарук.

— Как случилось? СПИДом заражены по крайней мере сорок моих пациенток-проституток. У двадцати процентов из них анализ подтверждает это, — пожал плечами Азиз.

— Но от исследования?! — не сдавался Дарувалла, однако его собеседник был слишком возбужден, чтобы слушать.

— Пациентки говорят мне, урологу, что они излечиваются от СПИДа, выпивая свою мочу!

— О да, уринотерапия очень популярна, однако… — пробормотал Фарук.

— В этом «однако» и заключается проблема! Вы знаете, что говорится в «Кама Сутре»? — возбужденно продолжал Азиз, вытаскивая из кармана сложенный лист газеты, на котором было что-то написано ручкой.

Ситуация складывалась поистине нелепая: мусульманин спрашивал бывшего члена клана Парси, перешедшего в христианство, знает ли тот об индийских афоризмах, относящихся к сексуальным позам при половом акте, который некоторые люди называют «любовь». Доктор Дарувалла решил поосторожничать и на вопрос не ответил. Промолчал он и по поводу уринотерапии, что тоже было мудро, поскольку бывший премьер-министр и участник национально-освободительного движения Морарджи Десаи практиковал уринотерапию. Кто-то даже организовал фонд «Вода жизни». Фарук заключил, что лучше ничего не говорить и по этому вопросу. Кажется, уролог-Азиз решил прочесть что-то из «Кама Сутры», а ему оставалось просто послушать.

— «Среди многих случаев, когда измена супругу разрешается, имеются обстоятельства, когда эти тайные отношения безвредны для организма и когда это хороший способ заработка денег». Ну, вы поняли? — спросил Азиз, свернув истрепанный кусок газеты и сунув это вещественное доказательство в карман.

— Что вы этим хотите сказать? — вежливо уточнил Дарувалла.

— То, что это — явно видимая проблема! — воскликнул Азиз.

Фарук все еще мысленно пытался представить, как можно поймать СПИД при исследовании, а доктор Азиз закончил свой монолог тем, что болезнь эта поражает проституток оттого, что в «Кама Сутре» содержатся плохие советы. Однако Фарук сомневался, читают ли вообще большинство проституток.

Злобно залаяли собаки на первом этаже, и Дарувалла нервно улыбался, пока они шли от выхода к аллее, где уролог-Азиз оставил машину, после чего случилась маленькая заминка, поскольку автомобиль Вайнода закрыл выезд из аллеи. Однако вскоре доктор Азиз уже проехал мимо него.

Фарук ждал, пока карлик не развернет свою машину. Аллея казалась маленькой и узкой. Здесь пахло морем, поскольку залив находился совсем рядом, но воздух был теплым и влажным, будто в забившемся сточном колодце. Аллея представляла собой рай для нищих, они часто наведывались к маленьким отелям, расположенным вдоль Марин-драйв. Доктор предполагал, что нищих особо интересовали арабы, считалось, что они дают больше милостыни.

Возникший на аллее оборванец, внезапно появившийся перед доктором, явно не принадлежал к здешним завсегдатаям. Это был сильно хромой мальчишка, которого часто видели делающим стойку на голове в районе пляжа Чоупатти. Доктор понимал, что появление оборванца не связано ни с Вайнодом, ни с Дипой, желающими пристроить мальчика в цирк.

Парнишка переночевал на пляже — в его волосах застрял песок. Первые лучи солнца подняли его и пару часиков он решил поспать в аллее. Два автомобиля, которые с трудом разъехались, привлекли его внимание, и когда Вайнод загнал машину задом в аллею, нищий преградил доктору путь к автомобилю. Ребенок стоял, вытянув ладони вверх. В уголках его глаз виднелся гной, а уголки губ окрашивала белая слизь.

Взгляд ортопеда упал на ногу мальчика. Правая нога попрошайки была вывернута вправо, будто стопу и лодыжку что-то постоянно стягивало. Такое искривление доктор знал по обычным заболеваниям изуродованной ступни. Однако в этом случае стопа и лодыжка непривычно сплющились, по-видимому, после какой-то аварии, поэтому вес своего тела мальчик опускал точно на пятку. Кроме того, больная нога казалась намного меньше здоровой, что привело доктора к мысли о том, что при катастрофе повредилась точка роста кости. В результате ступня и лодыжка соединились вместе, а рост прекратился. Доктор пришел к выводу, что больному нельзя делать операцию.

В этот момент Вайнод открыл дверь машины. Попрошайка заметил карлика, однако Вайнод не стал брать ручки от поломанных теннисных ракеток. Идя открывать заднюю дверь для доктора, он просто оттолкнул оборванца с дороги, поскольку тот уступал карлику в массивности. Фарук увидел, как мальчишка запнулся — правая его нога совершенно не гнулась.

Уже из салона автомобиля доктор опустил стекло окошка ровно настолько, чтобы мальчик его услышал.

— Мааф каро, — мягко сказал Дарувалла фразу, с которой всегда обращался к нищим. Эти слова означали «прости меня».

— Я не прощаю тебя, — ответил оборванец по-английски.

— Что случилось с твоей ногой? — произнес Фарук первое, что пришло ему на ум.

— На нее наступил слон, — ответил калека.

Фарук подумал, что объяснение соответствует истине, однако он не поверил сказанному, потому что нищие всегда лгали.

— Это был цирковой слон? — спросил Вайнод.

— Обыкновенный слон, он спускался с железнодорожной платформы. Я был еще ребенком. Отец оставил меня на платформе, а сам пошел в магазин.

— На тебя наступил слон, пока отец покупал сигареты? Поэтому, думаю, зовут тебя Ганеша, как и бога-слона, — сказал Фарук, увидев, что мальчик утвердительно кивнул головой. Казалось, ребенок не уловил скрытого сарказма его слов.

— Мне выбрали неправильное имя, — сказал мальчик.

— Он — доктор. Может быть, он тебя вылечит, — указал карлик на Даруваллу. Похоже, Вайнод поверил оборванцу, однако тот уже заковылял от машины.

— Он не сможет вылечить то, что сделали слоны, — мудро заметил Ганеша.

— Мааф каро, — повторил Дарувалла, который гоже считал бесполезными попытки исправить то, что натворил слон.

Не останавливаясь и не оглядываясь, калека не удостоил внимания любимые слова доктора.

В госпитале ему предстояло две операции: на ноге и на шее. Чтобы сосредоточиться, Фарук стал думать о последней сложной операции при лечении перелома со смещением, потом мысли его обратились к еще более сложной операции при коллапсе легких. Однако даже взяв скальпель, он не мог отделаться от утренней встречи. Как вылечить ногу нищему?

Конечно, чтобы удалить кость, он мог разрезать ткани. Однако как разделить ее на две части? Распилить кость? Если связки и суставы вокруг костей стопы будут травмированы, можно уменьшить приток крови. Но тогда возникнет угроза гангрены, а с ней ампутация, протез. Мальчик, наверное, не согласится на операцию. Фарук знал, что его отец от нее бы отказался. Будучи хорошим хирургом, Ловджи руководствовался старым правилом врачей: «Не навреди».

Вздохнув, Фарук подумал, что нужно забыть мальчишку. Он провел две свои операции, потом в клубе Дакуорт встретился с членами комитета по приему новых членов, позавтракал с Инспектором Дхаром. Их ленч оказался прерванным смертью мистера Лала и потерял свою прелесть от вопросов заместителя комиссара полиции Патела.

Теперь, прослушивая текст на автоответчике, Фарук попытался представить момент, когда был убит мистер Лал. Быть может, в этот момент Фарук находился в операционной. Или все произошло раньше, когда он встретился в лифте с доктором Азизом. А не тогда ли, когда он сказал «мааф каро» нищему калеке, чей английский оказался на удивление хорошим. Без сомнения, мальчишка крутился возле иностранных туристов.

Фарук знал, какие опытные карманные воры эти калеки. Самые квалифицированные. Многие из них сами себя калечат, некоторых специально уродуют родители, чтобы им больше подавали.

Мысли о нанесении себе увечий привели Даруваллу к проблеме хиджры, потом снова вернулись к убийству на поле для гольфа.

Обдумывая случившееся в очередной раз, Фарук поразился, каким образом человек смог подойти настолько близко к старому игроку в гольф, чтобы нанести удар его же клюшкой для гольфа. Как можно так подкрасться к человеку, стоящему в цветах? Тело Лала в этот момент, вероятно, покачивалось из стороны в сторону, он наклонялся над непослушным мячом. А где же находилась его сумка? Должно быть, неподалеку. Человек незаметно подошел к сумке, вынул клюшку, замахнулся, чтобы ударить ею по голове, и мистер Лал ничего не увидел? В кинофильме это выглядело бы неправдоподобно. Даже в кинофильме об Инспекторе Дхаре.

Значит, убийцей мог стать только тот, кого мистер Лал знал. Вероятно, другой игрок в гольф со своей сумкой для клюшек. Тогда зачем же ему понадобилась клюшка мистера Лала? Что мог делать посторонний неподалеку от девятой лунки на поле, не возбуждая подозрения мистера Лала? Это не поддавалось воображению создателя фильмов об Инспекторе Дхаре.

Фарук только подумал, какой шум от лающих собак возник в голове убийцы. Не иначе, в мозгу этого человека бесились злобные собаки, поскольку в таком сознании все было ужасно иррационально. По сравнению с ним сознание доктора Азиза должно казаться совершенным. Однако размышления Фарука прервала запись третьего звонка:

— Боже мой! — кричал голос на автоответчике и в тоне его звучало бьющее через край сумасшествие. Вряд ли Дарувалле был знаком этот голос.

8. СЛИШКОМ МНОГО СООБЩЕНИЙ

Хоть однажды иезуиты не знают все на свете

В первый раз Фарук действительно не признал истеричный энтузиазм отца Сесила. Живой, оптимистичный в свои 72 года, святой отец впал в панику перед автоответчиком. Старший священник в колледже Святого Игнатия, этот приветливый индийский иезуит был полной противоположностью отца ректора Джулиана, которому исполнилось только 68 лет. Ректор родился в Англии и словно олицетворял собой иезуитов-интеллектуалов, всегда угрюмых, с кислыми липами. Сарказм отца Джулиана неизменно пугал Даруваллу и был причиной его подозрительного отношения к католикам.

Послание отца Сесила не несло на себе печати легкости.

— Боже мой! — начал святой отец, будто приступал к описанию окружающего мира.

Фарук легко представил, что последует дальше. Как одного из выдающихся выпускников колледжа Святого Игнатия, его часто туда приглашали для духоподъемных речей перед учащимися. В прежние годы доктор выступал и перед членами ассоциации молодых женщин-христианок. Вообще когда-то Дарувалла считался самым активным членом католической и англиканской общин, работающих ради единства христиан, а также входил в комитет «Живая надежда». Но время это прошло, а с ним интерес к подобным занятиям. Не дай Бог, если отец Сесил звонил ему, чтобы предложить снова выступить перед слушателями с незабываемыми впечатлениями о вступлении в лоно христианской церкви.

Из-за того, что в прошлом доктор выступал за объединение католической и англиканской церквей, он чувствовал себя неудобно в кругу сверхревностных последователей церкви Святого Игнатия. Дарувалла недавно отказался выступать в католическом информационном центре с темой «Харизматическое возрождение в Индии». Доктор ответил, что его небольшой личный опыт является слишком тихим и крошечным чудом прихода к христианству, не сравнимым по ощущению с состоянием религиозного экстаза, внутренними беседами с Богом или с массовыми исцелениями больных.

— Однако чудо все же остается чудом, — не отступал отец Сесил.

Однако, к изумлению Фарука, за него вступился отец Джулиан.

— Я совершенно согласен с доктором Даруваллой в том, что его переход в христианство трудно назвать каким-то чудом, — сказал отец Джулиан.

Признаться, Фарук почувствовал обиду. Если бы он стал рассказывать о своем опыте перехода в христианство, то изобразил бы его как чудо маленького масштаба. Вообще-то доктор робел, когда рассказывал о своей жизни во Христе, поскольку на его теле не отмечалось ран, хотя бы отдельно напоминавших стигматы распятого Христа. Из ран у него не капала кровь. Однако Дарувалла обиделся, когда отец ректор заявил, что его религиозный опыт трудно квалифицировать как чудо. Такой выпад еще сильнее разжег в докторе чувство уязвленного достоинства и дал повод сомневаться в отношении распространенного мнения о великолепном образовании иезуитов. Вокруг все постоянно твердили о том, что иезуиты более святы и больше знают, чем другие священники!

Однако сообщение по телефону было о другом. Оно имело отношение к брату-близнецу Дхара. Впервые за всю славную 125-летнюю историю церковь и колледж Святого Игнатия посещал американский миссионер — иезуиты называли его схоластиком. Как понял Дарувалла, гость долго постигал тонкости религиозной, философской учености и принял определенные обеты. Однако, и доктор это также знал, потребуются еще годы, пока схоластика рукоположат в сан священника. Наверное, для него это будут годы душевных исканий и окончательной проверки, насколько он тверд в выполнении обетов, которые вызывали у Фарука дрожь. Соблюдать целомудрие, жить в нужде и послушании — как это непросто. Но ты поклялся…

С трудом можно представить, что потомок голливудского сценариста Дэнни Миллса будет стремиться к нищете. Еще труднее вообразить, что отпрыск Вероники Роуз сделает целомудрие своим образом жизни. Дарувалла отдавал себе отчет, что знает далеко не все, входящее в иезуитское понятие послушания, и если бы один из просвещенных иезуитов попытался объяснить ему содержание этого обета, его слова были бы полны лицемерия, уклончивых ответов и двусмысленности, после чего доктор имел бы столь же туманное представление о послушании у иезуитов.

По общему мнению, иезуиты всегда были интеллектуально развитыми и хитрыми, поэтому Фаруку тяжелее всего оказалось представить подобные качества у сына киношников. Даже Дхар, получивший хорошее европейское образование, не является интеллектуалом.

Но именно в этот момент Дарувалла вспомнил, что Дхар и его брат-близнец могли являться произведением генов Невила Идена, а он производил впечатление умного и хитрого человека. Вот загадка! Что же это за сорокалетний мужчина, который все еще учился, чтобы стать священником! Какие жизненные катастрофы вынудили его избрать религиозную стезю? По мнению Фарука, лишь тяжкие ошибки и крушение иллюзий могли привести человека к исполнению обетов, носящих такой откровенный репрессивный характер.

Отец Сесил прокричал по телефону, что «молодой Мартин» в своем письме упомянул Даруваллу как «старого друга семьи». Итак, схоластика зовут Мартин Миллс. Тут Фа рук вспомнил, что Вера уже писала об этом. Не так уж он молод, но для 72-летнего отца Сесила Мартин Миллс мальчишка. Дальнейшее сообщение святого отца изумило Фарука.

— Вы знаете, когда точно он приедет? — спрашивал отец Сесил.

— Что имеет в виду святой отец, задавая свой вопрос, — подумал Фарук. — А разве сам он этого не знает?

Оказалось, ни отец Джулиан, ни отец Сесил не запомнили времени приезда гостя и проклинали брата Габриэля, потерявшего письмо из Америки.

Брат Габриэль, который прибыл в Бомбей после гражданской войны в Испании, где сражался на стороне коммунистов, положил известность церкви Святого Игнатия, собрав для нее коллекцию русских и византийских икон. Когда десятилетний Фарук учился в колледже при церкви, брату Габриэлю было лет 26 — 28. Дарувалла вспомнил, что в то время он усердно изучал язык хинди и диалект маратхи, а по-английски говорил с мелодичным испанским акцентом. Перед глазами доктора возник образ невысокого и полного человека в черной сутане, возглавлявшего армию уборщиков, которые своими вениками поднимали тучи пыли с каменных полов. Доктор вспомнил, что брат Габриэль надзирал над слугами, кухонными рабочими, садовниками, прачками и почтальонами. Однако страстью его жизни осталось коллекционирование икон. Брат Габриэль остался в его памяти как доброжелательный, энергичный человек, не похожий ни на священника, ни на интеллектуала. Дарувалла подсчитал, что сейчас ему около 75 лет, в этом возрасте потерей письма никого не удивишь.

Значит, никто точно не знал, когда приезжает брат-близнец Дхара! Отец Сесил уточнил, что американец сразу же приступит к преподаванию, поскольку в иезуитском колледже не делали каникул в Рождественскую неделю. Действительно, Фарук припомнил, что праздничными у них считались лишь день Рождества Христова и Новый год. Должно быть, родители других вероисповеданий все еще предъявляют претензии к руководству колледжа, уделяющему Рождеству слишком большое внимание.

Следующий вопрос отца Сесила вызвал у Фарука панику. Не встретится ли с ним молодой Мартин до того, как он прибудет в церковь Святого Игнатия, и не получал ли доктор известие от американца?

Брат-близнец Дхара может появиться с минуты на минуту, а сам Дхар об этом ничего не знает. Наивный американец прилетит в аэропорт Саха между 2. 00 и 3. 00 утра, когда прибывают все рейсы из Европы и Северной Америки. (Доктор считал всех американцев, приезжающих в Индию, наивными.) В этот ранний час колледж и церковь Святого Игнатия окажутся закрытыми наподобие замка, армейской казармы, лагеря военнопленных или монастыря. Если священники и братия не знают точно, когда прилетает Мартин Миллс, никто не будет его ожидать, не оставит дверь открытой, не включит свет. Поэтому озадаченный миссионер может оказаться у дома доктора в три или четыре часа утра.

Фарук не помнил, что знает Вера. Сообщил ли он этой ужасной женщине свой домашний адрес или указал адрес госпиталя для детей-калек? Разумеется она написала ему о клубе Дакуорт. Это оказалось единственным, что она помнила об Индии и Бомбее. Несомненно, она гнала от себя прочь воспоминания о корове.

— Будь прокляты проблемы других людей! — с досадой пробормотал Дарувалла, который был аккуратным, педантичным человеком, поскольку работал хирургом. Неряшливость отношений между людьми его просто коробила, особенно когда он чувствовал ответственность за их жизнь. Что случилось с человеческими существами, если они превратили в хаос основополагающие отношения между родителями, детьми, их родственниками?

Доктор не хотел прятать Дхара от его брата. Он не хотел причинить боль Дэнни Миллсу, предъявив жестокие свидетельства лживых поступков его жены. Скрывая их, он этим защищал Веру. А Дхар, узнав некоторые подробности жизни матери, испытывал такое отвращение, что уже к двадцати годам потерял к ней всякий интерес. Он не хотел ни видеть ее, ни встречаться с ней, чего не скажешь об отце — желание узнать о нем как можно больше долго не оставляло Дхара, однако впоследствии он смирился с тем фактом, что никогда не узнает, кто он.

В свои 39 лет Джон Д привык к своему положению, но кто не захочет познакомиться, даже просто встретиться с братом-близнецом?

— Мартин, вот твой брат. Придется привыкнуть к этой мысли, — репетировал Дарувалла то, что он скажет кандидату в священники, внутренне полагая, что все миссионеры в какой-то степени простоваты, если не придурковаты. Посвятив Мартина в эту тайну, он хорошо накажет Веру, размышлял Дарувалла. А может быть, случится и другое — узнав обо всем, Мартин выбросит из головы эту блажь и не уйдет из мира. В докторе заговорило английское начало, которое взвивалось на дыбы при одном упоминании об обете целомудрия, как он ужасен!

Фарук вспомнил, что его отец говорил о целомудрии, исходя из опыта Махатмы Ганди. Великий Ганди женился в 13 лет, а в 37 принял обет полового воздержания.

— По моим подсчетам, — говорил старый Ловджи, — у него было 24 года секса. Многим за всю жизнь не удается продержаться так долго. Итак, Махатма выбрал путь полового воздержания после 24 лет сексуальной активности. Это был долбаный любитель женщин, вокруг которого крутились десятки дамочек, подобных Марии Магдалине!

Отец говорил это с видом и тоном величайшего знатока, Фарук до сих пор представляет и слышит его. Он вообще был резок, напорист, насмешлив — и когда хотел кого-то дискредитировать, и когда кому-то давал советы. Тоном самозваного эксперта он судил о медицинских проблемах, высмеивал предрассудки. Обращаясь к любому человеку и по любому поводу, Ловджи Дарувалла вкладывал в свои слова неизменный пафос, сделавший его известным человеком в Индии времен ее борьбы за независимость и отделения от Пакистана, который авторитетно излагал свои мысли о необходимости медицины катастроф.

— В случае необходимости проводите ампутации и обрабатывайте тяжелые ранения, прежде чем заниматься переломами и кровотечениями. Лучше всего, если таковые имеются, оставлять все ранения головы для специалистов, — поучал Ловджи.

Досадно, что подобный умный совет был обращен к делу кратковременному, хотя и посейчас энтузиасты все еще говорят о медицине катастроф как о стоящем деле.

Этим воспоминанием доктор Дарувалла отдал дань прошлому и попытался вернуться к реальности — мелодраме с братом Дхара. Проблема встала перед ним в полный рост. И тут его осенило. Не стоит усложнять. Именно Дхар, а не он, должен решить, узнает ли бедный Мартин Миллс, что у него есть брат-близнец. Мартин не тот человек, которого Дарувалла знал и любил. Именно любимый Джон Д будет принимать решение — знакомиться или не знакомиться со своим братом. И пусть катятся к черту Дэнни и Вера, весь тот хаос, который они сотворили из своей жизни. Особенно пусть катится Вера. Фарук прикинул, что ей уже 65 лет, а ее мужу — на десять лет больше. Они достаточно совершеннолетние, чтобы достойно перенести весь скандал от разоблачения.

Так он думал, пока не прослушал запись следующего телефонного звонка, после которого проблемы с близнецом и Дхаром показались ему мелкими и тривиальными.

— Говорит Пател, — послышался голос, сразу же поразивший Даруваллу своей беспристрастностью интонаций.

Анестезиолог Пател? Рентгенолог Пател? Имя принадлежало человеку родом из штата Гуджарат. В Бомбее мало людей с таким именем. Затем с внезапным ощущением холода внутри, почти таким же, как голос автоответчика, Фарук понял, кто это. Говорил заместитель комиссара полиции Пател, настоящий полицейский, наверное, единственный в бомбейской полиции человек из штата Гуджарат. Подавляющее большинство местных полицейских, вероятно, были выходцами из штата Махараштра.

— Доктор, нам необходимо обсудить совершенно другой вопрос, но без Дхара. Пожалуйста, я хочу с вами поговорить наедине. — Детектив повесил трубку. Звонок его оказался таким же коротким, как и сообщение.

Если бы доктор так не разволновался, он бы ощутил профессиональную гордость сценариста. В его фильмах Инспектор Дхар был наделен такой же краткостью при телефонных разговорах, особенно когда диктовал сообщения на автоответчик. Однако сценаристу было не до гордости за точность характеристики своего героя. Вместо этого все его существо заполнил тревожный интерес к тому, что детектив Пател назвал совершенно другим вопросом, требующим обсуждения, и почему эту тему не следовало поднимать в присутствии Дхара. А не узнал ли полицейский чего-то нового относящегося к преступлению?

Был ли это еще один ключ к загадке убийства мистера Лала или другая угроза Дхару? Или «другой вопрос» касался убийства проституток в жизни, а не в кинофильме? Сначала голос Патела, затем следующее сообщение швырнули его в прошлое, откуда он с таким трудом выбрался. Снова эти воспоминания. И не только они.

Старые страхи и новая угроза

Звонок повторяется уже двадцать лет — в Торонто и Бомбее, дома и на работе. Безуспешно Дарувалла пытался определить откуда идет сигнал. Звонили всегда из общественных телефонов на почтах, в вестибюлях отелей, из аэропортов и госпиталей.

Жестокий, циничный голос цитировал указание старого Ловджи Даруваллы для добровольцев отрядов медицины катастроф.

— Делайте вначале ампутации и лечите тяжелые ранения. Когда дело дошло до ампутаций, то голова твоего отца отлетела, отлетела совсем от тела! Я видел, как тело осталось сидеть на месте, пока пламя не охватило машину. А потом, когда дело дошло до тяжелых ранений конечностей, его руки все не могли отпустить руль, даже несмотря на то, что пальцы уже горели! Я видел, как горят волосы на его руках, пока не собралась толпа и не пришлось смываться. Твой папаша говорил: «Лучше оставлять ранения головы для специалистов»? Когда дело доходит до ранения головы, то здесь я специалист! Я оторвал ему голову! Я смотрел, как он горит. Говорю тебе, что он это заслужил. Этого заслуживает вся ваша семья! — гремел голос из автоответчика.

Эту угрозу он слушал двадцать лет подряд, однако она действовала на него с одинаковой силой. Сейчас он дрожал в своей спальне так же, как дрожал сотни раз до этого. Его сестре в Лондоне никто не угрожал. Может быть, ее спасало то, что звонивший не знал ее новой фамилии после замужества. Джамшеду в Цюрих тоже звонили. В полиции знали об этих угрозах, их удалось записать на магнитофонные ленты. Как-то в Цюрихе братья с женами несколько раз прослушивали запись. Никто из них не смог опознать говорившего человека, однако к удивлению братьев их жены пришли к единодушному мнению о том, что звонила женщина. Все время Фарук и Джамшед считали, что это был мужчина, но сестры с жаром утверждали, что в их жизни сбывалось то, в чем они обе были уверены. Поэтому Джулия и Джозефина твердо стояли на своем: звонила женщина.

Когда они спорили об этом, к Джамшеду на обед пришел Джон Д. Все решили, что Инспектор Дхар должен взять на себя роль судьи: в конце концов у него был тренированный и хорошо поставленных голос, он владел вопросом профессионально. Джон Д прослушал запись лишь один раз.

— Звонит мужчина, который старается, чтобы его голос звучал, как женский, — уверенно заключил Дхар.

Доктор Дарувалла вышел из себя не столько от самого вывода, который он считал бессмысленным, сколько от менторского тона Джона Д. Актер говорил так, будто играл роль детектива. Именно из художественного фильма появилась у него эта высокомерная и самоуверенная манера речи!

Всех не устроило заключение Джона Д, поэтому актер был вынужден прокрутить пленку еще два раза. Теперь он говорил совсем другим тоном:

— Прошу прощения, я ошибся. Это — женщина, которая имитирует голос мужчины.

— Прокрутите пленку назад и включите еще раз. — Дарувалла хотел, чтобы Инспектор Дхар еще раз убедился в том, что сказал. В его голосе звучало извинение, но не было еще достаточной уверенности.

На этот раз с ним согласились все: да, звонила женщина. Ее английский был почти отличным и звучал так, будто говорил англичанин. Однако некоторые шероховатости выдавали индийский акцент. И все они по-прежнему считали, что никогда прежде не слышали этого голоса.

— Я сделал это. Я оторвал ему голову. Я смотрел, как он горит. Говорю тебе, что он этого заслужил. Этого заслуживает вся ваша семья! — все эти двадцать лет говорила женщина более сотни раз. Кто она? Откуда такая ненависть? И действительно ли она сама сделала это? Ее ненависть могла бы быть более сильной, если бы она не совершила преступление. Тогда зачем же брать на себя ответственность за него? За что можно так сильно возненавидеть Ловджи Дарувгишу? Фарук знал, что его отец наговорил много неприятных вещей, однако, насколько ему было известно, он лично не сделал никому ничего плохого. В Индии легко можно предположить, что причиной любого насилия является либо месть политических оппонентов, либо оскорбление религиозных чувств. Когда такой выдающийся и известный человек, как Ловджи Дарувалла, был взорван в машине, преступление автоматически отнесли в разряд заказного убийства. Однако Фарук сомневался. Может, кто-то возненавидел его отца и убил его? И это обычное преступление из мести?

Дарувалле трудно было представить такое, особенно представить женщину, затаившую на его отца личную обиду. Затем он подумал о смерти мистера Лала. Насколько личной могла оказаться ненависть его убийцы по отношению к Инспектору Дхару, если он угрожал, что погибнут и другие члены клуба, если там останется Дхар. А не ошиблись ли они, считая кинообраз полицейского инспектора виновным в возбуждении такой ярости? Неужели милый Джон Д имеет какие-то личные неприятности? Неужели они-то и стали причиной смертельной ненависти?

Доктор Дарувалла почувствовал стыд за то, что так мало интересовался личной жизнью Дхара. Стыд и испуг — как бы Джон Д не подумал, что ему безразличны его личные дела. Несомненно, молодой человек не имел никаких романов, пока находился в Бомбее. По крайней мере, он сам так говорил. На публике он появлялся в обществе кинозвезд, доступных мужчинам, что скорее всего было рассчитано на возникновение очередных скандальных слухов, которые затем опровергались в прессе обоими киноактерами. Вряд ли эти демарши входили в разряд «личных отношений», так, обычный рекламный способ поддержать внимание журналистов.

Разумеется, кинофильмы об Инспекторе Дхаре озлобляли очень многих, что в Индии могло закончиться плачевно. Тем не менее явная абсурдность убийства мистера Лала показывала наличие у убийцы такой ненависти, которая выходила за рамки реакции зрителей на Дхара.

Следующее телефонное сообщение от режиссера всех его фильмов о полицейском инспекторе словно укладывалось в общее русло: Балрай Гупта спрашивал доктора Даруваллу, когда именно выпускать на экраны новый фильм об Инспектора Дхаре. Чувствительный вопрос. Из-за убийства проституток публика в целом отрицательно реагировала на последний фильм, Гупта отложил выпуск готовой киноленты на экран и теперь сильно беспокоился.

Про себя доктор решил, что не хочет чтобы кто-либо ее видел, однако он знал, что дальнейшее не в его власти и силах. Он не мог и дальше давить на психику режиссера фильма и взывать к его гражданской ответственности за социальные последствия показа фильма. Слишком недолгим оказалось сочувствие Гупты к убитым проституткам.

— Говорит Гупта. Как ты относишься к тому, что новый фильм вызовет новые обиды и тот, кто убивал «девочек в клетке», может переключиться на другое! Мы покажем зрителям нечто иное, они просто сойдут с ума и у них шарики закатятся за ролики. Тем самым мы поможем проституткам! — воскликнул режиссер фильма, обладавший логикой политического деятеля.

Доктор не сомневался, что новый фильм заставит сойти с ума очередную группу зрителей. Одно только его название — «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия» — заденет всех этнических персов Индии, поскольку башни являются местом захоронения мертвых членов клана Парси. В Башнях Безмолвия всегда лежали голые тела мертвецов этого клана. Именно поэтому доктор Дарувалла решил, что именно трупы привлекли внимание того первого грифа, которого он увидел над полем для гольфа спортивного клуба Дакуорт. Разумеется, персы всегда защищали свои башни, доктор знал это отлично, поскольку сам принадлежал к клану Парси.

В сценарии нового фильма об инспекторе кто-то убивал западных хиппи и клал их тела в Башни Безмолвия. Многие индийцы, которые и без того не выносили американских или европейских хиппи, уже привыкли к традиционным обрядам персов, и Башни Безмолвия стали составной частью традиционной культуры Бомбея. Увидев фильм, этнические персы почувствуют к нему отвращение, другие жители города отвергнут фабулу фильма как явный бред. Ни один человек в Бомбее не осмеливается даже близко подойти к башням. И члены клана Парси не являются исключением, когда это не относится к мертвым. Доктор с гордостью подумал, что изюминка сценария скрыта в том, каким образом тела убитых попали в Башни и как отважный полицейский инспектор раскрыл эту загадку.

Доктор смиренно подумал, что больше не в силах затягивать выпуск фильма на экраны. Он может лишь попытаться разбить аргументы Балрая Гупты, требующего показать фильм немедленно. Кроме того Фа рук любил искаженный магнитофоном голос режиссера гораздо больше, чем тот, который слышал в реальной жизни. Доктор прокручивал запись на повышенной скорости.

Пока он занимался этой игрой, в автоответчике пришел черед последнего звонка. Женский голос вначале показался ему незнакомым.

— Это — доктор? — Так мог спросить человек, потерявший последние силы и не выходивший из затяжной депрессии. Женщина говорила так, будто ее рот широко открывался и челюсть постоянно отвисала. Можно было представить, что у нее каменное лицо. Акцент явно указывал на то, что она выросла в Северной Америке. Однако специалист предположил бы, что это средний запад США или прерии Канады. Быть может, она жила в Омахе, Сиух-сити, в Регине или в Саскатуне. — Это — доктор? Я знаю, кто ты на самом деле, и знаю, чем ты на самом деле занимаешься. Расскажи об этом настоящему полицейскому. Расскажи о том, кто ты на самом деле, расскажи, что ты делаешь. — Женщина очень неловко повесила трубку, будто пыталась швырнуть ее на рычаг, однако промахнулась и не могла избавиться от еле сдерживаемой ярости.

Фарук сидел, дрожа всем телом. Служанка возилась в столовой, накрывая на стол и стукая приборами. Вот-вот она скажет Дхару и Джулии, что доктор дома и пора приступить к затянувшемуся ужину. Он давно готов. Джулия будет недоумевать, зачем он тайком пробирался в спальню, словно вор. На самом деле Фарук и чувствовал себя вором, только не знал точно, что он украл и кого ограбил.

Перемотав пленку, доктор Дарувалла снова прослушал последнее сообщение. Эта угроза была совершенно иной. Фарук, изо всех сил сконцентрировавший внимание на содержании разговора, почти совсем не заметил ключа к давней загадке. Кто же ему звонил? Доктор подозревал: в итоге кто-нибудь обнаружит в нем создателя фильмов об Инспекторе Дхаре.

Эта часть сообщения его не удивила. Однако звонивший говорил что-то о настоящем полицейском. Почему кто-то думает, что заместитель комиссара полиции о чем-то знает?

— Я знаю, кто ты на самом деле, и знаю, чем ты на самом деле занимаешься, — сказал голос. Ну и что из этого, подумал сценарист. — Расскажи о том, кто ты на самом деле, расскажи, что ты делаешь. — Фарук удивленно подумал, почему он должен это делать. Затем он несколько раз прослушал первую фразу, на которую вначале не обратил внимания. Он прокручивал опять и опять слова «Это — доктор? » до тех пор, пока руки у него не стали трястись и он не начал перекручивать пленку так, что все время попадал на слова Гупты, убеждавшего его в необходимости немедленно выпускать на экраны новый фильм об Инспекторе Дхаре.

— Это — доктор? — спросил голос, от которого сердце Даруваллы замерло, чего до этого с ним никогда не случалось. Не может быть, чтобы это была она! Однако Фарук уже знал: это именно та женщин а. Не может быть! После стольких лет! Однако только она способна была все так вычислить.

— Фарук! А я и не знала, что ты дома! — воскликнула его жена, появившись в спальне.

Доктор подумал, что он не дома, а в очень и очень чужой для себя стране.

— Любимая, — мягко сказал Фарук по-немецки. Джулия знала — когда муж переходил на ее язык, он либо чувствовал прилив нежности, либо находился в затруднительном положении.

— Что с тобой, любимый? — в свою очередь спросила она и подошла ближе к нему, так близко, что могла чувствовать его дрожь. Она обняла Фарука.

— Пожалуйста, послушай вот это. Bitte, — сказал он.

Когда Джулия начала слушать, Фарук по выражению ее лица понял, что она повторяет его ошибку, концентрируя все внимание на содержании послания.

— Не пытайся понять, о чем она говорит. Подумай о том, кто она, — попросил Дарувалла, видя, как меняется выражение лица Джулии. — Неужели это она?

— Но эта женщина намного старше, — быстро нашлась жена.

— Так ведь прошло двадцать лет, Джулия! Сейчас она намного старше, чем была тогда, — не согласился Дарувалла.

Они прослушали запись еще несколько раз.

— Да, думаю, это — она. Однако какая связь между ней и тем, что сейчас происходит? — в конце концов задала вопрос Джулия.

Доктор Дарувалла сидел в своей спальне, одетый в похоронный костюм цвета морской волны, в ярко-зеленом галстуке с попугаем, комично подчеркивавшим заурядность костюма. Доктор боялся, что он это знает.

«Прогулка по небу»

Прошлое окружало его, подобно многоликой толпе. Одно лицо там казалось знакомым, но чье оно, это лицо? Как обычно в таких случаях мысленно доктор обратился к цирку. Спасительным маяком для него оказался «Большой Королевский цирк». Инспектор манежа Пратап Сингх был женат на симпатичной женщине по имени Сумигра, которую все звали Сумм. На вид ей можно было дать лет тридцать, в крайнем случае — сорок. Она не только выполняла роль матери для многочисленных детей-актеров, но и выступала как талантливая акробатка в номере под названием «Двухколесный велосипед». Напарница ее, Суман, приходилась приемной сестрой Пратапу Сингху. Суман, которой было уже около тридцати, не вышла замуж, и когда Дарувалла в последний раз видел ее, она была маленькой мускулистой красавицей и лучшей акробаткой труппы. В переводе ее имя означало не то «цветок розы», не то «запах цветов розы», а может быть, вообще запах всех цветов? Фарук так и не узнал точного перевода ее имени, как не знал, когда Суман взяли в семью Сингха, и кто конкретно это сделал.

Впрочем, значения это не имело, поскольку дуэт Суман и Суми пользовался огромной популярностью. Они виртуозно владели велосипедом, ездили задом наперед, могли передвигаться, лежа на сиденье, крутя педали руками, могли держаться на одном колесе и даже крутили педали, сидя на руле. Фарук блаженствовал, наблюдая, как две хорошенькие женщины слаженно работают на манеже. Однако Суман являлась звездой цирка, ее сольный номер «Прогулка по небу» был коронным в программе «Большого Королевского цирка».

Пратап Сингх учил Суман ездить «по небу», увидев нечто подобное по телевизору. Как Фарук и предполагал, номер придумали в каком-нибудь европейском цирке. Инспектор манежа, просто помешанный на тренировке как людей, так и животных, перенес ее в их семейную палатку. Он натянул под крышей подобие веревочной лестницы. Устройство висело горизонтально по всей длине палатки, и в местах, где у обычной лестницы были ступеньки, Пратап сделал веревочные петли. Суман вставляла ноги в две таюгх петли и повисала вниз головой. Женщина раскачивалась из стороны в сторону, а ее ступни плотно стягивались петлями. Смысл тренировки заключался в том, чтобы научиться держать ступни под правильным углом к лодыжкам. После того, как акробатка набирала необходимую скорость движения, она начинала «идти» вверх ногами с одного конца лестницы на другой, раскручиваясь и вынимая ноги из одной петли и вставляя их в другие петли. При этом голова женщины находилась всего в нескольких сантиметрах от грязного пола их палатки. Пратап Сингх стоял рядом, готовый поймать ее в случае падения.

Однако когда Суман выполняла свой номер «Прогулка по небу» под куполом циркового шатра, ее голова находилась почти в 27 метрах от грязного пола, вдобавок она не пользовалась страхующей сеткой. Даже если бы Пратап Сингх попытался поймать женщину в момент падения, погибли бы они оба. Если бы инспектор манежа попытался добежать до того места, куда падала акробатка, он уменьшил бы силу удара, однако погиб бы сам.

Веревочная лестница имела восемнадцать петель, и публика в гробовом молчании считала шаги Суман. Сама артистка никогда их не считала, она говорила, что гораздо лучше «просто идти». Пратап не советовал ей смотреть вниз, потому что между куполом и далекой землей находились лишь перевернутые вверх лица, которые смотрели на нее и ждали ее падения.

Прошлое для Даруваллы походило на эти качающиеся, перевернутые лица. Лучше всего на них не смотреть. Это правило он хорошо усвоил.

9. ВТОРОЙ МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Перед обращением в христианство Фарук насмехается над верующими

Двадцать лет назад, когда его привлекла в Гоа эпикурейская ностальгия по хорошо приготовленной свинине, которой индийская кухня уделяет мало внимания, а в Гоа она является коронным блюдом, доктор Дарувалла был обращен в христианство большим пальцем на правой ноге. О своем обращении он говорил с величайшей насмешливостью, подразумевая, однако, совсем не то, что он недавно видел чудесно сохранившуюся мумию святого Франциска Ксавьера. До того, как на доктора снизошло Божественное Откровение, он даже насмехался над останками святого, которые хранились в Старом Гоа, в стеклянном саркофаге базилики Де Бом Иисус.

Фарук представлял, что виной этому были не мощи миссионера, а желание позлить Джулию, поиграть ее религиозными чувствами. Вообще-то его жена не была примером глубоко верующей католички, и часто радовалась по поводу того, что непременное посещение церкви осталось где-то далеко, вместе с годами детства в Вене. Тем не менее накануне их свадьбы Фарук получил утомительные религиозные наставления от венского пастора. Фарук шел на поводу религиозных традиций только для того, чтобы успокоить тешу, — так он думал. Но даже и в этом случае Фарук, поддразнивая Джулию, называл церемонию освящения колец «ритуалом по омовению колец» и притворялся, что недоволен этой католической традицией, чего на самом деле не было. На самом деле доктор с удовольствием говорил священнику, что хотя он и не крещен, но всегда «верил в существование чего-то». Правда, в то время он не верил ни во что и мягко лгал священнику и теще, что не возражает, если его детей воспитают в духе римской католической церкви. Достигнутое соглашение с Джулией на этот вынужденный и совершенно невинный обман требовался для спокойствия ее матери.

Вообще-то крещение не принесло дочерям никакого вреда. Пока мать Джулии была жива и приезжала в Торонто посмотреть внучек или когда они всей семьей приезжали в Вену, никто не испытывал неудобств от посещения воскресной мессы. Фарук и Джулия говорили маленьким дочерям, что тем самым они делают бабушку счастливой. Дети хорошо воспринимали эту традицию и посещение храма приравнивалось к почетной обязанности, которая доставляет удовольствие члену их семьи, истинно верующему человеку. Никто не выступал против таких случайных демонстраций веры во Всевышнего, непривычных для них всех, может быть, даже и для тещи. Иногда Фарук думал, что мать Джулии проходила через все этапы богослужения только для того, чтобы доставить и м такое удовольствие.

Как правильно предполагали члены семьи, со смертью матери Джулии их вера еще более ослабла, а посещения церкви практически совсем прекратились. Вспоминая прошлое, доктор Дарувалла понял, что и дочери его восприняли религию со всеми этапами богослужения как необходимость доставить кому-то удовольствие. После того, как доктор принял христианство, они доставляли удовольствие ему, проходя через ритуалы венчания, соблюдая другие церемонии, предусмотренные обычаями канадской англиканской церкви. Возможно, поэтому отец Джулиан оказался так скептически настроен по отношению к чуду вступления Даруваллы в лоно церкви. Как считал отец ректор, то, что это случилось, могло быть только маленьким чудом. Другими словами, если бы доктор стал просто католиком, это вообще не было бы чудом.

Когда Фарук подумал, что пришло время поехать в Гоа, он сказал отцу:

— Для Джулии поездка будет чем-то вроде второго медового месяца.

— Какой может быть медовый месяц, — спросил Ловджи, — если вы берете с собой детей? — Его очень обижало, что им с женой не оставляют всех трех внучек.

Но Фарук знал, что девочки, которым исполнилось 11, 13 и 15 лет, не вынесут попечения двух стариков. Для них пляжи Гоа более манящая перспектива, чем возможность побыть с дедушкой и бабушкой. Тем более, что на отдыхе должен оказаться и Джон Д — все трое были влюблены в приемного старшего брата, охотно подчинялись ему и ловили каждое его слово. Под таким присмотром они готовы были оставаться как можно дольше.

В июне 1969 года Джону Д исполнилось 19 лет. Это был очень симпатичный европеец, особенно с точки зрения дочерей Даруваллы. Разумеется, Джулия и Фарук тоже восторгались красивым парнем, однако больше ценили его терпение и выдержку в обращении с девочками, чем привлекательную внешность. Не каждый юноша в его возрасте выдержит пылкое обожание трех несовершеннолетних девчонок, однако Джон Д был с ними приветливым и милым. Из-за того, что Джон получил образование в Швейцарии, его не напугают толпы «придурков», заполнивших все Гоа. Так думал Фарук, зная, что в 1969 году европейских и американских хиппи в Индии называли «придурками».

— Моя дорогая, — обращался Ловджи к Джулии, — что он называет «вторым медовым месяцем»? Он берет вас с дочерьми на грязные пляжи, где дебоширят придурки-хиппи, и все это из-за любви к жареной свинине!

С таким благословением молодая поросль семьи Дарувалла отбыла в бывшее владение Португалии. Фарук объяснил Джулии, Джону Д и равнодушным к его словам дочерям, что церкви и католические соборы Гоа самые пышные и безвкусные памятники христианства в Индии. Доктор Дарувалла считался знатоком архитектурных памятников Гоа. Он наслаждался монументальностью и массивностью зданий, однако порицал архитектурные излишества, хотя допускал их в еде.

Фарук сравнивал собор святой Катрин да Се, а также церковь Францисканцев с непримечательным на первый взгляд собором Святого Креста, отдавал ему предпочтение, но больше всего он восторгался базиликой Де Бом Иисус, что вовсе не свидетельствовало о его снобизме в архитектуре. Доктора забавляла глупость паломников, среди которых были даже индусы, толпившихся вокруг базилики в желании увидеть мумифицированные останки святого Франциска.

Многие в Индии думают, что святой Франциск принес больше пользы делу распространения христианства в этой стране после своей смерти, чем во время краткого пребывания там в течение всего нескольких месяцев при жизни. Монаха похоронили на маленьком острове недалеко от берега современного Гуанчжоу. Однако после того, как Франциск испытал дополнительное унижение от эксгумации трупа, люди заметили, что он почти совсем не разложился. Его чудесным образом сохранившиеся останки отвезли на корабле назад в Гоа, где они начали собирать толпы сумасшедших паломников. Больше" всего Фарук любил ту часть истории Франциска, которая была связана с необычным происшествием: в молитвенном экстазе некая женщина откусила палец правой ноги Ксавьера. И тогда Ватикан потребовал, чтобы его правую руку на корабле отправили в Рим. Если бы не такое подтверждение нетленности мощей, святого Франциска никогда бы не канонизировали.

О, как эта история нравилась Дарувалле! С каким страстным вниманием обозревал он реликвию, одетую в богатые покровы и помещенную в золотой саркофаг, инкрустированный изумрудами. Доктор предположил, что святого Франциска хранили под стеклом и на вершине остроконечного монумента для того, чтобы отбить охоту у других паломников, готовых доказать свою преданность, откусывая конечности святого. Посмеиваясь про себя, но сохраняя почтительное выражение лица, доктор осмотрел мавзолей со сдержанно-радостным чувством. Все вокруг, включая и саркофаг, оказалось разрисовано изображениями миссионерских подвигов Ксавьера. Однако ни картинки о приключениях святого, ни серебро, хрусталь, алебастр, полудрагоценные камни, ни даже розовый мрамор не произвели на Фарука такого впечатления, как откушенный палец ноги.

— По-моему, это — настоящее чудо! Увидев такое, даже я стану христианином! — скажет доктор.

В менее игривом настроении Фарук изводил супругу длинными рассказами о святой инквизиции в Гоа, когда религиозное рвение миссионеров, пришедших с португальцами, выразилось в насильственном обращении в христианство, в конфискации имущества индийцев, уничтожении индийских храмов, сжигании еретиков, а также в организации пышных манифестаций, демонстрирующих религиозную преданность верующих. Вероятно, старому Ловджи понравились бы рассуждения сына в столь безбожном стиле. А Джулию это раздражало. В такие моменты Фарук очень напоминал своего отца. Миссис Дарувалла суеверно пугалась, когда при ней оскорбляли религиозные чувства.

— Я же не издеваюсь над тем, что ты не веришь в Бога, так что не возлагай на меня вину за действия инквизиции и оставь в покое палец бедного святого Франциска, — выговаривала она мужу.

Доктора включили

Фарук и Джулия лишь изредка действительно ругались друг с другом, но оба ценили дружескую шутку и розыгрыш. Из-за того, что на людях они не пытались сдерживать беззлобных перебранок, обычные наблюдатели могли увидеть в них довольно скандальную парочку. Во всяком случае именно так думал персонал гостиницы, официанты или печальная супружеская чета за соседним столиком, которым нечего было сказать друг другу. В 60-х годах, когда Даруваллы путешествовали всей семьей, к общему шуму добавился холерический темперамент трех их дочерей. Поэтому собираясь в отпуск, семья отклонила несколько приглашений и не поселилась на удобных виллах у друзей в Старом Гоа. Было принято мудрое и дипломатичное решение — не отягощать другие семьи, учесть, что они представляют собой довольно шумное скопище людей. Существовала еще одна скрытая причина их выбора — доктор любил поесть в любое время суток. Продлив жизнь хрупкому португальскому фарфору своих друзей и их мебели из красного дерева, семья остановилась в одном из отелей на берегу, где все выглядело отнюдь не новым, но где дети ничего не могли разбить и где никого не шокировал ненасытный аппетит Даруваллы. Обслуживающий персонал в потрепанной униформе совсем не обращал внимания на перебранки Фарука и Джулии, не говоря уже о безразличных ко всему миру клиентах отеля. Готовили там хотя и не очень вкусно, но обильно, продукты были свежие, а номера выглядели почти чистыми. В конце концов главным здесь было не это, а близкий пляж.

Отель «Бардез» назвал доктору один из молодых членов клуба Дакуорт. Фарук не мог вспомнить точно, кто же хвалил ему этот отель и по какому поводу, в памяти у него остались только обрывки рекомендаций. Жили там в основном европейцы, и Фарук подумал, что это понравится Джулии и поможет Джону Д чувствовать себя свободно. Жена высмеивала его тезис о свободе, заявляя, что абсурдно предполагать, будто молодой человек может чувствовать себя свободнее, чем он уже чувствует. Что же касалось европейских туристов, то они представлялись ей людьми того сорта, с которыми Джулии не хотелось бы общаться. Постояльцы были отнесены к «низшему сорту» даже по стандартам Джона Д. Видимо, обучаясь в цюрихском университете, Джон Д так же морально раскрепостился, как и другие студенты.

В семейном коллективе Джон явно выделялся крепким телосложением, спокойной манерой поведения, особенно на фоне дочерей Фарука. Хотя они не оставили без внимания необычных европейских туристов, однако льнули к Джону Д, поскольку он выступал в роли защитника их безопасности, когда молодые мужчины или женщины в тесемочных юбках-бикини оказывались с ними рядом. На самом деле их притягивало к семье Дарувалла желание получше рассмотреть Джона, тонкая красота которого выделяла его среди всех молодых людей, а 19-летних в особенности.

Даже Фарук любовался Джоном. От Джамшеда и Джозефины он знал, что юношу больше всего интересовало театральное искусство, особенно драматические роли. Однако глядя на Джона, Фарук думал, что брат и его жена ошибаются. Джулия поддержала его. Именно она первая сказала, что Джон Д выглядит, как кинозвезда, что на него хочется смотреть, даже когда он ничего не делает или ни о чем не говорит. К тому же по виду Джона невозможно определить его возраст.

Когда он чисто выбривал лицо, кожа у него оказывалась настолько гладкой, что он выглядел намного младше девятнадцати лет, почти мальчишкой. Но один день без бритвы делал его 25 — 28-летним мужчиной, здравомыслящим, самоуверенным и даже опасным.

— И ты это подразумеваешь, когда говоришь «кинозвезда»? — спросил Фарук жену.

— Это именно то, что привлекает женщин. Он в одно и то же время и мужчина и мальчик, — честно призналась Джулия.

В первые дни отпуска доктор оказался слишком занят, чтобы подумать о потенциальных возможностях Джона в роли кинозвезды. Джулия заставила мужа понервничать, вынуждая его вспомнить, кто же из членов клуба рекомендовал ему отель «Бардез». Разумеется, занятно наблюдать весь этот европейский сброд и колоритных местных жителей, но что, если другие члены клуба тоже отдыхали в этом же отеле? Джулия сказала, что в таком случае они словно бы и не уезжали из Бомбея.

Доктор нервно осматривал отель в поисках заблудившихся членов клуба Дакуорт. Он боялся, как бы супруги Сорабджи загадочным образом не материализовались в кафе-ресторане, как бы чета Баннерджи не выплыла на берег из Аравийского моря, или муж и жена Лал не выпрыгнули внезапно из-за пальмы, чтобы удивить его. А Фаруку хотелось побыстрее успокоиться, сосредоточиться и целиком отдаться литературному творчеству. Он уже давно испытывал такое желание.

Отпуск принес доктору новое разочарование — чтение уже не доставляло ему такого наслаждения, как раньше. Проще было смотреть кино, лениво следить за меняющимися изображениями на экране. Фарук очень гордился тем, что поддерживал интеллектуальную марку и не смотрел индийские фильмы, эти отбросы индийского кинематографа, белиберду из песен и насилия. Однако его захватывали неряшливо отснятые европейские и американские боевики, привлекал крутой киномусор, где все актеры белокожие, мускулистые, бесстрашные.

То, что нравилось Дарувалле на киноэкране, находилось в резком противоречии с тем, что нравилось читать его жене. С собой на каникулы Джулия захватила автобиографию английского писателя Энтони Трол-лопа. Жене нравилось зачитывать ему вслух захватившие ее абзацы — хорошо написанные, занятные или берушие за душу. Однако предвзятое отношение Фарука к Диккенсу перешло и на Троллопа, чьи романы он никогда не одолевал до конца, и чью автобиографию даже и не думал начинать читать. Джулии преимущественно нравилась художественная беллетристика, однако ее муж предполагал, что автобиография романиста — это тоже своего рода беллетристика, поскольку любой писатель не удержится от искушения приукрасить ее.

Увлечение жены заставило доктора задуматься о собственных нереализованных творческих способностях. Если он почти совсем перестал читать, то почему бы не попробовать самому написать что-нибудь? Не автобиографию — это удел людей, уже пользующихся известностью, тех, кто, по мнению Фарука, прожил богатую приключениями жизнь. А доктора никто не знал, жизнь его не содержала ничего захватывающего, и писать автобиографию не имело смысла. Тем не менее доктор подумал, что стоит тайком просмотреть Троллопа, когда жена этого не увидит. Вдруг книга даст ему хоть немного вдохновения, хотя в этом Фарук сильно сомневался.

К сожалению, другой книгой, которую взяла с собой его жена, оказался роман, вызвавший у него некоторую тревогу. Он уже пролистал книгу — содержание ее полностью посвящалось сексу. В дополнение к этому Дарувалла ничего не слышал об этом авторе, что напугало его так же сильно, как и явная эротика романа. Книга относилась к разряду искусно составленных, хорошо написанных романов, и это только усиливало тревогу доктора.

Обычно Дарувалла начинал читать романы с раздражением и нетерпеливо. В отличие от жены, читавшей текст вдумчиво, медленно, словно наслаждаясь, Фарук быстро проглядывал книгу, составляя в уме список мелких замечаний автору, до тех пор, пока не находил в тексте что-нибудь, убеждавшее его, что это — достойная книга. В ином случае он доходил до какой-либо грубой ошибки или явно скучных описаний и на этом чтение кончалось. Составляя для себя плохое мнение о романе, он придирался к Джулии за то, что она получала явное удовольствие от этого произведения. Читательские интересы его супруги казались безграничными, она прочитывала до конца почти все, что начинала. Дарувалла не понимал такой ненасытности.

Итак, в Гоа у них шел второй медовый месяц. фарук не очень вдумывался в это словосочетание. Не особенно он и флиртовал с женой с момента их приезда, кроме того он в испуге искал членов клуба Дакуорт, появление которых могло испортить отдых. Его очень огорчило содержание романа, который привезла с собой жена, хотя книга сексуально его возбудила. Может, Джулия ее еще не открывала. Он-то думал, что она ее читает, а может, она и не смотрела первую страницу. Интересно, что она будет делать со своей привычкой читать ему вслух понравившиеся места? Там же идет подробное описание одного полового акта за другим. Наверняка она слишком возбудится, чтобы прочитать ему эти отрывки. Однако доктор думал, не будет ли он сам возбужден чтением?

Роман настолько сильно его притягивал, что Фарук больше не мог читать его урывками. Он полюбил вдруг гамак, где мог уединиться с книгой, оборачивая ее газетой. Джулия пока не заметила пропажи, должно быть, еще читала Троллопа.

Сцена, захватившая его воображение, встретилась доктору уже на первых страницах. Рассказчик ехал в поезде по Франции. «Девушка напротив меня спала. Уголки ее маленького ротика опускались книзу под тяжестью горьких знаний». Дарувалла сразу почувствовал, что книга хороша, однако он заподозрил, что у нее печальный конец. Доктору никогда не приходило в голову то, что непреодолимым препятствием между ним и серьезной литературой служили трагические развязки произведений. Когда-то в молодые годы он предпочитал книги с плохим концом, но уже забыл об этом.

Книга была написана от первого лица. Уже к пятой главе Даруваллу смутило откровенное пристрастие рассказчика к подглядыванию эротических сцен. В этом была некая извращенность, ему понятная. «Когда она идет, я просто сгораю от желания при виде ее чисто женской походки, крупных бедер и маленькой талии». С присущей ему честностью доктор в этот момент подумал о жене. «В вырезе ее свитера виднелась белая полоска ложбинки между грудями. Я ничего не мог с собой сделать и не отвел от нее быстрого взгляда». Нравится ли

Джулии подобная литература? Пока он размышлял, роман на восьмой главе сделал такой поворот, что доктор почувствовал себя несчастным от зависти и желания. Он подумал: вот и наступил чей-то второй медовый месяц! «Она поворачивается спиной к нему. Одним махом девушка срывает с себя свитер, а потом неуклюжим движением дотягивается рукой до спины и расстегивает лифчик. Он медленно поворачивает ее к себе».

У Даруваллы вызывал подозрение автор, который от первого лица живописал сексуальные переживания путешествующего за границей молодого американца и восемнадцатилетней французской девушки из провинции по имени Анна-Мария. Фарук не понимал, что беспокоящее присутствие автора на страницах книги рождает у читателя такое же нетерпеливое желание продвинуться вперед, подсмотреть, что будет дальше. А дальше Фарук читал: «На следующее утро они опять делают это. Серый свет раннего рассвета. У нее изо рта плохо пахнет».

Доктор истолковал эти слова так, что один из любовников должен умереть, поскольку неприятный запах изо рта по-своему намекал на аморальность происходящего. Фарук хотел бросить чтение, однако это ему не удалось. Он решил, что ему не нравится молодой американец, поскольку того содержал отец и у него даже не было работы. У доктора сердце кровью обливалось от переживаний за француженку, поскольку та потеряла девственность. Доктор не предполагал, что именно так он и должен был реагировать на текст.

Из-за того, что медицинская практика доктора представляла собой дело, состоящее в основном из чистых намерений, он плохо представлял жизнь реального мира, сосредоточившись на врожденных дефектах, деформациях и ранениях у детей, которым он пытался восстановить суставы до полагающейся им кондиции. В реальном мире у людей отсутствовали столь же ясные мотивы поведения.

Дарувалла думал, что он только дочитает эту главу, но уже кончал девятую. В полуденную жару он лежал в гамаке под неподвижными ветвями кокосовых пальм и пальмарека, росших на небольшом расстоянии от пляжа. Запах кокосов, рыбы и соли оттенялся запахом гашиша, плывущим вдоль берега. Там, где пляж заканчивался тропической завесой сплетенных между собой растений, за маленький кусочек тени соревновались между собой прилавок торговца сахарным тростником и вагончик, где продавали коктейли с соком манго. Здесь песок был влажным от выплеснутых из стаканов кусочков льда.

Семья доктора занимала несколько комнат, составлявших целый этаж отеля «Бардез», и огромный балкон. К сожалению, там висел лишь один гамак, который занимал Джон Д. Доктор решил уговорить его вернуться в свою комнату хотя бы на одну ночь. Дарувалле очень хотелось поспать в гамаке на балконе. Они с Джулией могли потерпеть и одну ночь спать раздельно. Так он думал, подразумевая, что они с женой не имели привычки заниматься любовью каждую ночь или даже так часто, как дважды в неделю. И он вздохнул, припомнив, что пришел к ним и второй медовый месяц.

Размышляя над тем, чтобы десятую главу оставить на следующий раз, Фарук внезапно двинулся дальше. Как и полагается хорошему роману, действие, не сулившее ему ничего неожиданного, вдруг нанесло внезапный удар. «Затем торопливо, будто приняв запоздалое решение, он снял одежду и юркнул в постель сзади нее. Такой акт всех нас страшит. Вокруг них в молчании замер город. На молочно-белом циферблате часов стрелки одновременно передвинулись на новое место. Поезда следуют по расписанию. По пустым улицам иногда промелькнут желтые габаритные огни случайной машины, а часы звонят каждые пятнадцать, тридцать и шестьдесят минут. Она касается основания его члена рукой так мягко, будто трогает цветы. Он засунут до конца внутрь нее. Женщина трогает его яйца и начинает медленно извиваться под ним. Все еще полусонный мужчина немножко приподнимается и пальцем дотрагивается до влажного овала ее влагалища. В этот момент он кончает, как бык. На длительное время они остаются соединенными и все еще безмолвными. Именно эти действия скрепляют их союз, делают его таким прочным. Эти грубые животные действия возбуждают в них чувство любви».

Здесь Дарувалла перевел дух и остановился. Он был вынужден остановиться, чтобы скрыть книгой эрекцию своего члена. Она стала возвышаться над нижней частью его живота наподобие маленькой палатки. Он был в шоке, когда среди огненной прозы, на фоне строгой элегантности текста ему на глаза попались эти слова: «член», «яйца», «влажный овал влагалища». Половой акт, совершенный любовниками, получил наименование «животные действия». Прикрыв глаза. Фа-рук подумал, читала ли Джулия эту часть книги? Обычно его не трогало, что она испытывала, читая вслух понравившиеся отрывки из текста. Жена бесхитростно делилась с ним своими переживаниями, однако они редко оказывали какое-либо воздействие на доктора. Теперь Дарувалла почувствовал странную потребность обсудить с ней свое впечатление от книги. И как только он об этом подумал, поднявшийся торчком его член коснулся поразительной книги.

Доктор встретился с человеком, изменяющим свой пол

Открыв глаза, Дарувалла подумал, что он, наверное, умер и проснулся в том месте, которое христиане называют адом: рядом с гамаком, уставившись на него, стояли ОНИ, представители клуба Дакуорт, которых он совершенно не выносил.

— Ты читаешь эту книгу или используешь ее как снотворное? — спросила Промила Рай. Рядом с ней доктор увидел ее единственного уцелевшего племянника, этого противного и когда-то безволосого мальчика Рахула. И сейчас с парнем что-то творилось, поскольку теперь он выглядел как женщина. Разумеется, это был уже не племянник, поскольку у него выросли женские груди. Вполне понятно, от такого зрелища Дарувалла потерял дар речи.

— Ты все еще спишь? — Промила Рай нагнула голову так, чтобы прочесть название романа и фамилию автора, в то время как Фарук крепко прижимал книгу к животу, пытаясь скрыть эрекцию от Промилы и этого ужасного племянника с женскими грудями.

— «Спорт и приятное времяпрепровождение». Никогда не слышала об этой книге, — фыркнула Промила, прочитав вслух название.

— Очень хорошая книга, — заверил ее Фарук.

— Джеймс Солтер. Кто это такой? — с подозрением спросила женщина, прочитав фамилию автора.

— Кто-то очень замечательный, — ответил доктор.

— Ну тогда о чем эта книга? — нетерпеливо дернулась Промила.

— О Франции, о настоящей Франции, — сказал Дарувалла, вспомнив слова из книги.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как он видел тетушку Рай в последний раз. Мать Фарука, Мехер, упоминала о частых поездках Промилы за рубеж, и о том, что операция по омоложению лица прошла у нее не очень удачно. Глядя из гамака снизу вверх, доктор заметил неестественную гладкость кожи под глазами и дряблые участки, которые необходимо было еще натягивать. Женщина напоминала собой чудовищного индюка редкой породы, с огромной бородой, закрывающей складками горло. Стоит ли удивляться, что некий мужчина два раза изменил решение перед алтарем и не взял ее в жены. Скорее могло изумить то, что у него хватило смелости во второй раз так близко подойти к Промиле Рай. Эта женщина, которую старый Ловджи называл «мисс Хавишем номер два», не только оказалась отвергнутой дважды, но выглядела в два раза более мстительной, в два раза более ужасной и вдвое больше извращенной, судя по ее странному племяннику с женскими грудями.

— Ты помнишь Рахула? — спросила доктора Промила и, чтобы удостовериться, насколько внимательно ее слушают, своим длинным пальцем с выступающими на нем сосудами постучала по обложке книги, все еще маскировавшей эрекцию члена. Когда доктор перевел взгляд на Рахула, он почувствовал, что скрывать уже нечего.

— О да, конечно, Рахул! — Дарувалла помнил о нем разные слухи, но ужаснее всего было то, что племянник бурно демонстрировал свои гомосексуальные наклонности, возможно, в память о брате Субдохе. Именно в тот ужасный сезон муссона 1949 года Невил Иден так шокировал Фарука рассказом о диете из спагетти, которая очищает прямую кишку для занятия мужеложеством. Потом они вместе погибли в автокатастрофе. Доктор предполагал, что молодой Рахул сильно переживал смерть брата, но не до такой же степени!

— Рахул уже немного изменил свой пол, — сказала тетушка Промила вульгарным тоном, который можно было объяснить сложностью и непредсказуемостью этих перемен.

— Я еще прохожу изменения, тетушка, и закончен не до конца, — поправил ее Рахул голосом, отражающим борьбу мужских и женских гормонов, и посмотрел на Даруваллу.

— Понятно, — ответил доктор, который, однако, ничего не понял. Он не мог постигнуть изменений, происшедших в организме Рахула, не говоря уже о том, каким образом они будут доведены «до конца». Груди, хотя и выглядели маленькими, имели хорошую форму и казались упругими. Губы стали полнее и мягче, чем те, которые доктор помнил. Макияж вокруг глаз был нанесен без всякого излишества. Сколько же ему лет? Фарук прикинул — если во время консультации у старого Ловджи по поводу необъяснимого отсутствия волос мальчику исполнилось лет 8 — 10, а в 1949 году — лет 13, то сейчас Рахулу было чуть за тридцать. Лежа в гамаке и видя Рахула только до пояса, доктор отметил, что талия у него такая же стройная и гибкая, как у молодой девушки. Значит, применялся гормональный препарат группы эстрогенов и, судя по размерам грудей и отсутствию волос на подбородке, применялся успешно. Что касается голоса, то изменить его можно лишь в будущем, поскольку и мужской и женский тембр голоса при речи сильно переплетались.

Кастрировали ли Рахула? Отважился ли кто-нибудь спросить его об этом? На вид он более женоподобен, чем большинство хиджр. И почему ему должны отрезать пенис, чтобы завершить изменение пола «до конца»? Неужели ему нужно настоящее влагалище? Неужели это влагалище будут конструировать хирургическим путем, выворачивая наизнанку член и вшивая все это внутрь? Дарувалла с благодарностью подумал, что он — всего лишь ортопед.

— Ты поменяешь свое имя тоже? — только и спросил он у Рахула.

Рахул храбро, словно флиртуя, улыбнулся Фаруку.

— Нет, только после того, как я стану настоящей женщиной, — в его голосе по-прежнему воевали друг с другом мужское и женское начала.

— Понятно. — Доктор сделал попытку улыбнуться в ответ, чтобы выглядеть спокойным.

Промила еще раз напугала Фарука, постучав пальцем по обложке книги, которую он крепко держал.

— Здесь все семейство? — спросила тетушка Рай, произнося слово «семейство» так, будто имелось в виду все население, рост которого вышел из-под контроля.

— Да, — ответил Дарувалла.

— И тот красивый мальчик, надеюсь, здесь. Я хочу, чтобы и Рахул его увидел, — сказала Промила.

— Ему, должно быть, восемнадцать, нет, девятнадцать лет, — мечтательно произнес Рахул.

— Да, девятнадцать, — жестким тоном подтвердил Дарувалла.

— Пускай мне его никто не показывает. Хочу убедиться, смогу ли я сам определить его в толпе. — Рахул повернулся и зашагал по пляжу.

Доктор подумал, что уходил он специально под таким углом, чтобы предоставить ему наилучшую возможность лицезреть из гамака свои женские бедра. Модное сари выгодно подчеркивало ягодицы племянника, перетянутый верх сари столь же хорошо выделял груди. Однако Фарук критично отметил, что руки у него для женщины чересчур велики, плечи излишне широкие, вверху на руках просматриваются чрезмерно большие бицепсы. Кроме того, ноги казались слишком длинными, а коленки выглядели излишне крепкими. Рахул смотрелся и некрасивым и не до конца законченным, чтобы быть женщиной.

— Не кажется ли она тебе изысканной? — прошептала Промила на ухо доктору. Она нагнулась над гамаком, и Фарук почувствовал, как тяжелое серебряное ожерелье стукнуло его по груди. Итак, в восприятии тетки Рахул уже полностью законченная женщина.

— Она кажется… женственной, — сказал Дарувалла тетушке, преисполненной гордости.

— Она уже женственна, — поправила его Рай.

— Да, конечно, — ответил доктор, чувствуя себя как в западне в сетях гамака.

Промила словно распростерла над ним крылья, подобно птице-грабительнице или какой-то злой курице. Всюду чувствовался ее запах — смесь сандалового дерева, жидкости для бальзамирования трупов, лука и торфяного болота. Доктору захотелось блевануть. Он почувствовал, как Промила потянула к себе роман Джеймса Солтера, однако схватился обеими руками за книгу.

— Если это такая хорошая книга, надеюсь, ты мне ее дашь почитать, — сказала она с сомнением.

— Думаю, следующей ее будет читать Мехер, — произнес доктор, однако он ошибся и вместо имени жены назвал имя матери.

— Разве Мехер тоже здесь? — быстро спросила Промила.

— Нет, я имел в виду Джулию, — виновато произнес

Фарук.

По тому, какой звук издала тетушка, он догадался, о чем она подумала. Промила представила его сексуальную жизнь убогой и скучной, ему нет еще и сорока, а он уже путает свою мать с женой! Дарувалла стыдился и сердился одновременно. То, что вначале опечалило его в романе Джеймса Солтера, потом его привлекло. Он почувствовал желание, возбуждение, но не такое, как от порнографии. Чтение оказалось таким изысканным и эротичным, что он захотел поделиться им с Джулией. Как легко и прекрасно этот роман заставил его почувствовать себя опять молодым.

Но тут явились Промила и Рахул, эти сексуально извращенные существа, и испортили ему настроение. Неестественные, испорченные, они бросили тень на то, что показалось ему естественно сексуальным. Фарук подумал, ему следует предупредить Джулию, что Промила и ее племянник с женскими грудями рыскают по окрестностям. И своим несовершеннолетним дочерям они должны объяснить, что с Рахулом не все в порядке. Не говоря уже о Джоне Д. Доктору очень не понравилось желание Рахула самому «определить» Джона в толпе.

Промила несомненно поделилась со своим племянником-педиком соображениями о том, что их Джон слишком прекрасен для сына Дэнни Миллса. Не пошел ли Рахул искать Джона из-за того, что этот транссексуал надеялся найти в милом мальчике нечто педерастическое от Невила Идена.

Тетушка отвернулась от гамака, будто обозревала окрестный пляж в поисках «изысканного» Рахула, и Фарук воспользовался возможностью, чтобы взглянуть на тыльную часть ее шеи. Он тут же пожалел об этом, поскольку из бледных морщин на него смотрел шишкообразный нарост с характерными признаками меланомы. Фарук подумал, что вряд ли сможет посоветовать Промиле обратиться к врачу. Опухоли не входили в компетенцию ортопеда, кроме того, он помнил, как зло откликнулась тетушка на диагноз старого Ловджи относительно вполне нормального состояния волосяного покрова Рахула. Не поспешил ли с диагнозом отец? Вероятно, отсутствие волос и являлось ранним симптомом, показывающим, что у Рахула что-то неладное с половой системой.

К чему же тогда относился странный и необъяснимый вопрос относительно доктора Тата? Фарук с усилием вспомнил, что в день, когда Промила и Рахул подвезли старого дурака в дом семьи Дарувалла, шел разговор о том, зачем тетушка и племянник встречались с этим гинекологом. Мало вероятно, чтобы в «лучшую и известнейшую клинику по гинекологии и проблемам материнства» обращалась Промила. Эта женщина никогда не стала бы рисковать своими драгоценными органами, обращаясь к врачу, по общему мнению, хуже среднего уровня. Тогда Ловджи предположил, что пациентом доктора Тата мог оказаться Рахул.

— Это что-то, связанное с проблемой отсутствия волос, — так сказал старший Дарувалла.

Теперь гинеколог Тата уже отошел в мир иной. В соответствии с традициями прежних времен, его сын, работавший акушером-гинекологом, убрал из названия клиники слова «лучшая и известнейшая». Однако сам он от этого не стал талантливее. Согласно тому же общему мнению, сын пошел в отца. В медицинских кругах Бомбея его часто называли или «Тата-второй», или «Тата номер два». Тем не менее, он мог сохранить записи отца. Фаруку было интересно получить более подробные сведения об отсутствии волос у Рахула.

Доктора занимало то, насколько единодушными оказались тетушка и племянник в вопросе о необходимости изменения пола у Рахула и почему они обратились к хирургу-гинекологу. Вы никогда не пойдете к врачу, специализирующемуся по тем органам, которые вы хотите иметь. Скорее вы остановите выбор на том, кто знает толк в органах, которые у вас уже имеются!

В таком случае Рахулу понадобился бы хирург-уролог. Но никакой ответственно относящийся к своим обязанностям врач не согласился бы по первому требованию пациента делать ему комплексную операцию по изменению пола — здесь, несомненно, возникла бы нужда в психиатре, в его оценке возможных отклонений в сознании пациента.

В Индии закон вообще запрещает подобные операции, хотя это не мешает хиджрам кастрировать себя. Кастовая обязанность хиджры состоит в ликвидации мужских половых признаков у себе подобного человека. Рахулу явно не грозило бремя выполнения этого «долга». Выбор пола у племянника мотивировался какими-то другими соображениями. Он не хотел вступать в клан всеми отвергаемых евнухов-трансвеститов «третьего пола», но планировал переменить половые признаки «до конца». Дарувалла допускал, что Рахул хотел стать настоящей женщиной.

— Вероятно, молодой Сидхва порекомендовал тебе отель «Бардез», — холодно обронила Промила, заставив его тут же вспомнить источник информации. Этот молодой человек поразил Фарука извращенностью своих интересов, однако по поводу отеля «Бардез» Сидхва говорил с энтузиазмом и долго.

— Да, это — Сидхва, — подтвердил доктор.

Промила уставилась вниз на Фарука, все еще лежащего в гамаке. Чем-то ее взгляд напоминал холодные глаза рептилии. В них не было даже намека на жалость. В них просматривалась лишь заинтересованность ящерицы, увидевшей муху.

— Я ему сказала, что «Бардез» — это мой отель, куда я приезжаю много лет, — словно припечатала Промила.

Фарук подумал, какой страшный выбор он сделал. Но тетушка уже не обращала на него внимания. По крайней мере, на сегодня он перестал для нее существовать и она уходила прочь, не обременяя себя и намеком на церемонию, которая хотя бы отдаленно напоминала обычную вежливость. Когда хотела, она демонстрировала хорошие манеры и щепетильно относилась ко всем требованиям этикета.

Доктор вздохнул. Джулии предстоит услышать от него плохую новость — два отвратительнейших члена клуба Дакуорт появились в их отеле, обещавшем им хороший отдых. Хорошая новость была связана с романом Джеймса Солтера «Спорт и приятное времяпрепровождение». Фаруку исполнилось 39 лет, но никакая книга за последние годы в такой степени не завладела его умом и чувствами.

Дарувалла захотел свою жену. Это случилось внезапно, чувство оказалось тревожащим и бесстыдным — так к Джулии он никогда не относился. Фарук поразился силе прозы Солтера, которая одновременно доставляла ему эстетическое наслаждение и вызывала у него подъем чувств, гораздо больший, чем просто эрекция. Он пробудил в Фаруке все чувства.

На пляже у него были особые отношения с песком. В полдень он так жег ступни, что не хотелось снимать сандалии. Теперь доктор спокойно шел по пляжу босиком, и песок казался ему идеальным. Сейчас он вспомнил о том, что не раз мечтал встать утром так рано, чтобы ощутить самое холодное прикосновение песка к ступням ног. Душу Фарука, безусловно, взволновал второй медовый месяц, и он решил написать письмо Джеймсу Солтеру.

Всю оставшуюся жизнь доктор будет корить себя за то, что так и не написал то письмо. Однако в июне 1969 года на пляже в Гоа на краткий миг Фарук почувствовал себя новым человеком. Ему оставалось прожить всего один день до встречи с незнакомкой, чей голос из автоответчика и через двадцать лет наполнил его ужасом.

— Это он? Это — доктор? — спросит она. Впервые услышав эти вопросы, он и не подумал, в какой мир вторгается.

10. ПЕРЕКРЕЩИВАЮЩИЕСЯ ПУТИ

Тестирование на сифилис

У входа в отель «Бардез» дежурный остановил Фарука и сказал, что молодая женщина из общины хиппи в Анджуне обошла все отели по пляжу в поисках доктора. Женщина эта прихрамывала.

— Есть ли здесь какой-нибудь доктор? — спрашивала она.

В отеле «Бардез» прислуга в два счета выставила ее за дверь, однако не было уверенности в том, что она не вернется, о чем дежурный и предупредил доктора. На пляже Калангута никто не станет заниматься проблемами ее ноги. Если она дойдет так далеко, что окажется в Агуаде, ее направят обратно. Кто-нибудь может даже вызвать полицию из-за ее ужасного внешнего вида.

Фарук старался высоко держать честь клана Парси, его честных людей, выступающих за социальную справедливость. Разумеется, его долг помочь калекам и изувеченным, а прихрамывающая девушка как раз входила в ту категорию людей, знакомых ему как врачу-ортопеду. Это был его случай, здесь требовались его знания, не то что с Рахулом Раем, желавшим стать женщиной «до конца».

Доктор не стал сердиться на персонал отеля, они выставили хромающую девушку за дверь, чтобы не мешать его отдыху. Эти люди хотели защитить его, хотя, видимо, им доставило удовольствие оскорбить придурковатую хиппи. В конце 60-х годов многие жители Гоа враждебно относились к европейским и американским хиппи, заполнившим все пляжи. Из-за того, что они почти не тратили денег, а некоторые даже занимались воровством, в глазах состоятельных западных и индийских туристов хиппи представали как нежелательный элемент. Жители Гоа хотели видеть у себя только богатых туристов. Поэтому доктор Дарувалла не осуждал действия персонала отеля и предупредил, что если хромающая хиппи вернется, он хочет ее осмотреть.

Это решение очень разочаровало пожилого официанта, разносившего чай между отелем и различными кемпингами на берегу моря, где стояло немало строений, состоящих всего лишь из воткнутых в песок четырех шестов, увенчанных крышей из сухих ветвей кокосовой пальмы. Разносчик чая несколько раз подходил к нему с просьбой о консультации, когда доктор лежал в гамаке под пальмами. Фарук согласился посмотреть старика из чистого интереса к постановке диагноза. Али Ахмед выглядел лет на 80, однако он заявлял, что ему только 60. Доктор увидел у него четкие признаки врожденного сифилиса уже при первом осмотре. У Ахмеда были «зубы Хатчинсона» — колышкообразной формы передние зубы. Диагноз подтверждала глухота разносчика чая, а также характерная замутненность роговой оболочки глаз.

Фаруку недоставало четвертого признака заболевания, довольно редкого при врожденных формах сифилиса, — зрачка Аргила Робертсона, более часто наблюдаемого при сифилисе от полового контакта. Требовалось, чтобы старик повернулся лицом в сторону восходящего солнца, и Дарувалла ломал голову, как добиться этого, не вызывая подозрения старика. И он придумал.

Из гамака, к которому поднесли чай, Фарук смотрел на Аравийское море. На берегу сзади него утреннее солнце бросало раскаленные лучи на деревню, откуда над пляжем растекался запах разделываемых кокосовых орехов.

— Что это за запах, Али? Откуда он? — спросил доктор, смотря в подернутые дымкой глаза Али Ахмеда.

Желая удостовериться, что его услышат, он говорил очень громко, обращаясь к разносчику чая в момент, когда тот сфокусировал зрение, подавая доктору стакан. Его зрачки сузились, чтобы рассмотреть близкий объект — стакан чая. Когда доктор задал свой вопрос, Али Ахмед перевел взгляд в направлении деревни, далеких вершин кокосовых пальм. И хотя ему в лицо бил резкий солнечный свет, зрачки его не сузились, реагируя на ослепительное сияние. Доктор удостоверился, что перед ним классический признак зрачка Аргила Робертсона.

Фарук вспомнил обожаемого профессора по инфекционным болезням Фрица Майтнера, поучавшего студентов, как лучше всего запомнить особенность зрачка Аргила Робертсона: «надо думать о проститутке, влагалище которой не сжимается, приспосабливаясь к члену, но реагирует». Это говорилось в мужской аудитории, и все студенты смеялись, однако Фарук смеялся за компанию: молодой Дарувалла не имел дела с проститутками, хотя и в Бомбее, и в Вене их было предостаточно.

— Фени, — сказал разносчик чая по поводу запаха. Но доктор уже знал ответ, как и то, что зрачки некоторых сифилитиков не реагируют на свет.

Соблазнительная сцена в книге

В деревне и даже в далеком ГТанджиме из кокосовых орехов выгоняли самогон под названием «фени». Тяжелый и сладковато-приторный запах пойла стоял над всеми отдыхающими на пляже.

Доктор Дарувалла и члены его семьи уже стали любимцами персонала отеля. Их радостно приветствовали в небольшом ресторанчике, пристроенном к зданию, а также в таверне на берегу моря. Фарук давал хорошие чаевые, его жена на фоне грязных хиппи казалась красавицей. Миленькие светлокожие дочери еще не вышли из подросткового возраста. Шокирующе красивый Джон Д завораживал как европейцев, так и индийцев. Персонал гостиницы извинялся за противный запах самогона-фени только перед немногими семьями, подобными семье доктора.

В мае и июне перед сезоном муссонов знающие иностранцы и индийцы не поедут на пляжи Гоа из-за чрезмерной жары. Однако именно в этот период здесь отдыхают уехавшие за границу люди, которые хотят встретиться со своими родственниками и друзьями. Школьные занятия уже закончились, на рынках изобилие мелких креветок, омаров и рыбы, наступает время полного созревания кокосовых орехов (хотя Фаруку больше нравились плоды манго). Чтобы поддержать праздничное настроение, католическая церковь широко отмечает многочисленные престольные праздники. В то время доктор еще не стал христианином, но он ничего не имел против участия в парочке банкетов.

Католики Гоа больше уже не составляют большинства верующих, поскольку в начале века для разработки залежей железной руды сюда приехало много индусов. Однако Фарук, как и его отец, продолжал считать, что здесь живет еще достаточно «римлян». Португальское влияние осталось лишь в монументальной архитектуре, которую Дарувалла любил, да в местной кухне, от которой он получал не меньшее удовольствие. Кроме того, на рыбацких лодках часто встречалось название «Король Христос». В ту пору в Бомбее вошли в моду наклейки на бамперы машин, комические или религиозные, и доктор шутил, что зги названия лодок все равно что местный вариант наклеек на бамперы. Джулии не понравилась шутка, как не нравилось его постоянное зубоскальство по поводу останков святого Франциска.

— Не знаю, как можно оправдать канонизацию, — говорил доктор Джону Д, поскольку жена бы его не слушала, а также потому, что молодой человек в университете немного изучал теологию. Как предполагал Фарук, в Цюрихе она могла быть только протестантская. — Представь, пожалуйста! Безумная женщина откусывает палец ноги Ксавьера, а они отрезают его руку и посылают ее в Рим! — разглагольствовал Фарук перед молодым человеком.

Они сидели за завтраком. Джон только улыбнулся. Девочки, глядя на него, тоже заулыбались. Когда Фарук взглянул на жену, он удивился: она ответила на его взгляд улыбкой. Совершенно очевидно, жена ни слова не слышала из того, что он говорил. Фарук покраснел. Улыбка Джулии предназначалась только ему. Она вся светилась любовью. Без сомнения, жена хочет напомнить ему об удовольствии, полученном прошлой ночью. И это на глазах у Джона Д и дочерей! Похоже, события прошлой ночи и глаза жены на следующее утро в итоге сделают-таки их отпуск вторым медовым месяцем.

А все началось с чтения в постели и совершенно невинного. Жена уткнулась в Троллопа, а он ничего не читал, потому что набирался смелости, чтобы извлечь из-под газеты «Спорт и приятное времяпрепровождение» и открыть его прямо перед женой. Пока что он лежал на спине, положив ладони на живот, где что-то громко булькало. Вероятно, виновата была свинина, или, может быть, это разговор за обедом привел его в такое состояние. Именно тогда доктор пытался объяснить семье свою потребность в серьезном литературном творчестве. Кончилось все тем, что дочери не обратили на него никакого внимания, а Джулия поняла все неправильно. Ей показалось, что он хочет писать статьи в раздел «Медицинские советы» газет «Таймс оф Индиа» или «Глоуб энд Мейл».

Джон Д посоветовал Фаруку вести личный дневник. Он сказал, что сам однажды занимался подобным занятием и ему это нравилось, пока дневник не украла его подружка и у него не пропала потребность писать. На этих словах беседа подошла к критической точке, поскольку дочери Даруваллы стали надоедать Джону вопросах о том, сколько он имел подружек. Ведь это был конец 60-х годов, когда даже невинные девочки говорили так, будто знали все о сексе. Фарука неприятно удивило, что его дочери явно спрашивали Джона о количестве женщин, с которыми тот переспал. К его огромному облегчению молодой человек с присущим ему тактом умело и изящно обошел этот вопрос. Но проблема нереализованных литературных способностей Фарука сошла с повестки дня и была полностью проигнорирована.

Но все-таки она не ускользнула от внимания его Жены. Прислонившись к горе подушек, в то время как

Фарук лежал на спине, Джулия пошла в нападение на него с цитатой из Троллопа.

— Послушай-ка это, дорогой. «5 совсем юные годы, когда мне исполнилось пятнадцать лет, я пристрастился к опасной привычке вести дневник, к привычке, которая продолжалась в течение десяти лет. Заполненные тетради пролежали у меня без надобности до 1870 года. Я ни разу их не смотрел, а когда прочитал, то, сильно краснея за содержание, все уничтожил. Эти записи убедили меня в собственной глупости, незнании, нескромности, лени, экстравагантности и тщеславии. Однако ведение дневника приучило меня быстро писать и научило с легкостью выражать свои мысли», — прочитала Джулия.

— Я не имею ни желания, ни потребности вести дневник. И к тому же мне уже известно, как выражать свои мысли с легкостью, — взвился Фарук.

— Не стоит так обижаться. Я думала, ты заинтересуешься самой проблемой, — ответила Джулия.

— Я хочу создать что-нибудь. Совсем не интересно записывать детали своей убогой земной жизни, — объявил с пафосом Фарук.

— Мне совсем не кажется, что наша жизнь во всех смыслах убогая, — не согласилась Джулия.

— Конечно, нет. Я имел в виду только то, что хочу попробовать себя в чем-то творческом. Я хочу что-нибудь придумать, — сказал доктор, осознав свою предыдущую ошибку.

— Ты имеешь в виду беллетристику?

— Да, в идеале мне хочется сочинить роман, но не думаю, что он получится очень хорошим.

— Ну, есть разные формы романов, — ободрила его Джулия.

Расхрабрившись, доктор Дарувалла вытащил роман Солтера из-под газеты, лежащей рядом с кроватью. Он медленно и осторожно подносил его к себе, будто страшное оружие, что на самом деле соответствовало действительности.

— Например, не думаю, что мне удастся написать такой же хороший роман, как этот, — задумчиво произнес Фарук.

— Я бы так не думала, — сказала Джулия, взглянув на обложку книги и снова возвращаясь к Троллопу.

Так доктор получил подтверждение тому, что его жена уже прочитала этот роман.

— Ты читала Солтера? — спросил он с деланным безразличием.

— О да, я взяла его с собой, чтобы еще раз перечитать, — ответила жена, не отрываясь от своей книги.

— Думаю, тебе он понравился. — Дарувалла старался говорить легко и небрежно.

— Да, очень понравился… А тебе? — спросила жена после длинной паузы.

— Я нахожу его довольно хорошим, но некоторых читателей могут шокировать или оскорбить определенные абзацы, — признался доктор.

— Возможно. О каких абзацах ты думаешь? — Жена закрыла книгу Троллопа и повернулась к нему.

Хотя все складывалось совсем не так, как он представлял, однако он ничего не имел против такого развития событий. Из-за того, что Джулия забрала себе все подушки, Фарук перевернулся на живот и приподнялся на локтях. Начал он со сравнительно осторожного абзаца.

— «Наконец он останавливается, наклоняется над ней, чтобы полюбоваться. Она не видит его. Волосы спадают на ее щеку. Ее кожа кажется очень белой. Он целует ее в щеку и потом без усилия, как будто пришпоривая любимую кобылу, начинает опять. Женщина оживает с мягким вздохом, будто ее кто-то спас, вытащив из воды», — громко читает Фарук.

— Трудно представить, чтобы кого-то шокировал этот абзац. — Джулия тоже перевернулась на живот и подложила подушки себе под грудь.

Доктор Дарувалла прочистил горло. Потолочный вентилятор гнал воздух вниз, трепал густые волосы Джулии. Они рассыпались, закрывая ей глаза. Когда доктор задержал дыхание, он услышал, как она дышит. Джулия уткнулась лицом в ладони, а Фарук читал дальше.

— «Она не может получить удовлетворение и не хочет оставить его в покое. Женщина снимает одежду и зовет его. Один раз ночью и два раза утром мужчина подчиняется ее желанию. В темноте ночи он лежит без сна, когда огни Дижона отражаются на потолке, а бульвары безлюдны. Какая невеселая ночь. Потоки дождя подают на землю. Тяжелые капли стучат в канаве рядом с их окном, однако они в теплом гнездышке. Они — это голубки под крышей, а вокруг везде вода от дождя. Мужчина и женщина лежат, утопая в перине, и неторопливо вдыхают ночной воздух. Его сперма медленно движется внутри нее, просачиваясь наружу между ее ног», — читает Дарувалла.

— Да, вот это получше, — говорит Джулия. Когда доктор взглянул на жену, то увидел, как она подняла лицо, чтобы посмотреть на него. Желтый и дрожащий огонь керосиновой лампы не делал ее лицо лицом привидения, как это получалось от лунного света, падавшего на нее в их первый медовый месяц. Ночь после свадьбы они хотели провести в одном из заснеженных зимних городков в альпийской части Австрии. Поезд из Вены настолько запоздал, что их не хотели пускать в отель, несмотря на то, что номер они заказывали заранее. К тому времени, когда они разделись, приняли ванну и забрались в постель, пробило уже два часа ночи и близилось утро. Перина оказалась такой же белоснежной, как отражавшие лунный свет заснеженные горы, отчего за окном так и не темнело. Однако во второй медовый месяц доктор чуть не испортил их романтического настроения, предприняв некоторую критику Солтера.

— Я не уверен, насколько это точно, что сперма движется медленно. Думаю, с точки зрения физиологии не сперма, а семенная жидкость может просачиваться между ног, — уточнил он.

— Боже мой, Фарук! Дай мне книгу, — попросила жена.

Хотя в книге ничего не было отмечено, Джулия без труда нашла тот абзац, который искала. Фарук повернулся на бок и наблюдал, как она читала вслух.

— «А ктому времени, когда он подкладывает подушку под живот женщины, она уже совсем мокрая от пота. Одним долгим и изысканным движением он вводит свой член внутрь и начинает медленное движение. Когда он уже вот-вот должен закончить, мужчина вынимает член и дает ему остыть. Потом он начинает опять, направляя его одной рукой, будто делает спортивную подачу партнеру. Женщина начинает двигать бедрами и вскрикивать, будто она молится какому-то лунному богу. Затем он опять вынимает член и спокойно ждет. Его взгляд падает на кремы для лица, различные бутылочки на тумбочке перед зеркалом. Они отвлекают его внимание. Наличие всех этих мелочей пугает, будто это — вещественные доказательства. Они еще раз начинают и теперь не прерывают акт до тех пор, пока женщина невскрикивает, а он спускает сперму длинными и судорожными рывками. Ему кажется, головка члена упирается во что-то твердое, как кость», — читает Джулия, после чего передает Фаруку книгу.

— Теперь твоя очередь, — говорит Джулия.

Она тоже ложится набок и смотрит на него. Когда Фарук начинает читать, жена закрывает глаза. Он видит ее лицо на подушке почти так же, как тогда утром в Альпах, где в городишке Сент-Антон он проснулся под скрип лыжных ботинок по хорошо утоптанному снегу. Тогда казалось, армия лыжников марширует через город по направлению к подъемнику. Только он и Джулия приехали туда вовсе не для катания на лыжах. Глядя на спящее лицо жены, Фарук подумал, что они прибыли в городок, чтобы трахаться. Именно так они и провели неделю, делая короткие выходы на заснеженные улицы городка, а потом торопясь обратно на пуховую постель. По вечерам их аппетит не уступал аппетиту лыжников. Когда Джулия читала, глядя на нее Фарук вспомнил каждый день и все ночи в Сент-Антоне.

— «Он думает об официантах в казино, о публике в кинозалах, о темных отелях, когда она лежит на животе. Затем безо всякого усилия, будто он садится за хорошо накрытый стол, мужчина вводит свой член. Потом они лежат на боку, и он старается не двигаться, ощущая лишь небольшое конвульсивное подрагивание тела, похожее на то, как извивается рыба». — Его очередь читать.

Пока Фарук искал другой абзац, жена открыла глаза.

— Не останавливайся, — попросила она. Доктор нашел то, что искал — довольно короткий и простой отрывок.

— «Ее груди стали твердыми, а влагалище — мокрым… » — Думаю, найдутся читатели, которые будут шокированы или обижены этими словами, — прокомментировал Дарувалла после паузы.

— Только не я, — произнесла Джулия.

Он закрыл книгу и снова положил ее под газету, расстеленную на полу. Когда Фарук перекатился по кровати обратно к жене, она подложила подушку под бедра и ждала его. Фарук дотронулся до ее грудей.

— Твои груди стали твердыми.

— Нет, они не твердые. Мои груди старые и мягкие, — прошептала жена.

— Мягкие мне больше нравятся, — отозвался Дарувалла.

— Мое влагалище стало мокрым, — произнесла Джулия после того, как он ее поцеловал.

— Не может быть! — сказал он инстинктивно, не думая, о чем говорит. Однако, когда она взяла его руку и дотронулась ею до себя, он обнаружил, что Джулия не обманывает.

Утром солнечный свет пробился сквозь узкие проемы в жалюзи и лег горизонтальными полосками на пустой стене цвета кофейного напитка. Газету на полу облюбовала маленькая ящерица — геккон. Лишь ее мордочка выглядывала между страниц. Дарувалла протянул руку, чтобы взять роман «Спорт и приятное времяпрепровождение», геккон шмыгнул под кровать.

«Стало мокрым! » — произнес Фарук про себя, и, думая, что жена еще спит, тихонько открыл книгу.

— Читай вслух, — пробормотала Джулия.

Депрессия после ленча

Утром Дарувалла воспринимал мир обновленным, исполненный уверенности в своих половых способностях. Рахул Рай, завязавший разговор с Джоном, выглядел привлекательной «девушкой» в короткой юбке-бикини, однако внизу у живота материал ее поднимался маленьким бугорком, предоставляя доказательство обманчивости такого впечатления. Это дало доктору достаточное основание для мужского разговора с Джоном, пока Джулия с дочерьми сидела на пляже.

— Я должен тебе кое-что сказать о Рахуле, — начал Дарувалла, прогуливаясь с Джоном у кромки воды.

— Как зовут эту девушку? — поинтересовался милый мальчик.

— Зовут этого парня Рахул. Если ты посмотришь ему в трусы, то найдешь пенис и пару яиц. И все это довольно маленького размера, — выпалил Фарук.

Они продолжали прогулку по берегу, а Джон Д, казалось, пристально изучал гладкие морские камешки и закругленные, поломанные кусочки ракушек.

— Груди выглядят настоящими, — после некоторого молчания констатировал Джон.

— Наверняка это работа гормональных препаратов. — Доктор приступил к описанию действия эстрогенов, рассказал, как растут груди и бедра, как пенис становится маленького размера. Яйца уменьшаются и начинают напоминать вульву, а пенис усыхает до того, что по виду напоминает клитор. Доктор объяснил все, что ему было об этом известно, как и об операции по полному изменению пола человека.

— Вот до чего дошло дело, — заметил Джон. Затем они обсудили вопрос о том, кем должен интересоваться Рахул, мужчинами или женщинами. Из-за его желания стать женщиной Дарувалла сделал вывод, что паренек проявляет сексуальный интерес к мужчинам.

— Трудно только сказать, правда ли это, — предположил Джон.

Когда они вернулись туда, где дочери Даруваллы расположились в строении, на крыше которого лежали ветви пальм, то увидели, как Рахул Рай разговаривает с Джулией.

— Думаю, его интересуют молодые мужчины, однако, предполагаю, и девушки на что-нибудь сгодятся, — позже сказала Джулия.

Доктор размышлял, на что «сгодятся» Рахулу девушки. Как ему конфиденциально сообщила Промила, для бедного Рахула наступило «плохое время». Скорее всего они приехали из Бомбея не вместе, а здесь встретились только в отеле. Племянник провел уже неделю в этом районе один, и Промила упомянула о его «друзьях-хиппи» где-то в районе Анджуны. Дела пошли не так, как хотел Рахул. Промила продолжала рассказ, несмотря на то, что доктор ничего больше не хотел узнать.

— Предполагаю, произошли сексуальные контакты, от которых Рахул пришел в замешательство, — сказала тетушка Дарувалле.

— Да, вероятно, — вяло согласился доктор.

В обычном состоянии его бы огорчило такое известие, однако Дарувалла все еще был под впечатлением своих воспоминаний о сексуальных победах над Джулией. Но ни они, ни жара не влияли на силу аппетита доктора.

В полдень солнце палило нещадно, не было даже намека на ветерок. Ряды пальм вдоль берега моря стояли по стойке смирно, замерли и большие старые деревья дальше от берега. В деревнях и городках жизнь словно остановилась. Даже скрипучий трехколесный велосипед велорикши с поврежденной муфтой не мог расшевелить и поднять ни одну собаку. Если бы в воздухе не носился тяжелый запах самогона-фени, доктор предположил бы, что воздух совсем не движется.

К еде это никакого отношения не имело. Он начал с устриц и тушеных креветок в соусе из йогурта и горчицы, потом попробовал рыбу виндалуу, подливка к которой оказалась настолько острой, что верхняя губа сразу онемела, так что доктор несколько раз глубоко вдохнул. На обед доктор выпивал две порции сильно охлажденной водки-фени, а на десерт заказывал вино марки «Бебинка». Жена довольствовалась местным блюдом «ксасути», которое она ела вместе с дочерьми. Это было довольно острое жаркое, смягчала его подливка с добавлением кокосового молока, пряностей и мускатного ореха. На десерт девочки заказывали замороженные ломтики плодов манго. Доктор Дарувалла был наказан за свое гурманство тем, что никакая еда не могла унять пожара у него во рту. В качестве лекарства он заказывал холодное пиво, после чего критиковал жену за то, что она разрешала девочкам выпивать так много сока сахарного тростника.

— Им станет плохо от такого количества сахара, — упрекнул он жену.

— Подумать только, кто об этом говорит! — нашлась Джулия.

Фарук надулся. И пиво оказалось неизвестной марки, которую он не смог запомнить. Однако в памяти у него осталась часть надписи на этикетке, гласившая: «Спиртные напитки губят страну, семью и жизнь».

Несмотря на неуемный аппетит, полнота доктора не казалась чрезмерной. Причин было несколько. Прежде всего, рост. Фарук был невысок, с аккуратными маленькими руками, аккуратными и четкими чертами округлого лица, казавшегося по-мальчишески молодым и доброжелательным. Руки и ноги доктор имел тонкие и жилистые, а зад у него никак не выделялся. Даже крошечный живот в форме котла по-своему подчеркивал аккуратность, опрятность и складность доктора. Фарук носил маленькую, хорошо подстриженную бородку и любил тщательно выбривать себе щеки и шею. Когда он еще носил усы, они также выглядели аккуратными и маленькими. Кожа у Даруваллы казалась не темнее, чем скорлупа миндального ореха, а черные волосы вскоре обещали полностью поседеть. Его густым волосам не грозила лысина. Фарук коротко подстригал затылок и боковую часть выше ушей, однако оставлял длинные волосы сверху, из-за чего они слегка завивались. Маленькие уши Даруваллы плотно прилегали к голове и не оттопыривались. Темно-коричневые глаза казались черными и большими на аккуратном лице. А может быть, они действительно были большими. Только выражение глаз выдавало то, что их хозяин готов есть с утра и до ночи.

Доктора нельзя было назвать симпатичным человеком, только если рядом был молодой Джон Д. В общем-то, Дарувалла принадлежал к категории маленьких, плотных мужчин с небольшим животом в форме котла.

Пока он тратил силы, переваривая обед, ему в голову могла прийти мысль, что другие люди ведут себя более разумно. Джон Д, например, не обедал в полуденную жару, демонстрируя и самодисциплину и самоограничение в еде, — в будущем ему это предстоит уже как кинозвезде. Вместо обеда он совершал длительные прогулки по берегу. Плавал он изредка, лишь для того, чтобы охладиться. Трудно сказать, гулял ли он по пляжу, чтобы посмотреть на собравшихся там молодых женщин, или чтобы предоставить им прекрасную возможность полюбоваться собой.

Доктор настолько размяк от еды, что едва обратил внимание на то, что Рахула нигде не видно. Значит, будущий транссексуал не преследует сейчас Джона. Его тетушка лишь немного прошлась с молодым человеком вдоль моря. Похоже было на то, что Джон Д быстро отбил у нее охоту идти с ним дальше, или объявив о своем желании посетить следующую деревню или назвав еще более отдаленное селение. Промила возвратилась в тень своего бунгало, покрытого ветвями пальмы, где начала обмазываться большим количеством масел и химических реактивов. На солнце тетушка появлялась в шляпе с немыслимо огромными полями, словно был еще шанс защитить пораженную раком кожу.

Дочери Даруваллы в бунгало тоже умаслили свои юные и прекрасные тела и пошли по берегу, лавируя между загоравшими европейцами, которых в это время года было еще немного. Родители запрещали девочкам ходить вместе с Джоном на полуденные прогулки, считая, что молодой человек заслужил несколько спокойных часов.

Наиболее мудро в полдень вела себя жена доктора — она скрывалась в относительной прохладе комнат второго этажа. На затененном балконе Джулия читала или дремала, поскольку здесь стояла деревянная кровать и висел гамак, который облюбовал Джон Д.

Для Фарука полдень также являлся временем послеобеденного сна. Он с трудом мог представить, что сможет осилить подъем на второй этаж отеля. Из таверны открывался вид на его балкон. Доктор с вожделением смотрел в том направлении и думал… о гамаке. Хорошо бы поспать там этой ночью. Если противомоскитная сетка не повреждена, это будет совсем удобно, можно всю ночь слушать морской прибой. Чем больше Джон будет спать в гамаке, тем сильнее он привыкнет к мысли, что это только его спальное место. Здесь, однако, его размышления приняли иное направление, мечты о гамаке уступили место вспышке сексуального интереса Фарука к жене, а также к тому, что он обсудил с ней не все абзацы книги Солтера.

Доктор Дарувалла хотел узнать, что еще он написал. Несмотря на обострение интереса к жене, доктор чувствовал и некоторую депрессию. Разумеется, проза Солтера превосходила то, о чем он мечтал или стремился достичь, однако Дарувалла правильно предположил: один из любовников должен умереть. Такая сильная страсть и любовь недолговечны. И заканчивался роман на щемящей ноте, доставляя ему боль. Закрывая книгу, доктор почувствовал, что автор насмехается над жизнью, которую он вел с Джулией и которой так дорожил. Это действительно насмешка?

Об оставшейся в живых француженке Анне-Марии в финале автор говорит следующее. «Она замужем и, по-видимому, имеет детей. По воскресеньям они вместе гуляют под сияющим солнцем. Они ходят в гости к друзьям, разговаривают, возвращаются вечером домой. Это — полнокровная жизнь, о которой мы все так мечтаем». Не было ли в этом абзаце скрытой жестокости? Почему говорится, что именно о такой жизни «мы все так мечтаем»? А разве семейная жизнь сходна с огненной страстью любовной интриги? Дарувалла в этом сомневался.

Больше всего доктора беспокоила концовка романа, заставившая его ощутить собственную некомпетентность и отсутствие опыта. Но еще более стыдной была уверенность в том, что Джулия наверняка объяснит ему окончание романа таким образом, чтобы он смог правильно его понять. Все дело, скажет она, в интонации чтения. Вероятно, автор подразумевал иронию, но не сарказм. Проза Солтера кристально чистая, а если что-то в ней неясно, то это зависит только от читателя.

Фарука от романиста Солтера или любого другого состоявшегося писателя отделяло нечто большее, чем виртуозное владение словом. Они творили, исходя из своего видения мира. Они верили в то, что изображали, и вкладывали в произведения страсть собственного творческого убеждения. А убежденность Фарука ограничивалась лишь ощущением того, что он хочет заниматься литературным творчеством. В мире много писателей среднего уровня и Фарука не очень грела идея стать одним из них. Выход существовал: нужно избрать менее постыдную форму литературного развлечения и если не получится роман, может быть, остановиться на сценарии. Хотя бы к кинофильмам, это не так серьезно и по объему немного. Может быть, отсутствие творческого горения не помешает заявить о себе в этом деле?

Такого рода размышления и прикидки сильно смущали доктора, поскольку он, еще не приступая к литературному труду, уже пришел к компромиссу. Эта неприятная мысль заставила его подумать о возможности найти утешение в объятиях жены, однако, глядя на далекий балкон, он не почувствовал себя ближе к Джулии. К тому же соседство фени с пивом в его желудке отнюдь не являлось хорошей прелюдией к любовным приключениям, особенно в такую жару. В полуденном аду раскаленного воздуха Дарувалла вспомнил поразившие его слова, написанные Солтером: «Чем яснее человек видит окружающий мир, тем сильнее он должен делать вид, что этого мира не существует». Доктор подумал, что список неизвестных ему явлений в жизни все более удлиняется.

К примеру, Дарувалла не знал названия толстого вьющегося растения, которое выросло так, что закрывало второй и третий этажи отеля «Бардез». Ствол его активно использовали маленькие полосатые белки, ловко бегавшие вверх и вниз. А по ночам белок сменяли ящерицы, сильно превосходя их в скорости и проворстве. Когда эту стену отеля освещало солнце, на стволе лианы распускались маленькие бледно-розовые цветочки. Дарувалла не знал, что не цветы привлекают сюда зябликов, так как эти птицы едят только семена. Не представлял он, что у висящего на лиане зеленого попугая на лапе четыре пальца, два из которых обращены вперед, а два — назад. Все эти подробности прошли мимо него, незримо увеличив неведомую ему сторону жизни. Вот каким типичным обывателем являлся этот человек, в чем-то потерявший ясную цель, в чем-то неправильно информированный, не ориентирующийся в новых условиях и обстоятельствах. Однако даже переевший доктор несомненно выглядел привлекательным мужчиной, чего не скажешь о каждом обывателе.

Грязная хиппи

Фарук задремал за столом таверны и один из прислуживавших в отеле мальчиков предложил натянуть для него гамак в тени кокосовых пальм. Сетуя на то, что гамак висит слишком близко к основному пляжу отеля и что здесь его будут донимать песчаные мухи, доктор тем не менее проверил гамак на прочность. Гамак выдержал его вес, некоторое время Дарувалла не чувствовал укусов песчаных мух, поэтому пришлось дать мальчику чаевые.

Мальчика-посыльного звали Пункай и он работал только для того, чтобы получать чаевые. Все сообщения, которые он передавал отдыхающим в отеле, в ресторанчике или в таверне, чаще всего сочинял он сам и они оказывались совершенно бесполезными. Например, Пункай спросил доктора, нужно ли сбегать в отель и сообщить «миссис Доктор», что ее муж спит в гамаке около пляжа. Получив отрицательный ответ, через некоторое время мальчик опять появился вблизи гамака.

— Миссис Доктор читает что-то вроде книги, — отрапортовал посыльный.

— Убирайся, Пункай, — сказал Дарувалла, но, тем не менее дал мальчику чаевые. Лежа в гамаке, доктор размышлял, что читает его жена: Троллопа или Солтера?

Загруженный желудок не помешал Фаруку уснуть. Правда, сон был не глубокий. Ему мешала напряженная работа пищеварительного тракта, громкое бульканье, рычание и внезапная отрыжка. Доктор посапывал, время от времени просыпался от мыслей о том, что его дочери утонули, или их хватил солнечный удар, или на них напали и изнасиловали. После этого он снова дремал.

На границе сна и яви в его воображении появлялись и растворялись подробности изменения пола Ра-хула. Эти мысли перемещались из сознания в подсознание, подобно запаху перегоняемого самогона-фени. Такое экзотическое отклонение от обычного течения мыслей, вторгаясь в стандартные представления Фарука, соседствовало с его стереотипами о непорочности дочерей и преданности жены. Немного за их пределы выходили представления Даруваллы о Джоне Д, поскольку доктор мечтал, чтобы молодому человеку удалось подняться выше отвратительных обстоятельств его рождения и поведения родной матери. Во сне Дарувалла думал, что если бы ему удалось запечатлеть свои впечатления в романе, он стал бы таким же профессиональным литератором, как Солтер.

К сожалению, яркая и броская внешность парня, самоуверенные манеры скрывали отсутствие в нем других способностей. Печально, но парень не из способных. В своей оценке Фарук не расходился во мнении с братом и его женой, поскольку и Джамшед, и Джозефина уверенно полагали, что у Джона нет будущего. Учился он без всякого интереса. Но, может быть, это и свидетельствовало о его склонности к драматическому искусству?

А почему бы и нет? Забывая, что такая мысль исходила от Джулии, доктор решил, что Джон Д сможет стать кинозвездой. Внезапно Дарувалла в этом уверился: либо Джон будет знаменитым киноартистом, либо никем не будет. Это судьба. Так впервые доктор почувствовал, что даже мимолетное отчаяние способно превратиться в закваску, от которой забурлит сок его творческого процесса. Именно соки творчества в сочетании с более известным науке желудочным соком дали толчок воображению Даруваллы.

В этот самый момент доктор очнулся в результате сильной отрыжки и страшного беспокойства. Он приподнялся в гамаке, чтобы убедиться: его дочери не пострадали ни от сил природы, ни от мужских рук — после чего снова смежил очи, раскрыл рот и уронил руку, касаясь пальцами пляжного песка.

Прошел полдень, и пляж стал остывать. Поднявшийся ветерок чуть раскачал гамак, где лежал Дарувалла, все еще переваривая пишу. Он чувствовал во рту горьковатый привкус — или от рыбы виндалуу, или от пива. Пучило живот. Фарук приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, нет ли кого-нибудь поблизости от гамака, в этом случае пускать газы будет не очень вежливо. И увидел рядом этого паразита Пункая, этого совершенно бесполезного посыльного.

— Она вернулась, — сказал мальчик.

— Убирайся, Пункай, — произнес Дарувалла.

— Она ищет вас, хиппи с пораненной ногой, — доложил посыльный, выговаривая «хыппы» так, что доктор, все еще поглощенный сложным процессом пищеварения, не понял его.

— Убирайся, Пункай, — повторил доктор, а потом увидел, что к нему приближается прихрамывающая женщина.

— Это он? Это — доктор? — спросила она Пункая.

— Ты жди здесь! Сначала я спрошу доктора! — приказал ей мальчик.

На первый взгляд женщине можно было дать лет 18 — 25. Широкие плечи, крупные груди, большие бедра. С толстыми коленками и огромными руками, которыми она за рубашку приподняла мальчика над землей и бросила его спиной в песок.

— Уё..вай отсюда.

Пункай поднялся и побежал к отелю. Фарук опустил ноги из гамака и посмотрел на женщину. Когда он встал, то поразился, как послеобеденный бриз охладил песок. И еще больше его поразило, насколько незнакомка оказалась выше его ростом. Фарук быстро нагнулся, чтобы надеть сандалии, и увидел, что женщина пришла без обуви и одна ее нога раздулась до размеров, в два раза превосходящих другую. Пока доктор находился в согнутом положении, незнакомка повернула опухшую ногу и показала ему грязную, гноящуюся подошву.

— Наступила на какое-то стеклышко. Думала, что все куски уже вытащила, однако оказалось не так, — медленно произнесла она.

Доктор взял ее ступню в свои руки и почувствовал, как женщина тяжело оперлась на его плечо, чтобы удержать равновесие. На подошве виднелось несколько маленьких красных ранок, затянутых вздувшейся от внутреннего нарыва кожей. В середине стопы просматривался нарыв размером с куриное яйцо, в центре его из разреза длиной 2 — 3 сантиметра сочился гной.

Дарувалла поглядел вверх на женщину, однако она смотрела в другую сторону. Он поразился не только ее росту, но и массивности всех частей тела. Была она не просто полная, но по-крестьянски мускулистая. Ноги грязные, заросшие золотистыми волосами, ширинка коротко подрезанных голубых джинсов разорвана и из дырки торчит ужасный клок золотистых волос ее лобка. Женщина носила черную теннисную рубашку без рукавов с эмблемой в виде серебристого черепа и перекрещенных костей. Ее огромные, болтающиеся груди нависали над Фаруком, подобно какому-то предупреждению. Когда доктор поднялся и рассмотрел ее лицо, то понял: женщине не более 18 лет, ее полные, круглые щеки были покрыты веснушками. Губы незнакомки вздулись от солнечных ожогов, по той же причине слезла кожа с маленького носа. Выгоревшие волосы спутались в клубок и лишились естественного цвета от смазки, которую она наносила, чтобы уберечься от загара.

Поразили доктора ее глаза — не только своим светлым оттенком и небесной голубизной, но и взглядом настороженного животного. Как только женщина обнаружила, что на нее смотрят, ее зрачки сузились как у животного, и впились в него. Теперь зверь включил все свои инстинкты. Не выдержав напряженности взгляда незнакомки, доктор вынужденно отвел глаза.

— Думаю, мне необходимы какие-нибудь антибиотики, — сказала молодая женщина.

— Да, у вас заражение. Мне придется разрезать нарыв. Там внутри что-то есть и оно должно выйти наружу, — ответил доктор. От сильного воспаления лимфатические узлы на ноге у нее опухли.

Женщина вздрогнула, и доктор почувствовал запах, не похожий на запах пота из подмышек. Это был терпкий запах мочи вместе с тяжелым духом разложения и гнили.

— Вам совершенно необходимо вымыться, перед тем как я сделаю надрез. — Дарувалла уставился на ее руки, на комочки запекшейся крови под ногтями. После того, как женщина еще раз передернула плечами, доктор отошел от нее на шаг.

— И где вы хотите делать операцию? — спросила она, оглядываясь вокруг.

Из таверны за ними наблюдал бармен. В ресторанчике только за одним столом сидели любители фени, но и эти обалдевшие от чрезмерной дозы пьяницы тоже уставились на женщину.

— В нашем отеле есть ванна. Моя жена поможет вам, — сказал доктор.

— Я знаю, как принимать ванну, — сообщила ему незнакомка.

С такой ногой женщина вряд ли могла прийти издалека, размышлял Фарук, глядя, как тяжело ей дается расстояние от таверны до отеля. Когда они поднимались по лестнице в номер, женщина изо всех сил опиралась на перила.

— Неужели вы шли из Анджуны? — спросил Фарук.

— Я из Айовы, — ответила женщина.

На короткое мгновение Дарувалла не понял ответа, поскольку мысленно вспоминал, где в Гоа расположена Айова. Потом он засмеялся, но женщина его не поддержала.

— Я имел в виду, где вы остановились в Гоа?

— Я нигде не остановилась и как только смогу идти, то поплыву на пароме в Бомбей, — ответила незнакомка.

— Но где вы порезали ногу? — настаивал доктор.

— На каком-то стекле рядом с Анджуной.

Их разговор, ее тяжелое передвижение по лестнице стоили доктору немало сил. Он зашел в комнату, так как хотел предупредить Джулию, что нашел на пляже пациентку или что она его разыскала.

Пока молодая женщина принимала ванну, Фарук и Джулия безмолвно рассматривали на балконе потрепанный матерчатый рюкзак, который она здесь оставила. По всей видимости, незнакомка не собиралась переодеваться или одежда в рюкзаке была грязнее той, что она носила на себе, хотя это с трудом представлялось. Разглядывая смешные матерчатые значки, пришитые к клапану рюкзака, Дарувалла подумал, что они как напоминание о прошлых временах. Он различил символ мира, голубые цветы, изображение кролика, американский флаг с нарисованной на нем свиной мордой, еще один серебристый череп с перекрещенными костями. Доктор не смог опознать черно-желтое угрожающее изображение птицы, поскольку посчитал его одним из вариантов американского орла, а это был ястреб Херки, символ спортивных команд штата Айова. Только вглядываясь в него с более близкого расстояния, Фарук прочитал слова под черно-желтой птицей: «Вперед, ястребы! »

— Она, должно быть, из какого-то странного клуба, — сказал доктор жене.

В ответ Джулия лишь вздохнула, что являлось показателем ее безразличного отношения, хотя она еще не отошла от шока при виде гигантской молодой женщины, отрастившей под мышками огромные пучки светлых волос.

В ванной комнате женщина дважды наполнила ванну и спустила воду.

Вначале она побрила ноги, но не дотронулась до подмышек, поскольку берегла там волосы, как свидетельство своей революционности. Их, как и волосы на лобке, женщина считала «мехом». Воспользовавшись бритвой Даруваллы, она захотела ее украсть, однако вспомнила, что оставила рюкзак на балконе, и положила бритву на место. Тут ее догнали воспоминания, от которых она вздрогнула.

Когда женщина опустилась в ванну во второй раз, она почувствовала себя такой уставшей, что мгновенно заснула. Но как только ее рта коснулась вода, она сразу же очнулась. Вымыв шампунем голову, прополоскав горло и намылившись, она снова спустила воду и наполнила ванну в третий раз, дав воде подняться до горла.

Странно, но убийства не вызвали у нее и капельки сожаления. Здесь не было ее вины, прямой вины. Она отказывалась ее чувствовать, поскольку абсолютно ничего не могла поделать, чтобы спасти жертвы. На минуту женщина подумала, что даже не пыталась предотвратить эти убийства. Потом она решила, что сама также является жертвой, и нечто вроде всеобщего абсолюта повисло над ней, похожее на пар, поднимающийся от воды в ванной.

Вода оказалась настолько горячей, что она, не выдержав, зарычала, и пришла в изумление, увидев сверху грязную накипь. И это несмотря на то, что она принимала ванну уже третий раз.

11. ДИЛДУ

Причина любого путешествия

Женщина считала, что во всем виноваты родители. Ее звали Нэнси и она жила в семье выходцев из Германии, которые держали ферму по откорму свиней в штате Айова. В маленьком городке девочка всегда хорошо училась в старших классах школы. Потом она поступила в университет города Айова. Ее, как грудастую блондинку, хотели выбрать руководителем группы эмоциональной поддержки спортсменов, однако ей не хватало личных волевых качеств и поэтому ее не избрали на эту должность. Однако вследствие контактов с группой эмоциональной поддержки она получила возможность познакомиться со многими футболистами. Хотя девушка не привыкла выпивать, однако ей пришлось это делать на многочисленных вечеринках. Она не только впервые переспала с мальчиком, но затем впервые узнала половые способности негра, жителя Гавайских островов и жителя Новой Англии из штата Мэн, а может быть, из штата Массачусетс.

В конце первого семестра ее выгнали из университета, а когда она вернулась в маленький городок, где провела детство, то почувствовала, что забеременела. Нэнси всегда была хорошей девочкой и слушалась родителей, по крайней мере в такой степени, что беспрекословно приняла указание старших о том, что родит ребенка, оставит его для усыновления и пойдет работать. Девушка устроилась в местный магазин скобяных изделий в отдел по поставке кормов и семян, когда еще была беременной. Вскоре Нэнси начала сомневаться в мудрости родительского решения, поскольку мужчины в возрасте ее отца предлагали ей переспать с ними, несмотря на то, что она находилась в положении.

Она рожала в штате Техас, где врач не разрешил ей даже взглянуть на ребенка, а медицинские сестры не сказали, кто родился — мальчик или девочка. Дома родители усадили Нэнси за стол и сказали, что, должно быть, усвоив жизненный «урок», теперь она будет «нормально себя вести». Мама заявила, что она молилась Богу, чтобы однажды какой-нибудь порядочный человек в городе «простил» Нэнси и женился на ней. Отец был благодарен Богу за «снисходительность» к ней, грешнице, однако он предполагал, что дважды подобную снисходительность Всевышний проявлять не будет.

Какое-то время Нэнси стремилась выполнять требования родителей, однако в городе нашлось слишком много мужчин, горевших желанием ее утешить и считавших, что она легко поддастся на их уговоры. Еще больше оказалось женщин, которые полагали, что она уже спит со всеми и не следили за оборотами своей речи. Их высказывания произвели на нее странный эффект. Она не стала ругать футболистов, приведших ее к падению: больше всего Нэнси проклинала свою невинность, поскольку отказалась поверить, что она поступает дурно. Девушку унижало ощущение того, что она — дура, а с этим чувством к ней пришла ярость, какой она раньше не знала и которая не была присуща ее натуре. Однако гнев стал ее составной частью — наподобие зародыша, который она вынашивала так долго, однако так никогда и не увидела.

Нэнси захотела получить заграничный паспорт, а получив его, ограбила скобяной магазин и отдел по поставке кормов и семян так, что не оставила там ни цента. Поскольку она знала, что ее предки жили в Германии, девушка решила, что поедет туда. Самый дешевый рейс из Чикаго доставил ее во Франкфурт, где она оказалась еще более неподготовленной для сопротивления молодым немцам и где почти сразу же встретила длинного и черноволосого продавца наркотиков по имени Дитер.

Потребовалось очень мало времени, чтобы завлечь девушку в сети. Первым захватывающим, но мелким преступлением явилось то, что он заставил Нэнси изображать проститутку в районе отвратительных боковых улиц, отходящих от Кайзерштрассе. На улицах, звучавших как названия немецких рек, она запрашивала такую цену, что только самые богатые и тупые туристы или бизнесмены шли за ней в убогую комнату на Эльбаштрассе или на Мозельштрассе, где их поджидал Дитер. Нэнси заставляла мужчину заплатить ей до того, как она открывала дверь комнаты. Как только парочка заходила внутрь, она притворялась, что неожиданно встретила Дитера, который грубо ее хватал, швырял на кровать, начинал оскорблять за вероломство и нечестность и угрожал убить, а в это время оплативший ее услуги мужчина всегда убегал. Ни один из клиентов никогда не пытался помочь женщине. Нэнси нравилось наказывать мужчин за их похоть, она испытывала удовлетворение, видя, как они трусят. Ей казалось, так она мстит тем мужчинам, которые заставляли ее чувствовать себя несчастной в отделе по поставке кормов и семян.

У Дитера имелась теория о том, что все немцы чувствуют стыд за свою половую неполноценность. Именно поэтому он любил Индию как духовное и одновременно чувственное государство. Это словосочетание значило для него лишь одно: там за бесценок можно купить все что угодно. Он имел в виду женщин, молоденьких девочек, различные наркотики. Подробнее всего он говорил о гашише, рассказывая, сколько заплатит за него там и сколько прибыли получит в Германии. Дитер не посвящал женщину в свой план, а особенно в то, что именно ее американский паспорт и деревенский вид обеспечат провоз зелья через немецкую таможню. Она же будет тем человеком, который, по его плану, провезет немецкие марки через индийскую таможню. Немецкую валюту Дитер доставлял в Индию, а оттуда привозил наркотики. Он уже путешествовал с американскими девушками, но использовал и девушек из Канады, чьи паспорта возбуждали еще меньше подозрений.

Со всеми ними Дитер поступал очень просто: он никогда не летел с девушками на одном самолете. Убедившись в том, что «подруга» прилетела и прошла таможню, он сажал ее в самолет рейсом на Бомбей. Он хочет, говорил торговец наркотиками, чтобы они отдохнули, пришли в себя от воздушной болтанки в комфортабельном номере отеля «Тадж», поскольку после его приезда они займутся «серьезным делом». Дитер имел в виду менее удобные апартаменты и поездку автобусом из Бомбея в Гоа.

Дитер мог купить все нужное в Бомбее. Однако друг его друга советовал покупать наркотики только в Гоа — там гашиш стоил дороже, поскольку европейские и американские хиппи скупали наркотики так же, как и бутылки с минеральной водой, однако качество его всегда было более высоким. Именно за качество зелья во Франкфурте платили бешеные деньги.

Что касается обратного путешествия в Германию, то Дитер возвращался за день до своей молодой спутницы, и если ее задерживали на немецкой таможне, это являлось сигналом, что с девушкой нельзя встречаться. Однако отработанная система Дитера редко давала сбой, по обе стороны границы его молодых спутниц никогда не задерживали.

Дитер снабжал женщин туристическими справочниками и романами в мягкой обложке, содержание которых предполагало кристальную честность тех, кто их читает. В туристических справочниках с потрепанными обложками специально для работников таможни подчеркивались места, важные с точки зрения их культурной или исторической значимости и настолько специфичные, что привлекали к себе лишь выпускников колледжей, специализировавшихся по этому профилю. Романы в мягкой обложке, написанные Германом Гессе и Лоренсом Даррелом, служили стандартным показателем того, что их читатель склонен к мистике и поэзии. Обе эти тенденции, как считали работники таможни, отличали молодых девушек, не стремившихся к денежной наживе. А таким туристам было не до нелегальной перевозки наркотиков.

Тем не менее время от времени их личные вещи подвергались полному, но безуспешному досмотру в поисках припрятанного зелья. Большие партии наркотиков в герметичном контейнере, недоступном для собак-ищеек, хитрый Дитер прятал с величайшей изобретательностью.

Вспоминая прошлое, бедная Нэнси придет к выводу, что сильнее всех других способностей у Дитера оказалось то, что он мог порабощать женщин для удовлетворения своих сексуальных прихотей. В сравнительной безопасности ванной комнаты в номере Даруваллы Нэнси предположила, что поехала с Дитером лишь из-за секса. Ее футболисты представляли собой добродушных простачков, и большую часть проведенного с ними времени Нэнси чувствовала опьянение от пива. С Дитером она всегда выкуривала строго отмеренную дозу гашиша или марихуаны, поскольку он простачком не был. Сухопарый торговец наркотиками выглядел как добропорядочный молодой человек, недавно избавившийся от тяжелой болезни. Если бы Дитера не убили, он продолжал бы совращать молодых и наивных девушек, а его сексуальные аппетиты все увеличивались бы от желания заставить их заниматься половыми извращениями, грозившими деградацией. Как только он чувствовал, что Нэнси утверждается в своей половой потенции, он подрывал даже небольшое чувство ее собственного достоинства, заставляя сомневаться в себе и ненавидеть себя так, как она этого даже не представляла.

— Какому первому опыту в области секса ты доверяешь? — спросил ее Дитер в самом начале. Когда она ничего не ответила, потому что про себя подумала, что это была мастурбация, он внезапно произнес: — Мастурбация. Я правильно сказал?

— Да, — тихо ответила Нэнси.

Дитер вел себя очень ласково с девушкой, и вначале они только говорили о сексе.

— В постели каждый человек своеобразен. Надо только понять, что тебе нравится больше всего, — рассуждал Дитер с философским видом. Затем он рассказал ей несколько историй о себе, чтобы она расслабилась. Будучи подростком, Дитер своровал двое трусиков из бельевого шкафа лучшей подруги своей матери. — Когда у них пропал весь запах, я положил трусики обратно в шкаф и уволок новую пару. Меня всегда страшило, что кто-нибудь поймает меня, когда я мастурбирую. Знаю девушку, которая только стоя кончала при мастурбации, — говорил он Нэнси.

— А мне для этого нужно лежать, — сказала она.

Для Нэнси этот разговор оказался самым интимным из всех, какие ей когда-либо приходилось вести, поэтому она не удивилась, что Дитер попросил показать, как она занималась онанизмом. Нэнси легла набок, касаясь левой рукой ягодицы. Она не массировала влагалище, поскольку так у нее никогда не получалось оргазма. Вместо этого она стала тереть себе клитор тремя пальцами правой руки, расправив при этом большой и средний пальцы в стороны, как крылья. Женщина отвернула лицо в сторону, а Дитер лег рядом, целуя ее в губы так, что ей пришлось отвернуться от него, чтобы отдышаться. В момент оргазма он ввел член во влагалище, поскольку в это время она уже достигла наивысшего пика возбуждения, в другой раз торговец наркотиками предпринял нечто новое.

— Перевернись на живот и подожди в этом положении. У меня сюрприз, — сказал Дитер.

Он улегся к ней в кровать, целуя взасос долгими поцелуями, засовывая язык ей в рот. Одновременно он просунул свою руку между ног женщины, чтобы трогать клитор так же, как это раньше делала Нэнси. В первый раз она даже не заметила у него в руках искусственный член «дилду».

Другой рукой торговец наркотиками медленным движением стал вводить ей пластмассовый пенис. Вначале она отпрянула, чтобы избежать этого предмета, однако позднее Нэнси подавалась вперед, как бы встречая дилду. Несмотря на большие размеры, пластмассовый пенис не делал ей больно. Когда женщина настолько возбудилась, что перестала целовать Дитера и начала кричать, он вытащил из нее дилду и ввел во влагалище свой пенис из положения сзади, а его пальцы при этом все время терли ее клитор. По сравнению с огромным пластмассовым пенисом ощущения от настоящего члена разочаровали Нэнси.

Родители однажды предупреждали девушку, что «эксперименты с сексом» сведут ее с ума. Однако тип сумасшествия, в которое ввергал ее Дитер, не казался опасным. Тем не менее вовсе не это являлось веской причиной для поездки в Индию.

Памятный приезд

Оформление ее визы вызвало трудности — ее фотографии не отвечали каким-то требованиям, она плохо понимала, как заполнять документы, поскольку не знала немецкого. Нэнси нервничала. Ей казалось, что она берет с собой слишком много таблеток от малярии, однако Дитер не мог освободить ее от выбора, по-видимому, на него малярия не действовала. Торговец наркотиками сильнее был озабочен другим — вдруг сотрудники индийской таможни конфискуют пластмассовый член? Нэнси не должна его прятать, тогда его точно отберут. Дитер настоял, чтобы женщина повезла это устройство в сумке вместе со своими дамскими принадлежностями для косметики. Однако штуковина имела изрядные размеры. Самым неприятным для Нэнси был его цвет — красноватый, он напоминал кожу, а его головка, сделанная по модели оригинала, имела синеватый оттенок, словно пенис побывал на морозе. В том месте, где у основания головки отгибалась искусственная кожа, накопились остатки смазки, от которой не удалось избавиться полностью.

Нэнси положила искусственный член в старый длинный спортивный чулок, какой натягивают на икры ног. Она надеялась, что индийские таможенники подумают, будто он предназначен для каких-то медицинских целей, а не для той цели, ради чего его сделали. Понятно, Нэнси хотела, чтобы Дитер взял эту вещь с собой в самолет, однако он отказался, объяснив, что в этом случае таможенники подумают о нем как о педерасте, а таких людей оскорбляют в любом аэропорту мира. К тому же у него много немецкой валюты, поэтому нельзя, чтобы женщина летела вместе с ним. Не стоит рисковать и делить с ним возможные неприятности на таможне.

Отмокая в ванне отеля «Бардез», Нэнси удивлялась, как она поверила этому человеку. Задним числом ошибки всегда видны. Дитеру не составляло большого труда во всем убедить ее и положить в сумку искусственный член. Уже не в первый раз подобная пластмассовая вещица пересекала границы Индии, однако сколько трудностей возникло при перевозке этого приспособления!

Нэнси никогда не была на Востоке. Она прибыла в Бомбей примерно в 2.00 утра. Прежде она никогда не видела таких убогих и замученных жизнью мужчин, которых пригнули невзгоды и ослабила неправильно растрачиваемая энергия от шумных разговоров. Они так и мелькали и во всем проявляли агрессивную заинтересованность, чем напоминали ей суетящихся крыс. Многие из этих мужчин ходили босиком.

Нэнси постаралась не отвлекаться и сосредоточить свое внимание на таможенном инспекторе, рядом с которым стояли двое полицейских. В обуви. В голубых форменных рубашках, эти двое констеблей были одеты в самые неподходящие для такой жаркой погоды туфли, которые она когда-либо видела. Как и шапочки-пирожки на головах полицейских, наподобие той, что когда-то носил Неру.

Во Франкфурте Дитер заставил Нэнси пройти подробное медицинское обследование. Когда врач обнаружил, что женщина уже рожала, он поставил ей предохранительную диафрагму на шейку матки, чего Нэнси совсем не хотела. Сейчас один таможенный инспектор перебирал ее дамские аксессуары, другой полицейский открыл баночку крема для лица, зачерпнул пальцем содержимое и понюхал крем. Нэнси взмолилась, чтобы на глаза им не попалась диафрагма или жидкость для подавления активности сперматозоидов во влагалище. Констебли могли не только увидеть, но и потрогать или понюхать ее клитор.

И еще этот пластмассовый член, завернутый в длинный спортивный чулок. Инспектор и полицейский перебирали одежду в ее рюкзаке и вытряхивали содержимое дамской сумки, по форме напоминавшей во много раз увеличенный кожаный кошелек. Один полицейский взял потрепанный томик романа Лоуренса Даррела «Клеа», четвертый из серии «Квартет Александрии». Из нее Дитер прочел лишь роман «Жюстин», а Нэнси даже не видела эту книгу. Однако томик оказался изрядно потрепанным на тех страницах, — которые уже пролистал предыдущий читатель. Полицейский открыл книгу как раз на том месте, где красовались отметки. Его глаза быстро на них остановились, именно для такого случая Дитер и брал карандаш. Роман уже путешествовал в Индию и возвращался в Германию с двумя предыдущими компаньонками Дитера, ни одна из них его не читала, даже не видела отмеченного абзаца, выбранного для того, чтобы показать таможенникам, что этот турист — безвредный дурачок.

Констебль был поставлен текстом в такое безвыходное положение, что передал книгу сослуживцу, который нахмурил брови, будто пытался расшифровать сверхсложный шифр. Второй полицейский передал книгу инспектору, прочитавшему абзац последним. Нэнси наблюдала, как неуклюже движутся губы читающего, словно он отделял плоды оливок от косточки. Затем инспектор прочитал эти слова вслух, однако Нэнси явно не поняла их значения. Она не могла понять, для чего полицейский и инспектор зацепились за этот абзац романа.

— «Весь квартал лежал, утопая в тени фиолетового цвета наступающей ночи. Небо из трепещущего велюрового материала казалось разрезанным сияющим светом тысяч электрических лампочек. Этой ночью оно повисло над улицей Татвиг наподобие вельветовой кожи», — читал таможенный инспектор.

Прекратив читать, таможенник выглядел так, будто он проглотил что-то непонятно. Один из полицейских яростно взглянул на книгу, не зная, либо конфисковать ее, либо уничтожить здесь же на месте. Другой констебль отвлекся, как скучающий ребенок. Он взял в руку спортивный чулок и вытащил оттуда гигантский пластмассовый член так, будто вынул меч из ножен. Чулок безжизненно свесился в левой руке полицейского, а правой рукой он ухватился за основание красного члена в районе твердых пластмассовых яиц.

Внезапно осознав, что за предмет у него в руках, констебль быстро передал его сослуживцу, который взялся за это устройство в районе задравшейся пластмассовой кожи. Признав в нем увеличенный в размерах макет полового члена, полицейский сразу же передал устройство таможенному инспектору. Все еще держа роман «Клеа» в левой руке, таможенник взял его за мошонку, потом отбросил книгу и вырвал чулок из рук оторопевшего первого полицейского. В спешке таможенник неправильно натянул на — него чулок. Этот инструмент легко вынимался, но трудно вставлялся обратно. Пластмассовые яйца, застряв в пятке чулка, выглядели наподобие странной лампы. Синеватая головка члена выглядывала из открытого чулка. Мочеиспускательный канал огромного члена взирал наподобие мифического «глаза зла» на полицейских и инспектора.

— Где вы остановитесь? — спросил Нэнси один из полицейских, судорожно вытирая следы смазки о свои туфли.

— Всегда носите вещи с собой, — тут же дал указания второй полицейский.

— Договоритесь о цене с водителем до того, как сядете внутрь такси, — снова выступил первый полицейский.

Таможенный инспектор даже не смотрел в ее сторону. Нэнси ожидала чего-нибудь похуже. Вероятно, искусственный член мог вызвать грубый смех или какие-нибудь неприятные намеки. Однако она считала, что прилетела в страну священного Лингама. Разве не здесь молятся фаллическому символу? Нэнси читала, что пенис — это символ бога Шивы. Наверное, предмет в ее сумке являлся реалистичным, однако очень внушительным лингамом, который когда-либо видели эти мужчины. Может быть, она нарушила какие-то священные традиции, связанные с символом, поэтому мужчины не хотят даже смотреть на нее? Однако констебли и таможенный инспектор вовсе не думали о лингаме бога Шивы, просто они чувствовали замешательство от перевозимого в сумке пениса.

Бедная Нэнси, оставшись одна, вышла из здания аэропорта и попала в вопящую толпу водителей такси. Нескончаемая вереница их автомобилей терялась вдали в неприглядном мраке этого отдаленного района Бомбея, поскольку только в черте аэропорта Санта-Круз имелось электрическое освещение. Следует помнить, что в 1969 году аэропорта Саха не существовало даже в проекте. Было около 3. 00 утра.

Нэнси спорила с водителем относительно оплаты поездки в Бомбей, однако даже после достижения договоренности о предварительной сумме трудности общения с водителем на этом не закончились. Он был тамильцем и только недавно переехал в Бомбей, и он заявлял, что не понимает ни языка хинди, ни диалекта маратхи. Нэнси услышала, как водитель узнавал у других таксистов маршрут до отеля «Тадж» на ломаном английском языке.

— Леди, вы не хотите ехать с ним, — сказал ей другой таксист, однако она уже заплатила деньги и сидела на заднем сидении автомобиля.

Когда они ехали по направлению к городу, водитель вел перебранку с другим таксистом-тамилом, державшимся в опасной близости от их машины. Несколько километров они двигались бок о бок, мимо темных трущоб в кромешной предрассветной тьме, в которой жителей этих трущоб можно было опознать лишь по зловонию экскрементов, либо по запахам уже потухших или едва горевших очагов. Что в них жгли? Может быть, мусор? Когда на окраинах Бомбея появились неосвещенные тротуары, водители так и продолжали ехать бок о бок даже через кольцевые развязки и на крутых поворотах. Их перебранка перешла от спора к крикам, закончившимся угрозами, которые Нэнси показались ужасными даже на тамильском языке.

Хорошо одетую парочку сорокалетних англичан в Другом такси вроде бы не волновало происходящее.

Нэнси предположила, что они тоже направляются в отель «Тадж» и что это совпадение положило начало скандалу между таксистами. Дитер предупреждал ее о такой практике, когда два водителя, получив плату с пассажиров, направляющихся в одно и то же место, договариваются и один убеждает другого довезти на своей машине всех пассажиров до конечного пункта.

Когда два такси остановились у светофора, их внезапно окружила свора словно взбесившихся голодных, лающих собак. Нэнси представила, что если один из псов бросится на нее через открытое окно, она сможет ударить его пластмассовым членом как дубинкой. Вероятно, эта мысль подготовила женщину к тому, что произошло на следующем перекрестке, когда они снова остановились на красный свет. Только теперь вместо собак к ним стали подходить нищие. Перебранка таксистов привлекла внимание некоторых людей, спавших на тротуаре. Их тела в светлых одеждах едва проступали на темных улицах, возле темных зданий. Вначале мужчина в оборванном и грязном национальном одеянии просунул руку в окно к Нэнси. Она заметила, что английская парочка закрыла стекла в автомобиле, несмотря на влажный и жаркий воздух. Они были предусмотрительны. Нэнси подумала, что задохнется, если закроет свое окно.

Вместо этого она приказала водителю трогать, поскольку свет сменился на зеленый. Однако их шоферам было не до сигналов светофора — они спорили. Нэнси увидела, что водитель другой машины с руганью выставил своих пассажиров. Он говорил, что они должны присоединиться к ней. Все шло так, как предупреждал Дитер.

Нэнси изо всех сил закричала на своего водителя, который вздрогнул и повернулся к ней. Потом она закричала на другого тамила, также ответившего ей на повышенных тонах. Женщина стала кричать английской паре, пусть потребуют, чтобы водитель доставил их в заранее оговоренное и оплаченное место.

— Не позволяйте этим ублюдкам трахать вас! — кричала Нэнси, заметив, что машет им пластмассовым членом. Правда, он все еще находился внутри чулка и англичане не знали, что это. Они только видели, что истеричная молодая женщина угрожающе размахивает чулком.

— Ну хорошо, садитесь, пожалуйста, — сказала она английской паре и опустилась на переднее сиденье.

Однако когда англичане открыли дверь, ее таксист возмутился и даже подал машину немного вперед. Нэнси ударила его по плечу пластмассовым пенисом в чулке. Таксист не обратил на это никакого внимания, а второй водитель уже взялся перегружать вещи англичан в их багажник. Парочка протиснулась на заднее сиденье их машины.

Нэнси прильнула к лобовому стеклу, когда через опущенное стекло передней двери какая-то нищенка сунула ей ребенка прямо в лицо. От малыша плохо пахло, он не двигался, у него было личико полумертвого человека. Нэнси снова замахнулась своим оружием, но что она могла сделать? Кого бить? Она закричала на нищенку, которая яростным рывком вытащила ребенка из окна такси. Может быть, это вовсе и не ее ребенок, подумала Нэнси, малыша она использует для сбора милостыни. Если это вообще настоящий ребенок.

Впереди машины двое парней тащили пьяного или обкурившегося наркотиками приятеля. Они вдруг замерли и не переходили дорогу, словно не верили, что такси остановилось. Однако оно давно стояло, и Нэнси снова пришла в ярость оттого, что два водителя все еще спорили. Она наклонилась вперед и своим пластмассовым оружием ударила водителя по шее. В этот момент чулок слетел, таксист повернулся к ней лицом. И ему в нос угодил огромный член, который она держала в руке.

— Езжай вперед! — закричала Нэнси. Пораженный огромным пенисом, таксист тронулся вперед в тот миг, когда снова зажегся красный сигнал светофора. К счастью, других машин на улице не оказалось, но, на свою беду, двое молодых людей и их безжизненный компаньон оказались на пути движения автомобиля. В первую секунду Нэнси показалось, что такси ударило всех троих. Позднее она отчетливо вспомнила, что двое тут же убежали. Женщина не уловила непосредственного столкновения, поскольку, вероятно, в этот момент зажмурилась.

Когда англичанин помогал водителю затолкать тело на переднее сидение машины, Нэнси поняла, что это именно тот человек, который выглядел пьяным или накурившимся наркотиков. Ей и в голову не пришло, что молодой человек умер до того, как его ударила автомашина. Однако англичанин говорил об этом с водителем-тамилом. Они обсуждали, бросили ли парня специально под колеса такси и был ли он в сознании, когда его ударила машина?

— Он выглядел мертвым, — повторял англичанин.

— Да, он умирать заранее! Я не убивать его! — кричал тамил на ломанном английском языке.

— А сейчас он мертвый? — тихо спросила Нэнси.

— Конечно, мертвый, — ответил англичанин.

Как и таможенный инспектор, англичанин не смотрел в ее сторону, но его жена уставилась на Нэнси, все еще крепко державшую в руке огромный член. Так же не глядя на женщину, англичанин протянул ей чулок. Нэнси закрыла им свое оружие и положила на прежнее место, в большой кошелек.

— Вы впервые в Индии? — спросила ее англичанка.

Словно обезумевший, водитель все быстрее и быстрее мчал через улицы, где появилось больше электрических лампочек. Вокруг на тротуарах спали люди в разноцветных одеждах.

— В Бомбее так спит половина населения, однако в общем здесь сравнительно безопасно, — пояснила англичанка.

Лицо у Нэнси дернулось, будто ее ущипнули, или ударили. Английской паре стало ясно, что женщина впервые столкнулась с особенностями города, с его запахами. На самом деле лицо Нэнси перекосилось от запаха ребенка. Она недоумевала, как такое маленькое существо могло издавать столь сильную вонь?

По движениям тела на переднем сиденье можно было заключить, что это — мертвец. Голова парня безжизненно моталась, плечи совсем расслабились. Когда водитель нажимал на тормоза или поворачивал, то тело дергалось, как тяжелый мешок с песком. Нэнси благодарила Бога, что она не видела лицо трупа, которое с глухим звуком билось о лобовое стекло машины и лежало на нем, пока водитель не делал очередной поворот и не набирал скорость.

— Не думай об этом теле, дорогая, — англичанин сказал это, все еще не глядя на Нэнси, и нельзя было определить, к кому он обращался — к жене или к девушке.

— Меня это не волнует, — ответила жена англичанина.

Над улицей Марин-драйв навис плотный туман, теплый, как шерстяное покрывало. Аравийское море из-за него не просматривалось.

— В том направлении океан, — сказала англичанка зевающей Нэнси и кивнула туда, где должно было находиться море. Из-за смога не видны были даже надписи на рекламных щитах. В те времена на столбах освещения вдоль Марин-драйв еще не установили противотуманные фонари. И был у них еще белый, а не желтый свет.

— Это — ожерелье королевы, — сказал англичанин Нэнси, ткнув в туман через открытое окно накренившегося такси. И добавил, чтобы подбодрить себя и жену, а также облегчить страдания Нэнси: — Ну, мы почти приехали.

— Меня сейчас вырвет, — сказала Нэнси.

— Если ты не будешь думать о том, что тебе плохо, то тебе станет лучше, — произнесла англичанка.

Такси свернуло с Марин-драйв на более узкие, извилистые улицы. Трое живых пассажиров замерли каждый в своем углу, а мертвый парень на переднем сиденье, казалось, ожил. Сильно ударившись головой о боковое стекло, он съехал вперед, прошелся лицом по лобовому стеклу и упал на водителя, который локтем отодвинул тело в сторону. Руки молодого человека задрались вверх к лицу, словно он вспомнил что-то очень важное. Затем тело успокоилось, будто опять все забыв.

Послышались пронзительные и громкие свистки. Это высокий швейцар-сикх управлял потоком машин около отеля «Тадж», однако Нэнси искала глазами какого-нибудь полицейского. Неподалеку у неясно проступающих «Ворот в Индию» женщина вроде бы заметила каких-то полицейских. Там горели лампы, слышались истерические крики, словом, происходили беспорядки. Вначале ей сказали, что виноваты нищие . уличные мальчишки: будто они не смогли выпросить даже одной рупии у молодой пары шведов, которые фотографировали «Ворота в Индию» с использованием профессиональной фотографической техники, яркой подсветки и рефлекторов. Поэтому попрошайки помочились на символические ворота в страну, дабы испортить снимок. Однако иностранцы нашли их поступок символичным и интересным. В ответ нищие захотели помочиться на фотографическое оборудование, что вызвало скандал.

Дополнительное расследование могло бы показать, что шведы заплатили нищим, чтобы те помочились на «Ворота в Индию». Такое действие не могло повредить сооружению, на которое и так мочились со всех сторон. Уличные мальчишки не делали попытки оросить мочой фотографическое оборудование шведов — для этого им не хватало смелости. Они всего лишь жаловались, что получили слишком мало за осквернение символа. Жаловались и скандалили.

Между тем мертвый молодой парень в такси все еще ждал чего-то. На подъездном пути к отелю «Тадж» водитель-тамил закатил истерику, вопя, что под колеса ему бросили мертвое тело, к тому же на дороге имелась выбоина. Английская пара сообщила полицейскому, что водитель-тамил поехал на красный свет после удара пластмассовым членом. Разбиравшийся в этом полицейский только-только освободился от расследования осквернения символических «Ворот в Индию». Нэнси не совсем понимала, считают ли ее англичане ответственной за дорожное происшествие или никакого происшествия на самом деле не случилось. В конце концов и тамил-водитель и англичанин пришли к единому мнению: парень выглядел мертвым еще до того, как его ударила машина. Нэнси поняла лишь то, что до полицейского не доходит значение слова «дил-ДУ».

-Это довольно большой пенис, — объяснил англичанин констеблю.

— Она ударила таксиста чем? — уточнял констебль, указывая на Нэнси.

— Тебе придется показать ему это, дорогая, — сказала англичанка Нэнси.

— Не буду я ничего показывать, — огрызнулась Нэнси.

Наш друг настоящий полицейский

Потребовался час разбирательства, прежде чем Нэнси освободилась и прошла регистрацию в отеле. Она только вылезла из горячей ванны, как полицейский пришел к ней в номер. Этот страж порядка не носил широкие голубые шорты и смешные туфли. На голове у него не красовалась шапка Неру, а была офицерская фуражка с эмблемой полиции штата Махараштра. Нэнси увидела рубашку цвета хаки, такие же брюки, черные туфли и револьвер в кобуре на поясе. Пока еще без разросшегося зоба, но уже с тоненькими усиками, молодой инспектор Пател производил хорошее впечатление и за двадцать лет до того, как он допрашивал доктора Даруваллу и Инспектора Дхара в клубе Дакуорт. В его облике уже было нечто, позволяющее увидеть в полицейском будущего заместителя комиссара полиции.

Напористый, энергичный и не лишенный галантности молодой инспектор Пател пугал допрашиваемых, которые не совсем понимали суть его вопросов. Его манера вести допрос предполагала, что детектив уже многое знал, хотя на самом деле это не соответствовало истине. Подразумевая, что уже знает правду, он вызывал человека на откровенность, выясняя для себя, кого же он допрашивает.

Нэнси попала в сложное положение. Женщину можно было только пожалеть, поскольку даже очень наглая и уверенная в себе молодая особа не осмелилась бы взять в руки и показать искусственный пластмассовый член молодому привлекательному инспектору полиции. Тяжесть положения усугублялась тем, что было 5. 00 утра. Быть может, кто-то и встал рано, чтобы понаблюдать, как над морем в прекрасном обрамлении арки «Ворот в Индию» появляется солнце, и представить себе времена тщеславных раджей Британской империи. Однако Нэнси не было среди таких людей. Кроме того, из окна и с маленького балкончика она бы не увидела моря, поскольку Дитер заказал один из наиболее дешевых номеров.

Под ее балконом в серо-коричневом свете утренней зари собралась толпа попрошаек, в основном дети. Еще не отойдя от самолетной болтанки, иностранные путешественники обнаруживали, что первым их впечатлением от соприкосновения с Индией в лучах утреннего солнца стали беспризорные мальчишки.

Нэнси в халате присела на край кровати, а инспектор занял единственный стул, свободный от ее вещей или сумки. Они слышали, как выливается вода из ванны. На самом видном месте по совету Дитера женщина положила потрепанный путеводитель, в который она так и не заглянула, а также нетронутый ею роман Лоренса Даррела.

Инспектор сказал, что довольно часто убитых бросают на пути движущегося автомобиля, но в этом случае необычным казалось то, что уловка была так очевидна.

— Но не для меня, — ответила Нэнси и объяснила, что не заметила момента столкновения. Может быть, она зажмурилась, но ей показалось, что под колесами оказались все трое. Оказывается, сообщил инспектор Пател, англичанка тоже не видела момента столкновения.

— Вместо этого она смотрела на вас, — объяснил полицейский.

— О, понятно, — сказала Нэнси.

Англичанин придерживался уверенного утверждения, что тело человека в бессознательном состоянии или уже мертвого толкнули на дорогу перед приближающимся автомобилем.

— Однако таксист не помнит, что он увидел, и все время меняет показания, — сообщил инспектор Пател.

Нэнси продолжала непонимающе смотреть на полицейского.

— Водитель говорит, что его что-то отвлекло, — добавил полицейский.

— Что его отвлекло? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

— Его отвлекло то, чем вы его ударили.

В разговоре случилась неприятная пауза, когда полицейский переводил взгляд со стула на стул, обозревая ее пустые сумки, две книги и вещи. Нэнси подумала, что он, наверное, на пять лет старше, чем она, однако выглядит моложе. Держался Пател твердо, однако без самоуверенного высокомерия, характерного для всех полицейских, не чванился. Сдержанность и хорошие манеры показывали, что он осведомлен о цели визита. Нэнси поразила добропорядочность его сосредоточенного взгляда, а кроме того ей нравился оттенок его кожи цвета кофе с молоком. Черные волосы и тоненькие, хорошо выбритые усики, казались настолько совершенными, что Нэнси захотелось потрогать их. То, что молодой человек был так изящен и не тщеславен, обычно ассоциируется со счастливым в браке мужчиной. Однако, в отеле «Тадж», в присутствии роскошной блондинки, одетой только в халат, инспектор Пател выглядел неженатым. Он тщательно следил за тем, как выглядит, и внимательно разглядывал Нэнси, все принадлежности ее быта в этой комнате.

— Можно посмотреть на вещицу, которой вы ударили таксиста? — в конце концов спросил Пател.

Одному Богу известно, как этот идиот тамил описал устройство. Нэнси пошла в ванную за пластмассовой штучкой, поскольку решила держать ее вместе со всеми принадлежностями туалета. Кто знает, что рассказали инспектору англичане. Если полицейский их уже допрашивал, они могли описать ее как грубую молодую бабу, угрожающе размахивающую огромным половым членом.

Нэнси вручила пластмассовый член инспектору и снова опустилась на край кровати. Молодой полицейский вежливо вернул инструмент обратно, не глядя в ее сторону.

— Извините, но мне нужно было посмотреть на это, потому что я никак не мог мысленно представить этот предмет, — стал объяснять инспектор Пател.

— Этим водителям в аэропорту заплатили за проезд. Я не люблю, когда меня обманывают, — сказала ему Нэнси.

— Это не та страна, где одинокой женщине легко путешествовать. — По быстрому взгляду, которым он ее окинул, Нэнси поняла, что он задал вопрос.

— Меня встречают друзья. Я как раз жду, когда они позвонят, — ответила Нэнси. Так ее научил Дитер, поскольку любой человек, глядя на ее студенческую одежду и дешевые сумки, сразу же поймет, что она не сможет долго оставаться в отеле «Тадж».

— Итак, вы поедете путешествовать с друзьями или останетесь в Бомбее? — наконец спросил полицейский.

Нэнси поняла, в чем ее преимущество над полицейским. Пока у нее в руках пластмассовый член, молодой инспектор считает бестактным смотреть ей прямо в глаза.

— Маршрут выбирают они, — безразлично сказала Нэнси. Положив искусственный член на колени и немного шевельнув кистью руки, она обнаружила, что так может постукивать головкой члена по своему голому колену. Внимание инспектора переключилось на голые ступни. Очевидно, не из-за их исключительной белизны, а по причине внушительных размеров. Даже без обуви ноги Нэнси превосходили маленькие туфли инспектора.

Нэнси уставилась на молодого человека изучающим взглядом. Ей понравились выступающие косточки на его резко очерченном лице. Не верилось, что через двадцать лет у этого мужчины вырастет второй подбородок. Она подумала, что у полицейского самые черные глаза и самые длинные ресницы, которые она когда-либо видела.

— Вероятно, вы не знаете ни телефонного номера, ни адреса, где вас можно будет найти, — сказал инспектор игривым тоном, все еще глядя на ноги женщины.

Нэнси показалось — она чувствует, что притягивает к ней этого молодого человека. Разумеется, она потеряла невинность в Айове, однако футболисты так и не смогли развратить ее полностью. В Германии с Дитером она потеряла и остатки своей невинности, и моральные принципы, окончательно и бесповоротно. Однако сейчас перед ней сидел все еще невинный мужчина. Нэнси подумала, что, вероятно, она и пугала и привлекала его, хотя он об этом не догадывался.

— Вы хотите еще раз встретиться со мной? — спросила его женщина и подумала, что вопрос звучит достаточно двусмысленно.

Однако теперь инспектор рассматривал ее ноги, как ей показалось, с желанием и ужасом.

— Но ведь иначе вы не сможете опознать двух других мужчин, даже если мы их найдем, — ответил он.

— Я могу опознать другого водителя такси.

— Мы его уже нашли.

Нэнси встала и отнесла пластмассовый член в ванную комнату. Когда она возвратилась, то увидела полицейского стоящим у окна. Он наблюдал за нищими. ' Теперь ей не хотелось иметь над ним никакого преимущества. А вдруг он безнадежно в нее влюбился и если она разляжется перед ним на постели или упадет на него, то он будет на нее молиться и на всю жизнь станет ее рабом. Она хотела вовсе не инспектора — ее притягивала та видимая добропорядочность, которую сама она бесповоротно потеряла и уже никогда не вернет обратно.

Внезапно Нэнси поняла, что полицейского уже не интересуют ее ноги, что все время он бросает взгляды на ее руки. Даже после того, как она отнесла игрушку в ванную, он все равно не смотрел ей в глаза.

— Вы хотите еще раз встретиться со мной? — повторила она свой вопрос. Теперь в нем уже не было двусмысленности. Нэнси подошла к нему ближе, чем этого допускали приличия, однако он проигнорировал вопрос, кивнув на толпящихся внизу бездомных детей.

— Всегда одни и те же фокусы. Они никогда не меняют репертуар, — заметил инспектор Пател.

Нэнси не захотела смотреть на попрошаек, а продолжала сверлить его взглядом.

— Вы можете дать мне свой телефонный номер, и тогда я смогу вам позвонить, — предложила она полицейскому.

— Зачем вам это надо? — спросил ее инспектор, продолжая следить за беспризорниками.

Нэнси отошла от инспектора и разлеглась на кровати.

Она лежала на животе, халатик плотно облегал все части ее тела. Она думала о своих светлых волосах и о том, как привлекательно они должны выглядеть, рассыпавшись по подушке. Нэнси не видела, смотрит ли на нее Пател. Она лишь знала, что подушки заглушают ее голос и инспектор будет вынужден подойти ближе к кровати, чтобы услышать ее.

— А если вы мне понадобитесь? Если я попаду в трудное положение, и мне потребуется обратиться в полицию? — спросила она инспектора.

— Этого молодого человека задушили, — сообщил ей полицейский, и Нэнси поняла, что он находится рядом.

Она лежала, уткнувшись лицом в подушки и раскинув руки. Мелькнула мысль, что она никогда ничего не узнает о том мертвом парне. Убили ли его по неосторожности или это был акт злобной мести? Однако теперь до Нэнси дошло: парня не могли задушить по неосторожности.

— Я его не душила, — сказала она.

— Мне это известно, — ответил инспектор Пател. Когда он дотронулся до ее руки, она лежала совершенно без движения. Затем он отвел руку, и через секунду Нэнси услышала, как льется вода в ванной. — У вас большие руки, а парень задушен кем-то с маленькими руками. Быть может, это другой парень, а может быть, это женщина, — говорил Пател, а Нэнси лежала не двигаясь.

— Вы подозревали меня. Я говорю, вы подозревали меня, пока не увидели мои руки, — громко произнесла женщина, не будучи, однако, уверенной, что ее слышат из-за шума льющейся воды.

Он выключил воду, и Нэнси подумала, что ванна еще не наполнилась.

— Я подозреваю каждого, но и мысли не допускал, что вы задушили этого парня, — сказал полицейский.

Нэнси просто сгорала от любопытства. Она поднялась с постели и пересекла комнату. Инспектор Пател сидел на краю ванной, наблюдая, как пластмассовый член плавал в ней по кругу, совсем как игрушечная лодочка.

— Так я и думал. Он плавает, — продолжал полицейский. Затем он погрузил дилду под воду и продержал в таком положении почти целую минуту. — Нет никаких пузырьков. Он плавает, потому что внутри пустота. Но если он разбирается на две части так, что его можно открыть, то обязательно будут пузырьки. Я думал, что он разбирается надвое. — Выпуская воду из ванной, инспектор насухо вытер полотенцем пластмассовый член. — Один из ваших друзей позвонил, пока вы регистрировались. Он не захотел с вами разговаривать, а только поинтересовался, зарегистрировались ли вы в отеле. Обычно так поступают, когда кто-то волнуется, прошел ли человек через таможню. Поэтому я предположил у вас что-то нелегальное. Но вы ничего не провозили, не так ли? — спросил инспектор.

Нэнси загораживала ему выход из ванной, поэтому он подождал, пока она не сделает шаг в сторону.

— Нет, — только и смогла она выдавить из себя.

— Хорошо, когда я уйду, но прикажу персоналу отеля переключить звонки прямо на вас.

— Спасибо, — ответила Нэнси.

— Обязательно позвоните мне, если попадете в какую-нибудь неприятную историю. — Полицейский открыл дверь и вручил ей свою визитную карточку.

Женщина предпочла тут же уставиться на квадратик бумаги, только бы не смотреть, как он уходит. Среди нескольких телефонных номеров один был обведен шариковой ручкой. Внизу стояли имя и должность полицейского:

ВАЙДЖЕЙ ПАТЕЛ

Полицейский инспектор

Отделение полиции района Колаба

Нэнси не представляла, насколько далеко от дома забрался Вайджей Пател. Когда вся семья из штата Гуджарат уехала в Кению, то Вайджей оказался в Бомбее. Продвинуться по службе в полиции штата Махараштра человеку из другого штата было очень непросто и расценивалось бы как большое достижение. Однако родственников инспектора, которые занимались торговлей, это совершенно не волновало. Вайджей оказался отрезанным от них, как и Нэнси оторвалась от своих родителей в Айове.

Уделив визитке еще какое-то время, женщина вышла на балкон. Нищие дети внизу оказались почти профессиональными исполнителями. Как и всем иностранцам, Нэнси больше всего понравилось выступление акробатов. Изредка кто-то из туристов бросал детям апельсин или банан, некоторые швыряли монеты. Наблюдая за детьми, Нэнси отметила, насколько жестоко поступали они с мальчиком-калекой. Его всегда били, когда он с помощью костыля раньше других пытался добраться до денег или брошенных фруктов. Ей было невдомек, что все так и задумано, что роль калеки главная — на ней держится все драматическое представление. Этот мальчик выглядел старше других детей и, несомненно, являлся их лидером, поскольку мог избить любого из них, что зачастую и делал.

Не уловив скрытую режиссуру представления, Нэнси стала искать, что бы выкинуть калеке, но смогла найти у себя лишь банкноту в десять рупий. Сумма не подходила для подаяния нищему, однако меньше этого у нее ничего не было под рукой. Нэнси еще увеличила ее достоинство, прицепив к ней две заколки для волос. Она вышла на балкон и подняла деньги над головой, чтобы привлечь внимание калеки.

— Эй, леди! — закричал мальчишка.

Некоторые дети прервали свои стойки на руках и акробатические прыжки, когда американка бросила деньги с балкона. Вначале бумажку подхватил поток воздуха, но затем она полетела вниз, а дети забегали взад и вперед, чтобы оказаться в нужном месте и поймать деньги. Калека позволил другим схватить бумажку.

— Нет, нет. Это для тебя, для тебя! — закричала ему Нэнси, однако он не обратил на женщину никакого внимания.

Высокая девочка-акробатка схватили банкноту, но ее настолько поразила сумма, что она замешкалась и не отдала деньги калеке достаточно быстро. Мальчишка ударил ее костылем в спину так, что она упала навзничь. Калека выхватил банкноту и запрыгал прочь от девочки, которая стала плакать.

Тут Нэнси поняла, что прервала обычный театральный спектакль. Она допустила какую-то ошибку. Нищие разбежались в разные стороны, высокий швейцар-сикх из отеля «Тадж» подошел к плачущей девочке. В руках он нес длинный деревянный шест со сверкающим металлическим крюком на конце. Шестом открывали и закрывали окна над высокими входными дверями. Этим шестом швейцар приподнял обтрепанную и грязную юбку девочки, обнажая ее половые органы, пока она не сдернула подол с его конца и не прикрылась юбкой, зажав между ног. Потом он ударил девочку в грудь металлическим наконечником шеста, а когда та попыталась устоять на ногах, направил удар в то же самое место на спине, куда до этого попал мальчишка-калека. Девочка взвыла и на четвереньках поползла от мучителя-сикха. Тот продемонстрировал хорошее искусство преследования, нанося резкие удары и толчки шестом. В конце концов девочка поднялась на ноги и убежала.

На лице сикха росла черная борода в форме лопаты, в которой мелькали седые волосы, на голове он носил темно-красную чалму. Швейцар положил шест на плечо наподобие ружья и бросил осуждающий взгляд на американку, стоящую на балконе, отчего женщина отступила назад в комнату. Нэнси испугалась, как бы сикх не заглянул ей под халат, поскольку он стоял прямо под балконом. Догадка оказалась неправильной — балкон препятствовал обзору снизу.

Американке пришло на ум, что поведение этих людей подчинялось неписаным правилам: нищие могли попрошайничать, однако они не имели права кричать и плакать. Ранним утром этот звук мог разбудить постояльцев отеля.

На завтрак женщина заказала самое американское блюдо, которое смогла найти в меню, — вареные яйца и запеченный в тостере хлеб. Когда мальчик принес заказ, она увидела на подносе два запечатанных конверта, стоявших между стаканами с апельсиновым соком и чаем. Сердце у нее екнуло от радости, так как она подумала, что внутри находится признание инспектора Патела в вечной любви. Однако одно послание, которое уже успел перехватить инспектор, пришло от Дитера. Он сообщал, что звонил ей, доволен, что она хорошо добралась, и скоро ее увидит. В другой записке, напечатанной на машинке, содержалась просьба администрации отеля воздержаться от выбрасывания вещей из окна.

Нэнси утолила голод и вскоре захотела спать, поэтому задернула занавески на окнах и на полную мощность включила потолочный вентилятор. Лежа в постели, некоторое время она думала об инспекторе Пателе. Она даже позволила своему воображению представить такую картину: Дитера арестовали с деньгами, которые он хотел провезти через таможню. Женщина все еще наивно верила, что немецкие марки прибудут в Индию вместе с Дшером. Ей и в голову не приходило, что она уже доставила деньги через границу.

Ничего не знающий курьер

Нэнси показалось, что она проспала несколько суток. Все вокруг тонуло во мраке и она не знала, была ли это темнота завтрашнего дня или же предрассветные часы послезавтра. Ее разбудил какой-то шум в холле перед номером. Кто-то пытался войти в комнату, однако она закрыла замок на два оборота и еще набросила цепочку. Нэнси встала. В холле стоял Дитер, на которого обиделся носильщик из-за того, что ему не дали чаевые.

После того как Дитер вошел внутрь, запер дверь на два оборота и поставил на место цепочку, он спросил ее, где пластмассовый член. Она подумал, что это не очень галантно с его стороны — так агрессивно проявлять свои любовные чувства. Все еще полусонная, она указала рукой в направлении ванной, расстегнула халат и сбросила его себе под ноги. Стоя в проеме ванной, женщина ждала поцелуя или по крайней мере проявления более нежного внимания.

Дитер держал пластмассовый член над раковиной и нагревал его головку огнем зажигалки. Нэнси окончательно проснулась, подняла с пола халат и снова надела его. Она отошла на шаг от двери ванной комнаты, но все же увидела, что Дитер нагревает устройство осторожно, стараясь не закоптить его. Пламя он направил не на головку пластмассового члена, а на то место, где виднелись складки искусственной кожи. До Нэнси дошло, что торговец наркотиками медленно плавит какое-то вещество, поскольку в раковину падали капли, похожие на парафин. Когда искусственная кожа немного сдвинулась, то обнаружилась тоненькая линия вдоль окружности головки члена. После того как Дитер закончил с огнем, он остудил пластмассу под струей холодной воды и взялся за головку полотенцем. Ему понадобилось значительное усилие, чтобы раскрыть устройство, которое внутри оказалось пустым, как это и предполагал инспектор Пател. Из-за парафиновой печати воздух не мог выйти наружу, поэтому при погружении в воду пузырьки воздуха отсутствовали. Полицейский оказался прав лишь наполовину, он искал в правильном направлении, однако неверным способом. В этом — характерная ошибка молодых полицейских.

Внутри пластмассового члена были плотно свернутые тысячи немецких марок. Изрядное количество первосортного гашиша разместится внутри такого большого члена для обратной поездки в Германию. Там на таможне парафиновая печать не даст собакам-ищейкам почуять, что внутри наркотики.

Пока Дитер вынимал свернутые немецкие марки из пластмассового члена и расправлял их, Нэнси сидела на краешке кровати и наблюдала за ним. Деньги он разместил в поясе на талии под рубашкой. Несколько больших рулонов марок оставил внутри члена, плотно завернул верхушку, однако не стал запечатывать щели парафином. Все равно линия сборки лишь едва просматривалась, поскольку ее частично закрывала искусственная кожа. Закончив это важное для него дело, Дитер разделся и наполнил ванну. Лишь после того, как торговец наркотиками залез в воду, Нэнси подала голос.

— Что бы со мной сделали, если бы поймали? — спросила она Дитера.

— Но они не смогли бы тебя поймать, бэби, — ответил ей Дитер, который взял себе на вооружениеэто слово из американских фильмов.

— Разве ты не мог сказать мне об этом? — спросила женщина.

— Тогда бы ты нервничала, и они обязательно бы тебя поймали, — ответил Дитер.

После ванны он скрутил сигарету с наркотиком, которую они выкурили вместе. Хотя Нэнси предполагала, что ведет себя осторожно, однако она затянулась сильнее, чем хотела, и потеряла всякую ориентировку. Наркотик оказался очень сильным, и Дитер заверил ее, что это — самая лучшая травка, которую он купил по дороге из аэропорта.

— Я немного прогулялся, — сказал торговец наркотиками.

Американка почувствовала тяжесть во всем теле и не могла спросить, где он гулял между 2.00 и 3.00 ночи, а ее партнер не горел желанием рассказать, что посетил публичный дом в Каматипуре. Он купил травку у мадам и, накурившись до одури, совершил половой акт с тринадцатилетней девочкой-проституткой всего за пять рупий. Ему сообщили, что в это время ночи она осталась единственной девочкой без клиента. Дитер обрабатывал ее стоя, поставив раком в каком-то холле, поскольку все койки и номера, по утверждению мадам, оказались занятыми.

После того, как Дитер и Нэнси выкурили наркотик, партнер заставил ее заняться онанизмом. Ей показалось, что мастурбировала она долго. Американка не смогла вспомнить, вставал ли Дитер с кровати, чтобы принести искусственный член. Когда он заснул, Нэнси лежала с открытыми глазами и думала о том, что тысячи немецких марок находились внутри штуковины, которую она засовывала во влагалище. Женщина решила не рассказывать Дитеру о погибшем парне и об инспекторе Пателе. Она встала с кровати и убедилась в том, что визитная карточка полицейского инспектора надежно спрятана среди вещей. Нэнси больше не пошла спать и стояла на балконе, когда на ранней зорьке появились первые беспризорники и нищие. Через некоторое время внизу на том же самом месте собрались те же дети-артисты. Казалось, все они нарисованы первыми лучами восходящего солнца, включая и калеку с костылем, который помахал ей рукой. Из-за того, что было еще слишком рано, он старался говорить тихо, однако Нэнси его услышала.

— Эй, леди! — произнес калека.

От вида мальчика она расплакалась и вернулась в номер. Глядя на спящего Дитера, Нэнси думала о тысячах немецких марок. Как хорошо было бы выбросить их из окна детям-артистам. Однако американка тут же с испугом представила, какие это вызовет ужасные последствия. Зайдя в ванную, она попыталась раскрутить «игрушку», чтобы пересчитать, сколько же денег там осталось. Однако Дитер закрутил ее слишком сильно и попытка не удалась. Зато получилось другое: Нэнси обнаружила, что наконец-то набралась какого-то опыта и поумнела.

Она перебрала все вещи партнера в поисках пояса для денег, чтобы пересчитать их, но ничего не нашла. И только приподняв простыню вверх, обнаружила, что Дитер не расстался с поясом. Женщине стало очень неприятно то, что она не помнила, как засыпала, как торговец наркотиками вставал, чтобы надеть на голое тело пояс с деньгами. Кажется, настала пора быть более осторожной. Нэнси начинала понимать, что должен быть предел тому, до какой степени Дитер может использовать ее в своих целях. Она задала себе прямой вопрос: насколько далеко может зайти ее приключение? Вопрос этот был тревожным.

Совсем по-другому думала она об инспекторе Пателе. Нэнси успокаивала себя тем, что в случае необходимости, сможет обратиться к этому полицейскому, если попадет в серьезную заваруху. Утренний свет ярко освещал комнату, однако Нэнси не стала задергивать шторы. Так ей было легче представлять, что для бегства от Дитера следует лишь выбрать подходящее время. А если дела пойдут слишком плохо, то у нее останется возможность поднять телефонную трубку и позвонить в отделение полиции района Колаба инспектору Вайджею Пателу. Так она себе это представляла. Однако Нэнси никогда не была на Востоке, не знала его особенностей и ничего не понимала в местных условиях.

12. КРЫСЫ

Четыре ванны

На доктора навалилось все. Его пугали телефонные звонки, выводили из равновесия брюзгливые жалобы Ранджита на жену карлика, надежды Дипы сделать из девочки-проститутки артистку для циркового номера «девочка без костей», страх Вайнода перед собаками с первого этажа, испуг отца Сесила по поводу того, что никто из иезуитов не знал точного времени прилета брата-двойника Дхара, а также сумасшедшее стремление режиссера Балрая Гупты выпустить на экран новый фильм об Инспекторе Дхаре в самый разгар убийств, начавшихся под влиянием предыдущего фильма. Ко всему этому добавлялся знакомый голос женщины, которая старалась говорить по-мужски, наслаждаясь подробным описанием взрыва машины старого Ловджи. Этот звонок уступал другим по силе воздействия только из-за слишком многократного повторения. Тем не менее, сидя в своей бомбейской спальне, Дарувалла дрожал в объятиях жены.

Доктору не показалось, что звонок заместителя комиссара полиции Патела с просьбой о встрече является неразрешимой проблемой. Хотя Дарувалла и не понимал его значения, однако допускал, что у Патела есть основания для такой просьбы и для него это дело решенное. Однако все эти проблемы выглядели мелкими по сравнению с ужасными воспоминаниями Фарука об огромной блондинке с больной ногой.

— Дорогой, сейчас нам не следует оставлять Джона одного. Подумай об этой хиппи в другое время, — прошептала Джулия на ухо мужу.

Чтобы вывести Фарука из транса и напомнить ему о своих нежных чувствах, Джулия обняла его, то есть просто обхватила руками между грудью и маленьким брюшком. Совершенно неожиданно Дарувалла скорчился от боли. Резкие болевые ощущения в боку, в районе ребер, сразу же напомнили доктору о столкновении со второй миссис Догар в фойе клуба Дакуорт. Фарук рассказал жене о том, что тело этой вульгарной женщины оказалось крепче каменной стены.

— Но ты говорил, что упал. Возможно, причиной травмы стал удар о каменный пол, — сказала ему Джулия.

— Нет! Причина в этой проклятой бабе. У нее тело, как скала. Она сбила с ног еще и мужа. Устояла на ногах только она одна. Грубая бабища! — сказал Дарувалла.

— Думаю, здоровья у нее хватит на десятерых, — поддержала его жена.

— Она поднимает штангу! — сообщил Фарук.

В памяти Даруваллы мелькнула мысль, что миссис Догар кого-то ему напоминает. Должно быть, кинозвезду из старого фильма. Как-нибудь вечером он обязательно определит это, просматривая видеокассеты. В Бомбее и Торонто у доктора скопилось много видеокассет с записями старых кинофильмов. Теперь трудно представить, как раньше он мог жить без видеомагнитофона. Фарук вздохнул, отчего травмированное ребро отозвалось легкой болью.

— Давай я намажу его мазью, дорогой, — предложила Джулия.

— Мазь лечит ткани, а у меня болит ребро, — отверг помощь жены доктор.

— Ты ударился о плечо миссис Догар или об ее лоб? — Джулия все еще придерживалась теории о том, что он ударился, упав на каменный пол.

— Ты думаешь, это очень смешно. Но клянусь: я ударился о ее грудь, — признался Фарук.

— Именно поэтому нет ничего удивительного в том, что ты так сильно ушибся, дорогой, — сказала Джулия, считавшая, что у миссис Догар вообще не наблюдалось никакой груди.

Доктор чувствовал, как жена переживает за Джона Д. Ее больше волновало то, что милого мальчика не предупредили о будущей неприятной встрече, а вовсе не то, что Инспектор Дхар остался в одиночестве. Доктору показалось, что нерешенная проблема с братом-близнецом все же достаточно тривиальна и столь же второстепенна, как размер груди миссис Догар по сравнению с бюстом огромной блондинки в ванной отеля «Бардез». Двадцать лет не смягчили воспоминаний о неприятностях, случившихся тогда с доктором и изменивших его больше, чем вся последующая жизнь. Они сохранились нетронутыми и яркими, несмотря на то, что больше он никогда не возвращался в Гоа. Неприятные ассоциации затмили для него прелесть всех других пляжей и курортов.

Джулия узнала это выражение его лица. Она понимала, как далеко зашел он в своих воспоминаниях, и знала, о чем они. Нужно было бы выйти из спальни и предупредить Джона, что доктор быстро к ним присоединится, но она не хотела бросать мужа в таком состоянии. Верная жена, она осталась сидеть рядом с Фаруком. Порой ей хотелось сказать ему, что во всем виновата его любознательность, но такое обвинение было не до конца честным, и Джулия молчала. Ее собственные воспоминания тоже были очень сильными, но не столь мучительными и детальными, как у доктора. Она не забыла, как Фарук стоял на балконе отеля «Бардез», напоминая скучающего и непоседливого ребенка.

— Как долго моется в ванной эта хиппи, — сказал доктор жене.

— Она выглядит так, будто ей необходимо хорошенько вымыться, дорогой, — ответила ему Джулия.

Именно тогда Фарук подтянул поближе рюкзак хиппи и уставился на его верхний клапан, оказавшийся не до конца закрытым.

— Не смотри ее вещи, — произнесла жена.

— Там книга, а мне интересно, что она читает. — И Фарук вытащил роман «Клеа», лежавший наверху.

— Положи обратно, — приказала Джулия.

— Положу! — сказал доктор, однако уже читал отмеченный карандашом абзац — тот самый, который не поняли таможенник и двое полицейских.

— У нее чувствительность, как у поэта, — удивился Дарувалла.

— С трудом верится. Положи книгу обратно! — еще раз сказала жена.

Однако сделать это оказалось не так-то просто — там что-то мешало.

— Не ройся в ее вещах! — повысила голос Джулия.

— Я вовсе не роюсь в ее вещах, — ответил Фарук. — Проклятая книжка не влезает.

Терпкий запах чего-то залежалого и испорченного ударил ему в нос из глубины рюкзака. От одежды хиппи исходила вонь болотной жижи. Дарувалла, который жил в окружении жены и трех дочерей, совершенно не переносил нестиранные трусики в гардеробе любой женщины. Когда он попытался вытащить руку из рюкзака, за запястье ему зацепился грязный лифчик. Однако книга никак не укладывалась сверху белья, поскольку снизу этому что-то мешало. Что же это могло быть, черт побери! В этот момент Джулия услышала, как муж сделал резкий выдох и внезапно отпрыгнул, как будто его цапнуло зубами какое-то животное.

— Что случилось? — вскрикнула она.

— Я не знаю, — промычал Дарувалла.

Он бросился к поручню балкона и схватился за свешивающиеся ветви лианы. Несколько ярко-желтых зябликов пулей вылетели из зарослей, роняя из клювов цветы, и ящерица спрыгнула с лианы, тут же юркнув в дыру водосточной трубы. Фарук склонился над перилами и его вырвало. К счастью, в нижнем дворике еще никто не пил своей вечерней порции чая. Там лишь спал дворник, свернувшись клубком в тени большого растения в глиняном горшке. Падавшие сверху рвотные массы не потревожили его сна.

— Дорогой! — вскрикнула Джулия.

— Со мной все в порядке. На самом деле нет ничего страшного. Это просто… ленч.

Джулия уставилась на рюкзак хиппи с таким выражением, словно из-под романа «Клеа» вылезет нечто страшное.

— Что это было? Что ты видел?

— Я не очень уверен… — ответил доктор, однако жена была так возбуждена, что не могла ждать конца ответа.

— Ты не знаешь… Ты не очень уверен… Ничего страшного… Тебя же из-за этого вырвало! — выпалила она и схватилась за рюкзак. — Хорошо, если ты не хочешь сказать, то я увижу все сама!

— Нет, не надо! — испугался доктор.

— Тогда скажи сам, — настаивала жена.

— Я увидел пенис, — признался Фарук. Теперь замолчала Джулия.

— Я имею в виду, это не может быть настоящий половой член. Это не чей-то отрубленный конец и никакого подобия этого, — брезгливо растянул губы Дарувалла.

— Что ты имеешь в виду? — спросила жена.

— Я имею в виду очень похожий на настоящий и очень большой мужской половой член. Огромный, с яйцами! — возбужденно сказал доктор.

— Ты имеешь в виду дилду?

Фарук был поражен тем, что жена знала слово, которое лишь недавно узнал он сам. Его коллега-хирург в Торонто держал порнографические журналы в своем рабочем столе. В одном из них доктор увидел слово «дилду». Реклама в журнале не была настолько реалистична, как эта ужасная вещь в рюкзаке хиппи.

— Думаю, это дилду, — сказал Фарук.

— Дай мне посмотреть. — Джулия сделала попытку взять рюкзак.

— Нет, Джулия! Пожалуйста! — вскрикнул доктор.

— Но ты увидел его. Теперь я тоже хочу увидеть, — начала убеждать его жена.

— Не думаю, что тебе нужно делать это.

— Дай мне взглянуть, прошу тебя.

Дарувалла пугливо шагнул в сторону и нервно взглянул на дверь ванной, где все еще мылась огромная хиппи.

— Быстрей, Джулия, только не перемешай ее вещи.

— У меня нет впечатления, что здесь порядок… О, Боже мой! — вырвалось у нее.

— Ну, вот ты и увидела. Теперь быстрей уходи отсюда, — потребовал Дарувалла.

— Он работает от батареек? — неожиданно поинтересовалась Джулия, все еще разглядывая пластмассовый член.

— От батареек?! Ради Бога, уходи быстрее, Джулия! — поторапливал ее Фарук.

Представление о том, что пластмассовый член приводится в движение от батареек, преследовало его в кошмарных снах все последующие двадцать лет. Пока же эта мысль усилила агонию ожидания момента, когда хиппи закончит мыться.

«Боюсь, эта баба уже утонула в ванной», — подумал Дарувалла и неслышно подкрался к двери. Ни пения, ни плеска воды. Как будто там все вымерло. Однако перед тем, как постучать в дверь, он получил доказательство экстрасенсорных способностей хиппи, которая почувствовала что рядом кто-то стоит.

— Эй, за дверью! Принесите мне рюкзак. Я забыла его, — попросила-приказала хиппи.

Доктор взял рюкзак, который показался ему слишком тяжелым для своего размера. Так и есть, внутри все набито батарейками. Он чуть приоткрыл дверь ванной, чтобы просунуть руку с рюкзаком внутрь. В нос ему ударило множество различных запахов.

— Спасибо. Просто киньте рюкзак на пол, — сказала хиппи.

Доктор отдернул назад руку и закрыл дверь, удивляясь тому, что услышал звон металла. Фарук предположил, что, судя по звуку, внутри рюкзака находится или мачете или автомат, однако не имел желания выяснить эту загадку.

Джулия поставила на балкон массивный стол и накрыла его чистой белой простыней. В этот вечерний час здесь было гораздо светлее, чем в комнате. Доктор собрал хирургические инструменты и приготовил анестезирующие средства.

Нэнси удалось дотянуться до рюкзака рукой, не вылезая из ванны. Она стала искать что-нибудь чище тех вещей, которые были на ней. В принципе, одна грязь заменялась на другую, однако ей хотелось вынуть лифчик, кофточку с длинными рукавами и длинные брюки. А почему бы не опустить в воду дилду, не раскрутить ее, если хватит сил, и не уточнить, сколько там денег? Дотрагиваться до пластмассового члена оказалось не очень противно. Ей удалось вытащить штуковину, ухватившись большим и указательным пальцем правой руки за пластмассовое яйцо, после чего она бросила дилду в воду, и член поплыл по поверхности. При этом искусственные яйца чуть ушли под воду, а пластмассовая головка поднялась над ней — так плавает хорошо тренированный пловец. «Глаз зла» уставился на женщину.

С растущим беспокойством доктор и его жена услышали из ванны характерные звуки слива воды и нового наполнения. Хиппи хотела принять ванну в четвертый раз.

Нельзя осуждать Фарука и Джулию за то, что они неправильно истолковали стоны и мычание Нэнси, пока та изо всех сил пыталась раскрутить огромный пластмассовый член, чтобы сосчитать немецкие марки, находящиеся внутри. Надо помнить, что несмотря на вспыхнувший огонь сексуальных желаний, причиной которого во многом стал роман Джеймса Солтера, в области секса супруги демонстрировали относительную фригидность. Представляя себе устрашающие размеры штуковины из рюкзака и слыша из ванной стоны физического изнеможения, Фарук и Джулия вполне закономерно позволили своему воображению нарисовать соответствующие образы. Разве могли они знать, что вопли Нэнси были следствием неудачных попыток развинтить дилду? Муж и жена не могли бы представить истинной картины происходящего даже в том случае, если бы позволили себе неограниченную игру воображения.

Ибо и четвертая ванна не смоет той грязи, в которую вляпалась Нэнси.

Вместе с Дитером

С того момента, когда Дитер вывез ее из отеля «Тадж», события для Нэнси развивались со все более худшими последствиями. Они остановились в маленькой гостинице «Си Грин», находившейся на улице Марин-драйв. Американка заметила, что стены дома, когда-то белые, в тумане казались синевато-серыми. Но Дитер заявил, что ему нравится это место, потому что оно очень популярно среди арабов, а жить среди них безопасно. Нэнси не увидела в гостинице большого количества арабов и подумала, что вероятно, многих она просто не смогла застать на месте. Не совсем она поняла довод Дитера о «безопасности» арабов. Может, он имел в виду, что эти арабы с безразличием относились к провозке через границу небольших партий наркотиков, чем занимался Дитер.

В гостинице «Си Грин» женщина узнала имя одного из видных скупщиков наркотического зелья. Дитер несколько раз позвонил кому-то по телефону, а затем они стали ждать. По опыту ее партнера, самые лучшие сделки заключаются без личного контакта сторон и вне зависимости от желания выйти на прямой контакт с поставщиком наркотиков, чтобы провернуть дело в Бомбее. Купец все равно вынужден будет отправиться в Гоа, чтобы заниматься делом с «другом моего друга». Еще одной особенностью была необходимость ждать.

На этот раз кто-то сказал, что «друг моего друга» часто посещает район публичных домов в Бомбее, однако по сообщению другого источника, парень уже уехал в Гоа и его следовало искать там. Причем, определенным способом. Человек снимал коттедж на берегу моря и там ждал. Даже если бы он взялся расспрашивать каждого встречного, то не смог бы никого найти, так как продавец всегда сам выходит на покупателя. В данном случае нужного им торговца звали Рахул — никаких других подробностей о нем они не знали, кроме того, что в районе «красных фонарей» его называли «Милашка».

— Немного смешно называть парня таким именем, — заметила Нэнси.

— Вероятно, он один из «курочек с яйцами», — ответил Дитер.

Такое словосочетание оказалось новым для Нэнси, и она не была уверена, что ее компаньон узнал эти слова из американских фильмов.

Немец попытался объяснить ей особенности трансвеститов, однако он сам не понял, что хиджры являлись евнухами, с помощью операции лишенными мужских половых органов. Он спутал хиджру с зенана, у которых не отрезали полового члена, хотя человек и ходил в женском платье. Однажды хиджра показал Дитеру свое срамное место, однако тот посчитал его настоящей женщиной, поскольку по ошибке принял глубокий шрам за влагалище. Что касается зенана, получивших кличку «курочка с яйцами», то Дитер называл их «маленькими мальчиками с сиськами». Торговец наркотиками описал этих людей как педерастов, принимающих эстрогены, чтобы вырастить груди. Другой стороной этого процесса являлось постоянное уменьшение пениса, пока он не становился таким же крошечным, как у маленького мальчика.

Немец любил обсуждать вопросы секса. Он воспользовался слабой надеждой найти Рахула, чтобы под этим предлогом затащить Нэнси в бомбейский район «красных фонарей», хотя женщина и не хотела туда ехать. Но Дитер знал, что если падаешь, то падаешь вниз, и уверенно действовал согласно этому правилу, достигая успеха в уничтожении основ нравственности. У сексуальной развращенности имеется своя определенность, которая, по-видимому, нравилась Дитеру больше, чем неопределенность поиска Рахула.

В районе «красных фонарей» было очень жарко и влажно, воздух здесь показался ей еще более зловонным.

— Посмотри, какие они занятные, — сказал ей Дитер.

Нэнси удивилась, как эти «девочки в клетке» могут казаться «занятными»? На первом этаже старых деревянных домов в комнатках наподобие клеток ждали девочки, готовые на все прихоти клиента. Над этими клетками имелись еще 4 — 5 этажей, где проститутки сидели на балконах. Занавешенное окно сигнализировало о том, что за ним находится клиент.

Нэнси с Дитером пили чай в старом, увешанном зеркалами кафе «Олимпия» на Фолкленд-роуд, куда часто наведывались проститутки и их сводники, с некоторыми Дитер оказался знаком. Однако он не узнал ничего нового о местонахождении Рахула, поскольку эти люди даже не хотели о нем говорить. Они заявляли, что он принадлежит к трансвеститам, с которыми грех знаться.

— Говорил же я тебе, что он — «курочка с яйцами», — еще раз повторил Дитер.

Уже стемнело. Когда они вышли из кафе, то проститутки стали обращать на них более агрессивное внимание. Некоторые поднимали вверх подолы юбок и делали непристойные жесты. Некоторые кидали в американку мусором. На улице ее внезапно стали окружать группы мужчин, которых Дитер сразу же отгонял. Его развлекало подобное внимание и чем вульгарней проявлялся интерес к Нэнси, тем больше это веселило Дитера. Нэнси была слишком сильно переполнена чувствами, чтобы задать Дитеру вопрос. Она переступила черту дозволенного.

Все эти мысли проносились в голове американки, пока она все глубже погружалась в ванну. Женщина притопила пластмассовый член и прислонила его к животу. Появились пузырьки воздуха, так как отверстие не закрывал парафин. Испугавшись того, что деньги намокнут, Нэнси оставила пластмассовую штуковину, и мысли ее переметнулись к саперной лопатке в рюкзаке, чей металлический стук о пол услышал доктор.

Немец купил эту вещь в бомбейском магазине, торговавшем излишками военного снаряжения. Инструмент был оливково-зеленого цвета, а когда лопату раскладывали в длину, то черенок достигал примерно 67 сантиметров. Фиксировался он металлическим зажимом. Сама лопата могла поворачиваться под прямым углом к черенку и тогда инструмент напоминал мотыгу. Если бы Дитер остался в живых, он бы первым сказал, что его можно успешно использовать в роли томагавка. Он объяснил Нэнси, что лопата пригодится в Гоа для защиты от бандитов, временами нападающих на хиппи, а также для того, чтобы вырыть временный туалет. Глядя на лопату, развернутую в длину, американка зло продолжила про себя: а также для того, чтобы вырыть тебе могилу.

Прикрыв глаза и погрузившись в ванну, она вспомнила сладковатый, с дымком, вкус чая, который им подавали в кафе «Олимпия». После него во рту оставался горьковатый привкус. От чая в голове у нее прояснилось. Она увидела вокруг себя красные плевки от разжеванного бетеля. На нее обрушился целый шквал звуков, в основном незнакомых, психологически чуждых. Какой-то пьяница стал дергать ее за волосы, пока Дитер не свалил его ударом кулака и не дал пинков ногами.

— Более дорогие публичные дома располагаются на верхних этажах над клетками, — поведал ей Дитер с видом знатока.

В этот момент парень с бурдюком из козлиной кожи, наполненным водой, столкнулся с ней. Нэнси поняла, что он хотел наступить ей на ногу. Кто-то ущипнул ее за грудь, и она не успела рассмотреть, кто это сделал — мужчина, женщина или ребенок.

Дитер затащил ее в лавку, где продавали серебряные вещи, безделушки и маленькие трубочки для курения наркотиков.

— Ого, кто пришел! Курильщик ганжи! Этот мистер — мастер-курильщик. Он — самый лучший курильщик ганжи, — приветствовал их хозяин лавки, счастливо улыбаясь Нэнси и указывая пальцем на Дитера.

Американка дотронулась до необычной шариковой ручки, сделанной целиком из серебра. По всей длине ручки тянулась надпись «Сделано в Индии». Внизу имелись буквы «Сделано в», а на верхней части стояло окончание — «Индии». Ручка закрывалась лишь в том случае, когда обе надписи находились на одной линии друг с другом. Нэнси подумала, что безделушка не имеет смысла, поскольку при письме надпись переворачивалась вверх ногами.

— Самое лучшее качество. Сделано в Англии, — сказал ей хозяин лавки.

— Здесь написано, что сделано в Индии.

— Да, в Индии их тоже делают, — согласился владелец лавки.

— Ты — вонючий лжец, — улыбнулся Дитер хозяину, но все же купил женщине ручку.

Американка захотела найти где-нибудь прохладное место и написать домой почтовую открытку. Вот удивятся в штате Айова, когда узнают, куда она забралась! Но тут же она подумала, что родители не получат от нее больше ни строчки.

Бомбей одновременно и вдохновил и напугал ее. Город выглядел очень необычным и казался местом полного беззакония. Казалось, здесь она может делать все, что душе угодно. Американка искала такое место, где можно начать жизнь заново. Удивительно, но в глубине ее сознания настойчиво всплывала мечта о непорочном и чистом инспекторе Пателе.

В драматическом духе, свойственном многим молодым падшим женщинам, американка представляла, что для нее в жизни остались только две дороги. Либо она будет падать до тех пор, пока ей не станет безразличным собственное растление, либо вдохновится на какое-то действие на пользу обществу. Дело окажется величественным и требующим самопожертвования, в результате чего она восстановит утраченную невинность и заново переделает жизнь. В том мире, где она очутилась, было только два варианта: оставаться с Дитером или уйти к инспектору Пателу. Но что лично она сможет дать Вайджелу Пателу? Нэнси боялась, что этому добропорядочному полицейскому от нее ничего не требовалось.

Несколько позднее, когда они зашли в публичный дом трансвеститов, один хиджра открыл перед ней свои «прелести» настолько нагло и быстро, что американка не успела отвернуться. Даже Дитер был вынужден признать, что в срамном месте не осталось даже намека на крошечный пенис. Нэнси не смогла сказать точно, что там было, а Дитер предположил, что Рахул мог быть похож на такого же «радикально настроенного евнуха».

На вопросы торговца наркотиками о Рахуле люди отвечали угрюмо или даже со злостью. Только один хиджра разрешил им зайти в свою клетку. Этот неряшливый трансвестит средних лет сидел перед зеркалом, горюя по поводу парика. В этой же комнатке хиджра помоложе кормил разбавленным молоком из детской бутылочки с соской новорожденного козленка.

— Он совсем не такой, как мы, — ответил более молодой хиджра на вопрос о Рахуле.

Пожилой сказал, что сейчас Рахул в Гоа. Ни один из них не захотел объяснить кличку Рахула. Едва услышав слово «Милашка», молодой выдернул бутылочку изо рта козленка так, что раздался хлопок и козленок от неожиданности заблеял. Этот хиджра указал бутылочкой на Нэнси и сделал непристойный жест.

Американка интерпретировала жест таким образом, что она не настолько красива, как Рахул. После такого враждебного выпада Дитер все же не стал ввязываться в драку, хотя он очень разъярился. Немец так и не выступил в ее защиту как галантный кавалер, однако хорошо было и то, что он разозлился.

На улице Нэнси захотела продемонстрировать компаньону свое философское отношение к инциденту и дух терпимости.

— Хотя они вели себя не очень красиво, — заметила женщина, — однако эти люди хорошо ухаживали за козочкой.

— Не будь дурой. Одни мужики спят с бабами, другие трахают в зад евнухов, а третьи делают то же самое с козочками, — огрызнулся Дитер.

И тут Нэнси с волнением поняла, что обманывает сама себя, думая, что ее падение на дно жизни закончилось.

В районе Каматипура они зашли в другой бордель. Перед анфиладой маленьких комнат, скрестив ноги, сидела толстая мадам в сари. Веревочную кровать снизу поддерживали плетеные корзины от апельсинов. Либо кровать, либо женщина слегка покачивалась. Эта мадам отвечала за проституток более высокого разряда, работающих на Фолкленд-роуд и Гранд-роуд. Вполне естественно, Дитер не стал рассказывать Нэнси, что именно здесь он трахнул стояком тринадцатилетнюю девочку-проститутку всего за пять рупий.

Американке все-таки показалось, что Дитер знал эту мадам огромных размеров. Однако она не могла их понять, так как ей мешали подошедшие поближе две наглые проститутки, которые начали в упор ее разглядывать. Третья, девочка двенадцати-тринадцати лет, проявляла к ней особенный интерес, так как прошлой ночью она запомнила Дитера. Нэнси обратила внимание на татуировку в верхней части руки девочки, которая оказалась просто ее именем. Какую роль выполняли другие наколки на ее теле, были ли они просто украшением или несли сокровенный смысл, так и осталось неясно. Косметическая точка «бинди» у нее на лбу была шафрановая, с золотистыми краями, а в левой ноздре девочка носила золотое кольцо.

Нэнси ее любопытство показалось слишком настырным, и она отвернулась, пока Дитер все еще разговаривал с мадам. Тон их беседы все более накалялся, поскольку никто не мог сказать ничего определенного о Рахуле, а Дитер никогда не любил неопределенности.

— Езжайте в Гоа. Говорите всем, что ищете Рахула, тогда он сам найдет вас, — посоветовала толстая мадам, но Нэнси поняла, что в этой ситуации Дитер сам хотел диктовать условия.

Как она и предвидела, в гостинице «Си Грин» безрезультатные поиски кончились тем, что Дитер просто помешался на сексе. Злость его всегда возбуждала. Вначале он заставил Нэнси мастурбировать, а затем довольно грубо обработал ее пластмассовым членом. Нэнси удивилась, что это на нее почти не подействовало. После полового акта Дитер все еще злился.

В ожидании ночного автобуса на Гоа американка начала мечтать, как она бросит своего партнера. Однако эта страна казалась такой страшной, что было трудно представить, как в одиночку пробираться обратно домой. В автобусе они увидели американку маленького роста, к которой приставали какие-то индийцы.

— Ты трус, Дитер? Почему не скажешь, чтобы эти парни отвязались от девушки? Почему не пригласишь ее сесть рядом с нами? — вызывающе спросила Нэнси.

Нэнси плохо

То, как ее отношения с Дитером дошли до такого умопомрачительного поворота, в ванной отеля «Бардез» Нэнси вспоминала спокойно. Если она сейчас не сможет раскрутить дилду? Тогда найдется кто-нибудь с сильными руками или даже с парой гаечных ключей. С такой расслабляющей мыслью она откинула пластмассовый половой член, который ударился о голубой кафель и снова плюхнулся в воду. Нэнси вытащила затычку, и вода с шумом стала сливаться в дырку. Доктор отпрянул от двери.

— Кажется, она наконец кончила. Похоже, бросила член об стенку. Что-то там она швырнула, — сообщил он жене на балконе.

— Эта штуковина называется дилду. Не стоит называть ее членом, — попросила Джулия.

— Как бы она ни называлась, думаю, именно эту штуковину она и кинула, — сказал Фарук.

Они оба прислушались, как вода с шумом сливалась в дырку ванной. Дворник проснулся в тени растущего в горшке дерева и стал обсуждать с посыльным Пункаем, откуда взялась рвота. По мнению посыльного, так вырвало собаку.

Когда американка вылезла из ванны и стала вытираться, боль в ноге напомнила, где она находится и какова цель ее визита. Она с радостью согласилась на небольшую хирургическую операцию по изъятию осколков стекла. Молодая женщина чувствовала, что сейчас боль необходима ей, что она до некоторой степени очистит ее от грехов.

— Ты трус, Дитер? — прошептала Нэнси самой себе, чтобы еще раз услышать эти слова. На некоторое время она почувствовала от них облегчение.

Маленькая девушка в автобусе оказалась уроженкой Сиэтла. Она была из группы прихожан ашрама и путешествовала по Индии, постоянно меняя вероисповедание. Ее выслали из штата Пенджаб за какие-то действия, оскорбляющие религиозные чувства сикхов, хотя она так и не поняла, за какие именно. Девушка носила обтягивающую блузку с глубоким вырезом, не скрывающим, что она не надевает бюстгальтер. На ее запястьях болтались серебряные браслеты. Ей сказали, что эти браслеты являются составной частью женских украшений, однако материал для них оказался явно . неподходящим.

Звали девушку Бет. Она потеряла веру в буддизм после того, как один высокопоставленный бодисатва попытался успокоить ее при помощи чанга. Вначале Нэнси подумала, что чанг — это какой-то наркотик для курения. Однако Дитер пояснил, что это тибетское рисовое пиво, от которого, по слухам, все европейцы болеют.

В штате Махараштра Бет посетила храм в Пуне, чтобы продемонстрировать презрение к тем американ-цам, которые медитировали в ашраме Раджнеша. У нее пропало желание заниматься медитацией в «калифорнийском стиле». Ни один из «экспортных гуру» не сможет больше завоевать ее доверия.

Бет проявила ученический подход к буддизму, так как она не желала заучивать древние канонические книги Вед даже под руководством просвещенных учителей. Она взялась самостоятельно интерпретировать книги «Упанишад». Бет показала Нэнси и Дитеру маленькую книженцию, где вступительная статья и примечания переводчиков превосходили по объему сам текст.

Бет не видела ничего странного в том, что для изучения индуизма она предприняла поездку в Гоа, куда устремлялось и много христианских паломников. Она призналась, что едет туда ради пляжей и ради компании близких ей по духу людей. К началу муссона она собралась в Раджастан, где в сезон дождей прекрасные озера — ей много рассказывали об одном ашраме на озере. Эта девушка очень им обрадовалась и подтвердила, что одинокой женщине путешествовать по Индии — дело опасное.

На шее Бет висел шнурок с надетым на него отполированным камешком в форме влагалища. Девушка объяснила, что это — ее йони, объект поклонения в храме Шивы. Фаллический лингам, представляющий пенис бога Шивы, вставляется во влагалище-йони, символизирующее половой орган Парвати — его жены, и священники совершают возлияния на два эти символа, а верующие обращаются к ним с молитвой перед выходом из храма.

Объяснив назначение своего странного ожерелья, Бет настолько исчерпала силы, что свернулась калачиком на сиденье и уснула, положив голову на колени Нэнси. Дитер также уснул в ближайшем к проходу кресле, однако успел сказать Нэнси, как это будет смешно — показать Бет дилду.

— Пусть она вставит наш лингам в свою идиотскую йони, — грубо сказал он.

Нэнси сидела без сна, исполненная ненависти к компаньону. Автобус ехал через штат Махараштра. В темноте работал магнитофон водителя с записью молитв Куаввали. Американка слушала тихие песнопения и постепенно успокаивалась. Разумеется, меньше всего она думала о том, что это за стихи. Совсем не думала об этом. Бет тихо и ровно дышала, положив голову ей на бедро. Нэнси подумала, как давно у нее не было друга, обычного друга.

Утренняя заря в Гоа напоминала цвет желтого песка. Нэнси удивлялась, насколько юной казалась спящая Бет. Маленькими ручками ухватилась она за каменный символ влагалища, будто этот йони имел достаточно силы, чтобы защитить ее от любого зла в Индии, включая и Дитера с Нэнси.

Потом они пересели в автобус другого маршрута, проведя долгий день в Калангуте, пока Дитер занимался своими делами. Он просил водителя автобуса останавливаться, надеясь узнать любую информацию о Рахуле. На трассе Банга-роуд они также останавливались рядом с барами, отелями или палатками с прохладительными напитками.

Везде, пока Нэнси и Бет ждали его, Дитер разговаривал с глазу на глаз с какими-то людьми. Все утверждали, что слышали о Рахуле, однако никто его не видел.

Дитер снял коттедж на пляже, в котором имелась только одна ванна. Воду следовало таскать ведрами из колодца. В доме стояли две большие кровати, белье на них выглядело чистым. Комнату разделяла деревянная ширма, похожая на стену, создавая намек на личную уединенность. Воду кипятили на газовой плите, которая работала на пропане. Неподвижный вентилятор на потолке символизировал оптимистическую надежду на то, что когда-нибудь в дом проведут электричество. Хотя на окнах отсутствовали проволочные экраны противомоскитные сетки над обеими кроватями были целые.

На улице стояла цистерна со свежей и довольно чистой водой. Вода из колодца, которую они использовали для туалета и мытья, оказалась слегка соленой на вкус. Недалеко от цистерны располагалось строение с крышей из пальмовых листьев. Если постоянно поливать эти ветви водой, то внутри сохранялась прохлада, достаточная, чтобы держать там бутылки с напитками, соками или фрукты.

Бет несколько разочаровало то, что они поселились далеко от пляжа. Хотя ночью они отчетливо слышали, как шумит Аравийское море, днем им приходилось прокладывать путь через мертвые и гнилые стволы пальм до тех пор, пока они не выходили на песчаный пляж и не видели море.

Нэнси было не до местных прелестей и неудобств — сразу же после приезда она заболела. Ее тошнило, она совсем ослабела от поноса, и Бет носила воду, чтобы сливать за ней в туалете. Носила она и воду для ванны. Лихорадка у Нэнси чередовалась с ознобом, потом она снова обливалась потом и сутками лежала в постели за исключением тех моментов, когда Бет меняла белье и отдавал грязные простыни приходившей за ними прислуге.

Дитер чувствовал к американке отвращение и продолжал поиски Рахула. Бет заваривала ей чай и приносила свежие бананы. Когда больной стало получше, она варила ей рисовую кашу. Из-за лихорадки Нэнси всю ночь металась в бреду и крутилась на постели, поэтому Бет ложилась на противоположный конец кровати. Дитер спал один. Американка дала себе слово: когда все пройдет, она уедет с Бет. Не бросит же ее подруга из-за болезни.

Однажды вечером Нэнси проснулась и почувствовала себя лучше. В голове у нее прояснилось. Она ощутила сильный голод и подумала, что тошнота и понос, наконец, прекратились. Дитера и Бет не оказалось рядом, поскольку они ушли на танцы в Калангуту. Там в ресторанчике с глупым названием «Коко Банана» торговец наркотиками расспрашивал всех о Рахуле. Он утверждал, что в подобные места лучше ходить с девушкой, чем выглядеть на танцах одиноким неудачником.

В коттедже не оказалось ничего, кроме бананов, поэтому Нэнси съела три банана и выпила чай. Подкрепившись, она вышла за водой для ванны и удивилась, сколько это отняло у нее сил. Вода в ванне показалась очень холодной. После купания Нэнси заглянула в домик с пальмовой крышей и выпила там немного сока сахарного тростника, надеясь, что это обойдется без последствий. Ей ничего не оставалось делать, как ждать возвращения своих спутников. Она попыталась взять книгу Бет, но обнаружила, что больше понимала трактат, когда подруга читала его вслух. Горящая керосиновая лампа привлекала миллионы москитов. Вдобавок в тексте ей попался ужасный абзац и повторялся в виде припева, раздражая Нэнси своей бессмысленностью: «Это — здесь правда, как и там». Американка представила, что сойдет с ума, если еще раз прочтет эти слова. В итоге она задула керосиновую лампу и задернула противомоскитную сетку.

Женщине было страшно ночью одной, поэтому она прихватила в постель саперную лопату, хотя ей ничто не угрожало. Не бояться же ящерицы за зеркалом в ванной, она часто бегала по стенам и потолку, когда Нэнси купалась. Но этой ночью женщина не видела геккона и хотела узнать, куда он делся.

Когда Нэнси бредила, она удивлялась странным теням каких-то сказочных чудовищ наверху разделительной перегородки. Они были словно вырезаны из дерева. Теперь с ясным сознанием она обнаружила, что резные чудовища постоянно передвигались и являлись обыкновенными крысами. Взобравшись на перегородку, они любили наблюдать за обеими кроватями. Нэнси смотрела на крыс до тех пор, пока глаза у нее не потяжелели.

Засыпая, она отдавала себе отчет, что находится сейчас на огромном расстоянии от Бомбея и вообще от остального мира. Здесь ей не поможет даже молодой инспектор Вайджей Пател из отделения полиции района Колаба.

13. ЭТО ВОВСЕ НЕ СОН

Прекрасный незнакомец

У Нэнси опять начался приступ лихорадки. Она не проснулась от ужасного жара, однако открыла глаза, почувствовав озноб. Женщина понимала, что бредит, так как не могло быть явью то, что она видела. Рядом с ней на кровати сидела прекрасная дама в сари и держала ее за руку. В свои тридцать лет эта женщина достигла пика красоты. Тонкий запах жасмина подсказал Нэнси, что красавица не рождена ее бредом, поскольку призраки не душатся. Когда дама заговорила, американка отбросила свои сомнения. Нет, дама не была галлюцинацией.

— Ты — больная женщина, а они бросили тебя одну? — спросила красавица-незнакомка.

— Да, — прошептала Нэнси. Ее так трясло, что у нее стучали зубы. Она предусмотрительно схватилась за саперную лопатку, однако сомневалась в том, что у нее хватить сил ее поднять.

Затем все смешалось, напоминая сон, когда отсутствует логика развития событий и нет связи между предыдущими и последующими действиями: прекрасная незнакомка смотала с себя сари и осталась голой. Даже в неверном лунном свете ее кожа напоминала цвет чая, а ребра оказались гладкими и твердыми, будто выточенными из ценной породы дерева, напоминавшей вишню. Груди незнакомки лишь немного превосходили те, что были у Бет, однако их соски более решительно смотрели вверх. Когда женщина через противомоскитную сетку пролезла в кровать Нэнси и устроилась сзади, то бредившая женщина разжала руки на саперной лопатке и разрешила прекрасной незнакомке обнять себя.

— Разве можно было оставлять тебя одну? — спросила женщина.

— Нет, — прошептала Нэнси.

Ее зубы перестали стучать, а дрожь утихла в объятиях прекрасной женщины. Вначале они лежали лицом друг к другу. Твердые груди незнакомки прижимались к более мягким грудям американки, а их ноги переплелись. Потом Нэнси перевернулась, а женщина прижалась к ее спине. В этом положении ее груди касались лопаток больной, а дыхание согревало затылок.

Американку поразило то, насколько точно изогнулась гибкая и тонкая талия красавицы, следуя за изгибом ее полных бедер и круглых ягодиц. И руки женщины, ласково державшие ее тяжелые груди, удивляли Нэнси — они были намного крупнее и сильнее ее рук.

— Так лучше? — спросила женщина.

— Да, — прошептала Нэнси.

Ее голос звучал, словно из какой-то дали. В объятиях незнакомки Нэнси почувствовала сонливость. Дрожь совсем прекратилась. Быть может, это был новый приступ лихорадки, с таким глубоким забытьём, в котором не осталось места для сновидений.

До этого американке не приходилось спать так, чтобы женские груди прижимались к ее спине. Она изумилась тому, насколько успокаивающе это на нее подействовало. Вероятно, то же самое ощущали мужчины, засыпавшие в таком положении. Нэнси уже знала то немного странное ощущение, когда ненапряженный или опавший мужской половой член терся об ее ягодицы. На грани бодрствования и сна она внезапно осознала необычность ситуации: груди женщины касались ее спины и одновременно с этим ненапряженный половой член незнакомки терся о ягодицы Нэнси. Должно быть, решила она, это игра ее воображения, всего лишь очередной приступ бреда от лихорадки.

— Удивятся ли они, возвратившись сюда? — спросила ее красавица.

Однако американка погрузилась в глубокий сон и ничего не ответила.

Нэнси — свидетельница преступления

Когда Нэнси проснулась, она лежала одна, освещенная лунным светом, ощущая запах наркотика. За перегородкой шептались Дитер и Бет. Крысы на перегородке застыли без движения, будто прислушивались к шепоту, а может быть, оттого, что вверх поднимался дым наркотика. Нэнси услышала шепот Дитера.

— Какому первому сексуальному опыту ты доверяешь? — спросил торговец наркотиками.

Нэнси про себя стала считать время. Она точно представляла, что сейчас думала Бет.

— Мастурбация, не так ли? — произнес Дитер.

— Да, — прошептала Бет.

— Каждый человек отличается от другого. Надо только понять, что тебя больше всего удовлетворяет в сексе, — философствовал Дитер.

Нэнси лежала, глядя вверх на крыс, и слушала Дитера, которому успешно удалось заставить Бет расслабиться.

— А как же Нэнси? — один раз спросила ее подруга.

— Нэнси спит и она не будет против, — ответил Дитер.

— Мне нужно лечь на животик, — сообщила Бет партнеру, который знал английский недостаточно хорошо, чтобы ясно понять слово «животик».

Нэнси услышала, как Бет перевернулась. Некоторое время не доносилось ни звука, а затем дыхание Бет изменилось, а немец прошептал несколько одобрительных слов. Послышался звук поцелуев, учащенное дыхание, Бет издала очень специфический звук, от которого крысы забегали наверху перегородки, а Нэнси стала шарить руками в поисках саперной лопатки.

— Подожди немного. У меня для тебя есть сюрприз, — сказал немец все еще стонущей партнерше.

Нэнси удивилась, поскольку лопатка исчезла, а она твердо помнила, что взяла ее с собой в постель. Ей так хотелось двинуть Дитера по ноге, чтобы он упал на колени, а она смогла бы сказать все, что о нем думает. Конечно, Нэнси даст Бет последний шанс исправиться. Пока больная выползала из-под противомоскитной сетки и шарила вдоль кровати в поисках оружия, она все еще надеялась, что они с Бет вместе уедут в Раджастан.

В этот момент ей в руки попалось пахнувшее жасмином сари, которое носила женщина из ее сна. Нэнси взяла сари в постель и стала его нюхать, вызвав образ красивой незнакомки с необычайно большими и сильными руками, с крепкими и приподнятыми кверху грудями. Затем ей вспомнился необычный пенис женщины, который извивался наподобие змейки и терся об ее ягодицы, пока она засыпала.

«Дитер? » — хотела прошептать американка, однако не смогла выдавить из себя ни звука.

Все получилось так, как предсказывали Дитеру в Бомбее. Он приехал в Гоа не для того, чтобы найти Рахула, а для того, чтобы тот нашел его сам. Дитер был прав лишь в одном: курочка действительно оказалась с яйцами и пенисом.

Нэнси услышала, как в полутемной ванной немец искал дилду. Потом раздался звон разбившейся о каменный пол бутылки. Должно быть, он неосторожно поставил ее на край ванны, чтобы освободить обе руки. Прозвучало короткое немецкое ругательство, американка его не разобрала.

— Ты разбил свою «кока-колу», Дитер? — громко спросила Бет, забыв, что за перегородкой спит ее подруга. Спросила и довольно глупо захихикала, зная, что Дитер просто помешан на «кока-коле».

— Тише! — прошипел немец из ванной.

— Тише! — повторила Бет, с трудом удерживая смех.

Затем послышался звук, которого Нэнси боялась. Она все еще не владела голосом, чтобы предупредить Дитера, что в доме находится посторонний человек. И она услышала, как острый край саперной лопатки изо всех сил опустился на голову Дитера. После удара раздался короткий металлический звон, однако немец упал почти бесшумно. Затем еще один сильный звук напомнил собой то, как топор или тяжелая лопата ударяются о ствол дерева. Нэнси догадалась, что ее соседка ничего не слышит, поскольку не выпускает трубку с наркотиком.

Сама Нэнси лежала очень тихо, держа в руках пахнувшее жасмином сари. Еле различимая фигура с маленькими, вздернутыми кверху грудями и маленьким пенисом беззвучно промелькнула рядом с ее постелью. Женщине пришла в голову мысль, что совсем не зря Рахулу дали кличку «Милашка».

«Бет!» — попыталась сказать Нэнси, однако голос еще раз отказался ей повиноваться.

Внезапно за перегородкой вспыхнул свет и на потолок упали тени испуганных крыс. Нэнси сквозь щели увидела, что ее подруга открыла противомоскитную сетку и зажигает керосиновую лампу. Она искала еще одну порцию наркотика, когда у ее постели возникла голая фигура цвета чая. Рахул прятал саперную лопатку у себя за спиной.

— Привет, — сказал он Бет.

— Привет. Ты кто? — спросила женщина.

Потом она вскрикнула от удивления, и Нэнси отпрянула от щели. Она легла на спину и закрыла лицо пахнущим жасмином сари. Она не хотела смотреть даже на потолок, так как знала, что увидит там тени бегающих крыс.

— Эй, кто ты такой? Ты мальчик или девочка? — снова спросила Бет.

— Я милашка, не так ли? — ответил Рахул.

— Ты действительно… какой-то непохожий на нас. Кажется, Рахулу очень не понравилось то, что его назвали «непохожим». Ему больше нравилась кличка «Милашка».

Нэнси выбросила сари на пол за противомоскитную сетку, надеясь, что одежда упадет туда, где ее оставил Рахул. Потом она легла, уставясь в потолок, где тени крыс метались взад и вперед. Казалось, второй и третий удар лопаты подстегнул их.

Нэнси осторожно перевернулась на бок, пытаясь рассмотреть сквозь щель, что делает Рахул с животом Бет. Не сразу американка поняла, что красавчик занят рисованием на животе женщины. От такого открытия больная зажмурила глаза, желая, чтобы это был бред. От сильного испуга ее вновь затрясло.

Когда Рахул подошел к ее кровати, зубы у Нэнси стучали так же сильно, как и раньше. Она сразу определила, что у красавчика пропало к ней всякое половое влечение. Рахул просто издевался, демонстрируя сочувствие.

— Эта старая гадкая лихорадка опять возвратилась? — спросил он женщину.

— Я все еще сплю, — ответила Нэнси.

— Конечно, спишь, дорогая, — поддержал ее Рахул.

— Я пытаюсь спать, но вижу какие-то сны.

— Это плохие сны?

— Ужасные сны, — призналась Нэнси.

— Ты хочешь рассказать их мне, дорогая? — поинтересовался Рахул.

— Я просто хочу спать, — ответила американка.

К ее удивлению, преступник не стал возражать. Он раздвинул москитную сетку и сел рядом с ней, на кровать, поглаживая рукой спину между лопатками до тех пор, пока дрожь не исчезла. Нэнси смогла притвориться спящей и задышала глубоко, как во сне. Она даже раскрыла рот, стараясь представить, что уже умерла. Рахул поцеловал ее в лоб и в кончик носа. Потом она почувствовала, что он встал с кровати и мягко вложил в ее руки саперную лопатку.

Хотя американка не уловила скрипа двери, она узнала об уходе Рахула по тому, как свободно забегали крысы. Они даже попытались забраться к ней на кровать под противомоскитную сетку, будто полагали, что все трое людей в доме мертвы. Именно тогда Нэнси поняла, что может без опасений встать с кровати. Если бы Рахул остался, крысы знали бы об этом.

В предрассветном сумраке Нэнси увидела живот Бет. Преступник разрисовал его ручкой для маркировки белья, имевшей грубую деревянную основу и широкое перо. Бутылку с черными чернилами и ручку Рахул оставил на подушке Бет. Нэнси вспомнила, что бралась за бутылку с чернилами и ручку, когда ставила их на место. Отпечатки ее пальцев остались также по всей длине саперной лопатки.

Американка слегла сразу же после приезда в Гоа, однако она была уверена в том, что здесь ей никто не поверит. Не убедит она местную полицию, будто Дитеpa и Бет убила прекрасная женщина с маленьким половым членом. Рахул не стал вынимать деньги из пояса немца, а взял пояс целиком, поэтому признаки ограбления отсутствовали: остались драгоценности Бет, бумажник Дитера, где было немного денег. Их паспорта также сохранились.

Нэнси знала, что большая часть денег находилась в пластмассовом члене, однако даже не пыталась его открыть, так как он стал липким от крови Дитера. Женщина вытерла кровь полотенцем и упаковала дилду в рюкзак с остальными вещами.

Американка подумала, что инспектор Пател поверит ей, если она доберется до Бомбея раньше, чем ее арестует местная полиция. С первого взгляда полицейские могут предположить, что преступление совершено из ревности — отношения двух женщин и мужчины затянулись в слишком тугой узел. Рисунок на животе Бет придал убийству дьявольский оттенок или, по крайней мере, налет сарказма. Нарисованный слон оказался на удивление маленьким и смотрел прямо вперед. Ширина его головы превосходила длину, глаза были непропорциональными. К тому же создавалось впечатление, что слон подмигивает. Хобот свободно свисал книзу. На конце хобота рисовавший изобразил несколько расходящихся линий в форме раскрытого веера, показавших, что вода из хобота льется наподобие струй из души или из наконечника шланга. Эти линии достигали волос на лобке Бет. Картина не превышала размеры маленькой руки.

Через некоторое время до Нэнси дошло, почему рисунок несколько отклонялся от центральной оси и почему глаз «подмигивал». Просто его роль выполнял пупок женщины, обведенный чернилами. Он не очень удачно имитировал второй глаз. Из-за того, что пупок у Бет имел углубление, нарисованные глаза не совпадали по размеру и один из них как бы «подмигивал». Именно пупок женщины и выступал в этой роли. Слон на рисунке имел издевательски-насмешливое выражение оттого, что один его бивень был приподнят и создавал эффект человека, насмешливо приподнявшего бровь. Маленький, ироничный слон на рисунке обладал слишком извращенным чувством юмора.

Беглянка

Нэнси одела Бет в ту блузку, которая была на ней в момент их первой встречи. По крайней мере блузка прикрывала рисунок. Она оставила священный йони на его привычном месте, словно талисман мог помочь ей в загробном мире больше, чем сделал это в мире подлунном.

Солнце поднималось со стороны побережья. Рассеянный свет пробивался сквозь ветви пальм, поэтому пляж оставался затененным. Это благоприятствовало Нэнси, которая более часа работала саперной лопаткой, однако выкопала лишь неглубокую яму рядом с отметкой наивысшего подъема прилива. Яма наполовину заполнилась водой, когда она протащила тело Дитера по пляжу и свалила его в углубление. К тому времени, когда Нэнси уложила тело Бет рядом с первым трупом, она обнаружила в песке голубых крабов. Эти твари поспешно закапывались обратно в песок.

Американка выбрала место, где он был особенно мягкий, — в той части пляжа, которая ближе всего подходила к коттеджу. Сейчас она поняла, почему он здесь такой мягкий. Через пляж во время прилива проходил морской заливчик и врезался в джунгли. Она выкопала яму слишком близко к этому заливчику, вряд ли тела пролежат под песком слишком долго.

Одна неприятность случилась во время поспешной уборки разбитого стекла в ванной: она наступила на конусообразный осколок от горлышка «кока-колы» и несколько кусочков стекла остались у нее в ступне под кожей. Нэнси потеряла так много крови на коврике в ванной, что была вынуждена свернуть его и вместе с разбитым стеклом закопать в могиле. Она зарыла также все вещи Дитера и Бет, включая и серебряные браслеты, оказавшиеся слишком маленькими для ее рук. В могилу отправилась и книга Бет, не представлявшая для женщины никакого интереса.

Американку удивило, что копать могилу было намного тяжелее, чем перетаскивать через весь пляж тело Дитера. Немец хотя и был высокий, весил намного меньше, чем она себе представляла. Оказывается, она могла сбросить его в любой момент, могла бы схватить Дитера в охапку и размазать его по стене. Нэнси почувствовала в этот момент необыкновенную силу, хотя она полностью выдохлась, докопав могилу.

Женщина запаниковала, когда обнаружила, что не может найти верхнюю часть серебряной шариковой ручки с надписью «Сделано в Индии», которую ей подарил Дитер. У нее осталась только нижняя часть, где виднелись слова «Сделано в», а вторая часть исчезла. Американка обшарила весь дом в поисках верхней части. Не может быть, чтобы Рахул утащил ее с собой, ведь верхней частью нельзя было писать, а нижняя часть со стержнем оставалась у нее. Нэнси бросила половину ручки на дно рюкзака, поскольку сделана она была из чистого серебра.

Одно было хорошо — лихорадка ее прошла, мозги стали настолько четко соображать, что она взяла с собой оба паспорта погибших. Конечно, тела их вскоре обнаружат. Хозяин коттеджа, который снимал Дитер, знал, что там жили три человека. Полиция предположит, что она уехала из Калангуты на автобусе или села на паром в Панджиме.

План Нэнси оказался до гениальности прост. Она положит паспорта убитых на видное место на автобусной остановке в Калангуте, однако уедет в Бомбей на пароме из Панджима. Если ей хоть немного повезет, то полиция начнет искать ее на автобусных станциях в то время, как она будет плыть на пароме. Нэнси действительно невероятно повезло. Когда обнаружили трупы, то хозяин коттеджа показал, что Бет и Нэнси видел только издалека. Поскольку Дитер был немцем, хозяин решил, что двое других тоже граждане Германии. Но что самое главное — он принял Нэнси за мужчину, поскольку рядом с Бет она казалась огромной. Хозяин посоветовал полиции искать немца-хиппи. Когда нашли паспорта в Калангуте, выяснилось, что Бет американка. Однако полицейские все еще разыскивали убийцу-немца, который уехал на автобусе.

Могилу обнаружили тоже не сразу, поскольку прилив разрушил лишь небольшую часть песчаной насыпи рядом с заливчиком. Неясно, кто первым почуял трупный запах: птицы-стервятники или собаки, питающиеся падалью. К этому времени Нэнси . уже убежала, уничтожив пальмовой веткой все следы по направлению к джунглям и коттеджу.

Из Анджуны она ушла довольно рано, думая, что попала в какой-то сказочный, неправдоподобный мир. Обнаженные люди купались и загорали на солнце. Здесь не было ничего необычного, однако американка этого не знала, для нее пребывание в Гоа было связано с болезнью.

В первый день нога ей не очень сильно досаждала, но она прошла через весь город пешком после того, как оставила паспорта на остановке. В двух поселках доктора не оказалось. Ей подсказали, что в отеле «Конга» живет врач, говорящий по-английски. Однако он уже уехал, когда женщина туда пришла. В отеле «Конга» ей сказали, что в поселке Бага, где находится отель «Бардез», доктор тоже говорит по-английски. Нэнси пришла туда на следующий день, но, как известно, ее выставили за дверь. К этому времени нога уже стала нарывать.

Когда Нэнси вылезла из ванны после очередного мытья в номере отеля, она плохо помнила, два или три дня прошло со времени убийства. Однако женщина ошиблась, сказав доктору Дарувалле, что поедет на пароме в Бомбей. Это была явная глупость, которая ее тревожила так, что когда доктор и его жена помогли женщине пройти к столу на балконе, они приняли ее молчание за беспокойство относительно небольшой хирургической операции. Но в это время Нэнси обдумывала, как выйти из положения. Она чуть поморщилась от обезболивающего укола и была спокойна, пока доктор возился с ногой.

— Вы знаете, я решила не ехать в Бомбей. Лучше податься на юг. Есть автобус из Калангуты в Панджим, а потом в Маргао. Мне хочется попасть в Мисор, где изготовляют ладан. Вы знаете об этом? После я поеду в Кералу. Что вы думаете о таком плане? — спросила она доктора, желая, чтобы он получше запомнил ее ложный план действий.

— Думаю, что вы настоящая путешественница и ставите перед собой грандиозные задачи, — ответил доктор.

Он вытащил из ее ступни на удивление большой осколок в форме полумесяца. Дарувалла предположил, что это — стекло от бутылки «кока-колы». Как только он вытащил маленькие осколки, то ранки сразу обработал. Большую рану забинтовал, положив туда тампон, пропитанный йодом. Доктор дал пациентке антибиотик, который привез в Гоа на случай болезни детей. Дарувалла предложил Нэнси показаться врачу через несколько дней, если вокруг раны появится краснота или если подымется температура.

Американка не слушала его советы, поскольку думала о том, как сможет оплатить услуги врача. Она не могла себе представить, как можно попросить доктора раскрутить пластмассовый член, да и не выглядел он достаточно сильным для этого. По-своему доктор тоже был выбит из колеи, думая о пластмассовом дилду.

— Я не смогу заплатить вам много, — выдавила из себя Нэнси.

— А мне и не нужно, чтобы вы платили! — ответил Дарувалла, по привычке вручая свою визитную карточку.

— Но я же сказала, что не еду в Бомбей, — упрекнула его женщина, прочитав на визитке адрес.

— Знаю, но если вам станет хуже, позвоните мне из того места, где вы окажетесь. И если встретите доктора, который вас не сможет понять, то порекомендуйте ему позвонить мне, — наставлял ее Фарук.

— Спасибо, — поблагодарила Нэнси.

— И не ходите много пешком, — добавил Дарувалла.

— Я поеду на автобусе, — подчеркнула американка.

Когда, прихрамывая, она пошла к двери, доктор представил ее Джону. Ситуация для знакомства с таким симпатичным молодым человеком была не из лучших. Нэнси сразу почувствовала его европейское превосходство, которое сильно ее уязвило, несмотря на то, что Джон был чрезвычайно вежлив и предложил руку, чтобы помочь ей спуститься по лестнице. Сильнее, чем боль в ноге, ее задело его полное безразличие к ней. Ни малейшего сексуального интереса.

Нэнси попрощалась с доктором и разрешила Джону проводить ее вниз. Она знала, что много весит, однако парень выглядел достаточно сильным. Ей все больше хотелось оскорбить молодого человека, к тому же она понимала, что он-то может раскрутить пластмассовый член.

— Если вас не очень затруднит, сделайте мне одолжение. — Нэнси показала свое «сокровище», не вынимая его до конца из рюкзака. — Головка откручивается, но сейчас мне это не по силам.

Она говорила, глядя Джону прямо в глаза, пристально следя за выражением его лица, когда он обеими руками взялся за огромный пластмассовый член. Она запомнит Джона, потому что он остался величественно невозмутимым. Как только парень начал вращать головку пластмассового члена, американка его остановила.

— Достаточно, — кивнула она.

Нэнси не хотела, чтобы он увидел деньги. Ее разозлило самообладание Джона. Не может быть, что он такой непробиваемый. Американка решила смотреть ему в глаза до тех пор, пока парень не посмотрит в сторону.

— Я жалею тебя, совсем не обязательно знать, что находится внутри этой штуковины, — сказала она мягко.

Американка запомнит юношу по характерной усмешке, поскольку Джон Д стал актером задолго до того, как превратился в Инспектора Дхара. Нэнси запомнит эту усмешку, которую впоследствии узнает все население Бомбея. Она первая отвела взгляд в сторону, и это Нэнси тоже хорошо запомнит.

В Калангуте американка обошла стороной автобусную остановку, решив ехать до Панджима на попутной машине, даже если для этого пришлось бы долго идти пешком или отбиваться от бандитов саперной лопаткой. Женщина надеялась, что в ее распоряжении один или два дня до того, как найдут тела убитых. Однако тут же она вспомнила о большом куске стекла, который доктор вынул у нее из ноги, показал ей и положил в пепельницу на маленький столик рядом с гамаком. Вероятно, он его выбросит. Но что если он узнает о разбитых стеклах в «могиле хиппи» (так ее станут называть) и удивится тому, что осколок из ее ноги одного с ними цвета и размера?

Поздней ночью Нэнси вернулась к отелю «Бардез», однако входную дверь уже закрыли. Мальчик, спавший в холле на разложенных матах, еще разговаривал со своей собакой, вместе с ним охранявшей отель ночью. Из-за этого собака не услышала, как Нэнси карабкалась по лианам на балкон второго этажа. Действие укола давно прошло, нога болела, однако даже если бы больная криком кричала или стучала ногой по мебели, она все равно не разбудила бы Даруваллу.

Вследствие того, что ленч доктора уже подробно описан, нет необходимости детально рассказывать о его обеде. Можно лишь сказать, что вместо рыбы виндалуу доктор съел свинину, а также блюдо под названием «сорпотель», состоящее из свиной печени, тушеной во фруктовом уксусе. Дыхание доктора явственно доносило запах жареной утки с индийскими финиками, аромат редкого красного вина, от которого у него утром станет болеть голова и он будет лечить боль пивом. Джулия благодарила Бога за то, что ее муж захотел спать в гамаке на балконе, где только Аравийское море, ящериц и миллионы насекомых беспокоили звуки испускаемых им газов. Кроме того, жена доктора мечтала отдохнуть от той страсти, которую в Фаруке возбудил талант Джеймса Солтера. Ее сексуальные чувства были сейчас подавлены интимными размышлениями о пластмассовом члене ушедшей хиппи. Что же касается существ из мира насекомых и ящериц, то все гекконы и москиты, буквально облепившие противомоскитную сетку, которая закрывала спящего в гамаке Фарука, восторгались звуками и запахом, от него исходящими.

Перед сном Дарувалла принял ванну и обсыпал пудрой «Кутикура» все свое полное светло-коричневое тело — от головы до пальцев ног. Хорошо выбритые щеки и шею доктор освежил сильным вяжущим и ароматным дезодорантом с запахом лимона. Он даже сбрил усы, оставив лишь на подбородке маленький мохнатый клочок, лишний на его коже, мягкой, как у ребенка. Дарувалла благоухал свежестью и чистотой, и Нэнси подумала, что лишь противомоскитная сетка мешает гекконам и москитам его с жадностью съесть.

Доктор погрузился в глубокий сон, как в небытие. Ему казалось, будто после смерти его похоронили где-то в Китае, а ревностные обожатели выкапывают тело, чтобы доказать версию о его святости. Дарувалла хотел, чтобы тело его оставили в покое, поскольку он чувствовал, что покоится с миром. На самом деле доктор почти бесчувственно замер в гамаке по причине переедания и злоупотребления спиртными напитками. Поэтому и привиделся ему сон о гробокопателях как свидетельство непрощенных грехов. Доктор во сне просил преступников оставить его тело в покое, даже если оно и является чудом.

В это время Нэнси обнаружила то, что искала — осколок стекла в форме полумесяца. Он лежал в пепельнице и на нем запеклось немного крови.

— Оставьте меня в Китае! — закричал во сне Дарувалла, когда американка взяла осколок.

Доктор дернулся и Нэнси заметила, как одна красивая светло-коричневая нога вылезла из гамака и противомоскитной сетки наружу. От движения спящего человека ящерицы бросились в разные стороны, москиты загудели сильнее.

Американка замерла и стояла без движения, пока не убедилась, что Дарувалла крепко спит. Она не хотела будить своего благодетеля, но и не могла покинуть его в таком положении, когда нога человека, оказавшего ей огромную услугу, могла стать легкой добычей кровососущих насекомых. Нэнси уже начала примериваться, как бы вернуть ногу внутрь сетки, однако проснувшееся чувство самосохранения убедило ее не рисковать.

Так же по лианам женщина спустилась с балкона на землю. Обеими руками она держалась за ветви, кусок стекла осторожно прихватила зубами, боясь порезать язык или губы. Прихрамывая, она зашагала по неосвещенной дороге в Калангуту и лишь спустя некоторое время бросила стекло в заросли пальм, где оно беззвучно исчезло. Никто не увидел этот кусочек стекла, он пропал столь же бесследно, как и былая невинность Нэнси.

Не тот палец

Американке повезло уйти из отеля вовремя. Она так и не узнала, что гермафродит жил в «Бардезе», а Рахул не узнал, что Нэнси лечилась у доктора Даруваллы. Для американки все завершилось очень успешно, поскольку ночью она не встретила Рахула, который тоже по лианам забрался на балкон. Нэнси уже исчезла, но нога Даруваллы все еще выглядывала из-под противомоскитной сетки, подвергаясь укусам хищных насекомых.

Гермафродит сам залез наверх как хищник. Выпытав у доверчивых дочерей доктора сведения о том, что Джон Д обычно спит в гамаке, он устремился на второй этаж, чтобы «успокоить» прекрасного юношу. Сексуально озабоченных людей могла бы заинтересовать эта тема — его попытка полового контакта с красивым парнем, однако Джон ее избежал, поскольку в эту сумбурную ночь в гамаке спал доктор.

Рахула сбила с толку темнота и собственное неуемное желание. Его ничто не насторожило. Спящее под противомоскитной сеткой тело источало аромат, который ему нравился. А цвет кожи? Может быть, виной всему был лунный свет, он сыграл с ним злую шутку, изменив цвет кожи, создав впечатление, будто Джон отрастил крошечную бородку. Что же касается ног, то они выглядели маленькими и безволосыми, как у молодой девушки. Рахул нашел, что верхняя часть ступни очень мягкая и мясистая, и представил, что низ ее имеет невинный розовый цвет, контрастирующий с загорелым коленом.

Дарувалле снилось, что он — Франциск Ксавьер, которого выкопали из могилы и против его желания привезли в храм Бом Иисус в Гоа. Если сказать более точно, то ему снилось, будто он — сказочно сохранившееся тело Франциска Ксавьера, с которым против его воли хотят что-то сделать. Несмотря на весь ужас положения, Фарук не мог закричать, его сильно отяжелили съеденная пища и обилие вина и он был вынужден страдать молча. Доктор не произносил ни слова, хотя осознавал, что сумасшедший паломник вот-вот откусит его палец: Фарук хорошо знал историю о Ксавьере.

Рахул провел языком по ароматной коже на ступне доктора, отдающей пудрой «Кутикура» и шафраном. Нога оказалась единственной частью тела, не защищенной сеткой, и Рахул мог продемонстрировать свое необоримое влечение к прекрасному Джону Д только тем, что взял большой палец этой ноги в свой теплый рот. После чего гермафродит стал сосать палец с такой силой, что Дарувалла застонал. Вначале Рахул сопротивлялся желанию укусить, однако не устоял и медленно погрузил зубы в палец. Затем еще раз поборол импульсивное желание укусить сильнее и ослабил хватку, но после этого укусил с еще большей силой. Для гермафродита это была настоящая пытка — удерживать себя от дальнейших действий по проглатыванию объекта любви целиком или по частям. Когда наконец он отпустил ногу доктора, оба они тяжело дышали. Во сне Дарувалле показалось, что сумасшедшая женщина уже откусила священный палец и сейчас произойдет трагическая утрата части погребенного в могилу священного тела.

Пока Рахул раздевался, доктор отдернул внутрь ногу от наполненного ужасами внешнего мира. В гамаке он плотно завернулся в простыню, видя во сне, что приближающиеся посланцы Ватикана намерены послать его руку в Рим. В тот момент, когда Фарук изо всех сил пытался закричать, Рахул хотел забраться внутрь противомоскитной сетки.

Будет лучше всего, подумал гермафродит, если Джон проснется и обнаружит свое лицо между грудями, поскольку именно они считались наиболее красивой частью тела Рахула. Предполагая, что молодой красавец уже возбудился от странного сосания и покусывания пальца ноги, гермафродит возлагал определенные надежды на свои более смелые действия. Его очень раздражали затянувшиеся поиски входа в свисавшую противомоскитную сетку. Именно в этот момент Фарук наконец нашел силы, чтобы сообщить о своем страхе.

— Я не хочу быть святым! Мне нужна эта рука, потому что она очень хорошая! — прокричал доктор.

Рахул узнал голос Даруваллы.

В холле несколько раз пролаяла собака мальчика, и хозяин опять стал ее уговаривать. Рахул ненавидел доктора столь же сильно, как любил Джона. Гермафродита затошнило при мысли, что он ласкал ногу доктора, целовал, сосал и кусал его большой палец. Торопливо одеваясь, Рахул ощущал полное смятение чувств. На его языке оставалась горечь от пудры «Кутикура» и, спускаясь по лианам вниз, он плюнул, отчего собака зашлась лаем. На этот раз мальчик открыл дверь и стал озабоченно вглядываться в туман на пляже.

— Людоеды! Католические маньяки! — заорал доктор Дарувалла на балконе.

Даже для неопытного индийского мальчика это было слишком. Какое сочетание! Собака снова залаяла у входа, поскольку, как и мальчик, удивилась внезапному появлению Рахула.

— Не закрывай дверь! — сказал гермафродит. Мальчик впустил его внутрь и вручил ключи от комнаты. На Рахуле была свободная юбка, которая легко надевалась и легко снималась, а также ярко-желтая блузка, позволявшая мальчику сосредоточить внимание на хорошей форме грудей. В другое время Рахул взял бы его лицо обеими руками и прижал к ним, а затем поиграл бы с его маленьким пенисом. Он мог бы даже поцеловать паренька, засунув язык ему в рот настолько глубоко, что мальчик едва бы не задохнулся. Но сейчас гермафродит не стал этого делать, поскольку был расстроен.

Рахул поднялся по лестнице в свой номер и долго чистил зубы, чтобы пропал всякий вкус пудры «Кутикура». Затем, раздевшись, он улегся на кровать и стал смотреть на себя в зеркало. Желания заняться онанизмом не возникло. Гермафродит немного порисовал, но и это не помогало. Рахул ненавидел доктора, оказавшегося в гамаке Джона. От сильных переживаний, он не возбуждался. В соседней комнате посапывала тетушка Промила.

Внизу в холле мальчик пытался успокоить собаку. Странно, что животное так возбудилось, обычно на женщин собака не реагировала. Только при виде мужчины у пса вставала шерсть дыбом и он настороженно обнюхивал все места, где проходил мужчина. Мальчик изумился: животное реагировало на Рахула именно таким образом. Кроме того, пареньку следовало охладить свое воображение от вида красивых грудей Рахула. Он тоже возбудился, маленький его пенис встал торчком. Однако мальчик хорошо представлял, что холл отеля «Бардез» — не место для удовлетворения сексуальных фантазий, поэтому он улегся на мат, убедил собаку лечь рядом и стал разговаривать с ней, как делал до этого.

Фарук переменил веру

На рассвете по дороге на Панджим Нэнси еще повезло — заметив хромоту, ее пожалел мотоциклист. Мотор его «Езди» был слабеньким, однако для двоих вполне хватало и мощности 250 кубических сантиметров. На руле японского мотоцикла стоял обтекатель из красного пластика, а на фаре была нарисована черная точка. Устройство на заднем колесе слева предотвращало попадание юбки в цепь мотоцикла, однако Нэнси носила джинсы. Она чуть не продавила сидение за юнцом-водителем и обхватила руками талию парня, хотя знала, что большая скорость ей не грозит.

Мотоцикл «Езди» оборудовался противоударными металлическими реями, которые выпячивались вперед наподобие оглобель. У хирургов подобное устройство получило название «металлическая пластина для разрушения берцовой кости». Такую известность они приобрели благодаря тому, что ломали мотоциклистам берцовые кости, хотя предназначались для предотвращения аварийной деформации и возгорания бака с горючим при ударе.

Молодой водитель, который вначале не мог приспособиться к управлению в новых условиях, поскольку от веса Нэнси его сильно заносило на поворотах, снизил скорость.

— Не может ли эта штука ехать побыстрее? — спросила женщина.

Парень почти не понял вопроса, однако его взволновал голос американки, зазвучавший у него над ухом. Вероятно, он посадил женщину на мотоцикл не оттого, что она хромала. Не в последнюю очередь его остановили обтягивающие бедра джинсы, светлые волосы и колыхание грудей, которые сейчас терлись о его спину.

— Вот так лучше, — сказала американка, когда водитель осмелился прибавить скорость.

Набегавший поток воздуха сдувал капельки тумана, оседавшие на красном обтекателе и на металлических трубках. Мотоцикл нес ее ближе к парому и к цели — городу Бомбею.

Она окунулась в грех с головой и обнаружила, что он ужасен. Нэнси стала похожа на грешницу, пытающуюся найти путь к труднодостижимому спасению. Ее добропорядочность могла быть возвращена лишь непорочным и неподкупным полицейским. Инспектора Патела американка представила как воплощение прямо противоположных качеств, конфликтующих друг с другом. С одной стороны, Нэнси верила, что он добродетелен и честен. С другой стороны, она считала, что сможет склонить его к половой близости. Согласно ее логике, добродетельность и честность полицейского должны стать качествами ее собственной натуры. Такая иллюзия встречается нередко и наблюдается не только у женщин. Существует довольно устойчивое убеждение, что последствия нескольких неудачных половых связей могут быть полностью стерты из памяти за счет правильного выбора партнера. Нельзя винить Нэнси за то, что она хотела сделать это.

В то время, когда американка на мотоцикле устремилась к парому и к тому, что принесет ей судьба, доктор Дарувалла очнулся от сумасшедших из-за несварения желудка ночных снов, а также от ощущения тупой боли в большом пальце правой ноги. Он раздвинул противомоскитную сетку и опустил ноги на пол. Однако стоило доктору лишь приподняться, как его буквально потряс взрыв резкой боли. На секунду доктору показалось, что он еще во власти сна и чувствует себя телом святого Франциска. В мутно-коричневом свете утренней зари, более темном, чем цвет его кожи, Дарувалла исследовал свой палец. Хотя кожа не разорвалась, однако глубокие ранки и синяки, переливавшиеся пурпурными тонами, ясно обозначали место укуса.

— Джулга, меня укусил призрак! — закричал Дарувалла.

— Что такое, дорогой? — подбежала к нему жена. — Ты что, сам себя укусил? — спросила она с явным неудовольствием.

— Это — чудо! Признак сумасшедшей женщины, укусившей святого Франциска, приходил сюда! — закричал Фарук.

— Не богохульствуй, прошу, — остановила его жена.

— Я не богохульник, а глубоко верующий человек, — воскликнул доктор.

Дарувалла попытался шагнуть правой ногой, однако боль в большом пальце оказалась настолько резкой, что он с криком упал на колени.

— Потише, не то разбудишь детей и всех в отеле! — осуждающе сказала Джулия.

— Боже милостивый! Я верю в тебя, Боже! Пожалуйста, не мучай меня больше! — шептал Фарук, погружаясь в гамак и обнимая себя обеими руками.

— А что, если они придут отрезать мою руку? — спросил он жену.

— Думаю, ты съел что-то несвежее. Может быть, тебе приснился пластмассовый член? — поинтересовалась Джулия, чувствуя в эту минуту отвращение к мужу.

— Это тебе приснился пластмассовый член. Здесь произошло нечто, вводящее меня в лоно церкви, а ты думаешь о большом члене, — зло парировал Фарук.

— Я думаю о том, что реакция у тебя очень своеобразная, — не согласилась жена.

— Со мной случилось нечто таинственное, сверхъестественное, — настаивал Дарувалла.

— Не понимаю, что сверхъестественного ты здесь нашел? — произнесла Джулия.

— Посмотри на мой палец! — крикнул доктор.

— Может, ты укусил его во сне, — предположила жена.

— Джулия! Я-то думал, ты уже давно христианка, — с осуждением произнес Дарувалла.

— Да, но я не кричу и не стенаю по этому поводу, — ответила женщина.

Джон Д появился на балконе, не подозревая, что приключившееся с доктором «нечто» чуть было не произошло с ним самим, но с несколько другим продолжением.

— Что происходит? — спросил молодой человек.

— Выяснилось, что спать на балконе небезопасно. Что-то укусило Фарука. Возможно, какое-то животное, — пояснила Джулия.

— Здесь след укуса человеческих зубов! — объяснил доктор.

Джон осмотрел укушенный палец с обычной тщательностью.

— Может, это сделала обезьяна? — предположил он.

Доктор свернулся калачиком в гамаке, решив отвечать молчанием на все нападки жены и любимого молодого друга.

Утром Джулия с дочерьми и Джон завтракали на террасе под балконом. Временами они поднимали глаза и смотрели вверх по лианам на то место, где предположительно лежал обиженный Фарук. Но Дарувалла нисколько не обиделся, а молился, лежа в гамаке. Поскольку у него не было опыта чтения молитв, это напоминало стандартный внутренний монолог члена религиозной конфессии, который чего-то боится.

— О Боже! Не отбирай у меня руку. Палец уже убедил меня в твоем существовании и мне больше не нужно новых доказательств. Ты покорил меня с первого раза, о Боже! Пожалуйста, оставь в покое мою руку!

Несколько позднее сифилитический разносчик чая в холле отеля решил, что он слышит голоса с балкона второго этажа, где жил Фарук, но поскольку Али Ахмед имел репутацию почти совсем глухого человека, все посчитали, что ему всегда слышны какие-то «голоса». Однако Али на самом деле услышал молитвы доктора, так как ближе к полудню Дарувалла стал бормотать вслух, а тональность его бормотания оказалась в диапазоне звуков, доступных сифилитическому подавальщику чая.

— Я очень сожалею, что обидел тебя, о Боже! Очень, очень сожалею, поверь мне! Я не хотел ни над кем издеваться, а только баловался. Святой Франциск, ты тоже прости меня, — интенсивно бормотал доктор.

Необычно громко лаяли собаки — тональность молитв доктора совпадала и с диапазоном звуков, которые слышали эти животные.

— Я — хирург, Господи! Мне нужна рука, мне нужны обе руки! — стонал доктор.

Дарувалла не хотел покидать гамак, в котором его посетило озарение, а Джулия и Джон все утро строили планы того, как помешать доктору и следующую ночь провести на балконе. Позднее днем, когда страх поутих, Фарук частично пришел в себя. Он сообщил Джулии, что хочет стать «просто христианином», то есть для него совсем не обязательно становиться католиком. Может быть, Джулия считает, что ему лучше стать протестантом? А если остановиться на англиканской церкви?

Джулия очень испугалась глубины и многоцветности укусов на пальце. Она опасалась бешенства, несмотря на то, что кожа на пальце осталась целой.

— Джулия! Я переживаю за свою душу, а ты переживаешь из-за бешенства! — пожаловался Фарук.

— Многие обезьяны заражены бешенством, — вставил Джон.

— Какие еще обезьяны? Здесь я не видел ни одной. А сам ты хоть раз видел обезьяну? — заорал Дарувалла.

Пока спор продолжался, никто не заметил, как уехали из отеля Промила Рай и ее племянник с сиськами. Они возвращались в Бомбей. И снова Нэнси повезло: в этот вечер Рахула не будет на ее пароме. Видя, насколько расстроен племянник местным отдыхом, она приняла приглашение провести один день на вилле в Старом Гоа. Там собирались давать костюмированный бал, который развлечет ее Рахула.

На самом деле, отдых для него оказался не таким уж плохим, поскольку тетка щедро одарила племянника деньгами. Однако она рассчитывала на его долевое участие в оплате давно планировавшейся поездки в Лондон. Промила финансировала это предприятие, однако хотела, чтобы Рахул дал на него немного своих личных денег. В денежном поясе Дитера оказалось несколько тысяч марок, намного меньше предполагавшейся суммы, так как Дитер всем говорил о большом количестве качественного гашиша, который он хотел купить. Однако гермафродит не знал, что основная сумма находится внутри пластмассового члена.

Промила полагала, что ее племянник мечтает о лондонской школе искусств. Знала она и о его мечте полностью изменить свои половые признаки. Тетушку Промилу радовало желание племянника превратиться в племянницу — мужчин она ненавидела. Но тетушка обманывалась, представляя, как Рахулу хочется в Лондон, чтобы попасть в школу искусств.

Если бы уборщица, наводившая порядок в комнате гермафродита, присматривалась к разорванным рисункам в корзине, она бы поняла, что талант рисовальщика сводится лишь к изображению порнографических сцен, не одобряемых большинством художественных школ. Особенно поразили бы уборщицу автопортреты. Однако все эти рисунки были для нее не более чем скомканными бумажными шариками. Ей не хотелось их анализировать.

По дороге на виллу в Старом Гоа Промила пристально разглядывала содержимое кошелька Рахула и увидела новый зажим для денежных купюр: в этом качестве племянник использовал верхнюю часть серебряной ручки.

— Мой дорогой, ты очень экстравагантен. Почему бы тебе не взять настоящий зажим, если тебе нравятся подобные вещички? — спросила она.

— Знаешь, тетушка, настоящие зажимы такие непрочные, они рассчитаны на большую пачку банкнот. А мне нравится носить немного купюр без бумажника, чтобы было удобно рассчитываться за такси или давать на чай. Кроме того, это настоящее серебро, — спокойно объяснил Рахул.

Он показал, какой на колпачке сильный зажим, который хорошо вставляется в любой карман и удерживает несколько денежных купюр.

— Почему здесь написано «Индия»? На ручке это выглядит довольно оригинально, — сказал тетушка, беря колпачок своей покрытой вздувшимися венами рукой.

— Я с тобой согласен, — заметил Рахул и положил экзотическую вещицу в свой кошелек.

Известно, что голод — не тетка. Это чувство уменьшало тягу доктора к молитвам и постепенно возвращало былую способность видеть происходящее через призму юмора. Обед сильно продвинул этот процесс.

— Как ты думаешь, что Святой Дух еще потребует от меня? — спросил он Джулию, которая снова попросила его не богохульничать.

Новое испытание, заготовленное Провидением, проверит глубину веры доктора совершенно ужасным способом. Так же, как его нашла Нэнси, местопребывание доктора вычислила полиция. После обнаружения «могилы хиппи» полиции потребовался доктор, чтобы определить причину смерти обитателей этой песчаной могилы. Весь воскресный день полицейские искали врача, желательно не местного, чтобы он не болтал языком о преступлении. Так был найден Дарувалла.

— Но я не делаю вскрытия трупов! — запротестовал он, однако все же поехал в Анджуну.

Все полагали, что над погибшими уже поработали голубые крабы. Соленая вода мало забивала неприятный запах. Фарук без труда определил, что обоих прикончили несколькими ударами по голове, но тело женщины было изуродовано в большей степени. Локти и запястья у нее оказались разрублены, из чего следовало, что женщина пыталась защититься. Для мужчины удар был явной неожиданностью.

Фарук запомнит на животе убитой рисунок слона, подмигивавшего глазом из пупка. Дальний его бивень оказался нагло поднят кверху, будто он приподнимал воображаемую шляпу. Короткие линии детского рисунка показывали, что из слоновьего хобота лилась «вода» в сторону волос на лобке убитой женщины. Все двадцать лет память доктора будет держать в сохранности эту маленькую издевательскую картинку.

При виде разбитого стекла он почувствовал небольшой дискомфорт, но ненадолго. Вернувшись в отель, Фарук не нашел осколка стекла, который он вытащил из ноги молодой женщины. Доктор подумал, что нет ничего особенного, если бы стекла из могилы совпали по фактуре с этим осколком, поскольку бутылки «кока-колы» валялись повсюду. Кроме того, полицейские уже сообщили ему, что в убийстве подозревается мужчина-немец.

Это предположение вполне отвечало предрассудкам местных полицейских, допускавших, что лишь хиппи Северной Америки или Европы мог совершить два убийства, а затем обезобразить труп картинкой. Как это ни странно, но именно убийства и рисунок усилили желание доктора серьезно заняться литературной деятельностью. Он начал фантазировать, что стал детективом.

Успехи в ортопедии помогли доктору в денежном плане. Эти же меркантильные моменты заставили его подумать о возможностях сценариста. Однако внезапную жажду творчества не удовлетворяло создание одного фильма. Перед ним предстала идея целой серии с одним и тем же детективом в главной роли. Возвращаясь в Бомбей на пароме, доктор придумал образ Инспектора Дхара.

Наблюдая за тем, как молодая девушка на пароме не могла отвести глаз от красавца Джона Д, Дарувалла понял, какого героя они себе представляют. Взлет сексуальных чувств, вызванный романом Джеймса Солтера, остался в прошлом. Все эти чувства остались в том времени, которое называлось «второй медовый месяц». Убийства и коррупция для него значили гораздо больше, чем чистое искусство. Кроме того, для Джона обозначалась перспектива головокружительной карьеры.

Фаруку никогда не приходило в голову, что молодая хиппи с пластмассовым членом в рюкзаке видела те же жертвы преступления, что и он сам. Через двадцать лет Нэнси потрясла киноверсия рисунка, сделанного когда-то на животе убитой Бет. Разве могло стать простым совпадением то, что пупок жертвы превратился в подмигивающий глаз слона, или то, что дальний к зрителям бивень задирался вверх? Не было в фильме волос, находящихся на лобке женщины, однако нарисованные прямые линии свидетельствовали, что из хобота слона все еще лилась вода, как льется она из душа или из наконечника шланга.

Нэнси запомнила красивого и сдержанного молодого парня, с которым ее познакомил доктор Дарувалла, и в первом же фильме об Инспекторе Дхаре сразу же опознала эту многозначительную усмешку. Будущий киноактер когда-то без особых усилий помог ей спуститься по лестнице, без всякого смущения раскрутил пластмассовый член. Все эти детали Нэнси имела в виду, когда диктовала сообщение на автоответчик доктора.

— Я знаю, кто ты на самом деле, и знаю, чем ты на самом деле занимаешься. Расскажи об этом настоящему полицейскому. Расскажи о том, кто ты на самом деле, расскажи, что ты делаешь, — инструктировала Нэнси тайного создателя сценариев, поскольку она догадалась, кто делал фильмы об Инспекторе Дхаре.

Американка сообразила: ни один человек не сможет придумать киновариант рисунка, какой был на животе Бет, — он должен наяву увидеть то, что видела она. Симпатичного мужчину, играющего сейчас роль полицейского инспектора, в прошлом никогда не приглашали осмотреть убитых. Значит, Джон не сам сочинил своего киногероя, его образ — следствие творческой фантазии Даруваллы.

Доктор был в смятении. Он вспомнил, как представил Нэнси Джону и как молодой человек галантно помог этой тяжеловесной даме спуститься по лестнице. Видела ли Нэнси весь киносериал или только одну ленту об Инспекторе Дхаре? Узнала ли она повзрослевшего Джона? Как она смогла додуматься, что именно доктор является создателем Инспектора Дхара? И откуда знает «настоящего полицейского»?

Дарувалла пришел к заключению, что звонившая имела в виду заместителя комиссара полиции Патела. Разумеется, ему и в голову не пришло, что американка знает детектива Патела уже двадцать лет, поскольку состоит с ним в браке.

Доктор встречается с пациенткой

Если вы помните, все это время Дарувалла сидел вспальне своей бомбейской квартиры. Джулия ненадолго оставила его одного — следовало извиниться перед Джоном и заодно убедиться в том, что ужин все еще теплый и его можно съесть. Доктор понимал свою бестактность, заставляя ждать любимого мальчика. Однако звонила Нэнси и заставляла его обратиться к Пателу. Без свидетелей. И его тревожило не только это. Гораздо сильнее Фарука интересовало, где сейчас Нэнси и откуда она знает, кто такой «настоящий полицейский».

Дарувалла позвонил Пателу домой, имея немного времени до возвращения Джулии. Он знал, что по всему штату Гуджарат и в Африке насчитывалось немало людей с такой фамилией. В Найроби он знал Патела — привратника и Патела — работника универмага, но лишь один из его знакомых с такой фамилией работал в полиции. В этот момент ему улыбнулось счастье: телефонную трубку сняла Нэнси.

— Алло, — только и сказала женщина.

Но и этого было достаточно, чтобы узнать ее голос. Дарувалла потерял дар речи, однако его молчание не удивило женщину.

— Это доктор? — произнесла она в знакомой манере.

Дарувалла представил, что глупо вешать трубку, однако еще секунду он не знал, как действовать. По опыту своего долгого и счастливого брака с Джулией доктор знал, что невозможно объяснить, почему люди хотят быть вместе. Если бы он был в курсе того, что отношения Нэнси и Патела начинались с пластмассового члена, он бы признал, что ничего не понимает в проблеме полового влечения и взаимозависимости полов. Дарувалла предполагал, что в основе их связи лежит интерес представителей разных рас друг к другу. Фарук и Джулия на себе почувствовали эту особенность. Странный случай с Нэнси и полицейским Пателом доктор объяснил тем, что за разгульной внешностью женщины скрывалась невинная душа. Вероятно, американка мечтала встретить такого полицейского. А Пател мог полюбить ее за белую кожу — ведь он любил кожу такого же цвета у Джулии, хотя она и не была блондинкой.

Исследования доктора, занимающегося созданием сценариев о полицейских, так и не помогли ему выявить характерную черту многих из них — любовь к чистосердечному признанию. Бедный Вайджей Пател высоко ценил добровольные признания преступников, а Нэнси от него ничего не скрыла. Она начала с того, что вручила полицейскому пластмассовый член.

— Вы были правы. Эта штука раскручивается, однако резьба оказалась залита парафином. Я не знала, что она разделяется на две части. Это я провезла через таможню. — Пока инспектор подсчитывал деньги, Нэнси продолжила свой монолог. — Их было больше, но одну часть Дитер истратил, а другую украли. — После небольшой паузы американка сказала: — Произошло два убийства и один раз на теле жертвы нарисовали картинку.

После этого американка рассказала ему абсолютно всю свою историю, начиная с университетских игроков в футбол. Однако люди влюбляются друг в друга и по еще более странным причинам.

— Алло? Вы будете отвечать? Это доктор? — теряя терпение, произнесла в трубку Нэнси, так и не услышав ни одного звука от человека на другом конце провода.

Во всем медлительный Дарувалла знал, что на такой вопрос нельзя не ответить, однако он бы не хотел, чтобы его оскорбляли. В уме тайного сценариста промелькнуло множество глупых ответов, из серии текстов за кадром, сказанных голосом сильного мужчины. Что-то в таком духе: «Случилось неприятное событие, однако сейчас происходит нечто еще более неприятное. Женщина получила по заслугам, так как она могла что-то знать. Настало время выложить на стол все карты».

Многолетняя карьера посредственного сценариста не подсказала ему, что следовало отвечать Нэнси, а после двадцатилетнего перерыва трудно было придерживаться радостного тона. Однако доктор постарался взять себя в руки.

— Итак, это — вы! — произнес он.

Американка на другом конце провода, словно ждала от него исповеди. Но почему? Это нечестно. Зачем ей нужно, чтобы он чувствовал себя виноватым? Может быть, Нэнси не понимала юмор? Однако Дарувалла все же остался верен себе.

— Ну, как нога? Сейчас получше? — спросил он.

14. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Настоящая женщина, ненавидящая женщин

Пустота глупой шутки соответствовала тишине в телефонной трубке, поскольку Нэнси ему не ответила. Ее молчание напоминало паузы, возникающие при звонках на огромное расстояние.

— Это он, — сказала американка, обращаясь к кому-то.

Ее голос уже не гремел, она постаралась рукой прикрыть трубку. Фарук не мог знать, насколько события прошедших лет усмирили энтузиазм женщины.

Двадцать лет назад она предстала перед молодым инспектором Пателом с великолепной решимостью не только отдать ему пластмассовый член и рассказать о преступлениях Дитера, но и убедить полицейского в своем желании изменить жизнь, исправить все допущенные ошибки. Она обрисовала свои чувства настолько энергично, что примерный инспектор на длительное время замолчал. Как и предполагала американка, ей удалось вызвать у этого мужчины непреодолимое к себе физическое влечение, однако он не давал волю чувствам — Пател был не только профессиональным детективом, но и джентльменом. Он не шел ни в какое сравнение с придурковатыми футболистами или с наркоманам из Европы. Американка сознавала: если когда-либо и станет возможной физическая близость между ней и инспектором, то именно ей придется сделать для этого первый шаг.

Женщина истово верила, что в итоге выйдет замуж за этого полицейского-идеалиста, однако определенные обстоятельства, от нее не зависящие, отдалили это событие. Ее очень расстроило исчезновение Рахула. Как человек, лишь недавно столкнувшийся с деятельностью органов обеспечения правопорядка, Нэнси была разочарована тем, что гермафродита не могут найти. Убийца, на короткое время завоевавший скандальную известность в районе публичных домов Каматипура на Фолкленд-роуд и Гранд-роуд, исчез бесследно. Как обнаружил инспектор Пател, трансвестит по кличке «Милашка» всегда был чужим среди своих, ненавидимый и друзьями, й врагами.

Рахул продавал свои прелести за необычайно высокую плату, но он продавал лишь свою эффектную внешность. Его исключительная женственность в сочетании с мужской силой и размерами делали его лучшей рекламой любого публичного дома трансвеститов. Когда посетитель приходил в бордель, привлеченный сведениями о том, что там находится Рахул, то на половой контакт с ним шли другие зенана и хиждры. Кличка «Милашка» отражала честное признание способности гермафродита привлекать клиентов, а также его несносный характер, поскольку отказом идти на половой контакт Рахул демонстрировал свое высокомерие, а это обижало проституток-трансвеститов.

О Рахуле ходили грязные сплетни, однако инспектор Пател не мог использовать их из-за отсутствия доказательств. Некоторые проститутки говорили, что гермафродит часто посещал женский публичный дом в Каматипуре. Трансвеститов приводила в негодование мысль о том, что Рахул, рекламируя себя в и х публичных домах на Фолкленд-роуд и Гранд-роуд, всего лишь притворялся и обманывал. Рассказывали ужасные истории о том, что делал гермафродит с женщинами-проститутками в районе Каматипура. Будто он никогда не спал с ними, а только их избивал. Будто использовал для этого упругую резиновую палку в форме пениса. Если эти слухи подтверждались, то избитые женщины могли представить в полиции лишь красные пятна на коже, которые быстро исчезали. Такие доказательства там рассматривались как несущественные по сравнению со сломанными костями, огромными синяками или порезами, оставляемыми другим оружием. Поэтому полиция не располагала официальными документами, регистрирующими случаи избиения. Кем бы ни был Рахул, он не оставлял улик. Кроме того, вскоре после убийства Дитера и Бет гермафродит покинул Индию.

Нэнси страдала от такого развития событий. Сделав выбор между добром и злом, она хотела, чтобы обстановка прояснилась окончательно. К сожалению, двадцать лет пришлось ей ждать простого, но насыщенного информацией разговора с доктором Даруваллой, после которого обоим стало ясно, что они знают одного и того же Рахула. Однако даже такой проницательный полицейский, как Пател, не мог предположить, что изменившего свой пол убийцу можно найти в клубе Дакуорт. К тому же в течение пятнадцати лет Рахула либо совсем не видели в клубе, либо он появлялся там чрезвычайно редко. Чаще всего он жил в Лондоне, где после длительных и болезненных операций по изменению пола получил возможность уделять искусству больше времени и энергии.

Однако усилия Рахула оказались тщетными, поскольку ни время, ни энергия не улучшили его убогие способности. Он продолжал творить в стиле карикатуры, подобной той, какую нарисовал на животе своей жертвы. У него также сохранилась тяга к сексуальным карикатурам.

Основной темой рисунков Рахула оставался необычайно наглый слон с одним поднятым вверх бивнем, подмигивающим глазом и водой, льющейся из опущенного вниз хобота. Вследствие того, что размеры и форма пупков его жертв сильно различались, художник творчески разнообразил изображения подмигивающего глаза. Столь же сильно различались между собой густота и цвет волос на лобках убитых женщин. Неизменной оставалась лишь льющаяся из хобота вода — слон с безразличием распылял воду над чем угодно. Слон даже не обращал внимания на то, что многие убитые проститутки выбривали на лобке волосы.

Рахул имел не только сексуально извращенное воображение. В его мозгу шла война между двумя уровнями сознания, не способными решить, кто он — мужчина или женщина. К его удивлению, даже после успешной операции по изменению пола он так и не стал ощущать себя женщиной. Только для окружающих Рахул внешне выглядел, как «она». Конечно, он не мог родить ребенка, однако на изменение пола его толкало вовсе не это желание. Он ошибся, ожидая, что новые половые признаки принесут мир его воспаленному уму.

Гермафродит с ненавистью осознавал себя мужчиной. В компании гомосексуалистов он никогда не был своим, как не ощущал он особой близости с друзьями-трансвеститами, не говоря уже о хиджрах и зенана — здесь Рахул чувствовал свое полное превосходство. Ему никогда не приходило в голову, что все обречены оставаться тем, чем сделала их природа. Рахул, не считая себя человеком определенного пола, становился существом среднего рода, чья уникальность выступала в сочетании со злой натурой — он был враждебен даже по отношению к друзьям-трансвеститам.

Гермафродит ненавидел женские повадки большинства хиджр и зенана, в их манере одеваться видел только фривольность поведения. Не верил он и традиционным представлениям о том, что хиджры имеют божественную власть благословлять или проклинать людей. Рахул считал, что так они развлекают пресытившихся гетеросексуалов либо красуются перед обычными гомосексуалистами.

По крайней мере в среде последних встречались люди, похожие на его покойного брата Субдоха, которые выделялись из общего ряда посредственностей. Они демонстрировали свою сексуальную ориентацию не для того, чтобы кого-то напугать, а чтобы неприятно поразить тех, кто их не выносил. Но даже такие смелые личности, как Субдох, оказывались уязвимы, поскольку вынужденно искали любовных чувств других гомосексуалистов. Рахул ненавидел, насколько по-женски Субдох позволял Невилу Идену командовать собой.

Он мечтал о том, что, сменив пол, возвысится и над женщинами и над мужчинами. Он также представлял, что тогда станет меньше завидовать женщинам, что исчезнет у него желание издеваться над женщинами. Он совсем не ожидал обратного эффекта — его продолжали раздражать проститутки и фривольные женщины, их легкомысленное отношение к объектам своего сексуального расположения, а также то, что они как должное принимали свои половые признаки, тогда как Рахул приобрел их путем страданий и боли.

Гермафродит прошел через такие тернии, в надежде почувствовать себя счастливым, однако его все еще переполняла ненависть. Подобно некоторым, к счастью, немногочисленным женщинам, Рахул презирал мужчин, искавших его внимания. В то же время он исступленно мечтал понравиться тем мужчинам, которые не реагировали на его яркую красоту. Это составляло лишь половину его проблем, поскольку у него не пропала потребность убивать женщин легкого поведения. Безжалостно убивая жертву, он всегда издевался над ней, оставляя на обмягшем животе свой фирменный рисунок. Именно такой безжизненный и податливый живот являлся тем «холстом», который он наметил для своего «искусства».

Бет стала его первой жертвой, как он убил Дитера, Рахул даже не запомнил. Зато о женщине вспоминал с удовольствием — и как быстро прикончил он Бет, и каким безвольным оказался ее живот, не сопротивлявшийся нажиму перьевой ручки. Эти детали долго его стимулировали.

Такой была его трагедия. Перемена пола «до конца» не сотворила чуда — он не воспринимал женщин в роли существ, с которыми можно поддерживать отношения. Продолжая их ненавидеть, Рахул понимал, что так и не смог до конца изменить свой пол. В Лондоне он остался в еще большем одиночестве, поскольку возненавидел своих друзей-трансвеститов.

Бесчисленные психологические тесты, которые проводили с ним до операции, оказались явно низкого уровня, поскольку Рахул скрыл от исследователей патологическую неприязнь к людям противоположного пола.

Ему устраивали встречи с другими будущими транссексуалами, и с теми, кто только подал заявление на операцию, и с теми, кто находился в фазе «тренировок» перед завершающим этапом — операцией. На эти встречи приходили и транссексуалы, уже преодолевшие все фазы изменений. По мысли организаторов встреч, их участники сделают окончательный выбор, сравнив себя с теми, кто уже превратился в настоящих женщин. Рахула от всего этого тошнило, он ненавидел людей, которые считали, что похожи на него. Он-то знал, что не похож ни на кого на свете.

Его ужаснуло, что после операций эти «полные транссексуалки» брали имена и телефоны своих любимых дружков. Они заявляли, что именно перемена пола и привлекает к ним мужчин. Рахул же превращался в женщину вовсе не для того, чтобы стать членом клуба транссексуалов. Если операция будет успешной, никто и никогда не узнает, что Рахул родился не женщиной.

За исключением тетушки Промилы. Она очень его поддерживала. Постепенно Рахул смирился и с ее контролем. Тетушка поставила свое условие: она будет щедро его финансировать в Лондоне, если время от времени Рахул будет приезжать домой и оказывать ей внимание. Рахул не возражал против периодических визитов в Бомбей. Его только раздражала настойчивость, с которой тетушка им манипулировала в эти периоды. По мере того, как она старела, тетка все более в нем нуждалась и самым бессовестным образом напоминала о его долге, обещая сделать его своим наследником.

Несмотря на большие взятки и значительную помощь тетки, Рахулу пришлось долго возиться с процедурой смены имени и фамилии, дольше, чем с переменой пола. Хотя ему нравились многие женские имена, из тактических соображений он выбрал имя Промила, чем порадовал тетушку и закрепил хорошую долю наследства в ее часто упоминаемом завещании. Новое имя в паспорте дало гермафродиту больше уверенности в себе, хотя он и ощущал, что не сможет стать Промилой Рай до тех пор, пока жива его тетка с таким же именем. Но она была единственным человеком в мире, которого он любил, поэтому Рахул испытывал чувство вины за то, что начал терять терпение, подсчитывая, сколько еще ждать ее смерти.

Воспоминания о тетушке Промиле

Лет в пять — шесть, если не раньше, он считал себя достаточно взрослым, чтобы самостоятельно ходить в мужской туалет. Однако тетушка брала его с собой в женский туалет и даже сажала вместе с собой на толчок. Ей он рассказывал о писсуарах в мужском туалете и о том, что мужчины справляют малую нужду стоя.

— Мне известен лучший способ пописать, — утверждала тетка.

В клубе Дакуорт женский туалет был разрисован слонами. В мужском туалете сцены охоты на тигров не казались такими же навязчивыми. Так, в кабинках для женщин на внутренней стороне двери имелась откидная полочка, поднимавшаяся кверху, когда она не требовалась. Дернув за ручку, полочку можно было откинуть вниз, чтобы леди положила на нее свою сумочку или любую другую вещь. Ручка полочки имела вид кольца, продетого в основание хобота слона.

Обычно Промила поднимала юбку, снимала трусики, садилась на толчок, а снявший брючки и трусики Рахул садился ей на колени.

— Потяни вниз слоника, дорогой, — говорила ему тетушка.

Рахул наклонялся вперед, пытаясь ухватиться за хобот слона, у которого отсутствовали бивни. Мальчик считал, что такой слон мало похож на настоящего, поскольку у него на конце хобота не было дырки.

Вначале писала Промила, а затем — ее племянник, который, сидя на коленях у тетки, прислушивался к шуму ее струи. Когда тетушка вытиралась, он ощущал, как тыльная часть ее руки касалась его попки. Потом она брала рукой его крошечный пенис и направляла вниз. Рахулу было трудно писать, сидя у нее на коленях.

— Не промахнись, ты все делаешь аккуратно? — шептала тетушка ему в ухо.

После она обтирала его пенис туалетной бумагой, а потом щупала его рукой.

— Давай убедимся, что ты сухой, дорогой, — приговаривала она в этом случае.

Тетушка всегда держала его пенис в руке до тех пор, пока он не вставал торчком.

— Какой ты уже большой мальчик, — шептала она Рахулу.

Когда священнодействие в кабинке туалета заканчивалось, они вместе мыли руки.

— Вода очень горячая и обожжет тебя, — предупреждала его Промила, пока они стояли у разрисованной орнаментом раковины.

Кран тоже был изготовлен в форме головы слона. Большая струя выливалась из хобота, регулировалась она двумя бивнями — для холодной и для горячей воды.

— Только холодную воду, дорогой, — просила его Промила, разрешая регулировать температуру воды для них обоих.

Мальчик поднимал и опускал только один бивень слона.

— Всегда мой руки, дорогой, — приговаривала Промила Рай.

— Да, тетушка, — отвечал Рахул, полагая, что приверженность к холодной воде свидетельствовала о почтенном возрасте Промилы Рай. Должно быть, она отдавала дань временам, когда горячей воды в кране вообще не было.

В восемь или десять лет тетушка привела его на прием к доктору Ловджи Дарувалле. Ее заботила проблема необъяснимого отсутствия волос на его коже. Через много лет Рахул осознал, как он разочаровал тетушку в сексуальном плане. Отсутствие волос имело к этому небольшое отношение. У Промилы не нашлось лучшего предлога пожаловаться доктору Ловджи Дарувалле на маленький размер его пениса и очень короткое время эрекции. Следующий вопрос о том, не является ли парень импотентом, ждал того дня, когда Рахулу исполнилось 13 лет. Но врачом, исследовавшим этот вопрос, был уже старый доктор Тата.

Вспоминая прошлое, Рахул осознавал, что больше всего тетушка интересовалась не его импотенцией, а тем, проявляется ли она только по отношению к ней самой. Разумеется, доктор Тата не знал, что многократные попытки полового акта с Рахулом ни к чему не приводили. Она сказала доктору, что Рахул обеспокоен и проявляет озабоченность, поскольку член его не поднимается на проститутку. Ответ доктора крайне разочаровал тетушку.

— Вероятно, все дело в проститутке, — объяснил старый Тата.

Спустя много лет, вспоминая об этих событиях, Рахул думал, что дело действительно заключалось в проститутке, а сам он не был импотентом. Однако прошлое уже не играло никакой роли, поскольку Рахул превратился в женщину. Он так же любил тетушку всем сердцем и никогда не забывал о том, как поднимал вверх бивень слона, чтобы вымыть руки. Однако сейчас Рахул предпочитал мыть руки горячей водой.

Бездетная пара ищет Рахула

Невероятно, как заместитель комиссара полиции Пател, руководствуясь интуицией, определил, что Рахула с его индийскими родственниками связывают денежные отношения. Детектив полагал, что этим и объясняются редкие визиты убийцы в страну. В течение пятнадцати лет его жертвами становились проститутки из публичных домов Каматипура или с улиц Фолкленд-роуд и Грант-роуд. Все они были помечены его персональным клеймом-рисунком подмигивающего слона. Выстроился даже график убийств — трагичные две-три недели и спокойные остальные месяцы года. Убийств не было во время жары. Обычно преступления совершались в более благоприятное время года, но не перед муссонными дождями и не в этот период. Лишь первые два убийства в Гоа пришлись на лето.

Не обнаруживая подобных убийств с рисованием слоника ни в одном другом городе Индии, детектив Пател сделал вывод о том, что убийца жил за границей. Не составило труда обнаружить сравнительно небольшое количество таких случаев в Лондоне. Характерно, что жертвами всегда были либо проститутки, либо студентки с артистическими наклонностями, которые жили в мире богемы либо вели беспорядочный образ жизни. Чем больше Пател собирал сведений об убийце и чем сильнее об любил Нэнси, тем больше он осознавал, что американка чудом осталась в живых.

По прошествии времени для Нэнси многое стало меняться. Вначале солидная сумма немецких марок в пластмассовом члене позволила ей и молодому инспектору чувствовать себя совершенно свободно. Однако вскоре пришло понимание того, что используя эти деньги, они пошли на компромисс со своей совестью. Незначительную часть суммы американка отослала родным, компенсируя украденное из магазина. Таким образом, думала Нэнси, она рассчиталась с прошлым. Однако посылая деньги, предназначенные для возмещения убытков магазина, американка не смогла подавить в себе желание назвать тех мужчин, которые ее унижали в отделе для поставок продуктов и семян. Она написала, что родители, узнав, что там делали с их дочерью, должны сами решить, возмещать ли им украденные деньги.

Этим Нэнси добилась совершенно противоположного эффекта, чем намеревалась, поскольку поставила родителей перед моральной дилеммой. Она не зачеркнула прошлое, а реанимировала старые дела в их памяти почти через двадцать лет после случившегося. До самой смерти родители описывали ей все свои мучения в Айове, призывая ее «вернуться домой» и отказываясь приехать к ней в гости. Нэнси так и не поняла, что они сделали с деньгами.

Что касается неподкупного инспектора полиции, то крошечная часть денег Дитера пошла на первую и последнюю взятку Патела. Для назначения на вышестоящую должность, приносящую более солидный доход, требовалась положенная сумма денег. Не стоит забывать, что Пател был уроженцем совсем другого штата, и требовалась хорошенько «подмазать» чиновников, чтобы из инспектора отделения полиции района Колаба стать заместителем комиссара полиции отдела уголовных преступлений полицейского управления в округе Кроуфорд Маркет. По прошествии многих лет взятка и неудачные поиски Рахула обернулись для Патела чувством уязвленного личного достоинства. Солидная взятка не была бесцельной расточительностью. Хотя в придуманном киномире об инспекторе Дхаре все происходило не так, однако в жизни повышение по службе в полиции Бомбея не случалось без взяток.

Нэнси и Пател любили друг друга, однако их брак оказался несчастливым — не только потому, что служение правосудию являлось довольно неприятным делом, и не потому, что Рахул остался ненаказанным. Супруги не имели детей и решили, что это возмездие высших сил. Десять лет Нэнси выясняла причины бесплодия. Следующие десять лет они пытались усыновить ребенка, пока не отказались от этой затеи.

В первые годы, когда американка безуспешно пыталась забеременеть, она и Вайджей верили, что виной всему грязные немецкие марки, которые они присвоили. Нэнси полностью забыла краткий период физического дискомфорта, когда возвратилась в Бомбей с пластмассовым членом. Небольшое жжение в районе урерты, а также пятна выделений из влагалища на трусиках повлияли на задержку ее половых контактов с Вайджеем Пателом. Симптомы оказались слабыми. Они частично перекрывались болями от цистита и воспаления мочевыводяших путей. Американка не хотела верить в то, что Дитер заразил ее какой-то венерической болезнью. Однако она имела основания для беспокойства, поскольку помнила публичный дом в Каматипуре, развязный разговор Дитера и его знакомой мадам.

Нэнси видела, что у нее с Пателом развивается любовный роман, и она не могла просить, чтобы он рекомендовал какого-нибудь опытного врача. Вместо этого в потрепанном путеводителе, который она все еще таскала с собой, Нэнси нашла рецепт спринцевания для путешественниц. Однако неправильно рассчитала нужную порцию уксуса и в результате получила основательное воспаление. В течение недели на трусиках она видела желтое пятно выделений, но отнесла это к неправильно составленному рецепту домашнего спринцевания. У нее появилась боль в нижней части живота, которую она объяснила начавшейся менструацией, на этот раз очень обильной. Женщина чувствовала спазмы, ее бил озноб, и тогда она решила, что тело ее пытается избавиться от колпачка на шейке матки. Затем Нэнси выздоровела и вспомнила об этом случае лишь десять лет спустя, когда она с мужем, посетив кабинет модного тогда врача-венеролога в поисках причин бесплодия, заполняла подробный вопросник.

На самом деле причиной бесплодия стало заражение гонореей от Дитера, которую он поймал от тринадцатилетней проститутки, обработав ее раком в холле публичного дома Каматипура. Мадам обманула его сказав, что все номера с кроватями и матрацами заняты. Она могла предложить молодую проститутку только в положении стоя. Гонорея у девушки развилась до такой степени, что появились симптомы воспаления почечной лоханки. Было очень больно, когда клиент давил ей сверху на живот. Движение вверх и вниз приводило к болям в трубах и яичниках. Лучше она себя чувствовала, когда клиент стоял.

Дитер был очень осторожным молодым немцем, и уходя из публичного дома, сделал себе угол пенициллина. Один из его друзей-студентов сказал, будто это предотвращает заражение сифилисом. Однако инъекция совершенно не помогала от устойчивой к пенициллину гонореи Нейссера. Никто его не предупредил, что в тропическом районе возбудители гонореи очень стойки. Кроме того, вскоре после заражения Дитера убили, к тому времени у него появились лишь слабые признаки болезни.

Перед выздоровлением Нэнси чувствовала ее легкие симптомы, поскольку воспаление поднималось к матке и трубам. Когда врач-венеролог объяснил супругам причину бесплодия Нэнси, потрясенные муж и жена поверили, что ужасная болезнь Дитера покарала их даже из «могилы хиппи» и что это своего рода небесная кара. Не следовало трогать эти грязные деньги в пластмассовом члене.

Неудачными попытками усыновления никого не удивишь. Солидные агентства по усыновлению детей, записывавшие ход беременности и фиксировавшие сведения о здоровье будущей матери, предвзято отнеслись к тому, что Нэнси и Пател были представителями различных рас. Хотя эта особенность и не носила характер непреодолимого препятствия, но она удлиняла и без того бесконечный процесс унизительных собеседований и увеличивала количество необходимых справок. В ожидании результата вначале Нэнси, а затем и Пател начали беспокоиться, правильно ли они поступают, так как на самом деле они хотели иметь собственного ребенка. Если бы они быстро получили малыша, то полюбили бы его еще до того, как у них появились эти сомнения. Однако в период длительного ожидания у них сдали нервы. Дело не в том, что супруги боялись проявить недостаточно теплые чувства в отношении малыша. Они опасались, что злой рок уготовит этому ребенку трагическую судьбу, потому что в жизни они что-то сделали неправильно и вынуждены за все расплачиваться.

Супругам не хотелось, чтобы ребенку пришлось отвечать за их ошибки. Поэтому после пятнадцати лет ожидания они смирились с отсутствием у них детей, хотя это решение тяжело досталось обоим. Смирение перед судьбой отразилось даже на их походке, на том, как они, словно в летаргическом сне, подносили к губам бесчисленное количество чашек и стаканов с чаем. Примерно тогда же Нэнси начала искать работу и вначале устроилась в одно из агентств по усыновлению, где ее с таким пристрастием допрашивали, а затем перешла в сиротский приют. Однако американка не могла долго терпеть эту работу, поскольку она заставляла ее думать о ребенке, брошенном в Техасе.

Через пятнадцать лет после событий в Гоа Пател решил, что Рахул вернулся в Бомбей, поскольку характерные убийства стали повторяться круглый год примерно через равные промежутки времени. В Лондоне они прекратились. Дело заключалось в том, что тетушка Промила умерла, завещав дом на улице Ридж-роуд и значительные денежные средства единственной племяннице. Все перешло в руки женщины, которую прежде звали Рахул. Новая Промила стала наследницей состояния тетушки. Молодой Промиле не пришлось долго ждать приема в члены клуба Дакуорт, где тетушка подала об этом заявку раньше, чем из племянника путем операций сконструировали племянницу.

Женщина медленно и осторожно вступала в то общество, которое собиралось в клубе Дакуорт. Она не торопилась себя показывать. Некоторые члены клуба после первой встречи нашли ее немножко грубой. Почти все согласились с тем, что в молодости эта женщина была очень красивой, но потом быстро вошла в средний возраст, что вообще-то странно для особы, никогда не выходившей замуж. Это всех удивляло. Однако вопрос еще не успели основательно обсудить, как новая Промила Рай получила предложение руки и сердца. И это всех удивило, поскольку женщину мало кто знал. Предложение ей сделал старый джентльмен с таким огромным состоянием, что, по слухам, его дом превосходил дом старой Промилы. Вполне понятно, свадьбу проводили в клубе Дакуорт. Во время торжеств супруги Дарувалла находились в Торонто, иначе Фарук и Джулия узнали бы «новую» Промилу, успешно выдававшую себя за племянницу тетушки Рай.

Когда семья Дарувалла и Инспектор Дхар вернулись в Бомбей, ее уже называли по фамилии мужа. А точнее, называли двумя именами, одно из которых никогда не говорилось ей в глаза. Рахул, превратившийся в Промилу, стал прекрасной миссис Догар. Каждый раз, когда Фарук чувствовал тупую боль в ребре, которым он ударился в фойе клуба Дакуорт, он пытался вспомнить, кого напоминает ему миссис Догар. Тщетно перебирал он в памяти забытых кинозвезд, смотрел фильмы с ними на своем любимом видеомагнитофоне. Фарук никогда не сможет найти то, что ищет — не было Рахула на кинопленках старых фильмов.

Полиция знает о непричастности кинофильма к убийствам

Когда заместитель комиссара полиции Пател подумал, что вряд ли он когда-нибудь поймает Рахула, в Бомбее начали показывать фильм об Инспекторе Дхаре, который мог вызвать ужасные последствия. Настоящий полицейский вовсе не желал, чтобы его оскорбляли, но он не только сам посмотрел фильм об убийстве «девочек в клетке», но и пришел во второй раз, приведя в зал жену. Не оставалось сомнений, где сценарист видел такой рисунок слона на животе жертв, что его вдохновило. Нэнси была убеждена, что знает, откуда взялся наглый, маленький слон. Не может случайный человек сам придумать такое — пупок убитой женщины, изображающий подмигивающий глаз. Даже в киноверсии слон поднимал вверх только один бивень, всегда один и тот же. Но кто мог придумать сюжет о льющейся из хобота воде? Нэнси не могла забыть этого все двадцать лет. Пател сказал ей, что такой сюжет мог придумать ребенок.

Полиция никогда не сообщала журналистам детали преступлений, так как хотела держать в тайне особенности своей работы. Полицейские никогда не информировали общественность о существовании маньяка-убийцы с наклонностями художника. Проституток убивали часто, и стоило ли помогать прессе делать сенсацию из одного врага проституток? На самом деле полиция и особенно детектив Пател знал и: подобные убийства случались задолго до выхода на экран художественного фильма «Инспектор Дхар и убийца „девочек в клетке“». Он всего лишь привлек внимание общественности к настоящим убийствам, однако средства массовой информации во всем обвинили киноленту. Это был ложный вывод.

Заместитель комиссара полиции предложил не опровергать такую версию, так как он надеялся, что фильм вызовет у Рахула взрыв ревности. Если его жена поняла, что вдохновило сценариста фильма, к этому же выводу придет и настоящий убийца! Смерть мистера Лала, особенно же банкнота достоинством в две рупии во рту трупа показала, что идея Патела плодотворна. Рахул увидел кинофильм, значит, понял все.

Детектива несколько смущала надпись: «ДРУГИЕ ЧЛЕНЫ КЛУБА УМРУТ, ЕСЛИ ДХАР ОСТАНЕТСЯ ЧЛЕНОМ КЛУБА». Даже Нэнси догадалась, что только доктору могли показать разрисованный труп Бет. И Рахул понял, что Дхар не видел его «произведение искусства». Увидеть слоника мог лишь доктор, который часто находился в компании Дхара.

Детектив Пател хотел поговорить с доктором наедине. Он ожидал, что Фарук подтвердит догадку Нэнси о том, что это он создатель сериала о полицейском инспекторе и что он сам видел рисунок на животе Бет. Заместитель комиссара полиции также хотел предупредить его, что записка о смерти других членов клуба в первую очередь относится к нему, Дарувалле. И Пател, и Нэнси считали, что угроза для Фарука гораздо сильнее, чем для Инспектора Дхара.

Такие сложные рассуждения были не для телефонного разговора, да и доктор мог не понять сразу. Когда Нэнси передала трубку мужу, он не стал объяснять Фаруку, кто убийца. К сожалению, в разговоре не упоминалось имя Рахул. Просто собеседники договорились, что доктор придет в управление полиции, где заместитель комиссара покажет ему фотографии слонов, нарисованных на убитых женщинах. Фильм заставил настоящего убийцу действовать, хотя все произошло совершенно не так, как представляла общественность и разъяренные проститутки.

Две свадьбы в неподходящее время

Как только доктор повесил трубку, он перенес свои расстроенные чувства в столовую. Служанка извинилась за то, что баранина совсем разварилась. Таким образом она оправдывала себя и всю ответственность за неаппетитный вид мяса в соусе перекладывала на Даруваллу. Он не стал возражать. Дхар спросил доктора, видел ли он свежую почту. Узнав, что Фарук не успел сделать этого, Джон выразил сожаление, поскольку среди писем могли оказаться послания с угрозами от недовольных проституток. Режиссер Балрай Гупта сообщил Джону, что новый фильм о Башнях Молчания выйдет на экраны завтра. После него, с иронией сказал Дхар, угрожать им станут оскорбленные потомки этнических персов.

— Завтра! — воскликнул Дарувалла.

— Нет, если говорить точно, то сегодня после полуночи, — ответил Дхар.

Доктор должен был предполагать нечто подобное. Когда Гупта звонил, чтобы обсудить с ним какой-то вопрос, чаще всего это означало, что режиссер уже принял решение или что-то сделал.

— Пора положить конец этому безобразию! — сказал Фарук жене и Джону.

Потом глубоко вздохнул и сообщил им то, что услышал по телефону от заместителя комиссара полиции.

— Сколько убийств совершил этот преступник? Сколько у него жертв? — только и спросила его жена.

— Шестьдесят девять, — ответил доктор. Удивила его не реакция Джулии, у которой перехватило дыхание, а неожиданное спокойствие Джона.

— В это число входит мистер Лал? — осведомился он.

— Мистер Лал — семидесятый случай, если он проходит по этому делу, — ответил Фарук.

— Разумеется, он к нему тоже относится, — подтвердил Инспектор Дхар.

Его апломб, как обычно, привел доктора в раздражение. Снова выдуманный им киногерой вещает с видом знатока. Фарук не принимал во внимание, что Джон, который был профессиональным актером и заучивал роли, очень многое запоминал. Совершенно непроизвольно он превратился в хорошего детектива. Сам доктор ничего не помнил, он придумывал кинообраз, являвшийся для него полнейшей фантастикой. Дарувалла начисто забывал о деятельности полиции все, что он нарабатывал перед созданием очередного сценария. Зато Дхар помнил и все значительные подробности, и свои — не очень оригинальные — реплики. В роли сценариста Дарувалла выступал как любитель, однако Инспектор Дхар гораздо больше походил на своего кинопрототипа, чем об этом догадывался сценарист.

— Можно мне пойти с тобой и посмотреть фотографии? — спросил Дхар.

— Думаю, заместитель комиссара полиции хочет, чтобы я пришел один, — ответил доктор.

— Я хочу увидеть их, Фарук, — не отступал Джон.

— Пусть посмотрит, если ему хочется, — вмешалась жена.

— Не уверен, что это получится, — все еще сомневался Дарувалла.

Инспектор Дхар сделал знакомый многим жест рукой, символизировавший презрение. Фарук почувствовал, что теряет силы. Ему представилась картина: он лежит больной, вокруг его постели собрались старые друзья и члены семьи.

Когда Джон ушел спать на балкон, Джулия переменила тему разговора, не дожидаясь, пока Фарук разденется, чтобы лечь в постель.

— Ты не сказал ему! — воскликнула жена.

— О Боже! Не вспоминай про этого близнеца! Почему ты думаешь, что сейчас это важно? — спросил доктор.

— Потому, что появление брата-близнеца очень важно для Джона, — отбила удар Джулия.

Вначале принимала ванну жена, потом помылся Фарук. Вернувшись в спальню, он обнаружил, что она уже заснула или притворяется, что спит. Вначале он попытался, как обычно, поудобней устроиться на боку, но появилась боль в ребрах и усилилась, когда Фарук перевернулся на живот. Лежа на спине, доктор тщетно старался заснуть, однако в этом положении он храпел.

Кого же из киноактрис напомнила ему вторая миссис Догар в тот момент, когда он бесстыдно уставился ей в лицо? Уже в полусне он стал вспоминать актрис, увидел полные губы Нилам, красивый рот Рикхи. Привиделась ему озорная улыбка Шридеви и похожая на нее улыбка Сони Вчллйч. Нет, вторая миссис Догар не похожа ни на одну современную актрису. Может быть, она напоминает иностранку? Дженифер Джоунс? Ида Лупино? Рита Морено? Дороти Ламур? Нет, нет… У этой женщины красота более жесткая, чем у любой из перечисленных актрис. Эта мысль заставила его стряхнуть с себя сон. Если бы к этому добавилось воспоминание о причиненной ему боли в ребрах, он мог бы и вспомнить. Однако доктору было еще не дано узнать разгадку.

В этот же поздний час супруги Пател разговаривали в постели. Нэнси плакала, и ее слезы свидетельствовали о горе и упадке сил. Заместитель комиссара полиции обыкновенно пытался ее утешить. Нэнси внезапно вспомнила, что с ней случилось примерно через две недели после того, как пропали симптомы гонореи. У нее высыпала страшная сыпь с красными пятнами, она вся чесалась. Нэнси предположила у себя что-то венерическое, подцепленное от Дитера. Она не могла скрыть сыпь, пришлось сказать любимому полицейскому. Инспектор Пател сразу же отвез ее к врачу, который поставил диагноз: Нэнси приняла слишком много таблеток от малярии. Это оказалась обычная аллергическая реакция, однако насколько она ее напугала! Только сейчас Нэнси вспомнила о козах.

Все эти годы она о них думала, о козах в публичном доме. Американка вначале решила, что ужасная сыпь и нестерпимая чесотка могли возникнуть при заражении от коз. Эта навязчивая мысль была ее самым ужасным страхом. Все двадцать лет, вспоминая публичные дома и убитых там женщин, она не забыла тех ужасных мужчин, которые совершали половые акты с козами. Об этом ей рассказывал Дитер, быть может, он и сам тоже трахал коз. Понятно, что она пыталась забыть подобные ужасы.

— Но никто не совершает половых актов с теми козами, — усомнился Вайджей.

— Что? — переспросила его Нэнси.

— Ну, я не знаю, как обстоят дела в Соединенных Штатах или в каких-нибудь сельских районах Индии, однако в Бомбее никто не трахает коз, — попытался убедить ее муж.

— Что ты говоришь? Дитер сказал мне, что мужики трахали коз! — еще раз повторила Нэнси.

— Полная чушь. Те козы — просто домашние любимцы. Конечно, некоторых доят, а молоко дают в награду детям. Так я полагаю. Но это домашние любимцы, всего лишь любимые животные, — сказал детектив.

— Ой, Вайджей, Дитер лгал мне! Как же он меня обманул! А я все годы верила этому! — запричитала Нэнси, и муж был вынужден обнять ее, чтобы успокоить. — Дитер — это настоящий подонок! — выкрикнула американка и промышлявшая внизу среди мусора собака прекратила поиски объедков и залаяла.

Потолочный вентилятор у них над головой перемешивал застоявшийся воздух, приносивший запахи забившейся канализации и моря, которое в их районе не казалось особенно чистым и приятным.

— Это его очередная ложь! — сокрушалась Нэнси. Вайджей не разнимал рук, хотя от долгих объятий они оба покрылись потом.

Значит, козы были просто домашними любимцами! Но все эти двадцать лет слова Дитера причиняли ей такую душевную боль, что временами она даже ощущала ее физически. С жарой, вонью из сточных колодцев, с тем, что Рахул остается ненаказанным — со всем этим Нэнси смирилась. Не сразу, подчинившись обстоятельствам, но мучительно, как и с бездетностью, которая нависла над ней, подобно безжалостному поражению.

Что видит карлик

Время было позднее. Пока Нэнси плакала перед сном, а доктор Дарувалла не мог понять, что вторая и прекрасная миссис Догар напоминает ему Рахула, Вайнод вез домой из «Мокрого кабаре» танцовщицу экзотических танцев.

Эта женщина средних лет родилась в штате Махараштра, однако ее звали английским именем Мюриэл. Разумеется, у нее имелось настоящее имя, однако так все звали ее на сцене. Танцовщица переживала оттого, что кто-то бросил в нее апельсином, когда она танцевала. Мюриэл пришла к выводу, что среди посетителей кабаре немало совершенно диких людей, однако хозяин мистер Гарг оказался джентльменом. Он понял, что случившееся расстроило женщину, поэтому лично нанял «такси-люкс» Вайнода, чтобы танцовщица быстрее попала домой.

Вайнод высоко ценил гуманное отношение Гарга к сбежавшим из публичных домов девочкам-проституткам, однако язык у него не повернулся назвать хозяина кабаре джентльменом. Вероятно, мистер Гарг с большим тактом обращался с женщинами средних лет, но Вайнод не был уверен в том, что так же он ведет себя с девочками. Карлик не совсем разделял подозрения доктора Даруваллы, однако с женой Дипой они встретили однажды девочку-проститутку, которая хотела спастись от Гарга. Казалось, хозяин кабаре просил спасти эту бедную девочку именно от самого себя.

Вайнод заметил, что женщина с экзотическим именем Мюриэл заснула. Лицо у нее оставалось угрюмым, рот неестественно широко открылся, а ладони лежали на больших грудях. Карлик подумал, что лучше бросать в нее апельсинами, чем видеть такую женщину в танце. Однако гуманность карлика распространялась и на танцовщиц экзотических танцев, достигших уже среднего возраста: Вайнод замедлил скорость на дороге, усеянной ямами, он бы не хотел разбудить несчастную женщину до того, как подъедет к ее долгу. Во сне Мюриэл внезапно дернулась, и карлик представил, что это она уклоняется от летящих апельсинов.

Когда Вайнод высадил Мюриэл, было слишком поздно куда-либо ехать. Оставался только район «красных фонарей». В два часа ночи он представлял единственное место, где людям требовалось такси. Вскоре иностранные туристы приедут в отели «Оберой» и «Тадж», однако никто из них не захочет прокатиться по городу.

Вайнод решил, что дождется последнего выступления в «Мокром кабаре» — вдруг какая-нибудь другая танцовщица экзотических танцев пожелает безопасно добраться до дома. Карлика удивляло, что кабаре для мистера Гарга было его «домом». Вайнод не мог представить, как можно спать в таком месте, потому что комнаты второго этажа, должно быть, находились прямо над баром, столиками и сценой. Водителя такси бросало в дрожь, когда ему виделся полумрак бара, яркая сцена и темнота вокруг столиков, где сидели мужчины и кое-кто из них занимался онанизмом. В воздухе «Мокрого кабаре» стоял устойчивый запах мочи. Как мог Гарг спать в таком месте, пусть даже на втором этаже? Вайнода просто передергивало от отвращения.

Карлик ездил кругами по району публичных домов, делая вид, будто на заднем сиденье машины у него клиент. Потом Вайнод решил поставить машину у обочины и ждать. Большинство публичных домов закрывалось. Наступал такой момент ранним утром, поскольку заведения в Каматштуре, на Фолкленд-роуд и Гранд-роуд принимали клиентов только на всю ночь. По мнению карлика, на такое могли пойти особенные и отчаянные мужчины, поскольку кто сможет провести всю ночь с проституткой?

Такое время требовало от Вайнода осмотрительности — на маленьких улочках в районе Каматипура можно встретить людей с нехорошими намерениями. Если он уставал, то дремал в машине, которая для него являлась домом, особенно когда Дипа уезжала на гастроли с цирком. Если его угнетало безделье, он начинал ездить мимо публичных домов трансвеститов на Фолкленд-роуд. Ему нравились хиджры за их смелость и отчаянность. Кроме того, ему казалось, что эти люди симпатизируют карликам.

Но не те, кто знал о нем как о шофере Инспектора Дхара. И кто смотрел фильм об убийстве «девочек в клетке». В последнее время карлик стал вести себя более осторожно в этом районе, поскольку убийства проституток сделали Дхара и его водителя слишком непопулярными. Поэтому когда большинство борделей утром закрывалось, Вайнод вел себя осторожнее обычного.

Пока карлик ездил по улицам, он обнаружил первые изменения в городе, происходившие прямо на его глазах. Рекламный щит с изображением его самого известного клиента исчез. Огромнейшего Инспектора Дхара, к которому привыкли все жители, сняли, как и большие щиты, и рекламные плакаты, и высокие стенды фильма «Инспектор Дхар и убийца „девочек в клетке“. На них симпатичное лицо Дхара немного кровоточило, а сквозь разорванную белую рубашку виднелась мускулистая грудь. К плечу инспектора прижималась хорошенькая и испуганная молодая женщина. Как обычно, в правой руке герой держал серо-голубой полуавтоматический пистолет. На месте старых плакатов везде появились новые. На них так же выглядел лишь полуавтоматический пистолет, хотя усмешка Инспектора Дхара казалась также знакомой. И на плакатах „Инспектор Дхар и Башни Безмолвия“ молоденькая мертвая хиппи из какой-то западной страны повисла у него на плече.

Лишь в это время ночи можно спокойно расклеить афиши. Если бы люди не спали, несомненно, они напали бы на расклейщиков. В районе борделей плакаты уже давно уничтожили. Правда, этой ночью проститутки, наверное, не причинили бы расклейщикам вреда, обрадовавшись, что старый фильм заменили на новый. На этот раз он обидит кого-то другого.

Более пристально изучив рекламу, Вайнод заметил, что не так уж она отличается от старой. Мертвая молодая женщина висела на плече инспектора так же, как живая из предыдущего фильма. Симпатичное волевое лицо инспектора снова кровоточило, но немного в другом месте. Чем больше Вайнод смотрел на новый плакат, тем сильнее он напоминал ему старую рекламу. Казалось, Дхар надел ту же самую разорванную рубашку. Не зря же Вайнод больше двух часов колесил по Бомбею, прежде чем обнаружил, что на экран вышел новый фильм об Инспекторе Дхаре.

Вокруг карлика в районе «красных фонарей» шла тайная жизнь публичных домов. Люди договаривались о цене, предавали друг друга, пугали или избивали проституток. Такой представала она в воображении взволнованного Вайнода. Но ни в одном публичном доме этого района Бомбея ни один клиент не спал с козой.

15. БРАТ-БЛИЗНЕЦ ДХАРА

Старые миссионеры заснули

Между Рождеством и Новым Годом, когда первый американский миссионер намерен был появиться в колледже Святого Игнатия в районе Мазагаон, вся иезуитская миссия готовилась к встрече нового, 1990 года. Храму в центре Бомбея вскоре исполнялось 125 лет и всегда иезуиты выполняли все свои дела сами, без помощи американцев. Руководство храма олицетворяло собой ответственное отношение к обязанностям. Три человека хорошо в этом преуспели: ректор, отец Джулиан — 68-летний англичанин; старший священник, 72-летний индиец отец Сесил и брат Габриэль 75 лет, когда-то убежавший из Испании после гражданской войны. Этот триумвират власти никто не подвергал сомнению, все их указания выполнялись неукоснительно. Все трое имели одинаковое мнение по поводу того, что храм Святого Игнатия осуществлял служение человечеству и Царству Божию без всякой помощи со стороны какого-либо американца, однако им все же предложили принять одного миссионера из США. Лучше бы это был индиец или, по крайней мере, европеец. Однако трое мудрецов, которым в среднем уже исполнилось по 71 году, нашли положительное в информации о миссионере, ученике-схоластике — его возраст. Конечно, в 39 лет Мартин Миллс не являлся ребенком. Только доктор Дарувалла считал его неподходяще старым для человека, который все еще учился на священника.

Почтенных Джулиана, Сесила и Габриэля это не смущало. Однако они разделяли убеждение, что 125-летний юбилей иезуитской миссии оказался принижен необходимостью принять жителя Калифорнии, который будто бы любит рубашки в гавайском стиле. Им стали известны эти смешные подробности из досье на Мартина Миллса, содержащего самые лестные отзывы. Однако отец-ректор призвал коллег читать между строк. Для примера он указал на то, что Мартин Миллс, очевидно, избегал родную Калифорнию, хотя досье об этом не упоминало. Он учился в других штатах США, а преподавал в Бостоне, находящемся на огромном расстоянии от Калифорнии. По мнению святого отца, эти факты ясно указывали на то, что

Мартин Миллс воспитывался в неблагополучной семье. Вероятно, он избегал либо свою мать, либо отца.

Наряду с необъяснимой привязанностью Мартина к яркому цвету, что, по заключению отца Джулиана, проявлялось в любви к гавайским рубашкам, досье расхваливало успехи Миллса в преподавании Святого Учения. Он очень хорошо работал с молодежью, несмотря на свой недостаточный опыт в этой области. Бомбейский колледж Святого Игнатия имел репутацию престижного заведения и ожидалось, что Миллс будет неплохим учителем, хотя большинство его учащихся не были католиками и христианами.

— Ничего хорошего не получится, если сумасшедший американец вздумает обращать наших учеников в другую веру, — предупредил отец-ректор, хотя в досье ничего не говорилось о том, что рекомендуемый — «сумасшедший», или о том, что у него есть тенденция обращать людей в другую веру.

Там говорилось о другом. В период обращения Мартин предпринял шестинедельное паломничество для проверки своей готовности к жизни иезуита. Во время паломничества он не истратил ни гроша, поскольку смог найти еду и жилье в обмен на выполнение услуг гуманитарного плана. Он работал в столовых для бездомных, в госпиталях для детей-калек, в домах престарелых, в местах проживания больных СПИДом, а также в клинике для детей, страдающих от врожденного алкогольного синдрома — она располагалась в индейской резервации.

Брат Габриэль и отец Сесил склонялись к тому, чтобы воспринять досье положительно. Однако отец Джулиан пришел к противоположной точке зрения и процитировал совет из книги «Имитация Христа», написанной Томасом Кеммисом: «Будь осторожен с молодыми людьми и незнакомцами». Отец ректор отнесся к досье Миллса так, будто ему предложили расшифровать код. Учительство в колледже Святого Игнатия и служение в миссии в течение трех лет было типичной подготовкой к получению священного сана. Этот период назывался регентством и его сменяли три года изучения теологических дисциплин. За теологией следовало рукоположение в священный сан. Мартин завершит четвертый год изучения теологии, став священником.

Миллс окончил двухлетний подготовительный курс в колледже Святого Алоиза в штате Массачусетс. Отец

Джулиан считал, что выбор места обучения свидетельствовал об экстремизме ученика, поскольку зима там очень холодная, и о наличии у него склонности к самобичеванию, другим формам умерщвления плоти, а также о стремлении носить на ногах вериги, что иезуитами отвергалось. Они выступали лишь за умеренное использование веревок.

Отец-ректор еще раз просмотрел все досье в поисках скрытых свидетельств, говорящих о порочных чертах характера Миллса. Брат Габриэль и отец Сесил указали на то, что Мартин вступил в Общество Иисуса в Новой Англии, когда преподавал в Бостоне.

Подготовительные курсы находились в Массачусетсе, поэтому совершенно естественно, что Мартин учился в колледже Святого Алоиза и не делал никакого «выбора».

Тогда почему он десять лет провел в зловещей местной школе в Бостоне? Хотя досье ничего не упоминало о «зловещем» характере школы, однако все с этим согласились: школа не имела правительственной лицензии. Это учебное заведение исправительного плана перевоспитывало молодых уголовных преступников. Как мог заключить отец-ректор, читая досье, для этого их привлекали к участию в спектаклях. Мартин Миллс ставил пьесы, где все роли играли бывшие уголовники, негодяи и убийцы!? И в подобном социальном окружении Мартин почувствовал свое призвание, присутствие Иисуса Христа и захотел стать священником? Но почему для такого решения, недоумевал отец Джулиан, ему потребовалось ждать десять лет!

По окончании подготовительного курса Мартина послали в бостонский колледж изучать философию. Эту информацию отец-ректор оценил положительно. Однако в середине регентского периода молодой Мартин потребовал проведения «трехмесячного эксперимента» в Индии. По мысли отца Джулиана, схоластик испытывал сомнения в своем предназначении.

— Ну, вскоре мы все увидим. Мне он кажется абсолютно нормальным, — подытожил отец Сесил.

Он чуть было не сказал, что Мартин похож на Игнатия Лойолу, но остановил себя. Отец-ректор не доверял иезуитам, слишком подражающим поведению основателя их ордена.

Даже паломничество может стать бессмысленной затеей, если оно осуществляется дураком. Книга Лойолы «Упражнения духа» незаменима для тех, кто ведет духовную жизнь вдали от мирской суеты, но она не для тех, кто бежит от жизни. Книга никогда не предназначалась для печати, и будущие священники никогда о ней не упоминали. В досье на Мартина не было сказано, что этот миссионер дословно следует рекомендациям книги Лойолы. Ректор снова чисто интуитивно предположил, что Миллс чрезвычайно набожный человек. Он вообще подозревал всех американцев в неослабевающем фанатизме и видел связь подобной черты характера с особенностями американской системы образования, особенно с пугавшим его самостоятельным образованием, которое ректор называл «чтением на необитаемом острове».

Отец Сесил, напротив, был представителем другого направления обучения и считал, что Мартину следует дать шанс, чтобы доказать свои способности.

— Ты не можешь утверждать, что Мартин захотел получить начальное религиозное образование в колледже Святого Алоиза из-за того, что стремился испытать на себе суровость зимы в Новой Англии, — упрекнул ректора старший священник.

Отец Сесил сказал, что можно лишь предполагать, по какой причине Миллс выбрал колледж Святого Алоиза как ордена кающихся грешников и укрощающих свою плоть. Но если бы ректор знал истинную причину, он бы забеспокоился по-настоящему. Миллс мечтал попасть в колледж только из-за того, что стремился походить на итальянского святого Алоиза Гонзагу, чье укрощение плоти носило такой характер, что он отказывался смотреть на свою мать после чтения обязательных молитв. Для Мартина этот человек был воплощением «тюрьмы для чувств», идеала каждого иезуита. По мнению Мартина, следует восхищаться одной только мыслью о том, что ты никогда больше не увидишь свою мать. Надо напомнить, мать Миллса звали Вероникой Роуз. Если бы он разрешил себе в последний раз увидеть мать, это возвысило бы его иезуитское желание контролировать свои стремления, речь и тело.

Мартин крепко держал себя в узде. Все его благочестивые намерения и побуждаемые ими действия находились под жесточайшим контролем, осуществляемым с величайшим фанатизмом и усердием, о котором отец Джулиан не догадывался.

Надо же было такому случиться, что 75-летний собиратель икон брат Габриэль потерял письмо из Америки! Как им встретить авиационный рейс, если неизвестно время приезда нового миссионера?

— Кажется, наш Мартин любит принимать тот вызов, который бросает ему жизнь, — заметил отец Джулиан.

Отец Сесил подумал, не жестокий ли это вызов. Приехать в Бомбей глухой ночью, в аэропорт Саха, самому искать миссию, которая окажется закрытой и куда невозможно проникнуть до утренней мессы — это будет посложнее любого паломничества, осуществленного молодым миссионером.

— Надо помнить, святой Игнатий Лойола сам нашел путь в Иерусалим. Никто не встречал его рейс, — изрек отец Джулиан с характерным для него сарказмом.

Отец Сесил с ним не согласился и позвонил доктору Дарувалле, чтобы спросить, не знает ли он время прилета Миллса. Однако старший священник общался только с автоответчиком, а доктор ему не перезвонил. И тогда святой отец помолился о благополучии Мартина, а особо попросил Господа, чтобы душу молодого миссионера не слишком травмировала его первая встреча с Бомбеем.

Брат Габриэль также произнес общую молитву о здравии Миллса, в частной же молитве он просил Всевышнего оказать помощь в поисках письма. Однако его так и не нашли. Брат Габриэль смирился с неприятной ситуацией, лег в постель и заснул задолго до того, как это удалось Фаруку, который тщетно вспоминал, какую кинозвезду напоминает ему вторая миссис Догар. В то время, когда Вайнод отвозил танцовщицу Мюриэл домой и они оба размышляли о жестокости клиентов в «Мокром кабаре», отец Сесил уже кончил молиться и собирался спать. После того, как Вайнод обнаружил, что фильм «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия» вскоре будет показан в спящем городе, отец Джулиан запер ворота ограды миссии, ворота гаража для школьного автобуса и дверь в храм. Через некоторое время ректор тоже заснул.

Первые признаки ошибок из-за внешнего сходства

Примерно в два часа ночи, когда расклейщики объявлений размещали на стенах Бомбея рекламу нового фильма об Инспекторе Дхаре, а Вайнод кружил вокруг публичных домов в районе Каматипура, самолет с братом-близнецом приземлился в аэропорту Саха, Дхар в этот момент спал на балконе у доктора Даруваллы.

Таможенник, который несколько раз перевел взгляд с озабоченного лица миссионера на фотографию приятного лица в паспорте Мартина Миллса, не сомневался, что перед ним стоит Инспектор Дхар. Немного удивила его гавайская рубашка, поскольку таможенник не представлял, зачем Дхару скрываться под видом туриста. Он мог бы и не маскироваться, не сбривать свои характерные усы инспектора. Когда верхняя губа у него открыта, еще заметнее знакомая всем ухмылка Дхара, которую невозможно подделать.

Таможенник подумал, что американский паспорт — хорошая уловка, однако там стоит, что так называемый Мартин Миллс родился в Бомбее. Таможенник ткнул пальцем на эту улику в паспорте, а потом подмигнул миссионеру, давая понять Инспектору Дхару, что он совсем не дурак.

Мартин чувствовал сильную усталость, так как во время перелета учил язык хинди и знакомился с особенностями национального поведения индийцев. Например, он знал все о приветствии, однако этот таможенник явно ему подмигнул, но не стал здороваться. В разделе об особенностях национального поведения Мартин не встретил никакой информации относительно подмигивания. Миссионер не хотел выглядеть невежливым, поэтому он подмигнул в ответ и чуть приподнял руку в приветствии, но так, чтобы это выглядело уверенно.

Чиновник остался очень доволен собой. Он видел, как подмигивают в последнем фильме Чарльза Бронсона, но не был уверен, можно ли так вести себя с Инспектором Дхаром. В отличие от большинства жителей Бомбея, этот работник таможни любил фильмы о полицейском инспекторе и полицейских. И поскольку до сих пор в киносериале не показали ни одного таможенника, никто из этой категории людей не был обижен. Кроме того, незадолго до поступления в таможню его не приняли на работу в полицию и чиновнику нравились постоянные издевательства в фильмах над полицией, упоминания о взяточничестве, что являлось основой любого фильма об Инспекторе Дхаре.

Но зачем он въезжает в страну с фальшивыми документами? Чиновник хотел показать Дхару, что он разоблачил его маскировку, но как это сделать, не обижая стоящего перед ним творческого гения? Вдобавок ко всему гений плохо выглядел. Лицо у него было нездорового оттенка, бледное и помятое. Такое впечатление, что он сильно похудел.

— Вы впервые в Бомбее после рождения? — спросил чиновник Миллса, снова подмигнул ему и улыбнулся.

— Да, но я собираюсь пожить здесь по крайней мере три месяца. — Мартин улыбнулся и подмигнул в ответ.

Для таможенника эти слова показались абсурдом, однако он сохранил серьезный вид и заметил, что визу миссионера можно продлить на три месяца в зависимости от обстоятельств. Изучение визы вызвало новое подмигивание. Как и положено, таможенник стал просматривать личные вещи. Будущий священник в трехмесячную поездку взял с собой большой и тяжелый чемодан. Один. Перебирая немногие вещи, чиновник увидел нечто странное — черные рубашки с отстегивающимся белым воротником. Хотя Миллс еще не стал священником, ему разрешалось носить церковную одежду. В чемодане лежал также помятый черный костюм, с десяток ярких гавайских рубашек, металлические бусы для самонаказания грешника, полуметровый плетеный кнут, а также железные вериги с торчащими шипами, которые надевались на бедра для нанесения ран плоти. Несмотря на охвативший его трепет при виде таких инструментов самоистязания, чиновник продолжал улыбаться и подмигивать.

Отец Джулиан от них пришел бы в священный ужас. Древние инструменты самоистязания напугали бы даже отца Сесила, а потом, может быть, и сильно его позабавили. Кнуты и ножные вериги никогда не считались необходимыми компонентами иезуитского «пути к самосовершенствованию». Даже железные бусы грешника показывали, что духовное призвание Мартина не соответствует классическим требованиям иезуитов.

Таможенник решил, что религиозные книги в багаже призваны сильнее замаскировать Инспектора Дхара и что все эти веши помогают актеру войти в образ. Несомненно, он готовил себя к очередной захватывающей кинороли. Должно быть, на этот раз Инспектор появится на экране в виде священника.

Просматривая книги, таможенник постоянно улыбался и подмигивал. Удивленный миссионер в ответ тоже подмигивал и улыбался. В чемодане находился «Католический альманах» 1988 года, памфлеты из серии «Исследования духовности иезуитов», карманный католический катехизис «Компактный словарь библии». Она здесь тоже была, как и сборник проповедей и маленькая книга под названием «Садхана: путь к Богу», написанная Антонием де Мелло, автобиография Святого Игнатия Лойолы и его книга «Упражнения духа». Кроме них в чемодане виднелось еще много других изданий. Печатная продукция занимала гораздо больше места, чем гавайские рубашки и одежда священнослужителя.

— Где вы остановитесь на эти три месяца? — спросил таможенник Миллса, левый глаз которого уже устал от подмигивания.

— В колледже Святого Игнатия в Мазагаоне, — ответил иезуит.

— О да, конечно! Я восхищаюсь вашей работой, — прошептал чиновник и еще раз подмигнул изумленному Мартину, как бы напутствуя его в дорогу.

Новый миссионер не представлял, что встретит таких сильно подмигивающих людей. Из-за этого Миллс оказался крайне плохо подготовлен к «национальному поведению» жителей Бомбея, которые понимают подмигивание как агрессивное и грубое предложение полового контакта. Однако подмигивая, будущий священник прошел таможню и оказался на воздухе, пахнущем экскрементами. Он все еще надеялся, "что вот-вот его дружески поприветствует один из братьев-иезуитов. Куда же подевались встречающие его люди? Быть может, задержались из-за транспортных пробок?

Снаружи аэропорта жизнь кипела, но к движению автотранспорта это не имело отношения. Такси стояли припаркованными на границе света и непроглядной темноты. Складывалось впечатление, что большой аэропорт вовсе не кишел людьми, как вначале думал Мартин, а являлся хрупким сторожевым постом у огромной пустыни, где гасли невидимые костры и жители без перерыва опорожняли свой кишечник.

Вокруг миссионера, как мухи на свет, собрались таксисты, которые хватали его за одежду, вырывали чемодан, но он не выпускал его из рук, несмотря на тяжесть.

— Нет, спасибо, меня встречают, — говорил Миллс.

Он обнаружил, что знание языка хинди у него пропало так же, как пропали люди, которые должны его встретить. Мартин все же говорил на хинди, хотя и плохо. Усталый миссионер заподозрил, что заболел чем-то вроде паранойи — это нередко случается при первом посещении Востока. Осмотревшись, он обратил внимание на то, как его воспринимают: одни таксисты сохраняли безразличный вид, однако другие явно хотели его убить. Водители приняли Мартина за Инспектора Дхара. Они то подбирались ближе к нему, то бросались в стороны, подобно мухам, однако по сравнению с этими насекомыми выглядели более опасными.

Целый час Мартин так стоял, отгоняя от себя вновь появляющихся мух, тогда как старые кружились вотдалении, наблюдая за ним и не осмеливаясь его опять тревожить. Миссионер так устал, что уже воспринимал таксистов в виде гиен, ждущих, когда он перестанет подавать признаки жизни и можно будет сообща на него накинуться. Его губы зашевелились, признося молитву, однако от усталости он не мог прочитать ее вслух. Не иначе, другие миссионеры слишком стары, чтобы встречать его рейс, его предупреждали об их преклонном возрасте. Знал он и о приближении юбилея. Разумеется, достойная встреча 125-ой годовщины служения Богу и человечеству значила гораздо больше, чем встреча рейса с новым миссионером. Так Миллс мысленно поместил себя внутрь ореховой скорлупы. Он занимался самоуничижением настолько сильно, что стал гордиться этим.

Мартин переложил чемодан в другую руку, не желая ставить его на асфальт. Подобным признаком слабости он не только привлечет к себе бродящих рядом таксистов, но и, что главное, покажет свою плоть. Конечно, усталость от тяжелого чемодана совсем не то, что боль от ножных вериг, когда их правильно приладить на бедра. Она ничем не напоминала внезапную боль от удара кнутом по голой спине, когда перехватывает дыхание. Тем не менее Миллс с теплотой ощутил онемевшую от тяжелого чемодана руку, поскольку и чемодан напоминал о процессе формирования его личности, о поисках Божьего Промысла, о силе самоуничижения. На его старой коже по-латински было написано «NOSTRIS», что подразумевало «наша иезуитская жизнь», как ее называли в ордене иезуитов.

Чемодан был связан с двумя годами учебы в подготовительном колледже святого Алоиза, где в его комнате стоял стол, стул с ровной спинкой, кровать и невысокая деревянная скамеечка для коленопреклонения. Когда его губы зашевелились, чтобы произнести слово «нострис», то Мартин вспомнил маленький звоночек, извещавший о начале самобичевания. Он также вспомнил тридцать дней своего первого обета молчания. До сих пор Миллс черпал силы из опыта жизни тех двух лет: молись, брейся, работай, молчи, учись, молись. Он не совершил никакого особого подвига послушания, а лишь выполнял все требования о постоянной нищете, воздержании и послушании. Конечно, важно подчиняться тем, чье положение выше в церковной иерархии, однако еще важнее подчиняться правилам жизни в общине. Такие правила давали ему ощущение свободы. А в отношении подчинения Миллс чувствовал некоторую тревогу, так как бывший руководитель однажды упрекнул его за то, что Мартин больше подходил для монастыря, где порядки более строгие, наподобие тех, которым следуют картезианские монахи. Иезуиты же выполняют работу в миру. Они не являются «мирянами» в нашем понимании этого слова, но иезуиты также и не монахи.

— Я не монах, — громко сказал Миллс. Стоявшие рядом таксисты восприняли его возглас как призыв, и еще раз окружили Миллса толпой.

— Избегай мирской суеты, — предупредил себя он. Мартин с терпеливой улыбкой взирал на вопящих таксистов. Над его кроватью в колледже Святого Алоиза имелась латинская надпись, содержание которой можно было понять так: пусть сам постелит себе постель, даже если он священник (etiam si sacerdotes sint). Поэтому Миллс решил, что отправится в Бомбей самостоятельно.

Таксист выбран неверно

Среди таксистов лишь один выглядел достаточно сильным, чтобы поднять чемодан. Он был высокий и бородатый, со смуглой кожей и острым, агрессивно загнутым носом.

— Храм святого Игнатия, Мазагаон, — сказал Мартин таксисту, которого принял за студента университета, ночью подрабатывающего на машине. Подумав так, Миллс восхитился этим молодым человеком, который сам платит за обучение.

С дикими глазами парень взял чемодан и кинул его в такси. Все другие водители ожидали появления автомобиля «Амбассадор» с карликом-убийцей за рулем, никто и представить не мог, что инспектор Дхар опустится до поездки в обычном такси. В фильмах о полицейском инспекторе водителей такси всегда показывали отчаянными и сумасшедшими людьми.

Молодой таксист по имени Бахадур, взявший чемодан и наблюдавший, как Миллс садился на заднее сиденье, был настроен очень агрессивно. Его только что выгнали из школы обслуживающего персонала гостиниц за списывание на экзамене по подаче блюд на стол. Он передирал со шпаргалки легкий вопрос — обслуживание свадеб. Имя таксиста в переводе означало «храбрый» и только что по дороге в аэропорт этот храбрец увидел рекламные плакаты фильма «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия», подвергшие испытанию чувство его лояльности к боссу. Бахадуру не нравилась профессия водителя, однако он испытывал благодарность к хозяину машин — Мирзе, а тот был этническим персом. Несомненно, новый фильм сильно оскорбит мистера Мирзу, поэтому Бахадур считал долгом чести показать, что бы чувствовал его босс.

Бахадур ненавидел все серии об инспекторе полиции и мечтал, что обиженные хиджры или проститутки-женщины убьют Инспектора Дхара. Таксист в общем не возражал против тенденции убивать знаменитых людей, поскольку полагал, что обычных людей обижает то, что лишь немногие из них становятся знаменитостями. Считая недостойной работу таксиста. Бахадур занялся ею лишь для того, чтобы доказать богатому дяде — он может «общаться с массами». Вдруг дядя пошлет его учиться в другую школу. Временная работа его не удовлетворяла, однако для Мирзы можно выполнять и худшую работу, поскольку он владеет частной таксомоторной компанией. В свободное от работы время Бахадур улучшал знание английского, заучивая вульгарные и богохульственные выражения. Он хотел знать их в совершенстве на случай встречи со знаменитым человеком.

Шофер знал, что репутация знаменитых людей часто дутая. Он слышал рассказы о том, насколько силен Инспектор Дхар, и даже о том, что он — спортсмен-штангист. Одного взгляда на тоненькие руки пассажира оказалось достаточно, чтобы доказать лживость слухов. Это не спортсмен-штангист, а всего лишь киношник со слабыми поджилками.

Бахадур любил ездить мимо киностудий, ожидая, что удача ему улыбнется и появится какая-нибудь актриса, пожелавшая сесть к нему в такси. Но однажды полицейский обвинил его в том, что он без дела здесь шляется. Бахадур подумал, надо е…ть всех киношников.

— Думаю, вы знаете, где находится миссия святого Игнатия. Там иезуитский приход, храм и колледж, — нервно произнес Миллс, когда машина тронулась.

Мартин искал какой-либо знак понимания во взгляде таксиста. Когда будущий священник увидел, что молодой человек наблюдает за ним в зеркало заднего вида, он сделал дружественный жест, который, по его предположению, являлся национальной традицией поведения индийцев. Он подмигнул таксисту.

Шофер подумал, что пассажир сделал ему нескромное предложение. Являлось ли оно простой попыткой установления более тесного контакта или было традиционным предложением гомосексуалиста? Теперь это уже не играло никакой роли, поскольку Бахадур принял решение. Инспектор Дхар не уйдет безнаказанным после ужасного фарса, в который он превратил жизнь города Бомбея. В полночь Дхар надумал поехать в храм Святого Игнатия? Что он там хочет делать? Молиться?

К тому, что казалось ему неестественным в Инспекторе Дхаре, таксист добавил еще одно: этот человек только прикидывается индийцем. На самом деле Инспектор Дхар — христианин!

— Предполагается, что вы — индиец, — сказал Бахадур иезуиту.

Мартина ужаснули эти слова. Он в этой стране впервые, но первая же стычка на религиозной почве случилась у него с первым же индийцем. Он знал: большинство индийцев здесь исповедуют буддизм.

— Ну… вы понимаете, люди всех вероисповеданий должны быть братьями, — приветливо ответил он.

— Я е…л твоего Христа и тебя вместе с ним, — холодно заметил таксист.

— Ну… ну… — сказал Мартин, который подумал, что, вероятно, есть ситуации, когда можно подмигивать, а есть моменты, когда делать этого нельзя.

Обращение проституток в другую веру

Такси неслось сквозь непроницаемый и зловещий мрак ночи, однако темнота никогда не смущала Мартина Миллса. В толпе он мог испытывать беспокойство, но не в ночном мраке — он его не страшил. Не предполагая, что ему угрожает какое-то насилие, миссионер размышлял о неосуществленной мечте средних веков отвоевать Иерусалим обратнодля христиан. Миллс представлял, что паломничество Игнатия Лойолы в Иерусалим сопровождалось постоянными опасностями и происшествиями. Его попытка завоевать Святую Землю провалилась и он был выслан из этой страны. Тем не менее Лойола продолжал горячо мечтать о спасении душ грешников. Цель жизни святого всегда состояла в выполнении воли Божией. Не является простым совпадением то, что книга «Упражнения духа» начинается с красочного показа ужасов ада. Боязнь Господа очищаюше воздействовала на его душу, и такое же влияние она оказывала всегда на Мартина Миллса. Человеку надо лишь следовать указаниям этой книги духа и содействовать развитию своего внутреннего зрения, чтобы в мистическом экстазе увидеть геенну огненную, и связь с Богом. Миссионер не сомневался: внутреннее зрение превосходит то, что человек видит глазами.

— Ищите и обрящете, — громко озвучил Миллс свое кредо.

— Я сказал, что е…л твоего Христа и тебя вместе с ним, — повторил таксист.

— Благословляю тебя. Что бы ты ни делал со мной, на все воля Божия, ибо ты не ведаешь, что творишь, — ответил Мартин.

Больше всего Миллс восхищался знаменательной встречей Лойолы с ехавшим на муле Муром, а также их глубокомысленной дискуссией по поводу Непорочной Девы. Мур заявил, что может поверить в то, что Мария зачала без помощи мужчины, однако он не может поверить, что после рождения ребенка она осталась девственницей. После того как Мур уехал в другую сторону, молодой Лойола принял решение ехать за этим мусульманином, чтобы убить его. Он чувствовал себя обязанным защитить честь Святой Девы. Сомнения Мура были ужасным и неприемлемым кощунством. Святой Игнатий, как всегда, положился на волю Божию, и бросил поводья на развилке двух дорог.

Если бы животное поехало за Муром, то он убил бы язычника, однако мул выбрал другую дорогу.

— Я е…л твоего Святого Игнатия! — заорал таксист.

— Я хочу приехать к храму Святого Игнатия, однако вези меня туда, куда пожелаешь, — спокойно ответил Миллс.

Миссионер верил, что они поедут туда, куда укажет воля Бога. Мартин Миллс был всего лишь пассажиром. Он вспомнил книгу покойного отца де Мелло «Христианские упражнения в восточных формах». Многие из этих упражнений в прошлом помогли ему. Например, способ заживления ранящих душу воспоминаний. Когда Миллс переживал от стыда за своих родителей, а также от неспособности любить их, прощать и чтить, он следовал совету отца де Мелло: «Возвратись мыслью к какому-либо неприятному событию». Однако трудность состояла в том, какое из этих ужасных событий выбрать. «Теперь представь себя перед распятием Христа». Такая мысль всегда придавала определенные силы. Даже негативные черты характера Вероники Роуз блекли в сравнении с этой агонией. Даже самоубийство Дэнни Миллса выглядело маленькой болячкой по сравнению с этими страданиями. «Представь, что идешь от неприятного события до страданий Христа на кресте».

Годами Мартин Миллс практиковал это указание, потому что в его представлении отец де Мелло являлся героем. Он родился в Бомбее и до конца своих дней руководил институтом пастырских рекомендаций «Сад-хана», находящимся около города Пуна. Именно де Мелло вдохновил Мартина поехать в Индию.

Когда всеобъемлющий мрак ночи постепенно отступал под натиском освещения в Бомбее, стали видны бугорки людских тел, спящих на тротуарах. Лунный свет отражался от вод залива Махим. Такси проскочило мимо ипподрома Махалакшми, миссионер не ощутил запаха от лошадей, однако он увидел темный силуэт мавзолея Хаджи Али. Изящные минареты выделялись на фоне серебряных бликов Аравийского моря. Затем такси повернуло от освещенного лунным светом океана, и миссионер увидел, как оживает спящий город.

Миллс никогда не знал такую жизнь. Ничего подобного он не мог даже представить. Миссионер молился, чтобы мелькнувший на краткий миг мусульманский мавзолей не стал последним величественным сооружением, которое ему суждено увидеть в отведенное Богом время существования на этой грешной земле.

Он заметил скопище публичных домов в маленьких переулках. В глаза ему бросились окаменевшие лица мужчин, вышедших из «Мокрого кабаре». Последнее шоу закончилось, и мужчины, еще не собираясь возвращаться по домам, прогуливались по тротуару. В момент, когда Мартин Миллс подумал, что встретился с гораздо большим злом, чем святой Игнатий Лойола на улицах Рима, таксист повернул и устремился в еще более ужасный ад. Внезапно перед ними предстали проститутки в «клетках» по Фолкленд-роуд.

— Неужели девочкам в «клетках» не доставит удовольствия посмотреть на тебя! — заорал Бахадур, представивший, что провидение предназначило его на роль обвинителя Инспектора Дхара.

Мартин Миллс помнил, как Лойола собрал у богатых людей деньги и основал убежище для падших женщин. В Риме святой заявил, что он готов пожертвовать своей жизнью, если это сможет предотвратить грехопадение хоть одной проститутки в одну-единственную ночь.

— Спасибо, что ты привез меня сюда, — сказал миссионер таксисту, который со скрежетом затормозил перед зданием, где евнухи-трансвеститы выглядывали из своих клеток.

Бахадур решил, что проститутки-хиджры сильнее всего ненавидят Инспектора Дхара. Однако к удивлению таксиста Мартин Миллс весело открыл заднюю дверь и вышел на Фолкленд-роуд с выражением радостного ожидания на лице. Он вытащил тяжелый чемодан из багажника. Таксист швырнул деньги за проезд под ноги миссионеру и плюнул на них. Мартин собрал влажные от плевка бумажки, которые он вручил ему еще в аэропорту, и снова протянул их шоферу.

— Нет, нет. Вы выполнили свою работу, и я оказался в предназначенном для меня месте, — сказал миссионер.

Вокруг будущего священника стало медленно сжиматься кольцо из карманников, уличных проституток и их сводников. Однако Бахадур хотел, чтобы хиджры непременно увидели своего врага, поэтому он протиснулся сквозь собравшуюся толпу.

— Дхар! Инспектор Дхар! Дхар! Дхар! — закричал таксист.

Он мог этого и не кричать — слух о том, что Дхар появился на Фолкленд-роуд, распространился вокруг быстрее его криков. Миллс легко прошел сквозь толпу. Он хотел поговорить с падшими женщинами в клетках, поскольку не мог себе представить, что на самом деле это — не женщины.

— Позвольте мне к вам обратиться. Вы, конечно, знаете о болезнях и о той смертельной опасности, которой себя подвергаете! Но я говорю вам: если хотите спастись, то нужно только одно — пожелать спасения, — сказал миссионер одному трансвеститу.

Большинство хиджр вначале опешили от изумления и не трогали ненавистного актера. Два карманника и несколько сводников дрались с таксистом из-за денег, которые Мартин попытался вернуть ему. Бахадур уже упал на колени, и несколько проституток продолжали бить его ногами. Но Мартин Миллс не видел, что творилось у него за спиной. Перед ним находились женщины в клетках, к ним он и обращался.

— Храм Святого Игнатия в Мазагаон? Вы должны знать его. Меня всегда можно там найти. Нужно только прийти туда, — говорил им миссионер.

Интересно, как бы отреагировали на это щедрое приглашение отец Джулиан и отец Сесил? Несомненно, 125-летний юбилей миссии стал бы намного более красочным праздником от присутствия на нем нескольких проституток-трансвеститов, стремящихся спасти души. К сожалению, отец-ректор и старший священник не были свидетелями необычного предложения Мартина Миллса. Предполагал ли американец, что учащимся колледжа пойдет на пользу факт обращения к Богу этих падших женщин, когда во время занятии они придут во двор колледжа и во двор храма Святого Игнатия?

— Если вы ощущаете даже маленькое раскаяние, то должны принять его как знак того, что можете спасти свою душу, — уговаривал трансвеститов Миллс.

Первый удар ему нанес не хиджра, а уличная проститутка, которая, вероятно, почувствовала, что ее проигнорировали. Она двинула Мартина кулаком между лопаток, и он упал вперед не колени. Карманники и сводники вырвали у него чемодан. Но тут вмешались хиджры, поскольку Дхар обращался именно к ним. Они не желали, чтобы на их территории кто-то хозяйничал и перехватил возможность отомстить обидчику. Тем более, если мешал какой-то уличный мусор, эти ублюдки-карманники. Трансвеститы легко разогнали проституток и сводников. Карманники не смогли убежать с тяжелым чемоданом и хиджры открыли его для себя. Они не прикоснулись к помятому черному костюму, к черным рубашкам или к белым церковным воротничкам. Это было не в их вкусе. Другое дело — гавайские рубашки, которые пришлись им по душе. Их тут же не стало и один из трансвеститов стащил рубашку с Мартина, стараясь не порвать ее.

Когда миссионер остался стоять с голым торсом, кто-то из хиджр обратил внимание на плетеный кнут. После первого удара, отозвавшегося резкой болью, Мартин лег на живот и свернулся калачиком. Он не стал закрывать лица, поскольку оно не представляло для него особой ценности, а лишь молитвенно сложил руки. Так он показывал, что даже подобные избиения приводят к «еще большей славе Всевышнего» (ad majorem Dei gloriam).

Трансвеститы с уважением отнеслись ко всем книгам в чемодане, потому что они символизировали для них образование и знания. Люди в толпе лихорадочно выхватывали друг у друга кнут, чтобы ударить Дхара, однако они не повредили и не измяли ни одной страницы. Трансвеститы неправильно истолковали предназначение ножных вериг и железных бус. Один из педерастов попытался жевать бусы но тут же бросил их на землю. Хиджры не знали, что вериги следует надевать на ноги. Должно быть, они решили, что лучше будет надеть эту железку на шею Инспектору Дхару. Диаметр железного обруча оказался довольно большим и он не сильно сжимал горло. Однако хиджры торопились и, надевая его через голову Миллса, изрезали лицо миссионера шипами на внутренней части обруча. Потом шипы впились ему в горло, отчего появилось много мелких ран. Весь торс иезуита уже был покрыт струйками стекавшей крови.

Мартин попытался подняться по направлению к человеку, бившему его кнутом. Движение его было мягким, совсем не агрессивным. Трансвеститы отступили назад, поскольку не ожидали подобного поведения. Инспектор не пытался обороняться, он не просил сохранить ему жизнь.

— Я переживаю только за вас и за то, что с вами происходит. Хотя вы меня оскорбляете и я для вас ничего не значу, мне хочется, чтобы вы спасли свои души. Я могу показать, что нужно для этого, позвольте мне это сделать, — обратился к толпе Миллс.

Хиджры передавали кнут друг другу, однако их энтузиазм заметно уменьшился. Когда очередной человек получал в руки кнут, он сразу же передавал его дальше, не нанося удар. Красные полосы покрыли голое тело Мартина. Особенно страшное впечатление производило его окровавленное лицо. Кровь от неправильно надетого железного обруча стекала на грудь. Однако иезуит стал защищать не себя, а книги! Закрыв чемодан со своими печатными сокровищами, он продолжал убеждать проституток присоединиться к иезуитам.

— Ведите меня в Мазагаон, ведите меня в храм Святого Игнатия и вас там с радостью встретят, — повторял Мартин.

Для тех немногих, кто понял смысл сказанного, предложение показалось абсурдным. К удивлению стоявших, с физической точки зрения этот человек оказался слабаком, однако его смелость не знала предела и была непонятна. Внезапно у трансвеститов пропало желание причинять ему боль. Они ненавидели Дхара, но он заставил их почувствовать стыд.

Однако как только отступили хиджры, с Мартином захотели расправиться уличные проститутки, сводники и карманники. Именно в этот момент знакомый всем белоснежный «Амбассадор», всю ночь колесивший по району Каматипура, Фолкленд-роуд и Гранд-роуд, появился рядом с толпой. В боковое окошко водителя толпу мрачно окинул взглядом человек, которого все принимали за личного водителя Дхара и за шофера-убийцу.

Можно представить удивление Вайнода, увидевшего своего знаменитого клиента наполовину раздетым и истекающим кровью. Поганые негодяи даже сбрили инспектору его усы! А что за ужасное приспособление для пытки эти грязные проститутки надели на шею актера? Напоминает собачий ошейник, однако шипы торчат внутрь. И выглядит Дхар бледным и тощим, как покойник, словно знаменитый клиент Вайнода потерял в весе десять килограммов.

Сводник с большой связкой ключей поднял руку и начал ключом царапать дверцу машины, нагло глядя Вайноду прямо в глаза. Он не заметил, что карлик потянулся к сиденью специальной конструкции, где хранились готовые к употреблению ручки разбитых ракеток. После этого никто не смог вспомнить, как следовали события. Некоторые утверждали, что машина развернулась и нарочно наехала на ногу сводника. Другие объясняли, что машина подскочила на кочке, а испуганная толпа толкнула сводника. Все были уверены лишь в том, что колесо придавило ногу. Рассказчики соглашались, что Вайнода очень трудно заметить в толпе, поскольку он намного меньше ростом, чем остальные люди. Те, кто был осторожен, все же могли обнаружить его присутствие. Повсеместно люди падали, хватаясь за ноги или за руки, извиваясь на грязном тротуаре. Вайнод вращал рукоятки ракеток на уровне коленей. Крики раненых смешались с визгом «девочек в клетках», призывавших остальных быть осторожными.

Когда Мартин Миллс увидел мрачное лицо карлика, который продирался к нему сквозь толпу, он подумал, что настал его смертный час. Повернувшись лицом к нему, Миллс склонил голову, как бы ожидая удара палача. Ему не пришло на ум, что если бы он не склонил головы, то Вайнод никогда не дотянулся бы до его лба ручкой ракетки. Карлик ухватил миссионера за задний карман брюк и потащил к такси. Оказавшись прижатым тяжелым чемоданом к заднему сиденью машины, иезуит некоторое время сопротивлялся, пытаясь выйти на дорогу.

— Подождите! Я хочу забрать кнут! Это мой кнут! — кричал миссионер.

Вайнод взмахнул рукояткой ракетки и повредил кисть неудачливому хиджре, который последним взял кнут в руки. Карлик мягко подобрал ужасную игрушку и вручил ее Мартину Миллсу.

— Благословляю тебя, — с чувством произнес иезуит. Дверца «Амбассадора» захлопнулась с тяжелым стуком, машина рванула так, что его вдавило в сидение.

— В храм Святого Игнатия, — сказал Миллс суровому водителю.

Вайноду показалось, что Дхар просто молится. Странно, он не считал актера человеком религиозным. На пересечении Гранд-роуд и Фолкленд-роуд мальчик, работавший разносчиком чая в публичном доме, плеснул на такси чай из стакана. Вайнод не затормозил, хотя его железные пальцы сами потянулись под сиденье, убеждаясь, что оружие в полной готовности и на месте. Перед тем, как повернуть на улицу Марин-драйв, карлик остановил машину и опустил стекло задней дверцы: он знал, что Дхару нравится запах моря.

— Вы меня обманули. Я думал, вы всю ночь отдыхаете на балконе доктора Даруваллы! — упрекнул Вайнод избитого клиента.

Однако миссионер его не слышал — он спал. Карлик подробней рассмотрел его в зеркало заднего вида и у него перехватило дыхание. Ужаснули его даже не рубцы на опухшем лице и не голый, окровавленный торс, а усыпанный шипами металлический ошейник на шее Дхара. Вайнод видел ужасные картины, которым молились христиане. Он знал изображение окровавленного Христа на кресте. Вайноду показалось, что Инспектор Дхар исполнил роль Спасителя, только его корона из шипов терновника сползла вниз и обвилась вокруг шеи популярного киноактера.

Все вместе в маленькой комнате

Настоящий Дхар все еще спал, а над его балконом проплывал густой туман, который по цвету и вязкости напоминал яичный белок. Даже если бы он открыл глаза, то ничего бы не смог увидеть сквозь мешанину тумана. Не увидел бы, как на тротуаре шестью этажами ниже Вайнод тащил его полубессознательного брата-близнеца. Не слышал Дхар и неизбежный лай собак на первом этаже. Карлик позволил Миллсу тяжело опереться на его плечо. В другой руке он волок большой чемодан с неподъемными атрибутами образования, медленно продвигаясь через холл к запретному для него лифту. Владелец квартиры на первом этаже, состоявший в комитете жильцов, на секунду увидел шофера-убийцу и его избитого клиента, пока дверь лифта не закрылась.

Окровавленный миссионер был поражен как лифтом, так и современным видом дома. Он знал, что колледжу, миссии и зданию храма исполнилось 125 лет. Кроме того, злобный собачий лай казался явно неуместным.

— Это храм Святого Игнатия? — спросил миссионер карлика, выполнявшего роль доброго самаритянина.

— Вам нужен не святой, а доктор! — ответил ему Вайнод.

— Я знаю об одном докторе в Бомбее. Он — друг моего отца и матери. Это — некто доктор Дарувалла, — сказал Мартин Миллс.

Вайнод не на шутку испугался. Одно дело — рубцы от ударов кнутом и потоки крови от железного ошейника на шее бедняги. Но это неразборчивое бормотание о докторе Дарувалле показало карлику, что киноактер болен каким-то расстройством памяти. Вероятно, у него серьезно ранена голова!

— Конечно, вы знаете доктора Даруваллу! Мы идем к этому доктору на прием! — рявкнул Вайнод.

— Так что, ты его тоже знаешь? — спросил удивленный иезуит.

— Старайтесь не двигать головой, — озабоченно посоветовал карлик.

— Судя по звукам, это приемная врача-ветеринара, а я думал, что он — ортопед, — пробормотал Миллс, а карлик едва разобрал его слова — так лаяли собаки.

— Разумеется, он — ортопед, — громко ответил Вайнод.

Приподнявшись на цыпочки, он попытался заглянуть Мартину в ухо, будто хотел обнаружить там причину неправильной работы мозговых извилин. Однако роста ему не хватило.

Доктор Дарувалла проснулся от далекого собачьего лая. На шестом этаже звук казался приглушенным, однако и здесь слышно было, как надрывались собаки. О причине этой какофонии доктор долго не раздумывал.

— Этот проклятый карлик! — сказал Фарук. Джулия ничего не ответила, она знала, что муж во сне часто разговаривал. Однако как только Фарук встал с постели и надел халат, жена окончательно проснулась

— Снова пришел Вайнод? — спросила она.

— Думаю, что да, — ответил Дарувалла.

Было часов пять утра. Доктор тихо прошел мимо раздвижной стеклянной двери балкона, покрытой капельками тумана. Смешавшись с ними, смог закрыл от него койку Дхара и противомоскитную сетку, которой актер себя окружал, когда ночевал на балконе. В прихожей Фарук взял в руки запыленный зонтик, которым хотел хорошенько напугать Вайнода, и открыл входную дверь.

Карлик и миссионер только выходили из лифта. Когда Дарувалла впервые увидел Мартина Миллса, он подумал, что актер, торопливо сбривая усы в тумане, сильно порезался, после чего в состоянии сильной депрессии прыгнул вниз с балкона шестого этажа. Миссионер тоже вздрогнул от неожиданности, увидев человека в черном кимоно, с черным зонтиком в руках. Картина получилась зловещая. Однако Вайнод ее не побоялся, а подошел прямо к человеку в черном.

— Я нашел его, когда он читал молитвы проституткам-трансвеститам. Хиджры его чуть не убили, — прошептал карлик.

— Значит, это вы встречались с моей матерью и отцом? Меня зовут Мартин Миллс.

Фарук узнал его, как только миссионер начал говорить.

— Пожалуйста, войдите. Я вас ждал, — ответил доктор, пожимая руку избитому человеку.

— Вы меня ждали? — изумился миссионер.

— У него поврежден мозг, — снова прошептал карлик доктору.

Фарук помог качающемуся миссионеру пройти в ванную, попросил его раздеться и начал готовить воду с медицинской солью. Пока ванна наполнялась, доктор поднял с постели жену и попросил ее выпроводить Вайнода из квартиры.

— Кто принимает ванну так рано? — спросила жена.

— Брат Джона, — ответил доктор Дарувалла.

Свобода воли

Джулия проводила Вайнода только до прихожей, когда зазвонил телефон. Карлик смог услышать их разговор целиком, потому что мужчина на другом конце провода громко кричал. Оказалось, звонил мистер Муним, который жил на первом этаже и являлся членом комитета жильцов дома.

— Я видел, как он поехал в лифте! Он разбудил всех собак! Я видел вашего карлика! — бушевал Муним.

— Прошу прощения, но мы не владеем никаким карликом, — ответила Джулия.

— Не морочьте мне голову! Это — карлик киноактера. Вот кого я имею в виду! — горячился жилец.

— Какого киноактера? — изумилась Джулия.

— Вы нарушаете установленные правила! — орал мистер Муним.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Наверное, вам плохо, — ответила жена доктора.

— Таксист поехал в лифте! Это карлик-убийца! — не унимался жилец с первого этажа.

— Не заставляйте меня звонить в полицию. — И Джулия повесила трубку.

— Я иду по лестнице, хромая на всех шести этажах, — пожаловался Вайнод.

Джулия подумала, что карлику очень подходит ореол мученика и что он остался в прихожей с какой-то целью.

— У вас в стойке пять зонтиков, — заметил карлик.

— Ты хочешь взять один зонт, Вайнод?

— Только для того, чтобы лучше спуститься по лестнице. Правда, мне бы нужна трость, — ответил карлик.

Ручки ракеток остались в такси, а Вайнод хотел иметь оружие на случай встречи с собаками первого этажа или мистером Мунимом. Отдав зонтик, Джулия проводила его через дверь кухни, которая выходила на лестницу черного хода.

— Может быть, вы меня больше никогда не увидите, — сказал Вайнод.

Нагнувшись, карлик стал смотреть вниз через пролет лестницы и Джулия подумала, что он чуть поменьше, чем зонтик, поскольку выбрал самый большой.

Мартин Миллс в ванной вел себя так, будто порезы его только радовали. Он ни разу не дернулся, пока доктор промокал губкой множество мелких ранок от шипов железного обруча. Доктор подумал, что сейчас Миллсу весьма подошел бы его железный ошейник. К тому же он дважды выражал опасение по поводу того, что оставил свой кнут в машине героического карлика.

— Вайнод непременно возвратит вам кнут, — заверил его доктор.

Даруваллу случившаяся история поразила не так сильно как миссионера. Доктор удивлялся, как Мартин вообще остался жив, учитывая его невероятное внешнее сходство с киноактером. Раны оказались пустяковыми. Чем больше миссионер лепетал о происшествии, тем меньше напоминал своего брата-близнеца, поскольку Дхар не лепетал никогда.

— Ну, я знал, что нахожусь среди нехристиан, однако едва ли ждал, что встречу такую откровенную к нему враждебность, — негодовал Миллс.

— Спокойней, спокойней, — остановил доктор возбужденного иезуита. — Я бы не торопился с подобным выводом. Разумеется, люди переживают, когда их пытаются переманить в любую другую веру.

— Спасение души не является переманиванием в другую веру, — защищался миссионер.

— Ну, вы же сами подтверждаете, что находитесь на территории, где не все христиане, — ответил доктор.

— Сколько этих проституток заражены СПИДом? — спросил Мартин.

— Я ведь ортопед. Однако знающие люди говорят, заражены сорок процентов. Некоторые считают, что болеют все шестьдесят процентов.

— В любом случае, на этой территории распространено христианство, — настаивал Миллс.

В первый раз Фарук почувствовал, что сумасшедшая убежденность находящегося перед ним человека угрожает ему гораздо больше, чем поразительное сходство с Инспектором Дхаром.

— Я-то думал, вы — преподаватель английского языка. Как бывший ученик этого заведения, могу вас заверить: колледж Святого Игнатия — это прежде всего и в основном школа, — пожал плечами доктор.

Дарувалла знал отца-ректора и прекрасно себе представлял, как отнесется Джулиан к проблеме спасения душ проституток. Однако наблюдая за тем, как Мартин нагишом вылез из ванны и, не обращая внимания на раны, изо всех сил стал растираться полотенцем, доктор понял, что отцу-ректору и защитникам веры в храме Святого Игнатия предстоят тяжелые времена. Вряд ли они смогут убедить такого ревностного иезуита, что его задача сводится к улучшению английского языка в старших классах.

Миссионер с ожесточением растирал себя полотенцем, пока его лицо и торс не покраснели так, как если бы его только что избили кнутом. Все это время Миллс обдумывал ответ.

Как искусный иезуит, Мартин начал с вопроса:

— Разве вы сами не христианин? Помнится, мой отец говорил, что вы перешли в христианство, но не стали католиком, — поинтересовался он.

— Да, это так, — осторожно ответил доктор, вручая миссионеру лучшую свою шелковую пижаму.

Однако тот не торопился ею воспользоваться, предпочитая остаться голым.

— Вам известна позиция кальвинистов и сторонников Янсена по отношению к свободе воли? Я сильно упрощаю, однако этот вопрос возник на диспуте Лютера и протестантских теологов во времена Реформации. Это идея о том, что мы погрязли в греховности и можем ожидать спасения лишь через Божественную Благодать. Лютер отрицал тезис о спасении через наши добрые деяния. А согласно учению Кальвина, все мы уже заранее обречены либо спасти наши души, либо погибнуть. Вы верите в это? — спросил Мартин доктора.

Фарук оценил, к чему вел ход логических рассуждений, и предположил, что не стоит верить в это.

— Нет, не совсем верю, — сказал Дарувалла.

— Вот и хорошо. Значит, вы не сторонник Янсена. Их учение лишает верующих мужества. На самом деле положение о Божественной Благодати, которая сильнее воли человека, является пораженческой доктриной. Получается, мы ничего не можем сделать, чтобы спастись. Зачем же тогда обременять себя какими-то добрыми делами? Ну и что, что мы грешим? — продолжал иезуит.

— Вы все еще слишком упрощаете вопрос? — спросил Дарувалла.

Иезуит выслушал слова доктора с уважением. Он использовал эту реплику, прервавшую ход рассуждения, чтобы облачиться в шелковую пижаму доктора.

— Если вы предполагаете, что почти невозможно примирить концепцию свободы воли с нашей верой во всемогущего и всезнающего Бога, то я соглашусь с вами в том, что это — трудно. Вопрос о соотношении свободы воли и божественного всемогущества — вас интересует именно эта проблема? — спросил Мартин.

— Да, что-то в этом роде, — подтвердил Дарувалла, который предположил, что именно таким и должен быть его вопрос.

— Да, это по-настоящему интересно. Ненавижу, когда люди пытаются свести духовный мир до чисто механических теорий. Как, например, делают те же самые бихевиористы. А кого увлекает теория Лоеба о травяных вшах или работы Павлова с собаками? — продолжал иезуит.

Доктор Дарувалла только кивал головой, не осмеливаясь открыть рот, поскольку ничего не слышал о травяных вшах. Разумеется, он знал об опытах Павлова с собаками и даже мог вспомнить, что заставляло собаку выделять слюну и что эта слюна означала.

— Должно быть, мы, католики, кажемся вам, протестантам, излишне строгими. А, это действительно так! Основа нашей теологии — это награда или наказание, которые человек получает после смерти. По сравнению с вами мы сильно грешим. Однако мы, иезуиты, склонны преуменьшать грехи мысли, — заключил миссионер.

— Но не преуменьшать грехи действия, — вставил Дарувалла.

Хотя ход рассуждений казался слишком явным и не требовал ответной реплики, доктор почувствовал, что только дурак не отзовется на такие слова. А он до сих пор молчал.

— Нам, католикам, временами кажется, что вы, протестанты, преувеличиваете человеческую склонность ко греху. — Иезуит выжидающе замер.

Доктор Дарувалла не знал, кивать ли ему головой в знак согласия или не соглашаться со сказанным. Поэтому он тупо смотрел, как вода выливается через отверстие ванны, делая вид, будто это не вода, а мысли, и они также стремительно покидали его голову.

— Вы знаете Лейбница? — внезапно нарушил молчание иезуит.

— Да, в университете… Но прошло уже много лет, — пожаловался доктор.

— Лейбниц полагает, что у человека не отняли свободу воли после его греховного падения. Эта мысль делает Лейбница нашим другом. Я имею в виду — другом иезуитов. Никогда не забуду такие его слова: «Хотя побуждение к действию и помощь исходят от Бога, однако они всегда сопровождаются определенным содействием самого человека. Если бы этого не случалось, то мы не могли бы утверждать, что делаем что-то». Вы соглашаетесь с этими словами, не так ли? — спросил Мартин.

— О да, конечно, — поспешно ответил Дарувалла.

— Ну, вот вы и поняли, почему я не могу быть только учителем английского языка. Разумеется, я помогу детям с английским, но поскольку мне дана свобода воли, хотя побуждение к действию и помощь исходят от Бога, я, конечно, должен сделать все, чтобы не только спасти свою душу, но и души других людей.

— Понимаю. — Дарувалла начал понимать, почему разъяренные трансвеститы не смогли ничего сделать с плотью и неукротимой волей Мартина Миллса.

В этот момент доктор обнаружил, что стоит в гостиной и наблюдает, как миссионер ложится на кушетку, хотя совершенно не помнит, как и когда они вышли из ванной комнаты. Иезуит вручил доктору железный ошейник, который Дарувалла принял с большой неохотой.

— Вижу, здесь мне это не понадобится. И без него мне обеспечено достаточно превратностей судьбы. Святой Игнатий Лойола также изменил мнение по отношению к этому инструменту укрощения плоти, — сказал иезуит.

— Неужели? — вежливо поинтересовался Фарук.

— Думаю, он его слишком интенсивно использовал, однако только по причине давних грехов юности. Фактически в последнем варианте книги «Упражнения духа» Святой Игнатий выступает против подобного укрощения плоти, как не одобряет он и слишком долгого поста, — пояснил Миллс.

— Я тоже не одобряю поста, — сказал доктор, который не знал, что ему делать с ужасным приспособлением.

— Пожалуйста, выбросите его. И, если можно, скажите карлику, что кнут он может оставить себе. Мне он не нужен, — сказал будущий священник.

Доктор Дарувалла знал все о ручках для ракеток, поэтому у него похолодело в груди, когда он представил, что может сделать карлик с этим кнутом. Внезапно доктор обнаружил, что Миллс заснул со сложенными на груди руками. Блаженство на лице миссионера делало его похожим на мученика, чья душа отходит в Царствие Небесное.

Фарук привел в гостиную Джулию, чтобы она посмотрела на спящего близнеца Джона. Вначале женщина не захотела даже приблизиться и осматривала Миллса так, будто перед ней — зараженный труп. Однако доктор подтолкнул ее и был прав. Чем ближе подходила его жена к миссионеру, тем раскованней она себя чувствовала. Казалось, спящий иезуит умиротворяюще действовал на окружающих. Наконец Джулия присела на пол рядом с кушеткой. Позже она скажет, что в этот момент миссионер напомнил ей Джона, молодого и беззаботного.

Фарук ее понимал: Мартин не занимался тяжелой атлетикой и не пил пива. В результате он не нарастил мускулы, но и живот у него не вырос. Доктор ощутил, что он сидит рядом с женой, хотя не помнит, как садился. Они оба примостились рядом с кушеткой, будто завороженные спящим телом, когда с балкона вошел Дхар, который хотел принять душ и почистить зубы. При виде открывшейся ему картины актер подумал, что Фарук и Джулия погружены в молитву. Потом Джон увидел мертвеца. Так ему показалось, что это — мертвец.

— Кто это? — спросил актер издалека, не делая попытки приблизиться к лежащему человеку.

Супруги были шокированы тем, что Джон сразу не узнал брата-близнеца. Ведь актер досконально знал свои внешние данные, видел себя в различном гриме, в разных ролях. Но только никогда прежде не встречал подобного выражения на собственном лице. Не могло оно излучать блаженство, поскольку даже во сне он не представлял себе счлстья на небесах. И никогда оно не походило на лицо святого, какие бы роли он ни играл.

— Ну, хорошо. Я понял, кто это. Но что он здесь делает? Он что, умирает? — прошептал Джон.

— Он учится, чтобы стать священником, — тихо ответил Дарувалла.

— Боже мой! — сказал актер.

Либо шепот оказался слишком громким, либо упоминание имени Всевышнего не могло пройти мимо его ушей, но на спящем лице миссионера появилось выражение безграничной благодарности, отчего супруги Дарувалла и Дхар внезапно почувствовали смущение. Не говоря друг другу ни слова, они на цыпочках вышли в кухню, будто устыдившись, что шпионят за спящим. По-настоящему удивило и озаботило их то, как быстро душа этого человека обрела спокойствие. Сами они чувствовали себя неуверенно, хотя ни один из них не мог бы точно назвать причину этого.

— С ним что-то не в порядке? — спросил Дхар.

— С ним все в нормально! — ответил Дарувалла и поразился тому, что сказал. Это о человеке, которого стегали кнутом и избивали за то, что он пытался склонить в другую веру проституток-трансвеститов.

— Мне следовало предупредить тебя о его приезде, — виновато добавил доктор.

В ответ Джон лишь широко раскрыл глаза. Его гнев часто выражался в сдержанных формах. Джулия тоже широко раскрыла глаза.

— Насколько я понимаю, ты сам должен решить, говорить ли ему о своем существовании. Хотя не знаю, удобно ли сделать это сейчас, — сказал Фарук актеру.

— Забудь, когда это надо сделать. Скажи мне, что он за человек? — спросил Дхар.

Доктор Дарувалла не смог выговорить первое же пришедшее ему на ум слово. А сказать он хотел «сумасшедший». Немного подумав, Дарувалла нашел другую формулировку: «Такой же, как ты, только он много говорит». Однако теперь мог обидеться Дхар, поскольку необычной казалась сама мысль о том, что он мог много говорить.

— Я спросил, что он собой представляет? — повторил вопрос Джон.

— Я видела его только спящим, — призналась Джулия.

И она, и Дхар посмотрели на Фарука, который так ничего и не придумал. Он не мог остановиться ни на одном образе, хотя миссионер с ним спорил, читал ему лекцию и даже просвещал его невежество. Все это происходило, пока Миллс стоял перед ним голый.

— Он немного одержимый, — наконец решился Фарук.

— Одержимый? — переспросил Дхар.

— Дорогой, и это все, что ты можешь сказать? Я слышала, он очень долго разговаривал с тобой в ванной! — воскликнула Джулия.

— В ванной? — изумленно переспросил Джон.

— Он очень решительно настроен, — буркнул Фарук.

— Предполагаю, что решительный настрой обязательно должен следовать за одержимостью, — саркастически заключил Инспектор Дхар.

Доктор рассердился. Что они хотят? Что он опишет им характер иезуита только на основании одной встречи с ним? И после таких обстоятельств?

Дарувалла не знал истории другого одержимого, величайшего фанатика XVI века Игнатия Лойолы, образ которого вдохновлял Мартина Миллса. Когда Лойола умер, так и не разрешив нарисовать свой портрет, братия ордена решила делать портрет с умершего. Пригласили известного художника, но у него ничего не получилось. Ученики святого заявили, что посмертная маска, выполненная неизвестным человеком, тоже не передавала выражение лица отца всех иезуитов. Три других художника также попытались испробовать свои силы, имея в распоряжении лишь посмертную маску. И тогда все поняли: Бог не хочет, чтобы рисовали его верного слугу.

Доктор Дарувалла не знал, как сильно эта история восхищала Мартина Миллса. Однако новому миссионеру понравилось бы то, с какой беспомощностью доктор пытался описать даже такого ничтожного слугу Бога, каким являлся всего лишь кандидат в священники. Фаруку показалось, что он нашел правильное слово, однако оно тут же вылетело у него из головы.

— Он хорошо образован, — смог выдавить из себя Дарувалла, после чего его жена и Дхар застонали. — Черт побери! — возмутился доктор. — Он слишком сложный человек! И рано говорить, что он собой представляет!

— Тс!.. Ты его разбудишь! — приложила палец к губам Джулия.

— Если слишком рано говорить, что он за человек, тогда слишком рано решать, захочу ли я встретиться с ним, — заявил Джон.

Доктора охватило раздражение — реплика была весьма типичной для монологов Инспектора Дхара.

— Попридержи язык. — Жена поняла, о чем он сейчас думает.

Джулия заварила кофе для себя и Джона Д, а Фаруку приготовила чашечку чая. Стоя рядом, супруги наблюдали, как их любимый киноактер открывает дверь кухни. Джон любил лестницу черного хода, там его никто не видел. Любил он и эти ранние утренние часы, когда удавалось беспрепятственно прогуляться до отеля «Тадж», неузнанным и не окруженным зеваками. В это время его преследовали только нищие, а они относились ко всем одинаково. Нищего не трогало, кто перед ним стоит. Хотя многие попрошайки ходили в кино, для них не существовало понятие кинозвезда.

Тренировка по стойке смирно

Точно в 6.00 Фарук и Джулия вместе принимали ванну. Она терла ему спину, а он намыливал ее груди, но дальше этого дело не шло. Мартин Миллс проснулся под монотонные звуки молитв уролога Азиза.

— Восславим Аллаха — создателя мира, — возгласил доктор Азиз с балкона пятого этажа.

Услышав этот призыв, миссионер вскочил на ноги. Хотя проспал он менее часа, однако чувствовал себя так, будто отдыхал целую ночь. Полный энергии, Миллс вышел на балкон, где увидел Азиза на молитвенном коврике, совершающего утренний ритуал.

С высоты шестого этажа открывался захватывающий вид на залив Бэк-Бей. В отдалении небольшая толпа людей уже собиралась на пляже Чоупатти. Однако иезуит приехал в Бомбей не для того, чтобы любоваться красивым видом. Он перевел внимательный взгляд на доктора Азиза — всегда поучительна святость других людей.

У Миллса было особое отношение к молитве. Он признавал, что она отличается от размышлений, но в то же время не является бегством от мыслей. Взывать к Всевышнему — это не просто высказывать ему просьбу. Молитва — это поиск инструкции для жизни. Всем сердцем Миллс стремился узнать волю Божито. Чтобы добиться совершенства, почувствовать Бога в мистическом экстазе, следовало ни на что не откликаться.

Наблюдая за тем, как уролог Азиз сворачивал молитвенный коврик, Миллс понял, что настало лучшее время для того, чтобы выполнить упражнение, упомянутое в книге отца де Мелло «Христианские упражнения в восточной форме», которое называлось «неподвижность». Большинство людей не понимают, как это можно — стоять совершенно без движения, от этого скоро устаешь. Однако в этом упражнении Мартин достиг совершенства. Он и сейчас так замер, что пролетавший стриж с вилкообразным хвостом собрался приземлиться ему на голову. Птица внезапно отлетела в сторону не из-за того, что миссионер моргнул. Ее испугал луч света, отразившийся от глаз иезуита.

В это время доктор Дарувалла занимался тем, что просматривал письма с угрозами. В руки ему попала испугавшая его банкнота в две рупии. На конверте значилось, что письмо адресуется на киностудию для Инспектора Дхара. На стороне с цифровым обозначением серии денежного знака большими буквами было отпечатано предупреждение: «ТЫ ТАКОЙ ЖЕ МЕРТВЕЦ, КАК ЛАЛ».

Разумеется, доктор покажет это заместителю комиссара полиции Пателу, однако Фарук и без него знает, что печатал на машинке тот же самый сумасшедший, который оставил послание на банкноте, найденной во рту мистера Лала.

Джулия быстро вошла в комнату и заглянула в гостиную, чтобы убедиться, что Мартин Миллс еще спит. Однако миссионера на кушетке не оказалось. Стеклянная дверь балкона была открыта, но женщина его не увидела. Он стоял настолько неподвижно, что Джулия не обратила на него внимания. Доктор положил банкноту в карман и бросился на балкон. Когда Дарувалла подошел к миссионеру, тот уже молился, используя упражнение отца де Мелло под названием «ощущение тела» и «контроль мыслей». Мартин поднимал правую ногу, продвигал ее вперед и затем ставил на пол. В процессе этих действий он напевал: «Поднимаем… поднимаем… поднимаем. Двигаем… двигаем… двигаем. Ставим… ставим… ставим». Иначе говоря, миссионер очень медленно шел по балкону, громко называя свои движения. Мартин Миллс напомнил доктору пациента психдиспансера, выздоравливающего после недавнего кровоизлияния в мозг: миссионер как бы учил себя и говорить, и ходить одновременно. Однако при этом результата он добивался весьма скромного. Фарук на цыпочках вернулся к жене.

— Вероятно, я недооценил тяжести его ранений. Придется взять Мартина с собой в госпиталь. Нужно хотя бы временно за ним присматривать, — сказал доктор.

Когда Дарувалла осторожно подошел к иезуиту, тот уже надел свою церковную одежду и что-то искал в чемодане.

— Они взяли только мои железные бусы и мирскую одежду. Придется купить какие-нибудь дешевые местные вещи. Не очень удобно появиться в колледже в таком виде, — заметил Миллс, пристегивая белейший воротничок.

Дарувалла подумал, что иезуиту не следовало ходить по Бомбею в подобном виде. Требовалась какая-нибудь одежда, которую мог бы надеть этот сумасшедший. Доктор размышлял, кто сможет побрить миссионеру голову.

Джулия просто не сводила глаз с Мартина Миллса, особенно после того, как он в очередной раз изложил историю своего приезда в Бомбей. Она была им очарована и вела себя, как застенчивая школьница. Для человека, давшего клятву воздержания, иезуит свободно держал себя с женщинами, тем более с теми, кто выглядел старше него.

Сложность предстоящего дня пугала Даруваллу, словно необходимость ходить следующие двенадцать часов с железным обручем на ноге, который выбросил миссионер. Перспектива представлялась ему такой, как если бы каждый его шаг сопровождал разъяренный Вайнод, размахивающий кнутом миссионера. Однако и мешкать было нельзя. Пока Джулия наливала Мартину чашечку кофе, Фарук торопливо просмотрел книжную библиотечку в чемодане иезуита. Книга отца де Мелло «Садхана: путь к Богу» вызвала пристальное внимание доктора, поскольку в ней он обнаружил потрепанную страницу и сильно подчеркнутое предложение: «Одним из наиболее сильных препятствий для молитвы является нервное напряжение». Дарувалла подумал, что именно поэтому он не может молиться.

В холле доктору и миссионеру не удалось ускользнуть от бдительного жильца с первого этажа, который являлся членом комитета жильцов дома.

— Вот так! Вот ваш киноактер — звезда экрана! А где же ваш карлик? — убийственно заорал мистер Муним.

— Не обращайте никакого внимания на этого человека. Он абсолютно сумасшедший, — шепнул Фарук Мартину.

— Карлик в чемодане! — закричал Муним.

Жилец ударил ногой по чемодану миссионера, однако поступил опрометчиво, имея на ногах легкие сандалии. По искаженному от боли лицу мистера Мунима стало понятно, что ударил он ногой по одному из самых тяжелых изданий библиотеки миссионера. Вероятно, это мог быть «Компактный словарь Библии» — который хотя и компактный, но не мягкий.

— Уверяю вас, в этом чемодане нет карлика, — начал объяснять Мартин Миллс, однако доктор потащил его к выходу, в душе удивляясь готовности миссионера говорить с любым человеком.

В аллее они увидели, что Вайнод спит в машине. «Амбассадор». К боковой двери со стороны водителя прислонился именно тот «любой человек», которого доктор больше всего боялся встретить. Он представил, что никто другой не сможет так сильно возбудить фанатизм миссионера. Разве что найдется еще ребенок без обеих рук и ног. По тому, как блеснули глаза будущего священника, Фарук понял: ребенок-калека в достаточной степени вдохновил Мартина Миллса.

Мальчик — птичье дерьмо

Это оказался тот самый попрошайка, что встретился доктору прошлым утром, тот самый, который стоял на голове на пляже Чоупатти и спал на песке. Вид раздавленной слоном ноги снова разбередил его душу, поскольку противоречил его представлениям о стандартах ортопедии. Мартин увидел темные гнойные выделения в уголках глаз попрошайки. Казалось, больной ребенок уже схватился за распятие. Иезуит лишь на секунду отвел глаза от мальчика, чтобы посмотреть на небо, однако этого было достаточно и маленький нищий исполнил популярный в Бомбее трюк под названием «птичье дерьмо».

Как представлял себе Дарувалла, этот грязный трюк обычно исполнялся следующим образом: пока одной рукой человек указывал на несуществующую в небе птицу, другой этот маленький негодяй хватал прохожего за туфли или за брюки и оставлял на них кусочек «птичьего дерьма». Это вещество напоминало беловатую замазку и годился для него любой пузырек с небольшим отверстием, через которое и попадала на клиента жидкость типа свернувшегося молока или взболтанного на воде теста. Впечатление было такое, что на обувь или на брюки налипло настоящее птичье дерьмо. Когда вы опускали глаза с неба, так и не увидев птицу, на вас уже красовались ее испражнения, а сопливый маленький попрошайка вытирал их с помощью куска материи. Приходилось давать ему за это одну-две рупии — все это понимали.

Но только не Мартин Миллс. Он не понял, что от него ждут денег. Он посмотрел на небо без всякого указания мальчика, а попрошайка воспользовался случаем и вылил жидкость на черную туфлю миссионера.

Калека действовал так проворно и так ловко спрятал пузырек под рубашку, что доктор Дарувалла ничего не заметил, кроме движения рук к рубашке. Мартин поверил, что птица бесцеремонно опорожнила кишечник на его ботинок и что трагически изуродованный мальчик вытирает это дерьмо нижней частью своих штанов. Для миссионера этот ребенок-калека предстал посланцем неба.

С этими мыслями иезуит прямо на аллее опустился на колени. Такая реакция изумила нищего, протянувшего руку за подаянием. Мальчишку испугали объятия миссионера.

— О Боже, благодарю тебя! — закричал будущий священник, а калека обратил свой взгляд к доктору в надежде на помощь. — Этот день для тебя счастливый, — сообщил иезуит растерявшемуся нищему. — Этот человек — доктор. Он может вылечить твою ногу.

— Я не могу вылечить его ногу! Не говорите ему такие вещи! — воскликнул Дарувалла.

— Но, разумеется, вы можете сделать так, чтобы нога выглядела намного лучше, чем сейчас! — ответил Мартин.

Калека скорчился, как загнанный в угол зверек, глаза его тревожно бегали с доктора на миссионера.

— Я уже размышлял над этой проблемой и уверен, что не смогу восстановить подвижность суставов. Неужели вы думаете, что этого мальчишку беспокоит, как выглядит его нога? Он так и останется хромым! — сказал Фарук в свое оправдание.

— Тебе хочется, чтобы нога выглядела получше? Может быть, ты желаешь, чтобы она меньше напоминала клюку или дубинку? — спросил Миллс калеку.

Произнося эти слова, миссионер положил руку на то место ноги, где срослись лодыжка и ступня. Попрошайка неуклюже поставил ногу на пятку. При ближайшем рассмотрении доктор смог подтвердить возникшую у него догадку о том, что здесь нужно пилить кость. Вероятность успеха минимальна, а риск очень велик.

— Primum non nocere. Я полагаю, вы знаете латинский язык, — сказал Фарук.

— Прежде всего не навреди, — перевел иезуит.

— На него наступил слон, — объяснил Дарувалла.

Затем Фарук вспомнил то, что ему говорил калека.

— Ты не можешь исправить то, что сделал слон, — повторил он слова мальчишки.

Тот осторожно кивнул.

— У тебя есть мать или отец? — спросил иезуит. Мальчик снова утвердительно кивнул головой.

— Кто-нибудь присматривает за тобой? — продолжал Мартин.

Снова кивок.

Дарувалла не знал, насколько хорошо мальчик понимает английскую речь, однако он помнил, что понимал нищий намного больше, чем показывал окружающим. Паренек казался очень смышленым.

— На пляже Чоупатти таких, как он, целая банда. Они попрошайничают и сдают выручку в общую кассу, — сказал доктор.

Мартин Миллс не слушал его, пристально уставившись в больные глаза калеки и забыв «скромно опускать очи», как это принято у иезуитов. Он словно гипнотизировал мальчишку, доктор это видел.

— Кто-то же присматривает за тобой? — сказал миссионер мальчику, который медленно кивнул головой. — У тебя есть какая-нибудь другая одежда, кроме этой? — допытывался иезуит.

— Нет никакой другой одежды, — сразу же ответил мальчик. Для своего возраста он выглядел маленьким, но уличная жизнь закалила его. На вид нищему можно было дать лет восемь-десять.

— Когда ты ел в последний раз? Когда у тебя было много еды?

— Очень давно, — ответил калека, которому, может быть, уже исполнилось двенадцать лет.

— Вы не сделаете этого. В Бомбее много таких мальчишек, они не поместятся в миссии Святого Игнатия. Они не поместятся даже в здании колледжа, в храме или за оградой миссии. Им не хватит ни школьного двора, ни стоянки автомашин! Везде слишком много таких мальчишек! Вы не можете начинать первый день в Бомбее с усыновления беспризорников! — заволновался Фарук.

— Не всех беспризорников, а только этого паренька. Святой Игнатий сказал, что пожертвует жизнью, если сможет на одну ночь предотвратить грех хотя бы единственной проститутки, — ответил миссионер.

— О да, понятно. Как я вижу, вы уже попробовали сделать это, — не сдавался Дарувалла.

— На самом деле это очень просто. Я хотел купить одежду, а теперь куплю ровно наполовину меньше того, чем требуется. Остальное — ему. Думаю, поем что-нибудь сегодня попозже, и в два раза меньше обычного… — Миллс был невозмутим.

— Можете не говорить, что остальное отдадите ему! Великолепно! Не понимаю, как я много лет назад не додумался до этого! — огрызнулся Дарувалла.

— Все начинается с первого шага. Ничего не кажется невыполнимым, если постепенно делать шаг за шагом, — спокойно уточнил иезуит.

Миллс встал, держа нищего на руках. Чемодан он оставил доктору и стал обходить такси. Вайнод продолжал спать.

— Поднимаем… поднимаем… поднимаем. Двигаем… двигаем… двигаем. Опускаем… опускаем… опускаем, — повторял миссионер, а мальчишка смеялся, думая, что это игра.

— Ты видишь? Он счастлив. Сначала одежда, потом еда. Затем, если ничего не получится с ногой, то по крайней мере с глазами вы можете что-нибудь сделать, — объявил иезуит.

— Я не специалист по глазным болезням. Здесь они очень распространены и я могу направить его к другому врачу, — ответил Дарувалла.

— Ну, это только начало. Мы только приступаем к тому, чтобы сделать из тебя человека, — сказал иезуит калеке.

Доктор постучал по окошку рядом с водителем, отчего Вайнод в страхе проснулся. Неуклюжие пальцы карлика схватились за ручки от ракеток, пока он не узнал Фарука. Вайнод поспешил открыть машину. При дневном свете карлик обнаружил, что Мартин Миллс не очень сильно походил на своего брата-близнеца, однако у него все же не возникло никаких подозрений. Карлика даже не смутил церковный воротник миссионера. Внешние изменения в облике актера Вайнод объяснил последствиями его избиения проститутками-трансвеститами.

Фарук с сердцем кинул чемодан придурка в багажник. Нельзя терять время. Он должен доставить Мартина Миллса в храм Святого Игнатия как можно быстрее. Отец Джулиан и другие братья будут держать его взаперти. Мартин не посмеет ослушаться. Он ведь давал клятву послушания старшим. Доктор даст отцу-ректору простой совет — держать иезуита в миссии и не выпускать его из колледжа. Нельзя, чтобы он свободно разгуливал по Бомбею! Невозможно представить, какой от этого может возникнуть хаос!

Когда Вайнод выезжал из аллеи, Дарувалла заметил, что миссионер и калека улыбались. В этот момент доктору пришло в голову слово, которое прежде ускользало от него, когда он должен был объяснить Джону, кто такой Мартин Миллс. Следовало сказать: «опасный человек». Доктор не удержался, чтобы не повторить слово вслух.

— Знаете ли вы, кем на самом деле являетесь? Вы — опасный человек, — сказал Дарувалла иезуиту.

— Спасибо, — ответил Миллс.

Потом они не разговаривали до тех пор, пока карлик не стал искать места для машины на оживленной улице Кросс Майдан вблизи Гумкана. Доктор повел миссионера и калеку на улицу Фэшн-стрит, где можно купить самые дешевые хлопчатобумажные вещи, забракованные на фабрике и имеющие небольшие дефекты. Дарувалла увидел кусочек искусственного птичьего дерьма, который засох на его правой сандалии. Фарук чувствовал, что частичка этого вещества застыла и между пальцев на ноге. Мальчишка, должно быть, измазал Фарука, пока тот спорил с иезуитом. Хотя была маленькая вероятность и того, что дерьмо натурального происхождения.

— Как тебя зовут? — спросил миссионер нищего.

— Ганеша, — ответил мальчишка.

— Он назван по имени бога с головой слона, самого популярного в штате Махараштра, — стал объяснять иезуиту доктор, зная, что так звали почти всех беспризорников на пляже Чоупатти.

— Ганеша, можно я буду называть тебя «Мальчик — птичье дерьмо»? — спросил Фарук попрошайку.

Непроницаемо черные глаза калеки даже не дрогнули. Или он ничего не понял, или подумал, что лучше всего сохранить молчание. Парень оказался неглупым.

— Вам, конечно, не надо его так называть, — запротестовал миссионер.

— Тогда Ганеша? Думаю, ты тоже опасный человек, Ганеша, — сказал Дарувалла.

Черные глаза парнишки быстро метнулись к Мартину Миллсу, а затем уставились на Фарука.

— Спасибо, — ответил он.

Вайнод сказал слово последним. Карлик не имел склонности жалеть всех калек без разбора. Он не походил на миссионера Миллса.

— Ты — «Мальчик — птичье дерьмо». Ты на самом деле опасен, — заявил Вайнод.

16. ДЕВОЧКА МИСТЕРА ГАРГА

Что-то маленькое и венерическое

Дипа поехала в Бомбей ночным поездом. Она выбралась из какого-то городка в штате Гуджарат, где гастролировал цирк «Большой Голубой Нил». Женщина договорилась, что доставит убежавшую девочку-проститутку в консультационный кабинет доктора Даруваллы в госпиталь для детей-калек. Жена карлика намеревалась сопровождать девочку в течение всего времени обследования, так как девочка впервые шла на прием к врачу.

Дипа не думала, что девочка больна, и хотела после обследования захватить ее с собой в цирк «Большой Голубой Нил». Информация о том, что девочка бежала из публичного дома, подтвердилась. Мистер Гарг утверждал, что она бежала, все еще оставаясь девственницей, однако доктор Дарувалла этому не верил.

Девочку звали Мадху, что в переводе означало «мед». Ее руки и ноги, пухлые и большие по отношению к маленькому телу, делали Мадху похожей на щенка с крупными конечностями, из которого вырастет огромная собака. Однако в случае с девочкой такая фигура свидетельствовала лишь о недостаточном питании, поскольку тело не смогло развиться до размеров рук и ног. Кроме того, голова Мадху была меньше, чем казалось на первый взгляд. Удлиненное овальное лицо не соответствовало маленькому телу. Желтые лучистые глаза девочки цветом напоминали глаза львицы, но более глубокие. Полные и хорошо развитые губы словно принадлежали взрослой женщине и контрастировали с ее еще детским лицом.

Из-за того, что девочка одновременно походила на ребенка и взрослую женщину, ее особенно домогались клиенты того борделя, который она покинула. Недоразвитая фигура подчеркивала ту ее внешнюю двойственность, которая не давала покоя мужчинам. Бедер у нее почти не было, однако маленькие груди уже полностью сформировались и выглядели так же женственно, как и ее чувственный рот.

Хотя мистер Гарг сообщил Дипе, что на лобке девочки еще не было растительности, Дарувалла предполагал, что первая менструация у нее не прошла по причине хронического недоедания и тяжелой физической нагрузки. К тому же выяснилось, что волосы на лобке и подмышках уже выросли, однако кто-то очень искусно их сбрил. Фарук дал Дипе потрогать небольшое уплотнение, которое прощупал у девочки в области подмышек.

В самое неподходящее время доктор вспомнил свое столкновение с лобковой костью бывшей гимнастки на трапеции. Фарука пробрала дрожь, когда он увидел, как жена карлика трогает подмышки девочки. Доктор узнал огромную силу ее рук, когда гимнастка схватила его за подбородок, чтобы отодвинуть нос Фарука от своей лобковой кости. Как легко отвернула она его голову подальше от своей промежности. Тогда он потерял равновесие и уткнулся лбом в ее живот, где на майке оказались нашиты шершавые звездочки. Большая часть его внушительного веса обрушилась на женщину, однако она взяла его подбородок и подняла лишь одной рукой — так хорошо были натренированы они на трапеции. Теперь от одного вида руки Дипы, касающейся подмышки девочки, Фарук был вынужден отвернуться. Он застыдился не раздетой пациентки, а самой Дипы.

В ней осталось гораздо больше невинности, чем в девочке, решил Дарувалла, поскольку она никогда не была проституткой. Полное безразличие, с каким Мадху разделась для обследования, заставило его подумать, что она являлась опытной проституткой. Фарук знал, с каким стыдом в кабинете у него раздевались большинство девочек подобного возраста. В конце концов он переживал не из-за того, что работал врачом, а потому что сам имел дочерей.

Мадху молчала, может, оттого, что не понимала причину обследования ее здоровья, а может быть, она и чувствовала стыд. Когда одной рукой она прикрыла груди, а другой — рот, то стала похожей на восьмилетнего ребенка. Однако ей уже исполнилось лет тринадцать-четырнадцать.

— Уверен, кто-то ее выбрил. Она сама не бреется, — сказал доктор Дипе.

Собирая факты для сценария о «девочках в клетках», доктор узнал немало подробностей о борделях, где девственность служила товаром, а не показателем разборчивости в выборе партнера. Чтобы выглядеть девственницей, приходилось выбривать волосы на лобке. Большинство проституток постарше тоже брились, Фарук знал это. Волосы на лобке и в подмышках просто были местами для размножения вшей.

Жена карлика, которая тешила себя надеждой, что Дарувалла будет их первым и единственным доктором, требующимся для заключения, расстроилась, потому что Фарук так не считал. Он нашел, что в половом отношении Мадху развита очень хорошо, однако не хотел давать девушке справку о нормальном состоянии здоровья до тех пор, пока ее не осмотрит гинеколог Тата, которого все звали, как «Тата номер два».

Сын доктора Тата не считался лучшим доктором-гинекологом в Бомбее, однако, как и его отец, он сразу принимал тех больных, которых другие врачи посылали ему на консультацию. Дарувалла давно подозревал, что для его бизнеса подобные консультации значили очень много. Фарук сомневался, обращался ли кто-либо из пациентов к доктору Тата повторно.

Этот врач убрал прилагательные «лучшая» и «известнейшая» из названия клиники. Теперь на вывеске значилось — «Гинекологическая и акушерская клиника доктора Тата». В городе это заведение считалось самым посредственным. Если кто-либо из пациентов ортопедического отделения имел проблемы, связанные с гинекологией, то Дарувалла никогда не давал направления к доктору Тата. Однако для обычного обследования и получения справки о состоянии здоровья, как и проверки подозрения об обычном венерическом заболевании, мог сойти и Тата. Здесь он был оперативен.

И в случае с Мадху результат пришел быстро. Пока карлик отвозил жену с девочкой в клинику доктора Тата, Фарук пытался удержать Мартина Миллса от того, чтобы он принимал спасение девочки-проститутки слишком близко к сердцу, хотя для супружеской четы карликов это дело и являлось чем-то вроде религии. Заметив трогательное отношение миссионера к нищему калеке, Вайнод понял, что Инспектора Дхара можно использовать для помощи в подобных делах.

Еще до завершения осмотра доктора Тата случилось непоправимое, поскольку Мартин Миллс полностью проникся идеей, что каждая бежавшая из борделя проститутка может в Бомбее стать акробаткой. Иезуит воспринимал устройство ребенка в цирк для работы как шаг на пути к спасению его души. Фарук трепетал, опасаясь, какая следующая идея может осенить голову иезуита. Так и случилось. Буквально через несколько минут миссионер решил, что мальчик с изуродованной ногой тоже может спасти свою душу в цирке. Дарувалла знал, что в городе не хватит цирков для всех детей, которых иезуит задумает спасти.

Внезапно позвонил доктор Тата, сообщив новости относительно проверки Мадху.

— Да, она вела половую жизнь и очень активно. У нее было много сексуальных партнеров. Да, у девочки какое-то небольшое венерическое заболевание, однако в подобных обстоятельствах могло быть и гораздо хуже, — сообщил Тата номер 2.

— А вы проверите ее на СПИД? — спросил Дарувалла.

— Мы сейчас делаем анализы и сообщим вам результат, — сказал Тата.

— Ну, и что же вы нашли? Гонорею?

— Нет, — объяснил Тата, — но обнаружено незначительное покраснение влагалища и небольшие выделения. Она не жалуется на проблемы с мочеиспусканием. Покраснение мочевыводящего протока настолько неявное, что его можно даже не заметить. Предполагаю, что это хламидии, придется провести курс лечения тетрациклином. Вы же знаете, насколько трудно определить заражение хламидией, поскольку она не просматривается под микроскопом.

— Да, да, — замялся Фарук.

Дарувалла ничего не знал о хламидии и ему на нее было наплевать. За один этот день ему прочитали немало лекций, начиная с оценки протестантской реформации и отношения иезуитов к проблеме свободы воли. Доктор хотел лишь узнать, вела ли Мадху половую жизнь, и можно ли приписать заражение венерической болезнью мистеру Гаргу. Все прежние девочки от Гарга также оказались больны, поэтому доктор хотел бы обвинить в этом самого Гарга. Вряд ли девочки заражались в борделе, из которого они убегали. Доктору почему-то не терпелось изменить хорошее мнение Дипы и Вайнода о мистере Гарге. Почему карлик и его жена не замечали, что Гарг так неестественно сухощав?

— Итак, если тест на СПИД не подтвердится, то вы дадите заключение, что она здорова? — спросил Фарук.

— Только после курса лечения тетрациклином и при условии, что ее не вернут в бордель, — ответил доктор Тата.

Дарувалла подумал, что девочка будет здорова, если Дипа не отвезет ее снова в «Мокрое кабаре» или к мистеру Гаргу. Фарук понимал, что Дипе придется возвратиться в «Большой Голубой Нил» до того, как он узнает результаты проверки на СПИД. Карлику придется присматривать за Мадху и держать ее подальше от Гарга. Только с Вайнодом девочка будет в безопасности.

Доктор мог наблюдать, как отреагировала душа иезуита на любимую цирковую фотографию Даруваллы, которую Фарук держал на столе в кабинете. Фото изображало Суман, приемную сестру Пратапа Сингха, звезду «Большого Королевского цирка» в костюме для номера «танец петуха». Она стояла в боковом отсеке главной палатки, помогая двум маленьким девочкам надеть костюмы петушков. Суман поправляла им шапки в форме петушиной головы, убирала волосы девочек под зелено-голубые перья.

Во всех индийских цирках исполняют танец петуха, поскольку это национальная птица Индии. В «Большом Королевском цирке» Суман всегда играла женщину из легенды, любовник которой забыл ее под влиянием колдовства, отчего она и танцует с двумя петухами в лунном свете, надев колокольчики на лодыжки и запястья.

Дарувалла думал о танце петуха вовсе не из-за красоты Суман и не из-за этих двух маленьких девочек. Ему всегда казалось, что они могут умереть. На фоне мягкой и негромкой музыки за сценой слышалось рычание львов, поскольку их выпустили из клеток в туннель — длинную решетчатую трубу, ведущую к арене. Львы ненавидели его, там они слишком низко прижимались к земле и начинали драться между собой за место, поскольку не могли ни вернуться в клетки, ни выйти на арену. Фарук всегда представлял, что один из львов сбежит, поймает и убьет девочек в темном проходе, когда те закончат танцевать и побегут в палатку своей цирковой труппы.

После танца петуха, когда рабочие манежа устанавливали на арене клетку для львов, на свободной боковой части главной палатки исполнялся номер с мотоциклами, чтобы отвлечь зрителей от этой скучной процедуры. Моторы мотоциклов так сильно ревели, что никто бы не услышал крики девочек, которых хватает лев.

Оба мотоцикла двигались в противоположных направлениях внутри металлической сферы. Номер получил название «Глобус смерти» — столкнувшись, оба мотоциклиста могли погибнуть. Однако Дарувалла представлял себе такое мрачное название по-другому: шум машин скрывал трагедию девочек, которых поедал лев.

Увидев Суман, когда та ласково, по-матерински, хотя своих детей у нее не было, помогала девочкам справиться с костюмом петушков, доктор представлял, что Суман наряжает их в последний раз. Когда они убегут с арены и начнется номер с мотоциклами, лев уже будет ждать их в темном проходе между палатками.

Быть может, если анализ на СПИД будет отрицательным, то Мадху получит роль петушка в цирке «Большой Голубой Нил». Если подозрение на СПИД не подтвердится, она станет артисткой в этом номере. Но шансы ее на успех очень невелики, поскольку для лечения девочки и мистера Гарга требуется гораздо больше одной дозы тетрациклина.

Мартина Лютера неправильно цитируют

Будущий священник настоял на том, чтобы остаться у доктора в кабинете и наблюдать за его работой. Еще до того, как он увидел хотя бы одного пациента, фанатик объявил, что Дарувалла выполняет «богоугодное дело». Есть ли что-нибудь ближе к деяниям Христа, чем лечение детей-калек? Фарук почувствовал, что иезуит расценивает его работу почти как спасение душ маленьких пациентов. Доктор разрешил миссионеру тенью следовать за собой, только бы убедиться, что фанатик поправляется после избиения. Дарувалла предполагал у него серьезное повреждение головы, но Мартин Миллс успешно опровергал эту теорию. Казалось, его сумасшествие не имеет отношения к травме, а является следствием слепой веры и систематического обучения. К тому же после случаев на Фэшн-стрит доктор боялся отпустить Мартина Миллса на свободу. Ему нельзя ходить по Бомбею. Но пока у доктора не нашлось свободного времени, чтобы отвезти сумасшедшего в безопасное место, каким он видел миссию Святого Игнатия.

На Фэшн-стрит иезуит еще не понял, насколько он похож на Инспектора Дхара, новые изображения которого лишь недавно расклеили на вещевом базаре. Вместо этого миссионер заметил другой рекламный плакат — фильма «Смертельное желание» с крупным изображением Чарльза Бронсона.

— Напоминает Чарльза Бронсона, — заметил иезуит.

— А это он и есть, — проинформировал Фарук будущего священника.

Миссионер не находил ничего общего между своей внешностью и образом Инспектора Дхара. Но торговцы одеждой смотрели на иезуита горящими от злобы глазами. Один купец отказался продать ему что-либо, однако миссионер предположил, что у него нет товара нужного размера. Другой торговец закричал Миллсу, что его появление на Фэшн-стрит — всего-навсего дешевый трюк, увеличивающий его популярность. Должно быть, он так подумал, видя, что миссионер таскал за собой нищего калеку. Ругался он на диалекте маратхи, и обезображенный слоном мальчишка в ответ плюнул в сторону продаваемых вещей.

— Спокойнее, спокойнее. Даже если тебя выводят из себя, просто улыбайся. Продемонстрируй милосердие, — сказал Миллс калеке.

Миссионер решил, что взрыв ненависти случился из-за Ганеши и его уродливой ноги. Странно, что они живыми выбрались с Фэшн-стрит. Доктор убедил миссионера постричься, хотя волосы у него и без того были достаточно короткими. Дарувалла стал говорить, что станет еще жарче и что в Индии многие аскеты и святые вообще брили себе головы. В конце прилавков на Фэшн-стрит доктор договорился с одним бездельничающим парикмахером. Стрижка за три рупии больше напоминала бритье головы. Однако и «бритоголовый», Мартин Миллс сохранил агрессивные черты образа Инспектора Дхара. Его сходство не. ограничивалось лишь похожей усмешкой на губах.

Джон Д всегда мало говорил, однако не мог устоять против чужого мнения. Играя на сцене, он всегда знал свои реплики. Мартин Миллс говорил не переставая. Но не цитировал ли он чьи-то мысли? Быть может, это была роль актера другого рода, напоминающая постоянное интервью с верующим человеком? Быть может, оба они попадали под воздействие чужого мнения? И конечно, оба трудно поддавались переубеждению.

Доктор с изумлением обнаружил, что едва ли не половина жителей Бомбея узнавали в миссионере Инспектора Дхара, даже если вообще не находили между ними ничего общего. Отлично знавший Дхара карлик не сомневался в том, что Миллс является актером. Дипа тоже знала Дхара, однако она с безразличием относилась к его славе, поскольку не видела ни одного фильма этого сериала. Образ полицейского инспектора для нее ничего не значил. Когда Дипа встретила миссионера в приемной доктора, она сразу же приняла его за добренького американца, но бывшая гимнастка уже давно сходным образом думала о Дхаре, просмотрев рекламные ролики госпиталя детей-калек — в них Дхар снимался для телевидения. Дипа всегда полагала, что Дхар — милосердный иностранец.

Не был сбит с толку Ранджит, находя лишь небольшое сходство между Дхаром и миссионером. Медицинский секретарь даже не подумал, что эти люди — близнецы. Он только прошептал на ухо доктору Дарувалле, что никогда не подозревал о том, что у Дхара есть брат. Из-за следов от побоев на лице Миллса Ранджит пришел к выводу, что он — старший брат Дхара.

Вначале Дарувалла хотел скрыть Мартина Миллса в кромешной тьме подземелья. Он надеялся, что в миссии иезуита будут держать взаперти в темноте. Желая, чтобы Джон Д сам принял решение о встрече с близнецом, Фарук не мог помешать миссионеру общаться с Вайнодом и Дипой в приемной госпиталя или в его кабинете. Но как сообщить новость супружеской чете карликов? Дарувалла не знал, что ему делать, и — как изолировать всех друг от друга.

По инициативе Вайнода Мадху и Ганеша познакомились, будто тринадцатилетняя девочка-проститутка и калека-попрошайка могли иметь каких-то общих знакомых. К удивлению Даруваллы, дети сразу же нашли общий язык. Мадху очень обрадовало известие о том, что мальчику вылечат глаза. Ганеша мечтал о том, как ему хорошо будет в цирке.

— С такой ногой? Что ты сможешь делать в цирке с такой ногой? — спросил Фарук.

— Ну, некоторые вещи он сможет делать своими руками, — вступился иезуит.

«Должно быть, — подумал Дарувалла, — его обучили отвергать все негативные аргументы».

— Вайнод! Сможет ли мальчик справляться с обязанностями рабочего манежа? Ты думаешь, ему разрешат убирать слоновье дерьмо? Я так и вижу, как он, прихрамывая, тащит тележку, — разозлился Фарук.

— Клоуны всегда хромают. Я, например, тоже хромаю, — не поддержал его карлик.

— Итак, ты говоришь, что он может хромать и над ним станут смеяться, как над клоуном? — не унимался Дарувалла.

— В палатке у поваров всегда найдется дело. Он сможет готовить блюда, резать лук и приправу для соуса, — примирительно сказал карлик.

— Однако почему они захотят взять его, хотя есть множество мальчишек с двумя здоровыми ногами? — спросил Дарувалла.

Он внимательно наблюдал за тем, как реагировал на его слова «Мальчик — птичье дерьмо». Как бы после таких аргументов в сторону обидчика не полетела порция птичьих испражнений!

— Можно сказать в цирке, что необходимо взять сразу двух детей вместе. Мы скажем, что Мадху и Ганеша — брат и сестра и что они присматривают друг за другом! — воскликнул Мартин Миллс.

— Значит, можно солгать? — спросил доктор.

— Для блага этих детей я могу и солгать, — ответил будущий священник.

— Не сомневаюсь, вы можете сделать это! — воскликнул Дарувалла.

Доктора изводило, что он не мог вспомнить любимых слов своего отца, когда тот ругал Мартина Лютера. Что же говорил Ловджи по поводу обоснования Лютером необходимости лжи? Фарук захотел удивить миссионера подходящей к случаю цитатой, однако вместо этого его удивил сам иезуит.

— Вы — протестант, не так ли? А это говорил ваш старый друг Лютер: «Что может быть плохого в том, чтобы сказать толпе хорошую ложь для пользы дела».

— Лютер не мой старый друг, — отрезал Дарувалла. Мартин Миллс явно выбросил какие-то слова из цитаты, однако Фарук ее не помнил. У иезуита отсутствовала та часть, где говорилось, что эта ложь нужна «для блага христианской церкви». Дарувалла знал, что его обманули, однако ему не хватало точных сведений, чтобы вывести обманщика на чистую воду. Тогда вместо этого он решил поругаться с Вайнодом.

— Думаю, сейчас ты мне скажешь, что Мадху — это очередная артистка Пинки, не так ли? — спросил доктор карлика.

Эта тема всегда раздражала Вайнода и Диггу, потому что карлики выступали в «Большом Голубом Ниле» и не одобряли любви доктора к артистам из «Большого Королевского цирка». Именно там Пинки была примадонной и ведущей исполнительницей. Ее купили в возрасте 3 — 4 лет. Пратап Сингх и его жена Суми тренировали девочку. Через четыре года она уже стояла на голове, балансируя на вершине трехметрового бамбукового шеста, который покоился на голове у девочки постарше, а та в свою очередь стояла на плечах третьей девушки. Этот номер казался неимоверно сложным. Его могла выполнить девочка, обладающая редчайшим чувством равновесия, какое встречается у одного человека из миллиона.

— Разве может Мадху стоять на голове? Может она ходить на руках? — спросил Фарук жену карлика.

Дипа предположила, что девочка этому научится. Ведь когда-то и саму Дипу продали в цирк для исполнения номера «девочка без костей», а она выучилась прыжкам с трапеции.

— Однако ты упала, — напомнил ей доктор.

— Да, но она упала только в сетку! — воскликнул Вайнод.

— Не всегда падают в сетку. Вот ты сам куда упал? — спросил доктор Вайнода.

— Мне повезло в других вещах. Мадху не станет выступать вместе с клоунами или со слонами, — ответил карлик.

У Фарука сложилось впечатление, что девочка довольно неуклюжая. Она выглядела так даже на фоне только приобретенного хромого брата, который в цирке мог стать резчиком приправы и лука. Доктор был уверен, что в итоге на мальчишку наступит какой-нибудь другой слон. И тогда в цирке найдут способ как-нибудь показывать раздавленную слоном ногу. Ганеша будет выступать в каком-нибудь второстепенном номере и его станут называть «слоновий мальчик».

— Какие бы опасности ни подстерегали их в цирке, это все равно лучше их настоящего положения. Условием их жизни является работа в цирке, — сказал миссионер Дарувалле, исходя из опыта лишь одного дня жизни в Бомбее.

Вайнод сказал Инспектору Дхару, что он неплохо выглядит после кошмарных событий на Фолкленд-роуд, однако Фарук подумал, что иезуит выглядит ужасно. Дарувалла хотел, чтобы карлик не разговаривал с миссионером, и чтобы они не заморочили голову друг другу. Доктор отодвинул Вайнода в сторону, приказал ему веселить Дхара и ни в чем ему не перечить, потому что карлик правильно определил, что у киноактера поврежден мозг. Следовало осторожно прикинуть масштаб повреждения.

— Вам еще пришлось вывести у него вшей? — прошептал карлик, имея в виду короткую стрижку миссионера.

Доктор невозмутимо подтвердил правильность этой догадки: у актера произошло повреждение головного мозга и завелись вши.

— Во всем виноваты эти грязные проститутки! — воскликнул Вайнод.

Дарувалла подумал, каким ужасным оказалось утро. Наконец доктору удалось отделаться от супружеской четы карликов и Мадху, — их он отправил на консультацию к доктору Тата. Но Фарук не ожидал, что Тата номер два так быстро пришлет их обратно. У него осталось совсем немного времени, чтобы отделаться от Мартина Миллса, которого он хотел увезти из госпиталя до возвращения Вайнода и Дитты. К тому же доктор надеялся использовать личное время, ведь заместитель комиссара полиции ждал его у себя в управлении. Несомненно, осмотр фотографий убитых проституток мог бы подорвать оптимистическое отношение к жизни и у иезуита, и у карлика, и у его жены вместе взятых. Однако до того, как уехать на встречу с заместителем комиссара полиции, доктору следовало придумать какое-нибудь поручение Мартину Миллсу, чтобы занять его часа на два. Требовалось найти ему занятие.

Еще одно предупреждение

Мальчишка-нищий представлял большую проблему. Он плохо вел себя во дворе для физических упражнений, где дети-пациенты выполняли упражнения, предписанные им для послеоперационной терапии. Ганеша воспользовался случаем, чтобы забрызгать нескольких беззащитных детей беловатой жидкостью, напоминающей птичий помет. Когда Ранлжит отнял пузырек у агрессивного мальчишки, тот укусил его за руку. Медицинского секретаря очень обидело, что его укусил нищий. И вообще в круг его обязанностей не входила забота о примерном поведении попрошайки с покалеченной ногой.

Доктор почувствовал, что он на пределе сил, хотя день еще только начинался. Однако после жалобы Ранджита он быстро сообразил, что этот случай можно использовать. Если Мартин Милле так верит, что мальчишку можно устроить в цирк, то пусть присмотрит сейчас за маленьким попрошайкой.

Будущий священник с радостью согласился посидеть с мальчиком. Видимо, этот фанатик с такой же радостью принял бы ответственность за целый мир, состоящий только из одних калек. Поэтому доктор поставил Миллсу задачу — отвезти нищего в главный госпиталь Парси. Доктор хотел, чтобы там ему осмотрели нос, горло, уши, но прежде всего глаза. В этом госпитале работал офтальмологом Джиджихой, который был знатоком глазных болезней, распространенных в Индии.

Хотя из глаз Ганеши шли гнойные выделения и по утрам он с трудом раскрывал слипшиеся веки, доктор Дарувалла не считал, что мягкость глазного яблока свидетельствовала о заключительной стадии развития бельма, после чего по прошествии определенного времени пациент окончательно слепнет. Фарук подозревал у Ганеши лишь начальную стадию заболевания. Даже Вайонд признал безнадежность попыток устроить на работу в цирк мальчика, который должен ослепнуть.

Перед тем, как Фарук направил миссионера и Ганешу в находившийся неподалеку госпиталь Парси, иезуит еще раз его поразил. В приемной фанатик внезапно бросился на колени перед матерью с ребенком-калекой, а Фарук раздраженно подумал, что подобные действия для миссионера привычны. Женщина испугалась, поскольку она не нуждалась в помощи. Она просто ела бетель, которого Миллс никогда не видел, но увидев, решил, что с губ женщины капает кровь и гнойные выделения.

Доктор Дарувалла провел иезуита из приемной в кабинет, где он мог натворить меньше вреда. Доктор настоял, чтобы Ганеша пошел вместе с ними — опасный попрошайка мог укусить кого-нибудь еще. После этого Дарувалла мягко объяснил будущему священнику, что такое бетель и местные сладости под названием паан, когда кусочек ореха от пальмы арека заворачивают в лист бетеля, добавляют розовый сироп, анисовое семя и пасту из плодов лайма. Бывает, жители заворачивают в лист бетеля все что угодно, вплоть до кокаина. У любителей бетеля всегда красные губы и красные зубы. Женщина в приемной вовсе не истекала кровью, а просто ела паан.

Наконец Фарук остался один. Он лелеял надежду, что доктор Джиджихой в течение всей жизни будет исследовать глаза Ганеши. Часам к одиннадцати хаос вокруг доктора еще более усилился. Дарувалле опять вспомнились темнокожие женщины с напудренными лицами в балетных пачках пурпурного цвета. Сумасшедшая круговерть в его приемной напоминала номер «груженый велосипед», где пациенты и сотрудники ехали на одном велосипеде под нескончаемую музыку канкана. Еще более усиливая это впечатление, Ранд-жит ворвался в кабинет доктора без стука, поскольку он только что прочитал его почту. Хотя получателем на конверте значился Дарувалла, а не Инспектор Дхар, просматривалось нечто уже знакомое в холодной нейтральности напечатанного на машинке текста. Даже до того, как он заглянул внутрь конверта и обнаружил банкноту достоинством в две рупии, Дарувалла знал, чего ждать. Но Фарук все же похолодел при виде напечатанной заглавными буквами фразы. На этот раз рядом с серийным номером банкноты виднелись слова: «ТЫ ТАКОЙ ЖЕ МЕРТВЕЦ, КАК ДХАР».

Мадху использует свой язык

Телефонный звонок еще больше усилил его замешательство. Ранджит ошибся, подумав, что звонит рентгенолог. Позвонил Пател, интересуясь, когда Дарувалла придет смотреть снимки. Медицинский секретарь решил, что речь идет о рентгеновских снимках, и резко ответил, что доктор занят и перезвонит попозже. Однако повесив трубку, секретарь обнаружил, что звонил совсем не рентгенолог. Разумеется, говорил заместитель комиссара полиции Пател.

— Вам звонил Пател. Он интересовался, когда вы придете посмотреть фотографии, — сообщил секретарь совершенно нейтральным тоном.

Теперь в кармане доктора лежали две купюры по две рупии. Одна с угрозой Дхару: «ТЫ ТАКОЙ ЖЕ MEPTBEЦ, КАК ЛАЛ», другая — с угрозой Дарувалле: «ТЫ ТАКОЙ ЖЕ МЕРТВЕЦ, КАК ДХАР». Фарук чувствовал, что они еще более усилят тяжелое впечатление от фотографий, которые ему хочет показать заместитель комиссара полиции.

Джон Д всегда умело скрывал свой гнев, однако в этот раз он сильно рассердился на доктора, не предупредившего его о приезде этого ужасного брата-близнеца. Дхар рассердится еще больше, если доктор без него пойдет смотреть фотографии рисунков на животах убитых проституток. Однако Дарувалла посчитал глупым брать с собой в управление полиции Дхара или Мартина Миллса. Дело в том, что данное полицейское заведение находилось недалеко от колледжа Святого Ксавьера, где иезуиты учили совместно и мальчиков и девочек. В отличие от этого учебного заведения в колледж Святого Игнатия принимали только мальчиков. Несомненно, миссионер попытается убедить своих коллег-иезуитов принять Мадху к ним, если ничего не получится с устройством в цирк. Этот сумасшедший, вероятно, будет настаивать, чтобы колледж выплачивал стипендию всем девочкам-проституткам, которых он подберет на улице! Иезуит уже объявил, что переговорит с ректором колледжа Святого Игнатия о приеме туда Ганеши. Доктор Дарувалла не мог представить, что именно ответит отец Джулиан на предложение учить в колледже нищего калеку с пляжа Чоупатти.

Пока доктор размышлял на эту тему, пытаясь побыстрее осмотреть оставшихся пациентов, возвратились Вайнод, Дипа и Мадху, которой дали таблетки тетрациклина. Фарук испытал желание наказать мистера Гарга еще до отъезда в полицейское управление, поэтому он приказал жене карлика передать владельцу кабаре информацию о том, что Мадху начали лечить от заболевания, полученного при половом контакте. Такое сообщение звучало довольно загадочно, и если Гарг развлекался с девочкой, то он обязательно позвонит Дарувалле, чтобы узнать, что за болезнь и как ее лечат.

— Передай ему, что мы сделали анализ на СПИД. — сказал Фарук, представляя, что от подобной информации этот подонок завертится, как вошь на гребешке.

И пусть супружеская чета карликов уяснит для себя, что девочку нельзя возвращать в «Мокрое кабаре» к мистеру Гаргу. Пусть Вайнод отвезет жену на железнодорожный вокзал, чтобы она вернулась в цирк «Большой Голубой Нил», а Мадху он должен держать у себя дома.

— И запомни: она не выздоровеет, пока не примет все таблетки тетрациклина, — инструктировал карлика доктор.

— Я запоминаю, — ответил Вайнод.

После чего он спросил, где сейчас Дхар и все ли с ним в порядке. Карлик поинтересовался, не нужен ли инспектору его верный шофер. Доктор объяснил, что Дхар болен, после травмы у него навязчивое состояние раздвоения личности, когда человек думает, что он является другим человеком.

— И кем он себя представляет? — спросил Вайнод.

— Иезуитским миссионером, который учится на священника, — ответил Фарук.

Карлик сразу же почувствовал симпатию к такого рода навязчивому состоянию. Значит, мозг поврежден гораздо серьезнее, чем он вначале предположил. Как объяснил доктор, имея дело с Дхаром, следует помнить, что в эту минуту он считает себя одним человеком, а в следующую — другим. Карлик сурово кивнул своей большой головой.

Потом Дипа поцеловала Даруваллу на прощание, и от ее губ, как всегда, осталась липкая сладость лимонных конфет, которые она любила. Доктор покраснел от физического контакта с женой Вайнода. Он почувствовал, как загорелось его лицо, однако не понял, заметили ли это окружающие. Могли и не заметить, ведь для перса его кожа была довольно темная, хотя не такая, как у других индийцев или жителей Гоа. Разумеется, в Канаде его воспринимали, как цветного мужчину. Однако, когда он краснел, то никогда не мог сказать наверняка, заметили ли это окружающие Естественно, смятение чувств выражалось у доктора и другими признаками, совершенно не связанными с цветом его кожи и совершенно ему незнакомыми. Например, после поцелуя Дипы он отвел глаза, однако губы у него остались приоткрытыми, будто он забыл что-то сказать. Таким образом, поцелуй Мадху застал его врасплох.

Дарувалла хотел бы думать, что девочка всего лишь копировала поведение жены карлика, однако этот поцелуй затянулся. Ведь Дипа не засовывала ему в рот языка, а тут язычок Мадху коснулся его языка. Дыхание девочки несло с собой запах каких-то специй.

Это не походило на лимонные конфеты, а напоминало кардамон. После того как Мадху отодвинулась назад, она в первый раз улыбнулась, и доктор увидел кроваво-красную полоску у нее на губах. Дарувалла лишь немного удивился, когда понял, что девочка-проститутка любит бетель. Это удивление помогло ему побороть прилив крови к лицу. Доктор подумал, что склонность к бетелю наименьшая проблема из всех, стоявших перед девочкой-проституткой.

Встреча в отделе уголовных преступлений

Необычайно зажигательный контакт с Мадху привел к тому, что Дарувалла потерял всякое желание смотреть фотографии, запечатлевшие художественные дарования Рахула по украшению животов убитых потаскух. За двадцать лет тема рисунка совершенно не изменилась и повторяла то, что он увидел на животе мертвой Бет. Прошедшие годы сколько-нибудь серьезно не повлияли на стиль рисунка.

Постоянно насмехающийся слон подмигивал глазом и поднимал кверху бивень. Вода с конца хобота продолжала изливаться в волосы на лобке, а то и на чисто выбритый лобок убитых женщин. Ни долгие годы, ни ужас многочисленных убийств не вдохновили Рахула на нечто более серьезное по сравнению с первой игрой его воображения. Всегда пупок жертвы выступал в роли подмигивающего глаза. Величина пупка убитых — вот то единственное, что различало фотографии. Полицейский детектив Пател заметил, что и рисунки, и убийства заставляли по-новому воспринимать старую затасканную фразу о мозге с одной извилиной. Доктор Дарувалла, который был слишком угнетен, чтобы говорить, лишь согласно кивнул в ответ.

Фарук показал заместителю комиссара полиции две банкноты с угрозами, однако полицейского они совершенно не удивили. Он ждал дополнительных угроз, полагая, что засунутая в рот убитого мистера Лала бумажка — это только начало. Детектив не знал ни одного случая, когда убийца лишь однажды предупреждал свою жертву об опасности. Либо он вовсе вас не предупреждает, либо предупреждает многократно.

Хотя за двадцать лет именно этот убийца никогда никого не предупреждал. Только начиная с мистера Лала, он предпринял нечто вроде вендетты по отношению к Инспектору Дхару и доктору Дарувалле. Заместитель комиссара полиции не считал глупый фильм единственным толчком, изменившим психологическую мотивацию поведения Рахула. Убийцу разъярила какая-то взаимосвязь между Даруваллой и Дхаром, какие-то личные и давние воспоминания. А фильм «Инспектор Дхар и убийца „девочек в клетке“» только усилил давнюю ненависть Рахула.

— Скажите, мне это интересно, знаете ли вы ли ч-н о какого-нибудь хиджру? — спросил детектив Даруваллу.

Доктор не смог сразу ответить на вопрос. Детектив увидел, что он задумался и добавил:

— В картине вы сделали убийцу хиджрой. Что натолкнуло вас на такую идею? Насколько я знаю, известные мне хиджры обычно довольно ласковы. В большинстве случаев это милые люди. Проститутки-хиджры более отчаянные по сравнению с женщинами-проститутками, однако мне не приходило в голову, что они опасны. Может быть, вы знаете кого-то, не являющегося милым человеком? Мне просто интересно.

— Ну, кто-то ведь должен быть убийцей. В этом образе нет ничего из моего личного опыта, — защищался доктор.

— Позвольте мне выразиться более точно, — произнес заместитель комиссара полиции.

Эта фраза привлекла внимание Даруваллы, поскольку он часто вводил ее в сценарии для Инспектора Дхара.

— Вы когда-нибудь знали человека с грудями женщины и пенисом мальчика? По всем сообщениям свидетелей, это довольно маленький пенис. Я не имею в виду хиджру, а говорю о зенана, о трансвестите с женскими грудями и пенисом, — добавил полицейский.

В этот момент Дарувалла почувствовал боль в сердце. Поврежденное ребро пыталось напомнить ему о Рахуле. Ребро кричало, что Рахул и является второй миссис Догар, однако доктор перепутал эту боль с болью в сердце. Его сердце только произнесло: «Рахул! ». Мысль о связи между Рахулом и миссис Догар все еще ускользала от сознания Даруваллы.

— Я знал мужчину, который хотел стать женщиной. По всей видимости, он принимал эстрогены. Может быть, в груди ему имплантировали что-то хирургическим путем, поскольку они выглядели, как у женщины. Однако не знаю, был ли он кастрирован и проводили ли ему другие операции. Предполагаю, что у него имелся пенис, поскольку он выражал заинтересованность в проведении комплексной операции по изменению пола. Он хотел полностью стать женщиной, — ответил Фарук.

— А ему сделали такую операцию?

— Не знаю, потому что не видел его или, может быть, ее в течение двадцати лет, — сказал Дарувалла.

— Вы правильно посчитали, сколько лет прошло с того времени? — спросил детектив.

Снова Фарук почувствовал боль в ребре, которую он ошибочно принял за сильное биение сердца.

— Он мечтал поехать в Лондон для операции по изменению пола. В те годы в Индии такую операцию сделать было чрезвычайно трудно. И сейчас подобные вмешательства не разрешены законом, — уточнил доктор.

— Предполагаю, что и убийца уехал в Лондон. Вероятно, он или она вернулись обратно, — проинформировал доктора полицейский.

— Тот человек, которого я знал, хотел учиться в художественной школе в Лондоне, — промямлил Дарувалла.

В сознании доктора все более явно стали проступать рисунок на животах убитых женщин, хотя фотографии лежали перевернутыми на столе заместителя комиссара полиции. Пател поднял одну из фотографий и взглянул на нее.

— Подозреваю, что его могла принять на учебу не очень престижная художественная школа, — заметил детектив.

Пател никогда не закрывал дверь на балкон, куда еще выходили двери десятка подобных кабинетов. Именно заместитель комиссара полиции завел такой порядок, что никто их не закрывал. Правило не распространялось на период муссонных дождей, когда ветер дул прямо в дверь. В этих условиях любой допрашиваемый не мог впоследствии пожаловаться на то, что его признание добыли посредством избиения. Кроме того, заместитель комиссара полиции мог слышать стук печатных машинок, на которых печатали донесения офицеров полиции. Какофония звуков обозначала собой старания сотрудников и порядок в работе. Он знал: многие из его коллег-полицейских ленились и секретарши их были неряхами — отпечатанные донесения редко выглядели безупречными. Заместитель комиссара полиции положил на стол три рапорта, которые следовало отдать на машинку. Еще один рапорт требовалось отпечатать в срочном порядке, однако он отодвинул в сторону все четыре бумаги и освободил место для фотографий рисунков на животах убитых проституток. Пател настолько хорошо знал эти рисунки, что почувствовал какое-то спокойствие, однако он не хотел, чтобы доктор заметил его легкое отношение к проблеме.

— А того человека не звали как-нибудь вроде Рахул? — спросил детектив.

Такая фраза сделала бы честь лучшим кадрам фильма об Инспекторе Дхаре.

— Рахул Рай, — прошептал доктор Дарувалла, что не уменьшило радости полицейского.

— Могло так случиться, что этот Рахул Рай находился в Гоа? Возможно он посещал там пляжи в период убийства немца и американки, которых вы видели?

Доктор склонился в кресле, будто его скорчила боль от несварения желудка.

— Он жил в моем отеле «Бардез» со своей теткой. Кроме того, следует сказать, что если Рахул сейчас в Бомбее, то он обязательно знает обстановку в клубе Дакуорт. Ведь его тетка являлась членом клуба! — сказал Фарук.

— Являлась? — переспросил детектив.

— Она уже умерла. Думаю, Рахул унаследовал ее состояние.

Заместитель комиссара полиции зачем-то потрогал на фотографии поднятый бивень слона, затем сложил все снимки аккуратной стопочкой. Он всегда знал о существовании в Индии богатых семей, однако, связь уголовного дела с клубом Дакуорт была для него неожиданной. Все эти двадцать лет инспектора сбивало со следа краткое пребывание Рахула в публичных домах трансвеститов на Фолкленд-роуд и Гранд-роуд. Подобные адреса едва ли обычны для членов престижного клуба.

— Разумеется, мне известно, что вы знаете мою жену. Я должен сделать вам очную ставку. Она тоже знает вашего Рахула, что поможет мне сравнить ваши наблюдения, — предложил детектив.

— Давайте позавтракаем в клубе. Может кто-нибудь там знает о нем больше?

— Не задавайте никаких вопросов! — внезапно закричал заместитель комиссара полиции.

Даруваллу обидело то, что на него повысили голос, однако к полицейскому быстро возвратилась его обычная тактичность.

— Мы ведь не хотим предупредить Рахула, не так ли? — сказал Пател, словно обращаясь к ребенку.

Столбы пыли во дворе покрыли листья деревьев, поручни балкона. Металлический вентилятор на потолке кабинета изо всех сил старался вытолкнуть обратно за дверь летевшие пылинки. По столу полицейского мелькали тени проносившихся стрижей с острыми хвостами. Открытый глаз слона на верхней фотографии, казалось, подмечал все эти детали, которые доктор уже не сможет забыть.

— Встретимся за ленчем сегодня? — предложил детектив.

— Мне больше подходит завтрашний день.

Необходимость доставить миссионера в руки иезуитов была хорошим предлогом для отказа. Кроме того, он хотел поговорить с Джулией и найти свободное время, чтобы рассказать все Дхару, которому предстоит завтракать вместе с раненой хиппи. К тому же Джон Д с его потрясающей памятью мог что-нибудь знать о Рахуле.

— Завтрашний день меня устраивает. — Судя по всему, полицейский был доволен. Пател постоянно держал в памяти описание, которое Нэнси дала Рахулу, помнил о его больших руках, державших груди его жены, о красивых, стоявших торчком грудях Рахула, прижавшихся к спине Нэнси, а также о маленьком, мальчишеском пенисе, прильнувшем к ее ягодицам. Все это он постоянно держал в памяти, как и то, что Нэнси описывала ему высокомерного, злого, беспощадного человека со сложным характером, вероятно, даже жестокого.

Доктор Дарувалла только приступил к составлению письменных показаний с описанием Рахула Рая, а детективу хотелось скорее убедиться в правдивости слов жены.

— Опишите мне Рахула одним словом. Скажите первое, что придет вам в голову. Мне это очень интересно, — попросил полицейский.

— Высокомерный, — ответил доктор. Лицо детектива отразило неудовольствие.

— Пожалуйста, попробуйте добавить что-нибудь еще, — попросил он.

— Выше среднего уровня.

— Сейчас описание получилось лучше, — ответил Пател.

— Рахул всех дразнит. Он относится к вам с высокомерием, издевается над вами и оскорбляет вас, довольный собой. Он пользуется своим сложным и утонченным характером, как оружием. Думаю, по своей сущности это очень жестокий человек, — объяснял доктор.

Детектив закрыл глаза и сидел в кресле, улыбаясь, отчего Дарувалла отложил ручку и перестал писать. Заместитель комиссара полиции задвигал пальцами, будто собирался печатать очередное сообщение. Однако пальцы его опускались не на клавиши печатной машинки. Детектив еще раз разложил фотографии, заполнив ими весь стол. Его пальцы прошлись по головам издевающихся слонов, по пупкам убитых проституток, по всем этим безостановочно подмигивающим глазам.

В кабинете под балконом какой-то человек кричал, что он рассказывает правду, однако следователь мягко ему возражал, повторяя слово «ложь». Из клетки во дворе доносился характерный шум — там дрались полицейские собаки.

Дописав показания о Рахуле, доктор вышел на балкон, чтобы взглянуть на собак, которые лаяли изо всех сил. Все полицейские собаки оказались доберманами, которые скопились в единственном затененном углу клетки, заслоненном от солнца вершинами деревьев. На балконе стояла маленькая клеточка с газетой на полу. Доктор наклонился, чтобы поиграть со щенком добермана, узником этой переносной тюрьмы. Щенок подпрыгнул, стараясь привлечь внимание Фа-рука, просунул свою слюнявую темную мордочку сквозь прутья решетки, лизал руки доктора и покусывал его пальцы зубами острыми, как иголки.

— Ты хорошая собака? — спросил Фарук щенка.

Вокруг безумных собачьих глаз торчала ржаво-коричневая шерсть. Такая порода выбрана была для несения службы в полиции Бомбея из-за того, что короткая шерсть больше всего подходит к жаркой погоде. Эти собаки достаточно велики, сильны и быстро бегают. У них прочная и цепкая хватка терьера, хотя по уму доберманы уступают немецким овчаркам.

Молодой полицейский офицер вышел из кабинета, откуда доносился стук, по крайней мере, трех печатных машинок. Настроен он был агрессивно и прочел доктору целую лекцию о том, что испорченного щенка невозможно натренировать для выполнения его задач, что нельзя относится к будущей полицейской собаке как к домашнему любимцу. Когда кто-то говорил с ним таким тоном на языке хинди, Фарук чувствовал свою ущербность — он не мог бегло объясняться на этом языке. *

— Извините меня, — сказал Дарувалла по-английски.

— Нет, нет. Не извиняйтесь! — внезапно закричал кто-то. Оказалось, заместитель комиссара полиции вышел из кабинета на балкон, держа в руках показания Фарука. — Играйте, играйте со щенком, если хотите! — заорал Пател.

— Извините меня, сэр, — произнес инспектор, осознав допущенную ошибку. Однако он не успел юркнуть обратно в свой кабинет, где мирно стучали пишущие машинки.

— Это т ы должен извиниться, потому что говоришь с моим свидетелем! — закричал заместитель комиссара полиции.

Фарук внезапно понял, что он стал «свидетелем». Доктор заработал небольшое состояние, высмеивая полицейских в кинофильмах, но так и не узнал тонкости субординации между офицерами полиции.

— Продолжайте играть со щенком! — повторил Пател доктору, который снова склонился к доберману.

Маленькая собачка только что наложила удивительно большую кучу дерьма на застеленный газетой пол клетки, поэтому внимание доктора было привлечено к этой куче. Потом Дарувалла понял, что видит сегодняшний номер газеты «Таймс» оф Индиа» и что кал добермана попал на статью о фильме «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия». Статья была плохой и враждебной, гадливое впечатление от нее еще усиливалось вонью от собачьего дерьма.

Куча позволяла прочитать немногое, однако и этого оказалось достаточно, чтобы разъярить Фарука. В тексте содержался даже оскорбительный намек на то, что Инспектор Дхар начал заметно полнеть. Как предположил обозреватель, Дхар слишком сильно накачал живот пивом, чтобы соответствовать заявлению киностудии, что Дхар — это бомбейский вариант американской кинозвезды Чарльза Бронсона.

По шелесту страниц доктор определил, что Пател покончил с его письменными показаниями. Детектив стоял от него достаточно близко и видел, что читал Дарувалла. Кроме того, именно он положил газету на дно клетки.

— Боюсь, статья не очень хорошая, — заметил заместитель комиссара полиции.

— Хороших статей никогда не печатают, — буркнул Фарук.

Доктор прошел с полицейским в кабинет и, глядя в лицо детектива, решил, что он не очень доволен написанным.

— Садитесь, — предложил Пател.

Доктор двинулся по направлению к стулу, где он до этого сидел, но полицейский поймал его за руку и подвел ближе к столу.

— Нет, нет. Садитесь на мое место! — попросил он.

Так Фарук оказался в кресле заместителя комиссара полиции, которое было выше стула. С этого места фотографии смотрелись по-другому, от них стало невозможно оторвать глаз. Дарувалла вспомнил день, когда на пляже Чоупатти маленького Джона Д сильно напугала толпа людей и бесчисленные головы слонов, которых тащили в море.

— Они топят слонов! Теперь слоны рассердятся! — закричал ребенок.

По мнению Фарука, зафиксированному в свидетельских показаниях, телефонные звонки с угрозами и описанием смерти его отца шли от Рахула. В трубке звучал женский голос, который пытались подделать под мужской.Это могло соответствовать любому тембру голоса Рахула. Двадцать лет назад он еще менялся, поскольку тогда операция превращения в женщину не была доведена до конца.

Детектива Патела заинтересовала эта деталь, но полицейского насторожил вывод Даруваллы. Слишком невероятно было представить Рахула в роли убийцы старого Ловджи. Слишком велик был временной промежуток между событиями. По мнению полицейского, такого рода предположение ухудшало достоверность письменных показаний доктора, приравнивало их к писанине профана.

— Машину вашего отца взорвали профессионалы. В то время я служил инспектором в полицейском участке Колаба и находился на дежурстве. После звонка с сообщением о взрыве на место происшествия выехали офицеры из отделения полиции района Тар-део. Меня туда не пустили, а потом дело передали в правительственную комиссию. Я знаю, что взрыв готовила группа преступников и что в ней мог участвовать главный садовник, — проинформировал Пател доктора.

— Садовник из клуба Дакуорт? — воскликнул Фарук, который всегда его недолюбливал, хотя и не понимал отчего.

— В то время работал другой садовник. Вы можете вспомнить его, — сказал детектив.

— Вот как! — Фарук все больше чувствовал себя профаном.

— Тем не менее, вероятно, это Рахул угрожал по телефону. Такое предположение не исключается. Однако он не специализируется на взрывах машин, — сказал Пател.

Некоторое время доктор сидел, снова разглядывая историю преступлений, запечатленную рядом фотографий убитых проституток.

— Однако зачем Рахулу ненавидеть меня или Дха-ра? — спросил Дарувалла.

— На этот вопрос в своих показаниях вы не ответили. Вы его даже не затронули. Почему? — Полицейский вопросительно склонил голову.

На этом мужчины расстались — с невыясненным до конца вопросом. Доктор взял такси, чтобы прихватить Мартина Миллса, а детектив Пател снова уселся в кресло заместителя комиссара полиции и уставился в глаза подмигивающих слонов, нарисованных на обмякших животах зверски убитых женщин.

Мотивация поведения отсутствует

Заместитель комиссара полиции подумал, что загадка ненависти Рахула, по-видимому, так ею и останется. Можно выдвигать нескончаемые объяснения, однако они никого не удовлетворяют. Причина ненависти Рахула не проясняется.

Не то что в фильмах об Инспекторе Дхаре. Там все мотивы поведения убийц были ясными и простыми. Не составляли загадки причины ненависти, толкнувшей их к насилию. Жаль, что Рахул Рай не киногерой. Дополнительно к письменным показаниям Даруваллы полицейский имел еще письмо от доктора — запрос от полиции сообщить имена новых членов клуба за последние двадцать лет. Пател забыл, что именно Фарук является председателем комитета по приему новых членов в клуб Дакуорт. Он отправил с запросом младшего инспектора, наказав ему не возвращаться без списка фамилий. Детектив не был уверен, что придется читать все шесть тысяч фамилий. Если повезет, будет несложно найти там родственника тетушки Промилы Рай. Заместитель комиссара полиции еле себя сдерживал, ожидая, когда младший инспектор привезет список.

Детектив сидел за столом, а вокруг в потоках воздуха от потолочного вентилятора танцевали пылинки. Вентилятор беззвучно делал свое дело, но не потому, что обладал совершенной конструкцией — негромкое поскрипывание и стук заглушал постоянный стрекот пишущих машинок, на которых работали секретарши.

Вначале Пател почувствовал прилив сил от той информации, которую сообщил Дарувалла. Никогда еще не удавалось ему подобраться так близко к Рахулу. Теперь убийца обязательно будет схвачен. Его арест казался неминуемым. Однако Пател не хотел поделиться этой радостью с женой, не хотел видеть ее разочарование, поскольку определенные детали остались неясными. Детектив знал: всегда что-нибудь оставалось в тени. Хотя бы это:

«Зачем Рахулу ненавидеть меня или Дхара? » — спрашивал доктор Дарувалла.

Такой вопрос мог принадлежать создателю киносериала о полицейском инспекторе. Тем не менее настоящий детектив поощрил его задать такой обычный вопрос.

Детектив слишком много лет рассматривал фотографии убитых. Его уже тошнило от маленького слоника с поднятым кверху бивнем и гадким выражением глаз, а особенно от животов убитых женщин. Чем вызвана такая ненависть? Чем она обоснована? Вряд ли удастся найти причины. Полицейский считал, что настоящим преступлением Рахула и было отсутствие у него достаточных обоснований своих действий. Что-то в его поведении ускользало, не давалось пониманию. Подобные убийства всегда вызывали ужас своей необъяснимостью. Поэтому Пател был уверен, что жена его непременно разочаруется. Он не станет звонить ей, чтобы не внушать женщине пустые надежды. Если только она не позвонит первая. Зазвонил телефон.

— Нет, моя сладенькая, — ответил детектив.

В соседнем кабинете стало тихо, смолк стук машинки и в более дальнем кабинете. Через некоторое время прекратили стучать все машинки в кабинетах вдоль балкона.

— Нет, я бы сообщил тебе, дорогая, — ответил заместитель комиссара полиции.

Уже двадцать лет Нэнси звонила почти каждый день, задавая ему вопрос, поймал ли он убийцу Бет.

— Да, конечно, обещаю тебе, дорогая, — сказал детектив.

Внизу во дворе взрослые доберманы спали. Механик сделал благое дело, прервав исследование патрульных мотоциклов. Рев моторов этих допотопных устройств стал настолько привычным, что собаки засыпали, не обращая на него внимания. Сейчас же механик перестал увеличивать и уменьшать обороты двигателя, поскольку услышал, как замолкли печатные машинки. Механик по мотоциклам тоже присоединился к онемевшим машинисткам.

— Да, я показал доктору фотографии. Да, конечно, ты была права, моя милая, — говорил с женой полицейский.

В кабинете Патела появился какой-то новый звук. Детектив посмотрел по сторонам, пытаясь определить, откуда он. Не сразу до него дошло — не слышно перестука печатных машинок, зато скрипит и постукивает наверху вентилятор. В непривычной тишине ухо уловило, как терлись заржавевшие металлические колесики тележек с горячими завтраками на улице Даббахай Навроджи. Продавцы выезжали, чтобы развезти их в офисы вдоль дороги.

Заместитель комиссара полиции знал, что коллеги-полицейские и их секретарши слушали каждое его слово, поэтому он понизил голос и стал шептать в телефонную трубку:

— Дорогая, дела чуть-чуть получше, чем ты подумала вначале. Доктор не только видел трупы, но знает также и самого Рахула. И Дарувалла и Дхар знают, кто он такой, что он или она представлял собой в прошлом. Нет, дорогая. Они не видели его уже двадцать лет.

Затем детектив еще немного послушал свою жену, внимая скрипу вентилятора и далеких тележек для горячего завтрака.

— Но я никогда не отвергал твоих теорий! — внезапно закричал в трубку полицейский. Впрочем, тут же в его голосе снова появилась знакомая покорность, которая очень сильно оскорбляла его коллег. Все сотрудники восторгались Пателом, однако они не могли понять мотивы исключительно сильной любви полицейского к жене. Точно так же нельзя было распознать причины исключительно сильной ненависти Рахула. Вероятно, людям не дано знать, откуда она, любовь и ненависть. Эта загадка вынуждала офицеров полиции и их секретарш наблюдать за половодьем чувств в этой непонятной, иррациональной любви.

— Нет, конечно, я не сержусь. Прости, если я говорил так, словно сердился, дорогая, — спохватился заместитель комиссара полиции.

И офицеры, и их секретарши готовы были прийти ему на помощь. Им не было дела до информации, относящейся к убитым проституткам. Они знали, что свидетельства происшествий с этими женщинами всегда лежали недалеко от Патела, в верхнем ящике его стола. Но патетический тон обращения полицейского к любимой жене заставил механика по ремонту мотоциклов убрать руку с регулятора газа.

В кабинете Пател перекладывал фотографии в верхний ящик стола, а сердце его разрывалось от страданий. Он всегда складывал снимки строго в том порядке, как рассматривал, исходя из времени преступлений.

— Я тоже тебя люблю, дорогая, — сказал детектив в трубку.

Он всегда ждал, пока Нэнси повесит ее первой. Затем "детектив с силой задвинул ящик стола и бросился на балкон. Пател застал врасплох всех полицейских и секретарш — ни одна еще не начала печатать, когда он заорал громовым голосом:

— У вас что, закончились дела, которые надо выполнять? У вас пальцы отвалились? Разве больше не убивают? Неужели преступления остались в прошлом, а вы все отправились на каникулы? Разве нет ничего интереснее, чем слушать мой разговор по телефону? — надрывался Пател.

Опять бешено застрекотали печатные машинки. Детектив знал: большинство напечатанных в первый момент слов окажутся бессмысленными. Внизу во дворе опомнились доберманы, начали невесело лаять. Механик забрался на ближайший мотоцикл и подпрыгивал, нажимая на стартер, но не достигая никакого результата. Двигатель кашлянул, будто ткань прошелестела по вращающимся спицам в колесе.

— Выпусти масло из карбюратора, там слишком много воздуха! — закричал Пател механику, который сразу же занялся карбюратором, но одну ногу все же не снял со стартера. Мотор завелся, и механик так сильно нажал на газ, что ужасный грохот перекрыл лающих собак.

Заместитель комиссара полиции ушел с балкона в кабинет, сел в кресло и закрыл глаза. Постепенно он стал сонно кивать головой, будто нашел правильный ритм или мелодию в ударах печатных машинок. Он не сказал Нэнси, что завтра им придется завтракать в клубе Дакуорт с Даруваллой и, может быть, с Инспектором Дхаром. Пател поступил так совершенно сознательно, потому что знал, как эти сведения ее озаботят или заставят расплакаться. Для Нэнси они могут обернуться одной горестной, долгой, бессонной ночью.

Нэнси ненавидела общество. К тому же у нее развилась непонятная неприязнь к сценаристу и к самому Инспектора Дхару. Детектив понимал, что чувства жены не имели логического обоснования, как и ее обвинения Джона и Даруваллы, которые не смогли понять, насколько тяжелую травму нанесли ей в Гоа. Полицейский допускал, что Нэнси может быть стыдно в компании доктора Даруваллы и Дхара. Женщина не могла представить, что может встретиться с кем-то, кто знал ее в те далекие годы.

Детектив решил утром сказать жене о завтраке в клубе Дакуорт, пусть она хорошо выспится за ночь. К тому же у него остается еще знакомство с именами новых членов клуба. Вдруг он узнает, кем стал Рахул или кем он прикидывается в настоящее время? Коллеги заместителя комиссара полиции и их секретарши не расслаблялись до тех пор, пока его печатная машинка не влилась в общую какофонию на этаже.

У коллег Патела отлегло от сердца: твердые удары по клавишам говорили о том, что заместитель комиссара полиции пришел в нормальное состояние духа, а может быть, совсем спокоен. Младшим по чину полицейским даже нравилось думать, что Пател перепечатывал их неуклюжие рапорты. Они знали, после обеда начальник возвратит им старые рапорты. В новых, переделанных, будут введены замечания, описывающие их многочисленные недостатки, поскольку, по мнению Патела, ни один из офицеров не мог написать нормальный рапорт. А секретарш ожидал разнос за допущенные ошибки. Поскольку заместитель комиссара полиции не выносил секретарш, он печатал сам.

Мартина тошнит от его матери

Известно, что трахома — одна из самых распространенных причин потери зрения. В своей начальной фазе, при конъюнктивите и заражении глаз хламидиями, болезнь излечима. У Ганеши была эта стадия. Офтальмолог Джиджихой прописал трехнедельный курс таблеток тетрациклина и тетрациклиновой мази. Больные глаза «слоновьего мальчика» должны очиститься и прийти в норму. Офтальмолог был настроен оптимистично.

— Вот видите, мы уже сделали мальчику маленькое благодеяние. Это было несложно, не так ли? — спросил будущий священник Даруваллу.

В этот момент доктор не разделял его радости. Доктор чувствовал себя предателем, поскольку они ехали в такси, не принадлежавшем ни Вайноду, ни даже его компании. И водитель был неопытный, он предупредил их, что не знает Бомбея. Перед тем, как поехать в район Мазагаон, они высадили мальчика-попрошайку у пляжа Чоупатти, о чем он просил их. Дарувалла не удержался и сказал Мартину Миллсу, что маленький калека, несомненно, намерен продать те вещи, которые ему купили на Фэшн-стрит.

— Вы так думаете? — спросил схоластик.

— Он, наверное, продаст не только вещи, но и тетрациклин и, вероятно, ослепнет еще до того, как сможет увидеть цирк, — безжалостно добавил Фарук.

Сопровождая миссионера в храм Святого Игнатия, Дарувалла заметил, что его переполняет желание делать неприятные замечания. Он не мог остановиться и решил, что пришел конец сценариям об Инспекторе Дхаре. Он также решил созвать пресс-конференцию, на которой возьмет на себя вину за создание этого образа.

В мрачном беспокойном настроении, испытывая дискомфорт оттого, что за рулем неопытный водитель — доктор вообще не любил поездок по Бомбею даже с Вайнодом — он до смерти испугался, когда их такси едва не сбило пешехода. Однако дорожный инцидент совсем не сказался на Мартине Миллсе, озабоченном в эту минуту своей лекцией о джайнизме, который он объявил предшественником индуизма. Ведь джайны абсолютно чисты — они не только не едят мяса, но также и яйца, не убивают даже мух, а плавают каждое утро. Мартин надеялся на такое счастье — встретить какого-нибудь джайна. Видно было, что он уже не думает о хаосе случившихся событий, а может быть, совсем забыл их.

Совершенно не вынося молчания, миссионер от джайнов перешел на опостылевшую Фаруку тему о Ганди. Фарук размышлял, как бы ему отвлечь Миллса. Не сказать ли, что Ганди он предпочитает древнего воина Шивайи. Однако не стоило придерживаться библейской заповеди и подставлять другую щеку, вляпавшись в дерьмо разговора о Шивайи! Но Миллс сам его выручил, доктору не пришлось воспользоваться заготовленным приемом — миссионер еще раз переменил тему разговора.

— Мне лично более интересен Шриди Сай Баба, — сказал он.

— О да, это — Иисус Христос из штата Махараштра, — развеселился Фарук.

Сай Баба считается покровителем многих артистов цирка. Акробаты носят на шее маленькие медальоны с его изображением, что равносильно медальону Святого Кристофера. В жилых помещениях труппы «Большого Королевского цирка» и цирка «Большой Голубой Нил» висели календари с ликом Шри Сай Баба, а его храм находился в штате Махараштра.

— Очень явная параллель с Иисусом Христом, хотя Сай Баба был юношей, когда на него обратили внимание, а умер почти девяностолетним стариком, кажется, в 1918 году, — начал миссионер.

— Судя по фотографиям, я всегда думал, что он немного напоминает Ли Марвина, однако это Ли Мар-вин из штата Махараштра, — сказал Фарук.

— Какой еще Ли Марвин! Он нисколько не похож на Шри Сай Баба, — запротестовал иезуит.

Доктор сделал попытку прервать набирающую силу лекцию фанатика о параллелях между христианством и культом поклонения Сай Баба, обратившись к рассказу об ужасном номере с качелями, из-за которого Вайнод упал на изумленную публику в цирке «Большой Голубой Нил», где было посредственно все, кроме его названия. Таким образом Дарувалла подводил Мартина к мысли, что в будущем опасные трюки со слона-ми могут ожидать в цирке потерявшую невинность Мадху и обезображенного слоном Ганешу. Однако опасения доктора не спровоцировали миссионера на повторное утверждение, что недостатки любого цирка бледнеют при сравнении с теми трудностями, с которыми в Бомбее сталкиваются проститутки или нищие.

Но Мартин Миллс оставил тему об Иисусе Христе из штата Махараштра так же быстро, как он перевел разговор с Ганди на Сай Баба.

Интерес к новой теме возник у миссионера, когда они проезжали стенд с рекламой зубной пасты и с надписью: «Вы полощете рот, когда чистите зубы? »

— Вы только посмотрите! — закричал Миллс. Водитель такси настолько испугался крика, что еле увернулся от грузовика, перевозившего баночки газированного напитка «Тамз Ап». Красный грузовик напоминал цветом пожарную машину.

— Очень важно правильно использовать слова в английском языке. Меня заботит то, что в цирке английский у Мадху и Ганеши ухудшится. Есть ли там кто-нибудь, кто будет учить их языку? — озабоченно спросил будущий священник.

— А для чего им в цирке знание английского языка? — спросил Фарук.

Он-то знал: совершенно бесполезно думать, будто Мадху знает английский язык настолько, что ее знания могут «ухудшиться». Другое дело Ганеша. Дарувалла до сих пор не понимал, откуда нищий знал английский и довольно хорошо воспринимал его на слух. Неужели кто-то его учил этому? Может быть, миссионер предложит, чтобы Ганеша учил Мадху? Однако Мартин Миллс не стал ждать, пока доктор начнет развивать свой тезис о том, что английский язык в цирке не даст детям никаких преимуществ.

— Знание английского языка всегда и везде помогает любому человеку. Когда-нибудь он станет единым языком всех людей на планете, — заявил будущий учитель английского в колледже Святого Игнатия.

— Искаженный английский и без того является языком всего мира, — с отчаяньем сказал Дарувалла.

Миссионера нисколько не заботила перспектива возможного уродства детей, однако этот идиот хотел, чтобы они правильно говорили по-английски! Когда машина проезжала мимо госпиталя акушерства и гинекологии, принадлежавшего доктору Вора, Фарук обнаружил, что их водитель заблудился. Этот ублюдок сделал внезапный поворот и чуть не был сбит крытой грузовой машиной оливкового цвета, принадлежавшей спастическому обществу Индии. Буквально через секунду, как показалось доктору, однако прошло гораздо больше времени, Дарувалла понял, что сам потерял ориентировку, поскольку они уже проезжали мимо здания газеты «Таймс оф Индиа».

— Мы можем сделать для детей подписку на эту газету, чтобы ее присылали в цирк. Разумеется, нам следует настоять, чтобы для чтения им ежедневно предоставляли по крайней мере один час, — объявил Мартин Миллс.

— Разумеется, — ответил Дарувалла, чтобы не молчать.

Доктор подумал, что сейчас потеряет сознание — их шофер пропустил нужный поворот на улицу Сэр Джей-роуд.

— Мне самому нужно бы читать ежедневную газету. Когда ты иностранец, местная газета лучше всего подскажет, как ориентироваться в обстановке, — не утихал миссионер.

Мысль о том, что «Таймс оф Индиа» способна выступить в этой роли, заставила Фарука подумать, что остановить миссионера поможет лобовое столкновение с приближающимся двухэтажным автобусом. Но через некоторое время они оказались неподалеку от храма Святого Игнатия. Цель поездки была рядом. По необъяснимой причине доктор приказал водителю повернуть в сторону и проехать через трущобы по дороге Софиа Зубер.

— Когда-то это t Mecro использовали для съемки фильма. Здесь ваша мать потеряла сознание, когда ее вначале понюхала, а потом облизала корова. Разумеется, в это время она была вами беременна. Думаю, вы не раз слышали эту историю, — обратился доктор Дарувалла к Мартину Миллсу.

— Пожалуйста, остановитесь! — закричал вдруг миссионер.

Водитель нажал на тормоза, однако еще до полной остановки машины Миллс открыл заднюю дверь и его вырвало на улицу. Из-за того, что в трущобах ничего не проходит незамеченным, несколько жителей трусцой побежали за замедлявшим ход такси. Водитель, испугавшись, увеличил скорость, чтобы оторваться от преследователей.

— После того, как ваша мать потеряла сознание, случились беспорядки. По-видимому, всеобщее возмущение вызвал вопрос, кто кого лизал. Ваша мать — корову, или корова — вашу мать, — продолжал Дарувалла.

— Пожалуйста, остановитесь. К водителю это не относится. Пожалуйста, не упоминайте о моей матери, — простонал Мартин.

— Извините меня, — повинился доктор, ликуя в душе. Наконец он нашел тему разговора, которая сделала его победителем!

Несколько кобр

Для заместителя комиссара полиции Патела день выдался таким же напряженным, как и для доктора Даруваллы, но не столь хаотичным. Полицейский с легкостью исправил первый рапорт, лежавший у него на столе, об убийстве в гостинице «Суба». В конце концов выяснилось, что это самоубийство. Рапорт следовало переписать заново, поскольку дежурный офицер неверно расценил записку молодого самоубийцы, решив, что здесь — ключ к поиску убийцы. Позже мать умершего опознала почерк сына. Заместитель комиссара полиции мог не наказывать дежурного офицера, поскольку содержание записки не походило на письмо самоубийцы.

ИМЕЛ СЕКС С ЖЕНЩИНОЙ, КОТОРАЯ ПАХЛА НАПОДОБИЕ МЯСА. НЕ ОЧЕНЬ СВЕЖЕГО.

Что касается второго рапорта, то в этом случае заместитель комиссара полиции отнесся к его автору, младшему инспектору, с меньшей симпатией. Того вызвали в английское женское учебное заведение «Александрия», где в туалете нашли якобы изнасилованную и убитую студентку. Однако, приехав туда, полицейский обнаружил девушку в добром здравии. Она полностью пришла в себя от того, что вызвавшие полицию описали, как «смерть», и стала яростно опровергать утверждение о том, что ее изнасиловали. На самом деле оказалось, что у нее прошла первая менструация, поэтому девушка потеряла сознание от вида собственной крови, когда вышла в туалет посмотреть, что с ней происходит. Там ее и обнаружила истеричная преподавательница, приняв кровь за доказательство изнасилования девственницы. Учительница решила, что девочка мертва.

Рапорт следовало переписать из-за того, что младший инспектор не мог заставить себя написать о том, что у бедной девочки пришли «месячные». В беседе он признался, что его рука не подымается написать слово «менструация», настолько это, с его точки зрения, безнравственно. Полицейский добавил, что даже неспособен произнести это слово, в силу "чего ошибочное сообщение об изнасиловании и убийстве в рапорте называлось «случаем первого кровотечения женщины».

Детективу Пателу пришлось напомнить себе, что после двадцати лет совместной жизни с Нэнси многие представления о морали его коллег-полицейских кажутся ему нелепыми, однако он воздержался от слишком суровой оценки младшего инспектора.

Третий рапорт имел отношение к Дхару. В ранние утренниечасы на Фолкленд-роуд случилась большая драка, в которой телохранитель Дхара (этот чертов карлик) избил нескольких хиджр — двое из них все еще находились в госпитале, а одному из четырех выпущенных из больницы хиджр наложили гипс на поломанную кисть руки. Двоих проституток-трансвеститов убедили не выдвигать обвинений против карлика, которого допрашивавший офицер называл «почти личным охранником», поскольку такое словосочетание часто упоминалось в разговоре между полицейскими. Рапорт оказался составлен по-дурацки, поскольку та часть сообщения, где говорилось о нападении на Инспектора. Дхара и о приходе ему на помощь Вайнода, была оформлена лишь в виде небольшого вступления. Кроме того, неизвестно, что делал Дхар в этом месте, поэтому рапорт оставался еще «сырым» и не годился для вышестоящих начальников. И третий рапорт следовало переписать.

Заместитель комиссара полиции сделал себе отметку — выяснить, с какой целью Дхар там оказался. Если этот дурак хотел переспать с проституткой, то его финансовые возможности позволяли найти дорогую девочку по вызову, что гораздо безопасней. Детектива этот инцидент поразил, он явно противоречил характерному образу известного киноактера. Было бы смешно, если бы Инспектор Дхар оказался гомосексуалистом, подумал Пател.

В полицейских буднях трагичное соседствует с комичным. Четвертый рапорт поступил в отдел уголовных преступлений из отделения полиции района Тардео. По крайней мере шестерых змей кто-то выпустил на волю около храма Махалакшми, однако сообщений о нападении на людей пока не поступало. Дежурный офицер отделения полиции района Тардео приложил к рапорту фотографии, и детектив Пател узнал на них широкую лестницу, ведущую к храму Махалакшми. На самом ее верху стоял большой павильон, где молящиеся покупали кокосовые орехи и цветы, которые они вручали священникам, и где оставляли свои сандалии и туфли. Вся лестница, как увидел Пател, была усыпана брошенной обувью, что свидетельствовало о панике, с какой толпа бежала по ступеням. Так всегда бывает на месте беспорядков, поскольку люди сами сбрасывают обувь на бегу или наступают на пятки впереди бегущих.

На фотографиях обычно многолюдная лестница перед храмом была пуста, прилавки для цветов и кокосовых орехов разгромлены. Всюду только сандалии и туфли! У основания лестницы, ведущей к храму, детектив Пател заметил высокие плетеные корзины, в которых держали кобр. Корзины были перевернуты и, естественно, заклинатели змей убежали с остальной толпой. Но куда же делись кобры?

Заместитель комиссара полиции представил эту ужасную сцену — вопят бегущие люди, а змеи расползаются в стороны. Детектив подумал, что обычно кобры заклинателей змей не имеют ядовитых зубов, однако укусить они все же могут.

Фотографии не давали полной картины преступления. Что там случилось? Бросил ли кобру один заклинатель змей на другого? Споткнулся ли турист о корзинку с кобрами? В секунду змеи оказались на свободе, и толпа побежала, бросая свою обувь. В чем же заключалось преступление?

Заместитель комиссара полиции вернул рапорт о змеях в отделение полиции района Тардео. Разбежавшиеся кобры были их проблемой. Возможно, ядовитых зубов у них не было. Если змеи принадлежали заклинателям, то по крайней мере они были прирученными. Но даже шесть змей в районе храма Махалакшми и вполовину не представляли такой угрозы, как один Рахул.

Фарук получает вдохновение в миссии

К удивлению Фарука, за монастырской оградой Мартин Миллс продемонстрировал послушание хорошо дрессированной собаки. «Скромность во взоре», которой в прошлом так восторгались, не сходила с его лица. Теперь он гораздо больше походил на монаха, чем на иезуита. Доктор представил, что отец-ректор, отец Сесил и брат Габриэль ожидали увидеть шумного клоуна в гавайской рубашке, и его разочаровало то почтительное отношение, с которым они приветствовали будущего священника. В мятой, дешевой одежде, приобретенной на Фэшн-стрит, с побитым и испещренным шрамами лицом, с прической, как из концентрационного лагеря, Мартин Миллс произвел на них серьезное впечатление.

Доктор задержался в миссии, поскольку искал возможность поговорить с отцом Джулианом. Он хотел предупредить его, что Мартин Миллс сумасшедший. Однако потом Фарук начал сомневаться, следует ли ему вмешиваться в судьбу только что прибывшего человека. К тому же он не мог поговорить с отцом-ректором наедине — они приехали, когда учащиеся только закончили ленч. Отец Сесил и брат Габриэль, чей общий возраст превышал 145 лет, спорили, кому нести чемодан новичка, и отцу-ректору пришлось ознакомить Мартина с миссией. Дарувалла сопровождал их сзади.

Окончив этот колледж, Фарук лишь изредка и недолго бывал здесь. В холле перед входом были вывешены списки выпускников. Государственный сертификат об окончании средней школы выдавался после сдачи экзаменов. С бесстрастным интересом Фарук осмотрел эти списки. В 1973 году колледж Святого Игнатия продемонстрировал свою связь с Испанией: в числе получивших сертификат значился Пикассо. Должно быть, это была идея брата Габриэля. Фотография художника висела среди фотографий выпускников, будто Пикассо также сдал все экзамены. Под ней только красовалась приписка: «Пикассо отошел в мир иной».

В списках выпускников 1975 года упоминалась 300-летняя годовщина коронации Шивайи. В списках выпускников 1976 года отмечалось проведение Олимпийских игр в Монреале. В 1977 году оплакивалась смерть Чарли Чаплина и Элвиса Пресли, чьи фотографии также соседствовали с фото выпускников. Сентиментальность в духе составителей календарей выступала в содружестве с религиозным и националистическим энтузиазмом. В зале перед входом статуя Святой Девы, стоявшая ногами на голове змея с яблоком во рту, превышала человеческий рост. Казалось, она срывает злобные замыслы искусителя и изменяет содержание Ветхого Завета. На стене холла рядом висели портреты Папы Римского и молодого Джавахарлала Неру.

Под влиянием прошлого, сокрушаясь по поводу того, что не смог впитать в себя все высоты культуры, Фарук почувствовал, как уменьшается его решимость поговорить с отцом-ректором о Мартине Миллсе. Зачем кого-либо предупреждать? Все здесь говорило о выживании, видимо, под благодатным влиянием самого Игнатия Лойолы. Кроме того, везде и во всем господствовали скромность и раскаяние.

Фарук подумал, что культ матери определенно помогает католикам в Бомбее и в других частях Индии, где они преуспевают. Ведь почитание Непорочной Девы — не один ли еще вариант культа матери, не так ли? Матерь Божия явно превосходила всех в скульптурной группе даже в этом колледже, где обучались только мальчики.

В списках выпускников Дарувалле лишь изредка попадались английские имена, однако, хорошее знание английского при поступлении было главным требованием. От каждого выпускника колледжа ожидалось безупречное владение этим языком. Преподавание, все письменные работы, общение учащихся между собой — все на английском.

Фарук подошел к фотографии, запечатлевшей последнюю поездку младших школьников. На всех мальчиках белые рубашечки и голубенькие галстуки, голубенькие шорты и такого же цвета гольфы. Только туфли были черными. «Наши юниоры, карлики, полукарлики и т. д. », — прочел доктор подпись под снимком и ему не понравилась эта аббревиатура.

В медицинском пункте на койке скрючился от боли в животе мальчик, над ним висела серийная фотография заката солнца над мавзолеем Хаджи Али. И здесь подпись, сопровождающая заход небесного светила, поразила Фарука. Такая же заумная, как все, что изрекал Мартин Миллс: «Ты живешь лишь однажды, но если ты живешь правильно, то этого достаточно».

На этаже, где проходили музыкальные занятия, Даруваллу остановило странное звучание фортепиано и чье-то фальшивое пение. Он так и не узнал песню, а ведь это была известная «Мягко катись, любимая колесница». Урок вела и пела незамужняя учительница английского языка по имени мисс Тануя. Фарук услышал, как отец Джулиан объяснял Мартину Миллсу, что сейчас очень популярен доказавший свою эффективность метод изучения иностранного языка при помощи заучивания песен. Фарук прислушался. Лишь несколько детей подпевали учительнице, остальные что-то невнятно бормотали под аккомпанемент дрожащего голоса мисс Тануя. Прав ли отец-ректор, спросил себя Дарувалла. Но может, проблема не в методе обучения, а в самой учительнице?

Она напомнила доктору тех индианок, которых безобразит европейская одежда. Мисс Тануя носила эту одежду без всякой естественности и была в ней нелепа. Может быть, дети не могли петь песню о колеснице, поскольку их удручал внешний вид и несоответствующая стилю одежда учительницы. Похоже это отметил даже Мартин Миллс. Судя по всему, женщина никак не может выйти замуж. Фарук машинально и без снисхождения отмечал в ней те несуразности, которые бросались в глаза. Очень круглое светло-шоколадное лицо, на котором странно смотрелись угловатые очки. Загибающиеся кверху дужки очков украшали маленькие бриллианты. Вероятно, Тануя думала, что такая оправа скрасит ее круглое, полное лицо.

Фигура учительницы напоминала полноватые фигуры молодых студенток. Ее темная юбка слишком сильно обтягивала бедра, длина юбки явно не соответствовала росту: мисс Тануя была коротышкой и юбка как бы срезала наполовину ее ноги. У Даруваллы сложилось впечатление, что полные колени женщины на самом деле являлись сжатыми кулаками, а маленькие полные ножки были руками.

Блузка переливалась голубовато-зелеными сполохами, словно блики воды в пруду. Хотя самыми эффектными у этой женщины были ее округлые формы, она надела лифчик, который ее уродовал. На основании своих малых сведений об этом предмете, Дарувалла определил устаревший фасон, форма чашечек у него больше годилась для защиты от ударов шпаги при фехтовании, чем для подчеркивания естественной красоты груди. Между сильно приподнятыми кверху и явно выпиравшими грудями мисс Тануи свисало распятие. Складывалось богохульное впечатление, что Христос на кресте переносил мучения и от поклонов на обширных и приподнятых грудях учительницы.

— Мисс Тануя преподает у нас вот уже много лет, — прошептал отец Джулиан.

— Понятно, — сказал доктор Дарувалла, а Мартин Миллс лишь вытаращил глаза.

Затем они прошли в класс самых маленьких учеников начальной школы. Малыши спали, положив головы на парты. Интересно, по классификации этого учебного заведения они относились к категории «карликов» или «полукарликов», подумал Фарук и услышал, как ректор спросил нового миссионера:

— Вы играете на фортепиано?

— Я всегда хотел научиться играть, — ответил будущий священник.

Дарувалла прикинул, что, вероятно, этот сумасшедший сможет упражняться в игре на музыкальном инструменте в промежутках между изучением обстановки по сообщениям «Таймс оф Индиа».

Для того, чтобы переменить тему разговора по причине отсутствия каких-либо музыкальных талантов, схоластик спросил отца-ректора об уборщиках, которые встречались в миссии в великом множестве. Как мужчины, так и женщины подметали помещения и чистили туалеты. Миссионер предположил, что эти люди из касты неприкасаемых.

Отвечая на его вопрос, ректор упомянул слова «бханги» и «маитрани». И тут Миллс оказался более подготовленным для работы в миссии, чем предполагал отец Джулиан.

— Дети этих людей учатся в колледже? — к удовольствию доктора напрямую спросил ректора Миллс.

— Ну, нет… Вы понимаете, это было бы для нас не совсем подходящим, — стал объяснять отец Джулиан.

Фарука поразило, насколько умело новый миссионер прервал отца-ректора, начав описывать «спасение» нищего калеки и девочки-проститутки. Таков был метод Миллса по продвижению вперед маленькими шагами: этими шагами миссионер будто закружил отца-ректора в ритме вальса. Вначале — работа в цирке вместо жизни попрошайки или проститутки. Затем — овладение английским языком в таких «цивилизованных формах, как это требуется». А после всего — «интеллигентное обращение в христианство» или, как это еще называл Миллс, «просвещенная жизнь во Христе».

На перемене старшеклассники во дворе наслаждались дикой и беззвучной битвой, забрасывая друг друга грязью. Доктора поразило, насколько спокойно отнеслись иезуиты к этому нарушению порядка. Они спрашивали и выслушивали ответы с такой концентрацией внимания, будто львы, обложившие жертву. »

— Но, Мартин, наверняка вы не будете приписывать себе заслуги по обращению этих детей в христианство? Я имею в виду, если в конце концов они придут в лоно церкви, — сказал отец Джулиан.

— Конечно, не буду. Но что вы этим хотите сказать? — удивился Мартин.

— Только то, что мне так никогда и не удалось узнать, обратил ли я лично кого-нибудь в христианство. Если дети придут в лоно церкви, то случится это не из-за вас, а лишь по воле Бога. Вы к этому не причастны, не стоит гордиться, — сказал отец-ректор.

Слушая их, доктор Дарувалла размышлял, не в этом ли состоит обет послушания?

Когда отец Джулиан повел Мартина в его келью, Фарук дал волю воображению и представил камеру тюрьмы с вмонтированными в стены приспособлениями для укрощения плоти. Сам он продолжал прогулку по колледжу, желая вновь увидеть спящих детей — больше всего здесь понравился ему вид дремлющих малышей, положивших головы на парты. Он ничего не запомнил о собственном обучении в колледже, завершившемся так невообразимо давно.

Дарувалла снова заглянул в младший класс, однако был строго встречен учителем, которого он не заметил раньше. Как будто его присутствие в дверном проеме могло помешать детям. На этот раз Фарук заметил открытую проводку выключенных ламп дневного света, а также открытую проводку включенного потолочного вентилятора. Над классной доской на неподвижных металлических струнах как кукла-марионетка висела еще одна статуя непорочной Девы Марии. Ему показалось, что Матерь Божия либо покрыта льдом, либо припорошена снегом. Но это вентилятор поднял вверх пыль от мела, и она осела на статую.

Доктор стал развлекаться тем, что читал все попадавшиеся ему на глаза объявления и надписи. Он увидел призыв группы социального призрения о «помощи менее преуспевающим братьям и сестрам». Для заблудших душ предлагались очищающие молитвы. Дарувалле понравилось место, куда поместили огнетушитель марки «Минимакс»: его повесили на стене позади статуи Христа с больным младенцем на руках. Рядом с инструкцией о работе огнетушителя висела разлинованная страничка из тетради, где детская рука вывела: «Благодарю тебя, Христос, и всегда помогающая нам Матерь Божия».

Вид огнетушителя добавил ему уверенности. Каменное здание миссии воздвигли в 1865 году и много позднее установили лампы дневного света, потолочные вентиляторы, провели огромную сеть опасной с точки зрения пожарников электрической проводки, так что здесь имелась большая вероятность возгорания и огнетушитель был необходим.

Фарук попытался ознакомиться со всеми кружками, которые мог посещать примерный христианин. Сообщалось о заседании чтецов литургических молитв, о сборе членов братства креста (чтобы «увеличить политическую сознательность членов братства»). По программе «Католическое образование для взрослых» в этом месяце предлагалась тема «Современное положение христиан в странах с другими главными религиозными конфессиями». Занятия в центре «Надежда жива» в этом месяце проводились под управлением доктора Юсуфа Мечента. Дарувалла недоумевал, что означают слова «под управлением». Для членов «Корпуса службы у алтаря» устраивался вечер «Узнай друг друга поближе», и Фарук почему-то предположил, что это будет очень мрачная встреча.

Проходя под арку балкона второго этажа, доктор удивился видимой незаконченности и несимметричности кусочков стекла в витраже. В часовне с иконами Дарувалла захлопнул сборник с гимнами, когда наткнулся на гимн «Принеси мне масло». Затем из этого сборника он вытащил закладку, посвященную юбилейному году миссии Святого Игнатия, где говорилось о «бескорыстном труде по воспитанию молодого поколения на протяжении 125 лет» и где встретилось ему слово «всемирноутверждающий», смысл которого Фа-руку был недоступен.

Дарувалла снова открыл сборник гимнов, однако его обидело название сборника «Книга песен харизматического возрождения Индии». Он и не знал, что проводится какое-то возрождение! После этого Фарук отложил сборник гимнов и взял молитвенник, но не продвинулся дальше первой строки начальной молитвы: «Храни нас, Боже, как зеницу своего ока». Затем он обнаружил книгу «Намерения святого отца на 1990 год». На январь намечался диалог между католиками и англиканской общиной для достижения единства христиан, на февраль — молитвы за тех католиков, которые подвергались словесным оскорблениям либо преследованиям во многих районах мира. В марте верующим предлагали представить более реальные свидетельства поддержки нуждающихся и поддержки для «нищеты Евангелия». Фарук не стал читать того, что относится к апрелю, его остановила фраза о «нищете Евангелия». Доктор почувствовал себя со всех сторон окруженным бессмысленными словами.

Даже собранная братом Габриэлем коллекция икон не произвела на него особого впечатления, хотя эта комната в миссии Святого Игнатия считалась достопримечательностью Бомбея. Изображения показались Фаруку темными и мрачными. На стене висело «Восхваление волхвов», выполненное украинским художником в XVI веке, «Усекновение головы Иоанна Крестителя», нарисованное в XV веке художником Северо-Западной части России. «Тайная вечеря», «Распятие Христа», «Снятие с креста», «Помещение тела в пещеру», «Воскресение», «Вознесение» — все эти иконы по мотивам Страстей Господних с XIV по XVIII век выполнили художники новгородской, московской, византийской и других школ живописи. На одной из подписей под иконой значилось: «Успение Пресвятой Богородицы». Это доконало Даруваллу — он не понимал значение слова «успение».

Из комнаты с иконами доктор побрел в кабинет отца-ректора, на закрытой двери которого он увидел сооружение, напоминающее доску с дырками и колышками для счета при игре в бридж. С помощью таких дырочек и колышков отец Джулиан сообщал о своем местонахождении и времени прихода: «скоро буду», «не беспокоить», «в архиве», «буду поздно», «вернусь к ужину», «уехал из Бомбея». В этот момент Дарувалла понял, что это к нему должна относиться надпись «уехал из Бомбея». Да, он здесь родился, но это вовсе не означало, что он является местным жителем.

Звонок, возвестивший об окончании уроков, донес до сознания Фарука, что уже три часа. Он вышел на балкон второго этажа и стал наблюдать, как учащиеся бегают по пыльному двору. Их увозили из колледжа на машинах и автобусах. Приходили матери или служанки, чтобы забрать детей домой. Глядя на них с балкона, Дарувалла решил, что это самые толстые дети из всех виденных им в Индии. Однако менее пятидесяти процентов детей в колледже не были и наполовину такими же толстыми, как он сам. Именно тогда доктор решил не вмешиваться в фанатичную жизнь нового миссионера. Это столь же бесполезно, как кончать жизнь самоубийством, прыгая с балкона на глазах у таких безжалостных детей.

Фарук знал, что ни одно должностное лицо в миссии не спутает Мартина Миллса с Дхаром. Иезуиты не любили бестолковые индийские фильмы, сделанные в так называемом «Болливуде». Святых отцов не вдохновляли молодые женщины в мокрых сари, супергерои и враждебные негодяи, насилие и вульгарность, кричащая безвкусица и слащавая сентиментальность, как и случайно сошедшие с небес божества, которые вмешиваются в трагические дела людей. В миссии Святого Игнатия Инспектор Дхар не пользовался популярностью. Однако многие ученики Мартина Миллса смогут обнаружить его сходство с Дхаром, поскольку полицейский инспектор пользовался популярностью среди школьников.

Доктор Дарувалла тянул с возвращением. У него оставались еще дела, но он не мог заставить себя уехать. Фарук не понимал, что бессознательно пишет в уме сценарий. Когда дети разъехались, он вошел в храм Святого Игнатия. Огромный круг с незажженными свечами стоял на центральном столе, напоминавшем размерами стол для трапезы. На самом деле это и был раздвижной стол домашнего типа, который бы больше подошел для прачечной. Справа от стола на кафедре проповедника (Фарук стоял лицом к алтарю) ярко блестел микрофон. На кафедре лежала открытая богослужебная книга и доктор заключил, что пастор приготовил ее для вечерней мессы. Дарувалла не удержался и заглянул в книгу, открытую на втором послании святого апостола Павла к коринфянам.

«Посему, имея по милости Божией такое служение, мы не унываем», — писал этот обратившийся в христианство человек.

Доктор читал дальше:

«Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся;

Мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем;

Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем».

Фарук прикрыл глаза и почувствовал себя пигмеем. Он сел на скамейку бокового ряда, словно не достоин был из-за отсутствия веры сидеть на месте по центру. Личное его вступление в лоно церкви казалось таким ничтожным и таким давним. В ежедневной беготне он едва помнил о нем. «Вероятно, меня все же укусила обезьяна», — подумал Дарувалла. Фарук заметил, что в храме не было органа. Второе пианино с таким же глухим звуком стояло слева от складного столика, над которым так ярко блестел микрофон.

Далеко за стенами храма слышался шум мопедов, гудение маломощных двигателей и кряканье их чертовых клаксонов. Глаза Даруваллы поднялись к запрестольному образу Христа, висящего на кресте, и к двум знакомым женским фигурам, одиноко стоящим около него по бокам. Должно быть, это Пресвятая Богородица и Мария Магдалина. Каменные фигуры святых в полный рост были воздвигнуты на колоннах в проходах. Каждый святой поддерживал массивные перекрытия, у ног каждого были приделаны обращенные вниз колебательные веера, навевающие прохладу на прихожан.

Дарувалла невольно подметил, что одна фигура каменной святой отошла от колонны и шею ее обмотали толстой цепью, прикрепив цепь к колонне большим стальным кольцом. Доктор хотел бы узнать, кто эта святая. В его представлении все святые женского пола сильно походили на Пресвятую Богородицу, по крайней мере когда их изображали в виде каменных скульптур. Как бы ее ни звали, главное заключалось в том, что святую символически приговорили к повешению, поскольку без цепи вокруг шеи она могла обрушиться вниз на скамью и покалечить верующих.

Когда Дарувалла начал прощаться с Мартином Миллсом и другими иезуитами, схоластик вдруг попросил рассказать подробности его обращения в христианство. Доктор представил, в каком насмешливом, саркастическом виде отец Джулиан представил ему эту историю.

— О, в этом не было ничего особенного, — честно ответил Фарук, что, вероятно, совпадало с версией отца-ректора.

— Но мне очень хочется услышать об этом! — воскликнул будущий священник.

— Если вы расскажете ему о своем обращении в христианство, уверен, в ответ он поведает вам о собственном приходе в лоно церкви, — сказал отец Джулиан Фаруку.

— Может быть, в другое время, — отнекивался доктор.

Никогда прежде не мечтал он так сильно о спасении бегством. Дарувалла дал слово присутствовать на лекции Мартина, хотя у него не было ни малейшего желания делать это. Лучше умереть, чем слушать лекцию, хватит с него разглагольствований Мартина Миллса!

— Лекция состоится в Куперейдже. Вы знаете это место, — начал пояснять отец Сесил.

Доктор всегда болезненно реагировал на слова тех жителей Бомбея, которые предполагали, что он плохо знает город, поэтому Фарук резко оборвал отца Сесила.

— Я знаю, где это, — сказал доктор. Внезапно откуда-то появилась маленькая девочка, которая плакала, потому что приехала с мамой забрать братишку после школы, а все каким-то образом уехали без нее, поскольку в машине было много других детей. Иезуиты решили, что ничего страшного не произошло, мамаша обнаружит случившееся и возвратится в школу. Требовалось лишь успокоить девочку. Кроме того, кому-то следовало позвонить матери по телефону, чтобы она не мчалась по улицам, сломя голову, и не думала, что девочка потерялась. Тут же возникла другая проблема: девочка по секрету сообщила, что ей необходим туалет. Брат Габриэль пожал плечами: в колледже Святого Игнатия отсутствовал официальный туалет для девочек.

— А где же тогда справляет малую нужду мисс Тануя? — спросил Мартин Миллс.

«Хороший он им забил гол», — подумал Дарувалла, предположивший, что новый миссионер сведет их всех с ума.

— Еще я видел здесь несколько уборщиц, — добавил Мартин.

— У вас три или четыре учительницы, не так ли? — спросил Дарувалла с невинным видом.

Разумеется, в колледже был женский туалет! Только эти старики просто не знали, где он находится.

— Пусть кто-нибудь посмотрит, не занят ли мужской туалет, — предложил отец Сесил.

— Потом один из нас сможет посторожить около двери, — дал свет отец Джулиан.

Когда наконец Фарук их покинул, святые отцы все еще обсуждали эту ужасную необходимость нарушать правила. Доктор представил, как маленькой девочке хочется сходить в туалет.

Тетрациклин

Возвращаясь в госпиталь для детей-калек, Дарувалла обнаружил, что в голове у него выстраивается сюжет нового сценария, в котором Инспектор Дхар не играет главной роли. Перед его мысленным взором предстал калека, побирающийся в районе арабских гостиниц по Марин-драйв. Полоса желтых противотуманных огней. Королевское ожерелье. Джулия как-то сказала, что желтый цвет для него не подходит. Впервые Фарук прочувствовал, как начинать фильм. Персонажи вводились в действие силою судьбы, которая их ожидала. Начальная сцена уже содержала что-то от финальной развязки.

Фарук понял, насколько он выдохся, а ведь еще, предстоит разговор с Джулией и с Джоном. Они с женой встречаются на раннем ужине в клубе Рипон. Потом следовало составить маленькую речь, с которой он должен обратиться к членам общества реабилитации детей-калек, к надежным спонсорам госпиталя. Дарувалла понял, что будет писать всю ночь, но только не текст речи. Наконец-то его осенила идея фильма, для которого не стыдно написать сценарий. Перед его мысленным взором персонажи новой киноленты приезжали на вокзал Виктория Терминус, и он уже сейчас знал, куда они отправятся дальше. Никогда прежде доктор не чувствовал такого возбуждения.

В приемной знакомая фигура оторвала доктора от этого мира. Высокий мужчина резко выделялся среди ожидавших приема детей. Фаруку сразу же бросилась в глаза его военная выправка, даже когда мужчина сидел. Туго натянутая, болезненного вида кожа, желтоватый цвет глаз, как у тигра, изъеденное кислотой ухо и бледно-розовое пятно когда-то сожженной кожи, тянущееся от подбородка вниз по шее и уходящее под воротник рубашки.

Так и есть, мистер Гарг! У него в приемной нервно стучит пальцами сложенных рук. Яснее ясного: изо всех сил Гарг стремился узнать специфические детали болезни Мадху, «полученной половым путем». Дарувалла почувствовал, что добился лишь незначительного триумфа. Пока самым крупным результатом этой маленькой победы было присутствие Гарга, ощущающего свою вину и униженного ожиданием очереди на прием среди детей-калек. Но даже в этот момент Фарук понимал, что нечто большее, чем простая клятва врача сохранять тайну пациента, остановит его и не позволит сказать о вине Гарга карлику и его жене Дипе. А кроме того, разве Вайнод и Дипа уже не догадались, что этот мужчина развращал малолетних девочек? Должно быть, именно чувство вины заставило Гарга отпустить так много девочек и разрешить чете карликов устроить их в цирк. Конечно, Вайнод и Дипа давно знали то, о чем Фарук только начинал догадываться: многие малолетние проститутки предпочли бы остаться с Гаргом. Жить с ним было так же хорошо, как работать в цирке (даже в «Большом Голубом Ниле»). Даже такая жизнь несравнима с борделем.

Мистер Гарг встал навстречу Фаруку. Дети-калеки, ожидавшие в приемной доктора, уставились на его безобразный шрам, но Дарувалла смотрел только на белки глаз посетителя, отличавшиеся желтизной, как при желтухе, на радужную оболочку вокруг зрачков, похожую на желтые глаза льва с дополнительным ржаво-коричневым оттенком. У этого мужчины они походили на глаза Мадху, и доктор задним числом подумал, не связывают ли их родственные отношения.

— Я приехал сюда первым еще до того, как все они появились, — прошептал мистер Гарг.

— Уверен в этом на сто процентов, — подтвердил Дарувалла.

В львиных глазах владельца кабаре чуть поблескивало чувство вины, однако блеск заметно уменьшался. Робкая улыбка скривила его бесформенные губы, а в голосе появились какие-то заговорщические нотки.

— Итак, предполагаю, вам все известно обо мне и Мадху, — сказал Гарг.

Что можно ответить такому человеку9 Доктор подумал и понял: Дипа, Вайнод и даже Мартин Миллс были правы. Пускай все девочки работают акробатками в цирках (даже в «Большом Голубом Ниле»), пусть там они будут падать и разбиваться насмерть.

Пусть их сожрут львы! Подтвердилось то, что Мадху девочка-проститутка и что она была «девочкой мистера Гарга». Такому человеку на самом деле не стоило ничего говорить. Доктору Дарувалле пришел на ум сугубо профессиональный вопрос, который он без обиняков задал владельцу кабаре.

— У вас есть аллергия на тетрациклин? — спросил его доктор.

17. СТРАННЫЕ ОБЫЧАИ

Южная Калифорния

Мартин Миллс лежал без сна в келье миссии Святого Игнатия, потому что он всегда маялся от бессонницы в незнакомых местах. Вначале он последовал совету Святой Терезы из Авила. Это было ее любимое духовное упражнение, позволявшее женщине почувствовать любовь Христа. Однако даже ее лекарство не помогло новому миссионеру. Суть упражнения состояла в том, что следовало представить, будто тебя видит Христос.

«Посмотри, он видит тебя», — говорила Святая Тереза.

Пытаясь изо всех сил увидеть Спасителя, Мартин Миллс не получил утешения и не смог уснуть.

Миллс ненавидел воспоминания о многочисленных спальнях, в которых его ужасная мать и трагически закончивший свои дни отец заставляли его спать. Дэнни Миллс платил слишком много за дом в Уэствуде, расположенный рядом со студенческим комплексом. В доме не переводились постояльцы, Дэнни и Вера жили на плату за поднаем жилья, поэтому семья не могла иметь собственный угол. Такой образ жизни позволял супругам часто жить раздельно, что удерживало семью от окончательного распада. Маленький Мартин всегда скучал по одежде и игрушкам, которые почему-то переходили во временное пользование постояльцев дома в Уэствуде. Об этом доме он сохранил весьма смутные воспоминания.

Гораздо лучше он помнил студентку из кампуса, которая выполняла обязанности няни. Девушка имела привычку на большой скорости таскать его за руку по бульвару Уэлшир, переходя его в запрещенных местах. У няни имелся дружок, который бегал вокруг стадиона, поэтому девушка брала Мартина с собой на стадион, где они смотрели, как ее парень совершал свой бесконечный бег. Девушка слишком сильно держала его за руку и пальцы у Мартина болели. Верхняя часть руки пульсировала от боли, когда они слишком быстро перебегали через бульвар при сильном движении транспорта.

Если Дэнни и Вера вечерами выходили в свет, то мать настаивала на том, чтобы мальчик спал на второй кровати в комнате няни. Апартаменты девушки включали еще малюсенькую кухоньку, похожую на закуток, куда можно было спрятаться во время завтрака и где на маленькой подставке стояли черно-белый телевизор и тостер. Няня садилась на один из двух раскладных металлических стульев, потому что для стола и обычных стульев места не хватало.

Когда Мартин лежал на кровати в комнате няни, он часто слышал, как она занималась онанизмом. Из-за того, что окна комнаты были закрыты и работал кондиционер, чаще всего, просыпаясь, он обнаруживал, чем она занималась, по запаху пальцев правой руки, которой девушка гладила его по лицу, говоря, что пора вставать и чистить зубы. После она отвозила его в школу, делая это так же бесшабашно, как и преодолевала бульвар Уэлшир. На выезде с трассы Сан-Диего-фривей у няни настолько трагически захватывало дыхание, что это напоминало Миллсу тот звук, который она испускала при мастурбации. Перед этим поворотом Мартин всегда закрывал глаза.

Он учился в хорошей школе по усложненной программе, которую преподавали иезуиты в университете Лойола Маримонт, далеко от Уэствуда. Хотя поездки на машине в университет были опасными, однако тот факт, что Мартин Миллс получил начальное образование в стенах университета, где преподавали студентам, оказал на мальчика значительное влияние. Экспериментальная программа по обучению в раннем возрасте давала детям знания как взрослым. Даже стулья у них были такие, как у взрослых, не было в классах привычных детских рисунков цветными мелками или игрушечных зверей с буквами алфавита. Эту программу отменили через несколько лет, однако Мартин застал период, когда одаренные дети в мужском туалете вынуждены были вставать на стул, чтобы воспользоваться писсуаром. В те далекие годы еще отсутствовали писсуары на уровне инвалидной коляски для калек. Таким способом, высоко расположенными писсуарами и пустыми классными комнатами избранным детям предоставили возможность перепрыгнуть через свое детство. И хотя классные комнаты и туалеты по-своему свидетельствовали о серьезности предстоящих дел в будущем, молодой Мартин страдал от анонимности и безликости тех спален, где проводил ночи.

В то время, когда дом в Уэствуде сдавался очередным жильцам, Дэнни и Вера теряли возможность пользоваться услугами няни-студентки. Тогда Дэнни становился штатным водителем и отвозил Мартина в Лойола Маримонт для получения специального образования из нового и до того неизвестного района города. В смысле безопасности передвижения ничего не менялось — в ранние утренние часы Дэнни страдал от похмелья, если уже не поправлял здоровье очередной порцией спиртного, а к тому времени, когда сына следовало забирать из школы, он снова напивался.

Вера никогда не водила машину. Бывшая Гермиона Роузен так и не научилась водить машину, что не редкость среди людей, чьи юношеские годы прошли в Бруклине или Манхэттене. Ее отец, режиссер Гарольд Роузен, также не водил автомобиль, поскольку часто ездил в лимузине с шофером. Однажды в течение нескольких месяцев Гарольд посылал лимузин с водителем, чтобы доставлять Мартина в школу, потому что у Дэнни Миллса права отобрали за вождение машины в нетрезвом состоянии.

Что же касается дядюшки по линии матери, то Гордон Хэтэвей был водителем-ветераном, он крутил баранку много лет. Права у него периодически отнимали — то он превышал скорость, то не слышал сигналов других водителей из-за грибков в ушах, которые он лечил лекарством розового цвета. Гордон никогда не реагировал на звуковые сигналы пожарных машин, машин «скорой помощи» или полицейских автомобилей. И своего клаксона в машине никогда не использовал, поскольку ничего не слышал и вследствие этого ничего не боялся на дороге. Дядюшка встретится со своим Создателем на шоссе Санта-Моника, где врежется в автопоезд с досками для виндсерфинга. Такая доска и убьет Гордона, мгновенно. Может быть, она вылетела с крыши автопоезда или вывалилась из открывшейся задней двери, но пробила ветровое стекло машины Хэтэвея, положив начало цепной реакции аварий. На четырех рядах движения в двух встречных полосах столкнулись восемь машин и мотоцикл. Погиб только Гордон. Не исключено, что режиссер секунду-другую видел, как приближается его конец, однако в надгробной речи его знаменитая сестра-пи… страдалица, являвшаяся женой Гарольда Роузена и Вериной матерью, заявила, что глухота по крайней мере спасла Гордона от ужасного грохота, случившегося в момент его гибели. По общему мнению, шум от столкновения стольких машин стоял ужасный.

Мартин Миллс уцелел в опаснейших поездках для получения специального образования в университете Лойола Маримонт. Однако его доконали чужие спальни, в которых было трудно ориентироваться.

Во время распродажи Дэнни, поторопившись, купил дом в Уэствуде на деньги, полученные от контракта за три сценария. К сожалению, в то время, когда он получил деньги, сценарии еще не были готовы, и ни один из них не был закончен до съемок фильма. Как обычно, последовали дополнительные сделки на основе незавершенных сценариев. В результате Дэнни оказался вынужден сдавать дом в Уэствуде, что ввергало его в депрессию. Сценарист напивался, чтобы не чувствовать к себе отвращения. Денежные проблемы заставляли его жить в домах других людей. Как правило, это были дома режиссеров-постановщиков, режиссеров или актеров, которым он оказался должен из-за недописанного сценария. Не имея сил выдержать ни спектакля из жизни Дэнни, ни компании писателя-неудачника, эти филантропически настроенные люди оставляли свои дома и убегали — либо в Нью-Йорк, либо в Европу. Иногда и Вера сбегала с очередным хозяином дома, однако об этом Мартин Миллс узнал значительно позже.

Писать сценарий в таких ужасных условиях для Дэнни Миллса значило то же самое, что разбивать собственные яйца всмятку. Он часто употреблял это словосочетание, бывшее любимой присказкой Гордона Хэтэвея. Лежа без сна в келье миссии Святого Игнатия, Мартин Миллс не мог унять воспоминаний о всех этих домах, принадлежавших незнакомым людям, которые всегда являлись сильными мира сего по отношению к его слабому отцу.

В Беверли-Хиллз на улице Франклин-Каньон стоял дом, принадлежавший одному режиссеру. Дэнни потерял возможность жить там из-за того, что подъездная дорожка к дому оказалась слишком крутой — так он сам объяснил причину неудачи. На самом деле однажды в пьяном виде он оставил машину режиссера в открытом гараже с переключателем скоростей в нейтральном положении и не на тормозах. Поэтому машина покатилась, сломала фруктовые деревья и упала в плавательный бассейн. Дело бы не кончилось так печально, если бы Вера не занималась лесбийской любовью со служанкой режиссера, которая на следующее утро голая нырнула в бассейн и разбила челюсть и ключицу о ветровое стекло стоявшей на дне машины. А в это время Дэнни звонил в полицию по поводу кражи автомобиля. Вполне естественно, служанка подала на режиссера в суд за ущерб, причиненный его машиной на дне бассейна. Поэтому сценарий, который тогда писал Дэнни, так и не дождался съемок, что было не редкостью в процессе «разбивания собственных яиц всмятку».

Мартину Миллсу нравился этот дом, но не его служанка. Впоследствии Мартин очень сожалел, что мамаша перестала отдавать сексуальное предпочтение молодым девушкам, поскольку ее аппетит на молодых мужчин оказался просто ужасным. Что же касается спальной комнаты Мартина в доме на улице Франклин-Каньон, то ее он любил больше других. В этой угловой комнате было достаточно свежо, кондиционер здесь не требовался, и мальчик слышал, как машина погружалась в плавательный бассейн: вначале раздался всплеск, затем забулькали пузырьки воздуха. Однако Мартин не встал с постели и не уточнил причину шума, поскольку решил, что эти звуки связаны с его пьяным отцом. Может быть, это Дэнни прыгал в бассейн с несколькими пьяницами, которые рыгали и блевали под водой. Он и подумать не мог, что звуки издавала машина.

Встав, как обычно, рано утром, Мартин лишь удивился, увидев машину на дне бассейна со стороны, где глубина была наибольшей. Не сразу он подумал, что отец мог остаться внутри автомобиля, а когда подумал об этом, то голый побежал в слезах к плавательному бассейну, где обнаружил нагую служанку, которая захлебывалась под доской трамплина для ныряния. Ему так никогда и не поверят, что он спас утопающую.

Мартин подобрал длинный шест с сеткой на конце, которым выуживали из воды лягушек и саламандр, после чего протянул его испуганной маленькой женщине с коричневой кожей, предки которой жили в Мексике. Она не могла говорить из-за сломанной челюсти, не могла подтянуться и вылезти из бассейна из-за перелома ключицы. Служанка только уцепилась за шест и так держалась на поверхности, умоляюще глядя на Мартина, который стыдливо прикрыл руками свои гениталии. В этот момент из глубины бассейна затонувшая машина выпустила очередной воздушный пузырь.

Обернутая полотенцем мамаша Мартина, вылезла из бунгало служанки, стоящего рядом со стойкой игрушек для бассейна, и увидела голого Мартина у глубокой части водоема, однако не заметила барахтающегося объекта своих любовных утех в предыдущую ночь.

— Мартин, ты знаешь, как я отношусь к обтиранию водой. Иди и надень трусы, пока тебя не увидела Мария, — сказала Вера мальчику, в то время как сама Мария вовсю обтирала тело.

Утром, когда Мартин одевался, он испытывал дискомфорт оттого, что постоянно пользуется чьей-то спальней. В лучшем случае ему освобождали самые нижние ящики, однако вещи владельцев с хозяйским видом безжизненно висели в шкафах, лежали в удобных выдв1гжньтх ящиках. Старые игрушки, старые картины были здесь своими, как и выставленные для обозрения трофеи, полученные за победы на теннисных кортах, или украшения лошадей, или вещи, напоминавшие владельцам о первых кошках или собаках, видимо, уже скончавшихся. Это могла быть стеклянная баночка с коренным зубом любимой собаки или клочок шерсти с кошачьего хвоста. Когда же Мартин приносил из школы свидетельства своих маленьких триумфов, документы о сдаче экзаменов по самой сложной программе в классе «А», то ему не разрешали развешивать их по хозяйским стенам.

В Лос-Анджелесе они обитали в пустующем доме актера. Огромный, шикарно обставленный дом в Саут Лоррейн имел много маленьких спален, где висели крупные выцветшие фотографии неизвестных детей, на удивление сходного возраста. Мартину казалось, что они либо умерли шести-восьми лет, либо после этого возраста перестали быть объектами для фотографирования. Загадка оказалась прозаической и про-стой: их родители развелись. Время в доме будто остановилось, отчего Мартин возненавидел это место.

В конце концов Дэнни был изгнан хозяином. Он заснул перед телевизором с сигаретой на кушетке, сработала пожарная сигнализация, папаша от ее шума проснулся, однако по пьянке позвонил не пожарным, а в полицию. К тому времени, когда с этой путаницей разобрались, гостиная была уже объята пламенем. Дэнни вытащил Мартина к бассейну и стал плавать на надувном плоту в форме Дональда Дака — еще один реликт, оставшийся от вечно юных детей, так и не перешагнувших шести-восьмилетний рубеж.

Дэнни курсировал по мелкой части бассейна, хотя был в брюках и мятой рубашке, а не в купальном костюме. Он прижимал страницы сценария к груди, спасая их от воды. Отец и сын наблюдали, как пожарные пытались спасти хоть что-нибудь от огня.

Почти популярный актер, чья гостиная была уничтожена, прибыл намного позже, после того как пожарники разъехались. Дэнни и Мартин все еще находились в плавательном бассейне.

— Давай подождем мамочку, чтобы ты смог рассказать ей все о пожаре, — предложил Дэнни.

— А где мамочка? — спросил мальчик.

— Она уехала, — ответил Дэнни.

Вера «уехала» с актером, и когда они вместе вернулись, то Мартину показалось, что отец был немножко рад виду обуглившихся головешек, оставшихся от гостиной. Сценарий писался с трудом. Он должен был предоставить актеру возможность сыграть что-то «на злобу дня». Сюжет изображал историю отношений молодого человека и женщины старше его по возрасту. Что-то «горько-сладкое», как вначале предложил актер. Вера надеялась получить роль более старшей женщины, однако и этот сценарий канул в вечность. Мартин Миллс без сожаления покинул вечно юных детей шести-восьми лет в доме на Саут Лоррейн.

В освещенной келье миссии в Мазагаоне миссионер искал «Карманный католический катехизис». Миллс надеялся, что эта квинтэссенция веры может спасти его от воспоминаний обо всех спальнях, в которых он ночевал в Калифорнии. Однако он так и не нашел духоподъемную книжечку в мягкой обложке и предположил, что забыл ее на стеклянном столе в квартире Даруваллы. Действительно, он там ее забыл, доктор уже пользовался этой книжкой.

Фарук прочитал о соборовании, таинстве помазания больных, поскольку эти тексты удачно подходили к новому сценарию, который он пытался начать. Пробежав глазами раздел о распятии, доктор подумал, что сможет использовать его с иронической подоплекой: его одолевало желание сделать какую-нибудь пакость. Ранние вечерние часы казались нескончаемыми, поскольку для него все утеряло свой смысл, кроме необходимости начать эту часть сценария. Если бы Мартин Миллс догадывался, что Дарувалла хочет списать с него образ для романтической комедии, несчастный миссионер с радостью отдался бы своим воспоминаниям о скитаниях по Лос-Анджелесу в детские годы.

В том городе на Кингс-роуд стоял другой дом, который Мартину отчасти нравился — из-за пруда с рыбой. Режиссер-постановщик держал редких птиц, кормить их и ухаживать за ними, к несчастью, обязан был Дэнни, пока он там жил и писал. В первый же день Мартин отметил, что в доме отсутствуют сетки на окнах. Редчайшие экземпляры птиц сидели без клеток, но были прикованы цепочками к жердочкам. Однажды вечером во время вечеринки в дом залетел вначале один, а затем и второй ястреб. К большой печали гостей, редчайшие птицы оказались жертвами этих разбойников. Пока коллекционные птицы пронзительно кричали и погибали, сильно пьяный Дэнни все еще излагал свою версию произошедшего с ним в Венеции случая, когда его выгнали из любимого домика на две семьи с видом на пляж. От этой истории на глаза Мартина всегда наворачивались слезы, поскольку в сюжет входил рассказ о смерти единственной в его жизни собаки. Дэнни повествовал, а ястребы бросались вниз и убивали свои жертвы. Вначале женщины, а затем и остальные гости укрылись под столом. Дэнни же продолжал рассказывать историю.

Молодому Мартину не приходило тогда в голову, что уменьшение отцовских гонораров за сценарии приведут их к необходимости снимать дешевые квартиры. Хотя это был шаг вниз по сравнению с приличными домами режиссеров, режиссеров-постановщиков и почти популярных актеров, однако в дешевых меблированных комнатах не оставались вещи и игрушки других людей. Для Мартина проживание в таких местах казалось шагом вверх по лестнице успеха.

Дело пока не дошло до Венеции. Мартин не понимал, что Дэнни и Вера просто ждут, когда их сын достаточно подрастет, чтобы отослать его учиться в пансионат. Они предполагали, что таким образом защитят душу ребенка от постоянных жизненных проблем родителей, поскольку супруги жили порознь, даже находясь в одном и том же доме. Пансионат уберег бы Мартина от скандалов из-за любовных похождений Веры и от пьянства Дэнни. Однако жизнь в Венеции Вере казалась слишком убогой и дешевой. Она выбрала себе Нью-Йорк, а Дэнни продолжал стучать по клавишам портативной машинки и совершал опасные рейсы, отвозя Мартина на занятия и домой из университета Лойола Маримонт.

В Венеции они снимали первый этаж домика на две семьи, ярко-красного и стоявшего рядом с пляжем.

— Это самое лучшее место, где мы когда-либо жили, потому что оно было чертовски настоящим. Правда, Марти? — обращался Дэнни к гостям, скрывавшимся под столом.

Мартин безмолвствовал. Он заметил, что птица минах билась в агонии в когтях ястреба, а рядом лежали недоеденные французские деликатесы.

На самом деле Венеция казалась ему довольно ненастоящей. По бульвару южной Венеции прогуливались накачанные наркотиками хиппи, а мальчик их боялся. Отец поразил его и растрогал до глубины души, подарив на Рождество собаку. Как сказал Дэнни, эту малюсенькую дворняжку он взял из общества защиты животных «Спасенные от смерти». Несмотря на протесты мальчика, отец назвал собаку Виски, поскольку ее шерстка напоминала ему цвет этого напитка. Не исключено, что такое имя навлекло на пса какое-то проклятие.

Виски спал с Мартином, которому разрешалось вешать свои сувениры на голые, как океан, стены комнаты. Когда они возвращался «домой» из школы, то ждали, когда дежурные по пляжу закончат работу и только потом вместе с собакой выходили гулять. Впервые в жизни он представил, что ему могут завидовать другие дети, которые на пляже становились в очередь, чтобы скатиться с искусственной горки в море. Разумеется, им бы хотелось иметь собственную собаку и прогуливаться с ней по песчаному пляжу.

Вера приехала на очень короткое время, чтобы повидать их на Рождество. Она отказалась жить в Венеции, а заказала номер из нескольких комнат в простеньком, но чистом отеле на Океан-авеню в Санта-Монике. Там они с Мартином ели рождественский завтрак — первая совместная с матерью трапеза, которая навевала на него чувство одиночества. Мамаша оценивала степень жизненной роскоши по тому, насколько ей нравилась работа прислуги. Вероника Роуз всегда говорила, что с большим удовольствием жила бы в приличном отеле, чем в собственном доме. Она бросала полотенца на пол, оставляла тарелки с остатками пищи на постели и совершала другие поступки в том же духе. На Рождество она подарила Мартину ошейник для Виски, что очень тронуло мальчика, поскольку он не мог вспомнить другого случая, когда бы мать действовала в согласии с отцом. Иначе как бы она узнала, что Дэнни подарил мальчику собаку.

Накануне Нового года, парень, живший в соседнем крыле дома и катавшийся все время на роликовых коньках, дал собаке Мартина тарелку еды с марихуаной. Когда Дэнни и Мартин после полуночи вышли с ним погулять, ошалевший песик атаковал огромного ротвейлера, принадлежавшего какому-то штангисту. От первого же ответного укуса и встряски маленькая дворняжка погибла.

Хозяин ротвейлера относился к той категории мускулистых спортсменов, которые ходят в футболках и спортивных шортах. Лопатой, которую нашел Дэнни, тяжеловес, чувствовавший угрызения совести, выкопал огромную яму рядом с детской горкой для катания в море. Однако в Венеции хоронить собак на пляже запрещалось, и какой-то законопослушный наблюдатель позвонил в полицию. Ранним утром Нового года Мартина разбудили два полицейских. Дэнни был слишком тяжелым после вчерашней пьянки, тяжеловеса тоже не было, чтобы помочь мальчику выкопать мертвую собаку. Когда Мартин завершил эксгумацию и положил тело мертвого друга в полиэтиленовый пакет для мусора, один из полицейских сунул сверток в багажник патрульной машины, а другой протянул мальчику квитанцию для оплаты штрафа, одновременно спрашивая, в какую школу он ходит.

— Я обучаюсь по программе детей-акселератов в Лойола Маримонт, — объяснил Мартин полицейскому.

Однако даже такие выдающиеся успехи в обучении не остановили домовладельца: сразу же после случившегося он выгнал Дэнни и Мартина, опасаясь буду-щих неприятностей с полицией. Ко времени их отъезда Мартин переменил свое мнение о месте проживания, поскольку почти ежедневно встречал штангиста с ротвейлером-убийцей. Ежедневно виделся он и с соседом, который любил не только кататься на роликовых коньках, но и баловаться марихуаной. В очередной раз Мартин совсем не переживал оттого, что уезжает.

Глупому Дэнни нравилась эта история с собакой. В доме режиссера-постановщика на Кингс-роуд он продолжал детально ее рассказывать, как будто совершавшееся убийство птиц добавляло печали к скорбной кончине Виски.

— Какие ужасные, ё…ные ублюдки жили тогда рядом с нами! — кричал Дэнни своим гостям.

К этому времени мужчины также нашли убежище под столом, как это уже сделали женщины. Наверное, представители обоих полов боялись, что пикирующие ястребы ошибутся, приняв их за редких птиц.

— Папочка, в доме ястребы! Папочка, птицы! — закричал Мартин.

— Это — Голливуд, Марти. Не переживай из-за птиц, они ничего не значат. Это — Голливуд. Здесь главнее всего — занимательный сюжет истории, — поучал сына Дэнни Миллс.

Этот сценарий тоже не стал кинофильмом. С Дэнни подобные вещи стали случаться так же часто, как повторялся припев в песне. Предъявленный ему счет за погибших редчайших птиц заставил чету Миллс снимать еще более дешевые апартаменты.

Здесь-то миссионер сделал попытку оборвать воспоминания. Молодой Мартин слишком хорошо знал недостатки своего отца еще до того, как он попал в пансионат. Его отъезд ускорил моральное разложение матери, оно стало настолько явным, что наводило на мальчика гораздо больший ужас, чем любые слабости Дэнни Миллса.

Лежа в келье миссии в Мазагаоне, новый миссионер искал какой-нибудь способ остановить дальнейшие воспоминания о матери. В Лойола Маримонт у него был наставник, отец Джозеф Мориарти. Отец Джо отвечал в письмах на религиозные вопросы мальчика, когда Мартин уехал в Массачусетс, но его не приняли там ни в иезуитскую, ни даже в католическую школу. Мартин Миллс подумал о брате Бренане и брате Ла Бомбарде, с которыми он вместе прошел начальные курсы колледжа Святого Алоиза. Он даже вспомнил брата Флинна и его вопросы, «разрешены» ли ночные поллюции и возможен ли секс без греха. Кто ему отвечал, отец Толанд или отец Фини, который объяснил, что ночные поллюции напоминают акт бессознательной мастурбации? Мартин был уверен, что это брат Монахан или брат Дули задавали вопросы, запрещен ли акт мастурбации, если он совершается в «бессознательном состоянии».

— Да, всегда запрещается, — ответил отец Ганнон.

Разумеется, ни один нормальный священник не назовет ночные поллюции актом мастурбации. Ничто бессознательное не считается грехом, поскольку «грех» подразумевает свободу выбора. Отца Ганнона увели связанного прямо из аудитории колледжа Святого Алоиза, поскольку его неистовый бред посчитали вредным и дающим основание верить трактатам XIX века, направленным против папы Римского, в которых конвенты священников изображались в виде борделей для лиц духовного звания.

Однако Мартин Миллс очень горячо поддержал ответ отца Ганнона. Он подумал, что именно желания ставят преграду между мальчиками и мужчинами. Именно согласно правилу, что не должно быть никаких ночных поллюций, ни бессознательных, ни сознательных, и стал жить Мартин Миллс. Он никогда до себя не дотрагивался.

Новый миссионер знал, что даже его победа над онанизмом здесь не поможет — он все равно будет вспоминать свою мать. Мартин попытался направить свою мысль по другому руслу — сто раз повторил дату 15 августа 1534 года. В этот день Игнатий Лойола в парижской часовне принял обет пойти в Иерусалим. В течение пятнадцати минут Мартин сосредоточил внимание на правильном произношении слова «Монмартр». Когда это не сработало и он мысленно увидел, как мать расчесывает волосы перед сном, Мартин открыл Библию. Девятнадцатая глава Книги Бытия, повествующая об уничтожении Господом Содома и Гоморры, всегда его успокаивала. В историю гнева Господа явно вплетен был урок послушания, которым восторгался Мартин. Жена Лота вела себя так, как все люди, и она повернулась, чтобы посмотреть назад, хотя Бог этого не разрешал. За непослушание жена Лота со всей неотвратимостью превратилась в соляной столб. Мартин Миллс подумал, что ее надо было превратить в столб, надо было наказать эти города за прегрешения жителей. Но и Ветхий Завет не спас миссионера от подробнейших воспоминаний о том, как его отослали из дома в пансионат — учиться.

Индюшка и Турция

Вероника Роуз и Дэнни Миллс решили, что для поступления в колледж их талантливый сын должен поступить в подготовительную школу в Новой Англии. Вера не стала ждать, пока Мартин достигнет возраста, необходимого для обучения в старших классах, поскольку, по ее мнению, мальчик слишком увлекся религией. Неужели. недостаточно того, что его обучали иезуиты? Однако к этому добавились и непременные воскресные мессы и исповеди.

— О чем этот мальчик должен рассказывать на исповеди? — спрашивала Вера у Дэнни.

Ее вопрос означал, что молодой Мартин слишком хорош по сравнению с другими мальчиками. Сопровождать сына на мессы Вера не собиралась, это «трахало» ее уик-энды, поэтому его стал провожать Дэнни. У отца полностью пропадало воскресное утро, однако после сильной выпивки ему было не вредно посидеть во время мессы или встать на колени.

Вначале Мартина послали в школу «Фессенден» в штате Массачусетс. Порядки там отличались строгостью, однако воспитание не имело религиозной направленности. Вере школа нравилась, поскольку она располагалась недалеко от Бостона. Посещая сына, она могла останавливаться в отеле «Ритц-Чарльтон», а не в каком-нибудь ужасном мотеле или сельской гостинице. В «Фессендене» Мартин стал заниматься с шестого класса. Он должен был учиться там до последнего, девятого класса включительно. У мальчика не было оснований особо себя жалеть, поскольку здесь учились ребята и моложе его. Большинство оставалось в школе на пятидневку и уезжали домой на субботу и воскресенье. Среди тех, кто жил в пансионате постоянно, наподобие Мартина, было немало иностранцев и детей американских дипломатов, чьи семьи находились в государствах, проводящих недружественную политику по отношению к Соединенным Штатам. Некоторые учащиеся, как например, сосед Мартина по комнате, являлись детьми дипломатов, проживавших в Вашингтоне или Нью-Йорке.

Молодому Мартину понравился его сосед по комнате, хотя он предпочел бы иметь комнату на одного. Ему разрешили расклеить картинки по стенам с условием, что это не повредит стенам и что рисунки будут пристойными. Иные изображения не сбивали Миллса с пути истинного, однако они неблагоприятно воздействовали на соседа по комнате.

Он был турок и звали его Ариф Кома. Отец его работал в турецком консульстве в Нью-Йорке. Ариф прятал календарь с изображениями женщин в купальниках между матрацем и сеткой кровати. Турок не предлагал Мартину пользоваться календарем вместе с ним. Обычно он ждал, когда Миллс заснет, и занимался онанизмом, глядя на двенадцать женщин. Зачастую через полчаса после того, как выключали свет, Мартин замечал луч фонарика, просвечивающий между простыней и одеялом, и слышал, как скрипит сетка. Как-то, оставшись один, Мартин извлек календарь и по наиболее замусоленным страницам понял, что всем другим женщинам Ариф предпочитал красоток марта и августа, хотя понять причину такого выбора Миллс не мог. Мартин не стал подробно рассматривать календарь — их комната разделялась лишь занавеской и если бы преподаватель застал его за этим занятием, Ариф лишился бы всех красоток. А это было бы нечестно по отношению к соседу по комнате.

Оба мальчика жили вместе вплоть до окончания школы, что объяснялось не столько их усиливавшейся дружбой, сколько молчаливым уважением друг к другу. Преподаватели школы решили, что если мальчики не жалуются, значит, они нравятся друг другу. Не зря же летом они поехали в один и тот же лагерь. В первый год обучения, когда Мартин очень скучал по отцу и представлял, с какими ужасами ему придется столкнуться летом в Лос-Анджелесе. Вера прислала ему брошюру с описанием летнего лагеря. Он понял, что поедет туда, поскольку не могло быть никаких других вариантов. Когда Миллс листал брошюру и рассматривал фотографии, Ариф присоединился к нему

— Я тоже могу поехать туда. Ты же знаешь, мне надо куда-нибудь поехать, — сказал турок Мартину. Имелась и другая причина их благополучного совместного проживания. Оба мальчика были слабого телосложения и никто из них не добивался над соседом физического превосходства. А в их школе занятия спортом были обязательны, мальчики соперничали между собой, доказывая свою силу и ловкость, однако Ариф и Мартин позволяли себе и дальше не обращать внимания на занятия спортом, оставаясь лишь соседями по комнате. Самыми ненавистными конкурентами в этой области были для «Фессенден» две другие школы — «Фей» и «Фенн». Мальчики высмеивали их соперничество, то, что названия школ начинались с одной буквы «Ф» для них стало символом, эквивалентом сумасшествия на почве спорта. Оба соседа по комнате расширили символику этой буквы. Решив не дуреть от спорта, Ариф и Мартин продолжили игру и словами на букву «Ф» стали обозначать все то, что им не нравилось в школе.

Мальчикам не нравились их форменные рубашки, с чередой розовых и желтых пуговиц. Им не нравилась безобразная классная дама. Соседям по комнате пришлось не по душе требование застегивать верхнюю пуговицу рубашки при ношении галстука. У них в ходу были такие слова, как «фашистский», «фекальный», «фригидный».

Обмен тайными сигналами, состоящими из одного слова, их забавлял, и вскоре Ариф и Мартин, подобно другим соседям по комнате, превратились в членов своего тайного общества. Вполне естественно, мальчишек в классе раздражало подобное поведение и они обзывали их «педерастами», «педиками», «голубыми», однако единственным занятием в области секса в их комнате был регулярный онанизм турка. К выпускному классу Арифа и Мартина поместили в комнату, разделявшуюся на две части дверью. Арифу уже не нужно было прикладывать усилия к тому, чтобы скрывать свои занятия под одеялом.

В келье миссии 39-летний будущий священник, который никак не мог заснуть, обнаружил, что мысли и воспоминания об этом предмете достаточно вероломны. Миллс знал — они неизбежно приведут его к мыслям о матери, поэтому в отчаянной попытке отвлечь себя он сел на койке, включил свет и принялся читать «Таймс оф Индиа», страницу за страницей, все подряд. Газета явно была несвежей, по крайней мере двухнедельной давности, к тому же свернута в трубочку и лежала под кроватью, готовая в любую минуту обрушиться на москитов или насекомых. Однако в руках Мартина ей суждено было преподать ему первый урок, с помощью которого новый миссионер намеривался сориентироваться в бомбейской жизни. Проблема заключалась в том, могла ли газета своими материалами отвлечь Мартина от воспоминаний о матери и в этой связи с нежелательными мыслями о мастурбации.

К счастью для Мартина, он начал с объявлений в разделе о поисках друга жизни. Он прочитал, что 32-летний школьный учитель ищет невесту и сообщает о своем «маленьком косоглазии». Государственный служащий, имеющий собственный дом, признавался, что ноги у него «немного кривоваты», однако он может ходить, не хромая. Этот мужчина соглашался на то, чтобы невеста также имела физические недостатки. 60-летний вдовец без вредных привычек и с нормальным цветом кожи искал «стройную, красивую, некурящую женщину, хорошую хозяйку, вегетарианку, не употребляющую спиртных напитков, с приятной внешностью и не старше 40 лет». Еще в одном объявлении вдовец смиренно уверял, что кастовые предрассудки, плохое владение английским языком, отсутствие образования, а также национальные различия для него не являются преградой. (Разумеется, это было одно из объявления Ранджита.)

Одна невеста, искавшая жениха, рекламировала себя, как «привлекательную девушку с дипломом об окончании курсов вышивания». Другая — «стройная, красивая девушка и хорошая хозяйка» — заявляла, что планирует изучать компьютеры и ищет финансово независимого молодого человека, достаточно образованного, чтобы он не зацикливался на обычных вопросах о светлом цвете кожи, кастовой принадлежности и размерах приданого.

Прочитав все это, Мартин Миллс пришел к выводу, что понятие хорошая хозяйка включало в себя требования хорошей приспособленности к семейной жизни, а светлый цвет кожи, вероятно, подразумевал светлую кожу с желто-коричневым оттенком, как у доктора Даруваллы. Конечно, Мартин не мог знать, что 60-летний вдовец без вредных привычек и с нормальным цветом кожи был Ранджит. Миссионер встречался с ним и видел, что кожа у него темная, а не светлая. Миссионеру казалось, что любое объявление о поиске друга жизни, любое намерение найти себе пару окрашено печалью, доведенной до отчаяния. Миллс поднялся с койки и зажег вторую веревочку с травой против москитов — не потому, что заметил в келье этих тварей, а только потому, что предыдущую веревочку для него зажигал брат Габриэль, а он хотел сделать это самостоятельно.

Миллс стал размышлять, имел ли «светлую кожу» его бывший сосед по комнате. Нет, турок был темным, подумал Мартин, вспоминая. В девятом классе Ариф уже должен был ежедневно бриться, в силу чего казался старше других учеников их класса. Лицом, но не телом. Отсутствие волос делало его совсем молоденьким мальчишкой. У него была гладкая грудь, гладкие ноги. Даже на заду волосы не росли, что делало его похожим на представительниц слабого пола. О том, что Ариф красив, сказала Мартину его мать. Сам он не задумывался об этом, хотя они три года прожили в одной комнате.

— Как поживает твой хорошенький сосед по комнате, этот красивый мальчик? — всегда спрашивала мать, когда звонила ему по телефону.

Во всех пансионатах приезжающие родители брали с собой детей, чтобы поужинать где-нибудь в другом месте. Зачастую они приглашали и товарищей по комнате. Разумеется, родители Мартина никогда не навещали его вместе. Вера и Дэнни всегда появлялись по отдельности, как люди, состоящие в разводе, хотя такими они не являлись. Обычно Дэнни увозил Мартина и Арифа в Нью-Гэмпшир, где он останавливался в гостинице на праздник Дня Благодарения. Вера предпочитала приезжать лишь на одну ночь.

В девятом классе на каникулы во время праздника Дня Благодарения Арифа и Мартина взял Дэнни и увез их в гостиницу в Нью-Гэмпшир. Затем в ночь с субботы на воскресенье этого длинного уик-энда их забрала с собой Вера. Дэнни доставил ребят в Бостон, где его жена уже ожидала их в отеле «Ритц», в своем номере с двумя спальнями. В ее спальне находилась огромных размеров кровать и роскошная ванна. Мальчиков разместили в спальне меньших размеров, с двумя кроватями, душем и туалетом.

В гостинице Нью-Гэмпшира Дэнни ночевал в комнате с сыном, но Арифу предоставляли личную спальню и ванну. Старший Миллс извинялся перед ним за такую вынужденную изоляцию.

— Ты и так все время живешь с ним, как сосед по комнате, — объяснял Дэнни турку.

— Конечно, я понимаю, — отвечал Ариф, поскольку в Турции принцип старшинства был основным в отношениях, когда решался вопрос о превосходстве или различиях между людьми. — Я уже привык подчиняться старшим, — мило добавил турок.

К сожалению, Дэнни слишком много пил, поэтому он мгновенно засыпал и храпел. Мартин досадовал на то, что они не успевали толком поговорить. Однако перед тем как отключиться, отец успел высказать сыну, лежащему без сна в темной комнате, свое пожелание.

— Я надеюсь, что ты счастлив и будешь говорить мне о том, что делает тебя несчастным, вообще обо всем, — сказал старший Миллс.

Пока Мартин обдумывал свой ответ, отец уже захрапел. Тем не менее, мальчик по достоинству оценил высказанную мысль. Утром, видя нежную привязанность и гордость на лице Дэнни, посторонний наблюдатель мог бы заключить, что отец и сын поговорили на темы, касавшиеся только их двоих.

Вечером в Бостоне Вера не хотела идти никуда дальше обеденного зала отеля «Ритц». Ее представления о райской жизни соответствовали условиям жизни в отеле, куда она уже приехала. Здесь требования к одежде клиентов оказались еще более суровыми, чем правила в школе «Фессенден». Метрдотель остановил их из-за того, что белые спортивные носки Мартина выступали из кожаных ботинок.

— Я хотела сделать тебе замечание, дорогой, но его сделал посторонний человек, — заметила Вера.

Она отдала ему ключ от комнаты, чтобы он сменил носки, и ждала его с Арифом. Мартину пришлось одолжить у Арифа черные гольфы. В результате инцидента внимание Веры оказалось привлечено к тому, насколько непринужденно Ариф носил «приличную» одежду. Мать ждала, пока Мартин не присоединится к ним в обеденном зале и сообщила ему об этом наблюдении.

— Это, наверное, оттого, что ты ходил на официальные приемы для дипломатов. Видимо, в турецком посольстве проводится немало мероприятий, на которые следует одеваться по правилам, — заметила мать Мартина турку.

— Не в посольстве, а в турецком консульстве, — поправил ее Ариф, как он делал это неоднократно.

— Мне ужасно не нравятся такие подробности. Держу пари, ты не объяснишь популярно разницу между посольством и консульством. Даю тебе одну минуту, — сказала Вера мальчику.

У Мартина захватило дух, поскольку ему показалось, что мать лишь недавно научилась разговаривать подобным образом. В молодости она казалась очень вульгарной, а с того бестолкового периода своей жизни она больше не училась. Когда у нее появилось свободное время — на съемки ее уже не приглашали — мать научилась имитировать речь образованных представителей высшего света. У Веры хватило ума понять, что вульгарность мало нравится окружающим, когда она исходит от женщины средних лет. Мартин сгорал от стыда, когда понял, где мать взяла на вооружение такие репризы, как «ужасно» и «держу пари».

В Голливуде обитал режиссер-англичанин с большими претензиями, которому так и не удалось снять картину, поскольку Дэнни написал для нее неудачный сценарий. Чтобы успокоить себя, англичанин снял несколько рекламных роликов увлажняющего крема. В этих роликах женщина средних лет пытается защитить свою кожу от морщин. Героиней рекламы была Вера.

Его мамаша в бесстыдно раскрытом пеньюаре сидела перед трюмо, вокруг которого сияли зажженные лампочки, а внизу появлялась надпись: «Вероника Роуз, актриса Голливуда». (Съемки в этом рекламном ролике являлись единственной ролью в кино, которую мать получила за последние годы.)

— Я ужасно не люблю сухую кожу. В этом городе пользуются популярностью только те, кто молодо выглядит, — говорила Вера в зеркало трюмо и, соответственно, в объектив камеры.

Потом крупным планом показывались уголки ее губ и хорошенький пальчик, накладывавший на кожу увлажняющий крем. Неужели мы видим морщины, указывающие на возраст? Что-то сморщена кожа верхней губы в том месте, где она соприкасается с хорошо выделяющимся краем рта. Однако как по волшебству губа опять становится гладкой.

— Держу пари, вы не скажете, что я старею, — говорят губы.

Мартин Миллс ни секунды не сомневался в том, что видит комбинированную съемку. Его мать снимали с большого расстояния. Таких губ, показанных крупным планом, у матери он не знал. Похоже, это губы какой-то молодой женщины.

У них в школе среди учеников девятого класса это был любимый телевизионный рекламный ролик.

— Держу пари, вы не скажете, что я старею, — говорили губы, а мальчишки, собравшиеся в комнате воспитателя, уже изготовились ответить на эту реплику.

— Ты уже давно старуха! — орали ученики.

Только двое знали, что актриса Голливуда Вероника Роуз — мать Мартина. Сын никогда бы не признался в этом, а Ариф оказался преданным соседом по комнате.

— Мне она кажется достаточно молодой, — говорил турок.

В обеденном зале гостиницы «Ритц» Мартина особенно смутили эти обороты в речи матери.

— Мне ужасно не нравятся такие подробности. Держу пари, ты не объяснишь популярно разницу между посольством и консульством. Даю тебе одну минуту, — сказала Вера мальчику.

Сын знал, что Ариф представляет, откуда эти слова — из рекламного ролика увлажняющего крема.

— Фужасно! — Мартин обратился к их секретному языку, надеясь, что сосед по комнате его поймет: Вера заслуживает того, чтобы о ней сказали словом, начинающимся на букву «Ф». Однако Ариф воспринимал Веру серьезно.

— Посольство выполняет задачи правительства своей страны и возглавляется послом. Консульство — это официальная резиденция консула, который является чиновником, назначенным для наблюдения за соблюдением коммерческих интересов государства и благополучием граждан своей страны за рубежом. Мой отец — генеральный консул в Нью-Йорке, поскольку этот город важен для нас с коммерческой точки зрения. Генеральный консул является консульским чиновником высшего ранга, он руководит сотрудниками, занимающими менее важные по сравнению с ним должности, — объяснял турок.

— Объяснение заняло тридцать секунд, — проинформировал Мартин свою мать, однако Вера не придала времени никакого значения.

— Расскажи мне о Турции. В твоем распоряжении тридцать секунд, — сказала женщина Арифу.

— Турецкий язык является родным для более чем девяноста процентов жителей страны. Население более чем на девяносто восемь процентов — мусульмане — сказал Ариф и сделал паузу из-за того, что Вера вздрогнула. Слово «мусульмане» всегда заставляло ее вздрагивать. — С этнической точки зрения мы представляем сплав различных наций, — продолжил затем мальчик. — Турки могут быть голубоглазыми блондинами, могут быть круглоголовыми, темноволосыми и темноглазыми, а могут принадлежать к средиземноморской ветви и иметь продолговатые лица и темные волосы. Мы также представляем монголоидную ветвь с большими скулами, — объяснял Ариф.

— А какую ветвь представляешь ты? — прервала его Вера.

— Он объяснял всего двадцать две секунды, — заметил Мартин, однако ему показалось, что его не слышат и за столом сидят только два человека.

— В основном я принадлежу к средиземноморской ветви, хотя мои скулы немного напоминают о монголоидах, — заключил Ариф.

— Я так не думаю. А откуда взялись твои ресницы? — улыбнулась Вера.

— От моей мамы, — робко произнес Ариф.

— Какая счастливая мамочка, — сказала Вероника Роуз.

— Кто что будет есть? Думаю, мне лучше съесть индюшку, — спросил Мартин, который единственный смотрел в меню.

— У вас, должно быть, есть странные обычаи. Расскажи мне что-нибудь странное. Я имею в виду странное с точки зрения секса, — попросила Вера.

— По закона шариата разрешается брак между близкими родственниками, — ответил турок.

— Что-нибудь более странное, — потребовала Вера.

— У мальчиков обрезают крайнюю плоть в любое время с шести до двенадцати лет. — Потупив глаза, Ариф взял меню.

— А тебе сколько было? — спросила его Вера.

— К публичной церемонии обрезания мне исполнилось десять лет, — пробормотал мальчик.

— Поэтому ты должен все хорошо помнить, — изрекла Вера.

— Думаю, я тоже буду есть индюшку, — сказал Ариф соседу по комнате.

— А что ты помнишь об этой церемонии? — Мать Мартина не хотела слушать про индюшку.

— На твоей семье скажется то, как ты будешь себя вести во время операции, — ответил Ариф, но смотрел он в это время на своего соседа по комнате, а не на его мать.

— И как ты себя вел? — не унималась мамаша.

— Я не плакал, поскольку это опозорило бы семью. Да, я буду есть индюшку, — повторил он.

— Разве вы оба не ели индюшку два дня назад? Не заказывайте ее снова, она уже всем надоела! — сказала Вера.

— Хорошо, я буду есть омаров, — согласился Ариф.

— Прекрасно, я тоже закажу омаров. А что ты выберешь, Мартин? — произнесла Вера.

— Я закажу индюшку.

Его самого поразила собственная воля. В ней уже тогда было что-то иезуитское.

Именно это воспоминание позволило миссионеру возвратиться к газете «Таймс оф Индиа». Он прочел о заживо сожженной семье из четырнадцати человек — их дом подожгла семья их соперников. Какое-то время Мартин недоумевал, что означало это словосочетание «семья соперников», а потом он помолился за четырнадцать душ, сгоревших заживо.

Разбуженный шумом усаживавшихся на ночлег голубей, брат Габриэль проснулся и увидел свет под дверью Мартина. Одна из многочисленных его обязанностей состояла в том, чтобы пресекать попытки голубей спать в здании миссии. Старый испанец мог обнаружить вторжение голубей и во сне. Колонны открытой веранды второго этажа предоставляли птицам почти неограниченный доступ к выступающим карнизам. Раз за разом брат Габриэль стальной проволокой наносил колющие удары в район карнизов. После изгнания конкретных нарушителей иезуит прислонил к колонне раздвижную лестницу, надеясь, что утром ему станет видно, какую колонну следует опоясать сверху проволокой.

Когда брат Габриэль снова проходил мимо кельи Мартина Миллса, направляясь спать, у нового миссионера все еще горел свет. Иезуит прислушался: не заболел ли молодой миссионер. К удивлению и безграничному утешению святого отца, он услышал, как Мартин Миллс молится. Только испанец не был уверен в том, что он правильно понял содержание молитвы. Всему виной, предположил старый Габриэль, аме-риканский акиент. Слова обращения к Господу не имели никакого смысла, но интонация и повторы сильно напоминали молитву.

Для того, чтобы напомнить себе о силе воли, свидетельствующей о воле Господа внутри него, Мартин Миллс повторял и повторял давнее доказательство своей внутренней смелости.

— Я закажу индюшку. Я закажу индюшку, — снова и снова заклинал миссионер.

Миллс стал на колени рядом с кроватью на каменный пол и взял в руки свернутый трубочкой номер газеты «Таймс оф Индиа».

Проститутка попыталась съесть его железные бусы, а потом их выбросила. Карлик пользовался теперь его кнутом. Сам он поспешил, велев доктору Дарувалле выбросить металлические вериги для ног. Поэтому теперь придется ждать, пока колени не онемеют от стояния на каменном полу. Но Мартин дождется прихода боли. Он даже будет ее приветствовать.

— Я закажу индюшку.

Внутренним взором миссионер ясно видел, как Ариф Кома не мог поднять черных глаз, чтобы встретить жесткий взгляд Вероники Роуз, которая неотрывно всматривалась в подвергшегося обрезанию турка.

— Должно быть, это ужасно больно. А ты честно не плакал? — говорила Вера.

— Это бы опозорило мою семью, — повторил Ариф.

Мартин Миллс мог бы поклясться, что сосед по комнате вот-вот расплачется, потому что он уже видел, как плакал Кома. Вера тоже догадывалась об этом.

— Но сейчас-то можно плакать, — сказала она мальчику.

Ариф отрицательно покачал головой, но слезы уже капали у него из глаз. Вера платочком стала вытирать глаза мальчика. На какое-то время Ариф полностью прикрыл лицо этим платочком. Мартин знал, что он сильно пах духами. От этого запаха сына иногда тошнило.

— Я закажу индюшку. Я закажу индюшку. Я закажу индюшку, — молился миссионер.

Брат Габриэль успокоился: молитва произносится твердым голосом. Как странно, но звук ее напомнил о голубях, которые маниакально усаживались ночевать на карнизы.

Два разных не спящих мужчины

Доктор Дарувалла тоже читал газету «Таймс оф Индиа», только свежий номер. И если Мартину Миллсу бессонница этой ночи казалась порождением адских мучений, то доктор пребывал в приподнятом настроении — ненавистную ему газету Фарук использовал как стимулирующее средство. Ничто не наполняло его большей яростью, чем критические обозрения нового фильма об Инспекторе Дхаре. Один заголовок чего стоил: «Обычное идиоматическое словосочетание Инспектор Дхар». Такое название способно привести читающего в бешенство.

Обозреватель принадлежал к тому типу комиссаров от искусства, которые никогда не унизятся до того, чтобы сказать хоть одно доброе слово о любом фильме из этой серии. Дерьмо щенка в клетке, которое помешало Фаруку пробежать статью в газете до конца, сыграло благодатную роль, поскольку избавило доктора от одной из форм самонаказания. Уже первое предложение было достаточно отвратительным: «Проблемой Инспектора Дхара является его цепкая пупочная связь с образами в первых сериях картины». Фарук почувствовал, что черная энергия одного этого предложения, возбудив его негодование, позволит ему писать всю ночь.

— «Пупочная связь»! — заорал Дарувалла.

Затем доктор опомнился и одернул себя: нельзя будить Джулию, которая и так на него злилась. Фарук еще раз использовал газету «Таймс оф Индиа», подложив ее под пишущую машинку, чтобы она не дала стучать ей о стеклянную поверхность стола. Он расположился для работы в столовой, поскольку в такое позднее время не могло быть и речи об использовании письменного стола в спальне.

До этого он никогда не пробовал писать в столовой. Стол со стеклянной поверхностью оказался слишком низким. Он не удовлетворял Фарука и в качестве обеденного стола. Скорее это был кофейный столик, поскольку для того, чтобы обедать за ним, приходилось садиться на пол на подушки. Сейчас, пытаясь устроиться поудобнее, Дарувалла сел на две подушки и положил локти на края пишущей машинки. Как врач-ортопед Фарук осознавал, что такая поза неблагоприятна для спины. Кроме того, его отвлекали собственные скрещенные ноги и голые ступни — он их видел через стеклянную поверхность стола. Некоторое время доктор посвятил размышлениям о том, что Джулия, по его мнению, несправедливо злилась на него.

В клубе Рипон они пообедали быстро, переругиваясь между собой. События дня оказалось трудно суммировать. У Джулии сложилось впечатление, что в рассказе о дневных происшествиях муж утаивает слишком много интересной информации. Она готова была всю ночь обсуждать вопрос о том, что Рахул Рай — это убийца-рецидивист. Кроме того, Фарук полагал «неподходящим» ее участие в ленче вместе с детективом Пателом и Нэнси в клубе Дакуорт и это ее тоже возмущало. В конце концов там ведь должен быть и ДжонД!

— Я попросил Джона прийти на ленч из-за его хорошей памяти, — заявил Дарувалла.

— Можно подумать, у меня память отсутствует, — ответила Джулия.

К сожалению, Фарук не смог дозвониться до Джона. По телефону он передал сообщения в отели «Тадж» и «Оберой» относительно важного ленча в клубе Дакуорт, однако Дхар не объявился. Должно быть, актер все еще дулся на него из-за происшествия с братом-двойником, хотя и не признавался себе в этом.

Что касается устройства бедняжки Мадху и обезображенного слоном Ганеши в цирк «Большой Голубой Нил», то Джулия ставила под сомнение мудрость желания Фарука участвовать в этом «драматическом вмешательстве» в их жизнь. Почему это прежде он с такой активностью не делал сомнительных шагов по спасению нищих калек и девочек-проституток? Дарувалла был сильно раздражен, поскольку и сам уже страдал от дурных предчувствий. Джулия критически отнеслась к сценарию, который доктор изо всех сил старался начать писать. Ее поразило стремление Фарука в такое время заниматься проблемами своего творчества. Сказанное подразумевало, что он эгоист, думает только о своем сценарии, когда в жизни других людей столько насилия и травмирующих душу событий.

Они даже повздорили по поводу того, что слушать по радио. Джулия выбрала каналы с программами, которые вызывали у нее сон, — «Фестиваль песен» и «Местная легкая музыка». Доктор Дарувалла застал последнюю часть интервью с каким-то писателем и выслушал его жалобу, что в Индии «ничего не доводится до конца».

— Все бросается в недоделанном виде! Мы не доходим до сути никаких явлений! Как только мы суем свой нос во что-то интересное, мы сразу же отводим его назад! — жаловался писатель.

Фарука заинтересовали его сетования, однако Джулия перестроила приемник на волну «Инструментальная музыка». К тому моменту, когда Дарувалла снова нашел интервью с писателем, гнев этого творческого работника пал уже на другую историю, о которой доктор слышал сегодня. Поступило сообщение о том, что в английском институте для девочек «Александрия» совершено изнасилование и убийство.

— Сегодня в английском институте для девочек «Александрия» не произошло никакого изнасилования и не было убийства, как об этом вначале ошибочно сообщалось, — сказал писатель.

Фарук предположил, что именно это событие свело писателя с ума. Именно это он имел в виду, когда говорил о том, что «ничего не доводится до конца».

— Слушать это по-настоящему смешно, — изрекла Джулия, поэтому доктор оставил жене ее «инструментальную музыку».

Теперь Дарувалла отставил все эти проблемы в сторону. Он думал о конечностях людей, самых разнообразных конечностях, которые ему довелось увидеть. Он не станет использовать имя Мадху. В сценарии он назовет девочку Пинки, потому что так зовут настоящую звезду цирка. Девочка будет намного моложе Мадху, таким образом ее минует всякое преступление на сексуальной почве. По крайней мере, этого не произойдет в сценарии доктора Даруваллы.

Имя Ганеши подойдет для мальчика, однако в фильме он окажется старше девочки. Фарук просто поменяет возраст реальных детей. Своему Ганеше он оставит искалеченную ногу, но не такую обезображенную, как нога реального Ганеши. Иначе слишком трудно найти ребенка-артиста со столь сложной деформацией конечности. У детей будет мать, потому что по сценарию он ее у них отнимет. Сочинять истории — жестокое дело.

На краткий миг доктору пришло в голову, что он не только не смог понять страну, в которой родился, он не смог полюбить ее. Фарук почувствовал, что вот-вот он придумает ту Индию, которую сможет понять и полюбить. Его неуверенность в себе исчезла, как и должна была исчезнуть, иначе он не мог бы приступить к истории.

Фарук считал, что связана она с Пресвятой Богородицей. Он имел в виду статую безымянной святой в соборе Святого Игнатия. Ту самую, со стальной цепью и металлическим кольцом, удерживавшим ее от падения. По-настоящему она не являлась Матерью Божией, тем не менее для Даруваллы она стала Непорочной Девой. Ему нравилась эта фраза, она была достаточно хороша, чтобы ее записать: «История началась под влиянием Пресвятой Богородицы». Первый шаг сделан. Иногда он бывает самым трудным.

Другой мужчина, не спящий этой ночью, говорил не только с самим собой, но обращался он и к Господу. Разумеется, его бормотание было немного громче, чем у Даруваллы.

— Я закажу индюшку, — твердил Мартин Миллс.

Повторения этой фразы давало ему надежду увернуться от воронки прошлого, повсюду его настигавшего. Именно прошлое дало ему цепкую волю, которую он считал волей Господа внутри себя. И все же как сильно он боялся прошлого!

— Я закажу индюшку, — твердил Мартин Миллс. Теперь его колени пульсировали от боли.

— Я закажу индюшку, я закажу индюшку, я закажу индюшку, — повторял он.

18. ИСТОРИЯ, ЗАПУЩЕННАЯ ДЕВОЙ МАРИЕЙ

«Рулетка с лимузинами»

Утром Джулия обнаружила, что Фарук навалился грудью на стеклянную поверхность стола, словно он заснул, рассматривая через стекло большой палец правой ноги. Тот самый палец, который укусила обезьяна и благодаря которому в их семье пошли нелады на почве религиозного раскола. Женщина благодарила судьбу, что рана эта вскоре прошла и не стала причиной его фанатичной веры в Бога. Однако поза мужа, как бы молящегося на сакраментальный палец, привела женщину в замешательство.

У Джулии отлегло от сердца при виде исчерканных страниц сценария. Она поняла, что именно они являлись объектом пристального внимания мужа, а вовсе не палец. Пишущая машинка оказалась сдвинутой в сторону, страницы пестрели от многочисленной правки карандашом, который доктор все еще держал в правой руке. Было такое впечатление, будто сочиненные ее мужем страницы подействовали на него наподобие снотворного. Джулия предположила, что видит следы очередной катастрофы, связанной с созданием образа Инспектора Дхара, однако с первого же взгляда она поняла, что голос за кадром не принадлежит полицейскому инспектору. После первых пяти страниц она стала сомневаться, будет ли вообще Дхар присутствовать в фильме. Это очень странно, подумала Джулия.

Муж успел напечатать двадцать пять страниц, и она взяла их с собой на кухню, где для себя приготовила кофе, а для мужа — чай.

Голос за кадром принадлежал двенадцатилетнему мальчику, которого искалечил слон. Джулия решила, что это — Ганеша. Она знала нищего, потому что всякий раз, когда она выходила из дома, он ее преследовал. Джулия купила калеке немало вещей, большую часть которых он продал. Тем не менее женщине нравился этот попрошайка с хорошим знанием английского языка. В отличие от доктора Даруваллы его жена знала причину такого загадочного обстоятельства.

Однажды, когда мальчишка попрошайничал возле отеля «Тадж», его заметила супружеская чета англичан, путешествовавшая вместе с робким мальчиком, чуть младше Ганеши. Ребенок попросил, чтобы родители нашли ему товарища для игр. В развлечениях мальчика участвовала также гувернантка. Ганеша пробыл с этой семьей целый месяц. Англичане его кормили, купили ему одежду, все это время он был непривычно чистым. Его даже отвезли на осмотр к врачу, чтобы убедиться в отсутствии у него какой-либо инфекционной болезни. Все делалось для того, чтобы их сын получил товарища для игр. Гувернантка учила детей английскому языку по несколько часов в день — обоих одинаково. Когда пришло время семье возвращаться на родину, Ганешу просто оставили там, где впервые нашли попрошайничавшим возле отеля «Тадж». Мальчишка быстро продал ставшие ему ненужными веши. Ганеша говорил, что первое время он скучал по гувернантке.

Джулию очень тронула эта история. Она не задумывалась, так ли это было в действительности. Да и зачем нищему было врать? А теперь ее муж сделал бедного попрошайку героем фильма! И дал ему шестилетнюю сестренку по имени Пинки, уличную попрошайку и талантливую акробатку, исполнявшую различные трюки. Этот образ не сбил Джулию с толку, она знала реальную Пинки, действительно цирковую звезду. От Джулии не укрылось, что появление Пинки в сценарии обязано Мадху — девочке-проститутке, которую недавно нашли Дипа и Вайнод. В сценарии Фарук сделал Пинки девственницей. Придуманные дети имели счастье жить вместе с матерью, хотя и недолго.

Их мать — уборщица в миссии Святого Игнатия, где иезуиты не только дали ей работу, но и убедили женщину принять христианство. В семье конфликт: дети-буддисты строго придерживаются вегетарианской диеты и неодобрительно встретили переход матери в христианство, особенно концепцию Святого Причастия с идеей о том, что вино по-настоящему является кровью Христа, а хлеб — его телом. Разумеется, такие представления были не для вегетарианцев.

Джулию шокировало то, что ее муж бессовестный компилятор. Она знала: он украл историю о монахе. Страшная история уже давно его занимала, а задолго до этого ее любил и старый Ловджи. Монах просвещал племя бывших людоедов и убеждал их принять христианство. Ему пришлось попотеть, объясняя племени концепцию плоти и крови Христа в Святом Причастии. Вследствие того, что многие в племени все еще помнили, как ели человеческое мясо, теологическая концепция Святого Причастия давалась им с большим трудом. Значит, ее муж снова богохульствует… Однако где же Инспектор Дхар?

В глубине души Джулия надеялась, что Дхар придет на помощь детям, однако пока сюжет развивался без него. Мамаша погибает в храме Святого Игнатия — статуя Непорочной Девы сваливается на нее с пьедестала. Здесь же на месте несчастную соборуют. Ганеша не очень скорбит о ее гибели.

— По крайне мере, она была счастлива, — говорит его голос за кадром. — Не каждому христианину выпадает такая гибель, — добавляет голос Ганеши.

Джулия подумала: если только Дхар появится и поможет, сейчас для этого самое лучшее время. Однако Дхар не появился. Вместо этого маленькие попрошайки стали играть в азартную игру «рулетка с лимузинами».

Все дети в Бомбее знают, что существует два типа специальных лимузинов, курсирующих по городу. В одном находится цирковой шпион, карлик по имени Вайнод. Бывший цирковой клоун, он везде ищет детей с акробатическим талантом. Калека Ганеша верит: Пинки настолько талантлива, что Вайнод возьмет его в цирк вместе с ней и он тогда сможет о ней позаботиться. Проблема же заключается в том, что существует еще один шпион. Он крадет детей для цирка с артистами-уродами. Зовут его Кислотный человек, потому что он выплескивает вам в лицо кислоту, которая так уродует и меняет черты, что даже в собственной семье тебя не узнают. И заботиться о тебе станут только в цирке для уродов.

«Ну вот, опять Фарук разрабатывает тему о мистере Гарге», — подумала Джулия. Какая ужасающая история! Даже без инспектора полиции добро и зло в сценарии заняли предназначенные для них места. Который из шпионов первым обнаружит детей? Будет ли это карлик в роли доброго самаритянина или их настигнет Кислотный человек?

Лимузины ночью курсируют по городу. Глянцево блестящая машина проезжает мимо детей, которые бегут за ней. Видно, как загораются огни, показывающие, что водитель нажал на тормоза. Другие дети преследуют эту машину. Лимузин останавливается на обочине с работающим мотором. Дети осторожно приближаются к нему. Со скрежетом открывается боковое стекло со стороны водителя. Зритель видит скрюченные наподобие когтей пальцы на краю стекла. Когда оно полностью уходит вниз, показывается голова карлика. Это тот лимузин, который требуется, в нем Вайнод.

Или может случиться, что появится другой лимузин. Когда откроется задняя дверь, вверх взовьется облачко ледяного воздуха. Похоже на то, что в машине слишком сильный кондиционер и внутри либо холодильник, либо морозильник для хранения мяса. Может быть, Кислотному человеку нужен такой сильный холод, иначе он протухнет.

Вполне очевидно, что бедным детям не пришлось бы играть в «рулетку с лимузинами», если бы их мать была жива. Думал ли об этом ее муж? Джулия размышляла над текстом, она привыкла читать все, в том числе и первоначальные наброски сценариев, которые Фарук всегда ей показывал. Но такого сценария у него еще не было. В нем чувствовалось некое отчаяние, и это беспокоило Джулию. Вероятно, исписанные страницы несли в себе горечь тщетных попыток создать настоящее произведение искусства. В сценариях фильмов об Инспекторе Дхаре такого отчаяния не было. Джулии пришло в голову, что, может быть, Фарук придает этой работе слишком большое значение.

Думая об этом, она возвратила рукопись на прежнее место, положив ее на стеклянную поверхность стола между пишущей машинкой и головой мужа. Фарук все еще спал. Судя по расплывшейся глупо-идиотской улыбке, он видел сон. Носом он издавал непередаваемый звук, похожий на жужжание. Неудобное положение головы на поверхности стеклянного стола рождало у доктора ощущение, что он снова ребенок и снова спит, положив голову на парту в младшем классе колледжа Святого Игнатия.

Внезапно Фарук засопел. Джулия подумала, что муж вот-вот проснется, однако он внезапно закричал, прежде чем открыл глаза. Ей показалось, что супругу привиделся кошмар, однако его испугал хруст сустава в ступне правой ноги. Доктор был так взъерошен, что все тревоги снова к ней вернулись. До тех пор, пока она не вспомнила, что Дарувалла полагал «неприемлемым» для жены участие в ленче с заместителем комиссара полиции и хромой хиппи, которую они встретили двадцать лет назад. К тому же оказалось, что Фарук пил чай, ничего не говоря ей о сценарии. Он даже попытался спрятать эти страницы в медицинском чемоданчике для срочных вызовов.

Когда доктор поцеловал жену перед уходом на работу, она ему не ответила, но осталась стоять в двери, наблюдая, как он нажимает кнопку лифта. Если он собрался показывать характер, это нужно задавить еще в зародыше. Джулия подождала, пока дверь лифта раскрылась.

— Если по этому сценарию когда-либо снимут картину, — обратилась она к мужу, — то мистер Гарг подаст на тебя в суд.

Фарук остановился как вкопанный, в то время как двери лифта то открывались, то закрывались, сжимая его медицинский чемоданчик. Доктор с негодованием смотрел на супругу. Джулия послала ему воздушный поцелуй, желая разозлить еще больше. Двери лифта заработали с еще большей агрессивностью, и Фарук был вынужден протиснуться внутрь кабины. У него не осталось времени ответить жене, дверь лифта закрылась, и он начал спускаться. Как это досадно — ему никогда не удается сохранить что-либо в полном секрете от жены. А вообще-то Джулия права: Гарг подаст на него в суд. Он слишком увлекся творческим процессом и совсем забыл о здравом смысле.

В аллее возле дома его поджидал еще один удар по здравому смыслу. Когда Вайнод открыл дверь автомобиля «Амбассадор», доктор увидел на заднем сиденье нищего. Калека спал. Мадху сидела рядом с водителем. Спящий мальчик выглядел совсем как ангелочек, если бы не запекшийся гной на ресницах. Раздавленную ногу он прикрыл одной из тряпок, которую носил с собой, чтобы вытирать искусственное птичье дерьмо. Даже во сне Ганеша скрывал деформированную ногу. Это не был божественный Ганеша, просто обыкновенный мальчишка, тем не менее Фарук обнаружил, что смотрит на калеку со стороны, как на художественный образ, созданный его воображением. Смотрит и любуется им. Доктор все еще был во власти своего сценария и представлял, что будущее Ганеши зависит лишь от его творческого воображения. Настоящий попрошайка нашел благодетеля. Заднее сиденье автомобиля теперь его — до определения в цирк.

— Доброе утро, Ганеша, — поздоровался доктор. Мальчишка мгновенно проснулся, отозвавшись на голос быстро, как лесной зверек.

— Что мы сегодня делаем? — спросил нищий.

— Только без трюков с птичьим дерьмом, — предупредил доктор.

Попрошайка молча принял это замечание, чуть шевельнув уголками губ.

— Что же мы сегодня будем делать? — повторил мальчишка.

— Мы поедем на мою работу, там подождем результатов анализов Мадху, а затем решим, что делать дальше. Надеюсь, у тебя хватит благоразумия и ты не станешь проводить тренировки по обмазыванию птичьим дерьмом детей, перенесших операции.

Черные глаза мальчишки неотрывно следили за движением машин по дороге. Лицо Мадху доктор мог видеть в зеркальце заднего вида — она даже не взглянула на него, когда он упомянул ее имя.

— Меня тревожит в отношении цирка то… — начал Дарувалла, преднамеренно сделав паузу и видя, что привлек внимание Ганеши, но не Мадху.

— У меня самые лучшие руки. Они очень сильные. Я мог бы ездить на пони. С такими сильными руками мне не нужно никаких ног. Я смогу делать много трюков: висеть на слоновьем хоботе, а может быть, ездить на льве, — сказал Ганеша.

— Они не разрешат тебе никаких трюков. Тебя заставят выполнять всю черную и всю тяжелую работу. Например, собирать слоновье дерьмо, а не висеть на слоновьем хоботе, — ответил доктор Дарувалла.

— Мне нужно будет им показать. Но что делают со львами, когда заставляют их встать на такие маленькие стульчики? — спросил Ганеша.

— Ты и будешь смывать мочу львов со стульчиков.

— А что можно делать с тиграми? — спросил нищий калека.

— Тебе придется чистить их клетки и убирать их дерьмо, — не отступал Дарувалла.

— Мне нужно будет показать им. Может быть, стоит что-нибудь сделать с их хвостами? У тигров такие длинные хвосты. — Мальчик тоже не отступал.

Карлик въехал на площадь с круговым движением машин, которую очень не любил доктор. Слишком много водителей отвлекались здесь от движения, глазея на море или на верующих, принимающих грязевые ванны вокруг мавзолея Хаджи Али. Круговое движение начиналось возле Тардео, где бомбой разорвало в клочья отца Фарука. Сейчас в самом центре кругового движения транспорт делал поворот, чтобы объехать сумасшедшего калеку. Безногий мужчина на инвалидной колясочке, отталкиваясь руками от земли, ехал против движения. Доктор проследил за отсутствующим взглядом Ганеши. Черные глаза мальчишки либо не видели сумасшедшего в коляске, либо избегали смотреть на него. Маленький попрошайка, наверное, все еще думал о тиграх.

Доктор Дарувалла не знал конца своего сценария. Ему ясна была лишь общая идея того, что случится с его Пинки и с его Ганешей. Оказавшись в водовороте машин, Фарук обнаружил, что судьбы реального мальчика и девочки вышли из-под его контроля. И это при том, что он чувствовал ответственность за начало их истории, поскольку начал писать сценарий для фильма.

В зеркало заднего вида доктор видел, как желтые, львиные глаза Мадху не отрывались от безногого маньяка. Карлик был вынужден резко затормозить и остановить машину, чтобы избежать наезда на сумасшедшего калеку. На его коляске возле рожка для подачи сигналов был наклеен лозунг: «Тренируй добродетель терпения».

Старый бензовоз буквально завис над калекой, его водитель с негодованием несколько раз нажал на клаксон. На огромном круглом боку бензовоза виднелись крупные буквы цвета горящего пламени: «Лучший выбор в мире — бензин марки „Галер Энджинс“». На бампере бензовоза также оказался лозунг, но прочесть его не удавалось из-за разлитой смолы и прилипших к ней насекомых.

«Храните огнетушитель в бардачке машины», — значилось там.

Доктор Дарувалла знал, что у Вайнода не было огнетушителя. Мало того, что нищий мешал движению транспорта — он начал попрошайничать у водителей остановившихся машин. Неуклюжая инвалидная коляска ударилась в заднюю дверь «Амбассадора». Фа-рук пришел в ярость, когда Ганеша опустил заднее стекло и сумасшедший в коляске сразу же просунул туда руку.

— Ничего не давайте этому идиоту! — заорал доктор. Фарук недооценивал мальчика-калеку. Дарувалла не успел даже заметить его движения. Он только увидел удивление на лице бешеного калеки в инвалидной коляске и то, как быстро отдернул он руку: с ладони, с пальцев и с локтя у него капало птичье дерьмо. Вайнод издал приветственный возглас.

— Попался, дурачок, — сказал Ганеша. Проезжавший мимо грузовик с красками чуть было не раздавил придурка-калеку. Вайнод опять выкрикнул приветствие — на этот раз в адрес водителя грузовика.

«Празднуйте вместе с фирмой „Азиатские краски“».

Когда надпись исчезла с уехавшим грузовиком, движение возобновилось, и первым тронулось такси карлика. Доктор помнил надписи на бампере машины Вайнода.

«Эй, ты, со злобным взглядом!

Чтоб твоя рожа почернела! »

— Я же сказал тебе, Ганеша, чтобы больше не было фокусов с птичьим дерьмом! — стал ругать мальчишку Фарук.

В стекло заднего вида он заметил, что Мадху наблюдает за ним, но когда их глаза встретились, она отвела свой взгляд. В салон через открытое окно врывался горячий и сухой воздух, но удовольствие сидеть в мчавшейся машине было новым как для мальчишки, так и для девочки-проститутки. Впрочем, может быть, для нее уже ничего не являлось новым и неизвестным. Но, если Мадху это и не интересовало, то для нищего их поездка оказалась началом приключения.

— Где находится цирк? Он далеко отсюда? — спросила Ганеша.

Фарук знал, что «Большой Голубой Нил» может находиться в любом месте штата Гуджарат. Меньше всего доктора заботило местонахождение цирка — он хотел знать, будут ли там дети в безопасности.

Впереди машины опять замедлили скорость, и доктор подумал, что это из-за пешеходов, которые делали покупки на находившемся поблизости базарчике, а теперь столпились на проезжей части. В этот момент доктор увидел в канаве труп мужчины, ноги которого лежали на дороге. Машины пошли в один ряд, поскольку водители не хотели переезжать через ноги мертвеца. Толпа росла на глазах, и вскоре здесь возник обычный хаос. На короткое время мертвец пользовался единственной привилегией: никто не переезжал через его тело.

— Цирк далеко отсюда? — еще раз спросил Ганеша.

— Да, далеко, на другом конце света, — машинально ответил Дарувалла.

В эту минуту он хотел, чтобы нищий калека сам оказался на другом конце света. Сверкающие черные глаза мальчишки заметили тело на дороге, но Ганеша быстро отвел взгляд в сторону. Такси карлика проехало в нескольких сантиметрах от мертвеца. Вайнод снова вырвался вперед из потока машин.

— Ты видел это? — спросил доктор Ганешу.

— А что там было?

— Там лежал мертвый мужчина, — сказал Вайнод.

— Это уже не люди. Думаешь, что видишь их, но по-настояшему их там нет, — ответил Ганеша.

«Боже! Сохрани от гибели этого мальчика! » — произнес про себя доктор Дарувалла.

Фарука удивил собственный страх, он не мог заставить себя посмотреть на излучавшее надежду лицо калеки. Мадху снова уставилась на доктора в зеркале заднего вида и он похолодел — таким безразличным был этот взгляд. Доктор давно не молился, однако сейчас губы его беззвучно зашевелились.

Индия — совсем не рулетка с лимузинами. Здесь нет хороших или плохих шпионов, ворующих детей для цирка. Здесь нет и цирков для уродов. В этой стране не приходится играть между правильным и неправильным лимузинами. Для этих детей реальная рулетка завертится после того, как они попадут в цирк, если это когда-либо случится. Никакой карлик-самаритянин не спасет их в цирке. В цирке «Большой Голубой Нил» нет негодяя из книжки комиксов по имени Кислотный человек. Там есть другое.

Пресвятая Богородица

В келье нового миссионера последняя свечка, припасенная от москитов, сгорела под утро. Насекомые прилетают с первыми лучами зари и улетают, когда днем воздух раскаляется. Лишь один из москитов остался, потому что Мартин Миллс прибил его на белой стене над кроватью. Он лишил его жизни свернутой в трубочку газетой «Таймс оф Индиа» после того, как москит надулся от крови. Пятно на стене явно бросалось в глаза и ужаснуло Мартина, поскольку находилось лишь в нескольких сантиметрах под висевшим распятием. Будто кровь Христа попала на стену.

По неопытности иезуит зажег последнюю свечку слишком близко к кровати и во сне его пальцы, коснувшись пола, попали в пепел. После этого во время короткого и беспокойного сна он коснулся лица рукой. Только такое объяснение пришло ему в голову при виде собственного лица в покрытом черными точками зеркале над раковиной для умывания. Оно хранило следы пепла, как если бы привидение, пролетевшее через келью, оставило на нем свои отпечатки в виде саркастического благословения. Или как если бы он был нераскаявшимся грешником под епитимьей.

Мартин наполнил раковину водой, смочил лицо, взял в правую руку бритву, а левой рукой потянулся за маленьким кусочком мыла. Этот кусочек с неровными краями переливался таким зелено-голубым светом, что отражался в серебряной мыльнице. Мыло оказалось ящерицей, которая прыгнула ему в волосы до того, как Мартин ее коснулся. Миссионер испугался, когда рептилия побежала у него по голове. С макушки Мартина ящерица перепрыгнула на распятие над кроватью, затем ринулась в пространство между приоткрытыми планками жалюзи, сквозь которые лучи низко висевшего солнца падали на пол кельи.

Мартин Миллс перепугался: пытаясь сбросить ящерицу с волос, он полоснул по носу бритвой. Малозаметный порез сдвинул в сторону пепел от противомоскитной свечки, и капли крови потекли в раковину. Он давно уже не пользовался кремом для бритья, поскольку вполне довольствовался обычным мылом. Из-за того, что мыла не было, иезуит брился, смачивая лицо холодной водой.

Было только шесть утра, до начала мессы Мартину следовало подождать еще час. Он подумал, что хорошо бы прийти пораньше к храму Святого Игнатия. Если храм не закрыт, он тихонько посидит на скамье — это ему всегда помогало. Однако поганый нос продолжал кровоточить. Миллс забыл положить в вещи носовые платки, придется их купить. Пока же он взял пару черных носков. Они были тонкие и плохо впитывали влагу, но крови на них не было видно. Миллс смочил носки холодной водой из раковины, выжал их почти досуха и скомкал носки в шарики. Вначале одной, а затем и второй рукой иезуит стал нетерпеливо тыкать носками в рану.

Если бы кто-то видел, как Мартин Миллс одевался, он бы подумал, что миссионер находится в глубоком трансе. Менее пристальный наблюдатель мог прийти к выводу, что это умственно отсталый человек, поскольку фанатик делал все, не расставаясь с носками. Неуклюже натягивал брюки, завязывал шнурки на туфлях, застегивал пуговицы на рубашке с короткими рукавами — и все делал, держа в зубах носки. Эти простые и обычные действия превратились в трудную задачу, требующую значительных физических усилий, поскольку сопровождались безостановочным промоканием носа. В отверстие для второй пуговицы рубашки Мартин вставил серебряный крест наподобие заколки, посадив при этом на рубашку пятно крови, поскольку носки уже полностью ею пропитались.

Храм Святого Игнатия оказался открытым — каждое утро отец-ректор открывал его в шесть часов. Мартин выбрал место, где можно было сидеть в ожидании мессы. Некоторое время он наблюдал как мальчики-служки устанавливают свечи. Сидя на скамье в центральном ряду, он то попеременно молился, то промокал кровоточащий нос. Миллс обнаружил, что скамеечка для коленопреклонения крепится на шарнирах. Он не любил такую конструкцию скамеечек, поскольку они напоминали ему о протестантской школе, куда Дэнни и Вера послали его учиться после «Фессендена».

Школа Святого Луки принадлежала к англиканской епископальной церкви. По мнению Мартина, ее с трудом можно было отнести к церковной школе. Утренняя служба там сводилась только к пению псалмов, молитвам и добродетельным размышлениям о предстоящем дне, после чего пастор произносил до странности приземленное благословение, которое едва напоминало благословение, но скорее походило на совет усердно учиться и никогда не списывать. Воскресная служба считалась обязательной, однако проводилась она в часовне Святого Луки на таком низком епископальном уровне, что никто даже не преклонял колени во время молитвы. Вместо этого учащиеся плюхались на скамьи, быть может, оттого, что не являлись настоящими епископалианцами. Всякий раз, когда Мартин Миллс пытался опустить скамеечку для коленопреклонения так, чтобы можно было опереться на нее, одноклассники изо всех сил удерживали скамеечку в вертикальном положении. Они предпочитали использовать ее в роли доски, на которую следовало ставить ноги для отдыха. Когда Мартин пожаловался об этом его преподобию пастору Рику Итли, тот пояснил ученику начального класса, что только католики и иудеи старших классов могли посещать храмы и синагоги по своему выбору. До тех пор, пока Мартин не перейдет в следующий класс, он будет довольствоваться службой в часовне Святого Луки. Другими словами, до тех пор ему нельзя будет опускаться на колени во время службы.

В храме Святого Игнатия новый миссионер опустил скамеечку вниз и встал на колени. На скамье имелся стеллаж, где лежали молитвенники и книги псалмов. Каждый раз, когда капли крови падали на ближайший к нему псалтырь, Миллс промокал нос одним носком, а другим вытирал обложку богослужебной книги. Он молил Бога дать ему силы любить своего отца, поскольку он только жалел его. Хотя Мартин знал, что задача любить мать являлась для него непреодолимым препятствием, он молился о милосердии, о том, чтобы простить ее. Также молился он за душу Арифа Комы. Миссионер давным-давно его простил, но каждое утро он просил об этом Пресвятую Богородицу. Иезуит всегда одинаково начинал свою молитву.

— О, Пресвятая Богородица, грешен я! — сокрушался Мартин.

В каком-то смысле ход жизни нового миссионера также был «запущен» Девой Марией. Если бы его мать оказалась убитой упавшей статуей Святой Девы и если бы такое счастливое избавление произошло в то время, когда фанатик находился в молодом и еще не сформировавшемся возрасте, он никогда бы не стал иезуитом.

Нос все еще кровоточил. Капля крови снова упала на псалтырь, и миссионер еще раз промокнул свою рану. Поразмышляв, он решил не вытирать кровь со сборника гимнов. В конце концов вся христианская религия вознеслась ввысь из крови. Вначале — из крови Христа, затем — святых и великомучеников. Так размышлял Мартин, поглядывая на часы. Потерпеть еще немного — и с утренней мессой придет ему спасение.

Какой же это ген?

В спешной попытке спасти Мадху от мистера Гарга доктор Дарувалла позвонил доктору Тата номер два, однако оказалось, что он уже ушел в операционную. Фарук пожелал счастья этой пациентке, кем бы она ни была. Не хотел бы он, чтобы кто-нибудь из его близких познакомился со скальпелем в дрожащей руке доктора Тата. Фарук имел основание предполагать, что хирургические операции Тата номер два также второсортные. И медицинский секретарь гинеколога поддерживал фамильную репутацию этой семье, поскольку работал столь же посредственно, как и они. Простейшую просьбу Фарука о том, чтобы как можно быстрее сделать анализы Мадху на СПИД, он встретил с подозрением и снисходительностью. Довольно высокомерный голос в трубке отрекомендовался как мистер Сабхаш.

— Вы хотите, чтобы работу выполнили быстро? А вы уверены, что заплатили за это большую цену? — спросил мистер Сабхаш доктора.

— Разумеется! — ответил Фарук.

— Обычно такой анализ стоит четыреста рупий. Срочность обойдется вам в тысячу рупий. А может, платит пациент? — осведомился медицинский секретарь.

— Нет, плачу я. И мне как можно быстрее нужны результаты, — сдержал себя Дарувалла.

— Обычно для анализа требуется от десяти до четырнадцати дней, — начал объяснять мистер Сабхаш. — Для большего удобства мы делаем анализы партиями. Как правило, для этого мы ждем, пока наберется сорок образцов для анализа.

— В этом случае я бы не хотел, чтобы вы ждали другие анализы. Поэтому я и звоню вам, так как знаю обычную процедуру, — произнес Дарувалла.

— Если анализ по методике ELISA оказывается положительным, мы еще подтверждаем его проведением анализа по другой методике. Вы же знаете, ELISA дает много — ошибочных положительных результатов, — не торопился Сабхаш.

— Да, знаю. Если у вас получится положительный результат ELISA, пошлите на дополнительный анализ.

— Все это удлинит время, — продолжал объяснять секретарь.

— Да, знаю, — снова подтвердил Фарук.

— Если анализ окажется отрицательным, вы получите результаты через два дня. Но если он будет положительным… — протянул мистер Сабхаш.

— Тогда потребуется еще время. Я знаю! — закричал Дарувалла. — Пожалуйста, дайте указание, чтобы тест провели незамедлительно. Именно поэтому я звоню, — громыхал Фарук.

— Только доктор Тата дает такое указание. Разумеется, я передам ему, что вы хотите, — бесстрастно произнес секретарь.

— Спасибо, — сказал в ответ Дарувалла.

— Вы хотите передать что-нибудь еще?

Нужно было сказать что-то еще, однако Фарук забыл, о чем же он хотел спросить Тата номер два. Без сомнения, он вспомнит об этом позже.

— Попросите доктора Тата перезвонить мне.

— А какой вопрос вы хотите обсудить с доктором Тата? — не унимался Сабхаш.

— Вопрос, который обсуждают между собой только врачи, — отчеканил Фарук.

— Я передам ему. — Кажется, мистер Сабхаш рассердился.

А Дарувалла решил никогда больше не жаловаться на дурацкую активность Ранджита по сочинению брачных объявлений. Его медицинский секретарь всегда компетентен и вежлив. Кроме того, он, как никто другой, сохраняет энтузиазм в отношении его программы генетических исследований крови карликов. Меньше всего все были заинтересованы в том, чтобы он изучал карликов. Дарувалла признавал, что даже его собственный энтузиазм все уменьшается.

Анализ по методике ELISA на СПИД казался простеньким по сравнению с исследованием генов, поскольку проводится оно на клетках, а не на сыворотке крови. Здесь требуется свежая кровь, которую, к тому же, нужно транспортировать при комнатной температуре, пока она не свернулась. Образцы крови можно пересылать за границу, для чего, однако, необходимо заполнить бешеное количество документов. Обычно образцы пересылаются морем, на сухом льде, чтобы сохранить протеины. Но этот вариант не годился для Торонто — в пути от Индии до Канады клетки крови карликов могли погибнуть.

Доктор Дарувалла решил эту проблему с помощью индийской медицинской школы в Бомбее. Их исследовательская лаборатория проводила для него анализы и готовила слайды. Дарувалла получал готовые фотографии хромосом, которые забирал с собой при возвращении в Торонто. Однако в Канаде программа исследований крови карликов попала в затруднительное положение. В детском госпитале Торонто Фарук через своего приятеля по работе хирурга-ортопеда познакомился с университетским специалистом-генетиком. Однако даже такое знакомство ни к чему не привело, поскольку специалист-генетик утверждал, что для такого типа уродства нет определенного генетического признака.

В Торонтском университете этот генетик очень возбужденно доказывал Фаруку невозможность существования генетического признака для аутосомалъной доминантной особенности, поскольку ахондроплазия передается лишь одним аутосомалъным доминантным геном. Уродство карликов — это результат спонтанной мутации. В случае подобной спонтанной мутации неподверженным ей родителям, у которых появился на свет карлик, не обязательно бояться появления еще одного ребенка-урода. Неподверженные спонтанной мутации братья и сестры карлика также не передают уродство. Но вот сами карлики имеют очень большую вероятность передать детям такие гены. Половина их потомства станет карликами. Однако никаких отличительных признаков и доминантных характеристик такого уродства в генах нельзя обнаружить.

Доктор Дарувалла сомневался, что при своем знании генетики он сможет противостоять специалисту. Он просто продолжал рисовать образцы крови карликов и привозил в Торонто фотографии хромосом. Университетский специалист по генетике хотя и высказывал пессимизм, но держался очень дружественно, хотя и не демонстрировал ему свою симпатию. Он являлся дружком приятеля Фарука, с которым они работали в детском госпитале. И приятель Фарука, и генетик были педерастами.

Доктор Гордон Макфарлейн оказался одного возраста с Фаруком. Он пришел в ортопедическое отделение детского госпиталя в Торонто одновременно с Даруваллой, их кабинеты были рядом. Вследствие того, что Фарук не любил водить машину, зачастую он ехал на работу и с работы в машине Гордона, так как оба они жили на Форест-Хцлл. Когда они только познакомились, произошло несколько комичных случаев из-за того, что Фарук и Джулия пытались заинтересовать Макфарлейна одинокими и разведенными женщинами. В конце концов им стала ясна сексуальная ориентация Гордона, поскольку тот постоянно приходил к ним в гости вместе со своим дружком.

Доктор Дункан Фрейзер, «голубой» специалист-генетик, получил известность благодаря исследованиям хромосом, ответственных за гомосексуальное поведение человека. Фрейзера всегда дразнили по поводу «голубых хромосом», которых другим генетикам обнаружить не удавалось. Вообще-то ученых раздражали биологические исследования проблем гомосексуализма. Спор о том, наследственна ли педерастия от рождения или приобретается в ходе жизненного опыта, всегда имеет под собой политическую подоплеку Консерваторы отвергают всякие предположения о том, что сексуальная ориентация имеет биологическую основу. Либералов заботит, как бы ученые не намудрили с тем геном, который отвечает за передачу информации о гомосексуальности (если, конечно, он будет найден).

Исследования доктора Фрейзера привели его к взвешенному и благоразумному выводу. Среди человеческих особей, считал он, наблюдается только два типа сексуальной ориентации. Один из них присущ большинству людей, а другой — меньшинству. Все, что доктор Фрейзер изучал по проблеме гомосексуализма, а также то, что он узнал из личного опыта и своих ощущений, дало ему основание утверждать: гомосексуальность либо гетеросексуальность зависит от того, что человек получил в наследство. Сексуальная ориентация не является стилем поведения в жизни.

— Мы приходим в мир с тем набором генов, который хотим получить и который для нас приготовила природа, — любил повторять Фрейзер.

Фарук находил эту проблему очень интересной, однако его приводило в уныние то, что доктор Фрейзер не питал надежды найти генетический признак уродства карликов. Иногда Дарувалла чувствовал вину, думая, что у Фрейзера просто нет личного интереса к карликам, тогда как педики занимали все внимание этого генетика. Тем не менее дружеские отношения их сохранялись. Вскоре Фарук признался своему «веселому» другу, что он всегда не любил это слово, используемое для современного обозначения гомосексуалиста в англоязычных странах. К удивлению Даруваллы, Макфарлейн с ним согласился. Он бы хотел, чтобы такое важное для него явление, как гомосексуализм, обозначалось собственным словом, без всяких дополнительных значений.

— Слово «веселый» звучит очень фривольно, — сказал Макфарлейн.

Доктор Дарувалла полагал, что оно не нравится его другу как представителю старшего поколения. Его мать Мехер любила это слово, но часто использовала не к месту.

— Мы весело провели время. Какой веселый был вечер, даже твой отец оказался в веселом настроении, — говорила мать.

Доктора сердило, что прилагательное, являвшееся синонимом слов «радостный», «беспечный», «ликующий», использовалось в значении, относящемся к гомосексуализму.

— Если подумать, то фразеология гетеросексуальности тоже не оригинальна, — сказал Фарук.

В ответ Макфарлейн засмеялся, однако его постоянный компаньон Фрейзер откликнулся с обиженным видом.

— Из всего тобой сказанного, Фарук, мне ясно, что ты миришься с существованием гомосексуалистов, пока мы ведем себя тихо, как бы в подполье. Ты также принимаешь нас без слова «веселые ребята», поскольку это определение тебя задевает. Я прав? — спросил Фрейзер.

Однако Фарук думал совершенно о другом.

— Я не критикую вашу сексуальную ориентацию. Мне просто не нравится, как ее обозначают, — ответил Дарувалла.

В словах Фрейзера он почувствовал какое-то осуждение. Упрек напомнил доктору Дарувалле, что генетик отверг его мечты найти генетический признак, ответственный за наиболее часто встречающееся уродство карликов.

В последний раз, когда Фарук привез доктору Фрейзеру фотографии хромосом карликов, «голубой» генетик высказался мрачнее обычного.

— Карлики уже умирают от потери крови. Почему ты не оставишь этих маленьких педиков в покое? — спросил его Фрейзер.

— Если бы я так сказал, то ты бы обиделся, — не сдержался Фарук.

А чего он ожидал? Генетика — очень обидчивая наука, идет ли речь о генах карликов или о «голубых» генах. А вообще-то доктор испытал глубокую досаду по поводу того, что не мог довести до конца программу исследования крови карликов. Он даже не осознал, что аргумент «ничего не доводится до конца» взят им из радиоинтервью, которое он слышал накануне вечером, и которое воспринял тогда как глупую жалобу писателя. Но теперь, наконец, доктор оставил в покое терзания типа «ничего не доводится до конца».

Теперь Фарук второй раз за утро снял телефонную трубку.

Загадочный актер

Не рановато ли было звонить Джону Д? Фарук не хотел говорить ему о Рахуле, ему нужно было подчеркнуть важность присутствия Джона на ленче с детективом Пателом и Нэнси в клубе Дакуорт. К удивлению Фарука, Инспектор Дхар тут же взял трубку.

— Судя по голосу, ты давно уже проснулся. Что ты делаешь? — спросил его доктор.

— Я читаю пьесу, нет, две пьесы. А что ты делаешь? Разве сейчас по расписанию ты не разрезаешь чье-то колено?

Да, это он, популярный и неприступный Дхар. Его создание, его холодный и саркастический персонаж. И тогда Фарук перешел к новости о Рахуле и о том, что сейчас он выглядит как женщина, поскольку, по всей видимости, уже закончены все операции по коренному изменению пола. Однако Джон едва его слушал. Он даже не откликнулся на сообщение о том, что ему необходимо участвовать в ленче в клубе Дакуорт и что появляется перспектива поймать убийцу-рецидивиста.

— Мне нужно прочитать очень много текста, — сказал актер Фаруку.

— Но ты же не можешь читать целый день. И что ты читаешь? — спросил доктор.

— Я уже сказал тебе: две пьесы, — ответил Дхар.

— А, ты имеешь в виду домашнее задание. Фарук предположил, что Джон заучивает реплики будущих спектаклей в театре «Шаушпилъхаус Цюрих». Значит, актер готовится к своей основной работе в Швейцарии. Он думал о возвращении домой. В конце концов, что его может задержать в Индии? Если он выйдет из клуба Дакуорт под влиянием сегодняшней угрозы, чем он станет заниматься? Неужели будет сидеть в номере отеля «Тадж» или «Оберой»? Как и Фарук во время пребывания в Бомбее, Джон жил в клубе Дакуорт.

— Но сейчас, когда ясно, кто убийца, абсурдно выходить из клуба! Его вот-вот поймают! — закричал Дарувалла.

— Поймают не его, а ее.

— Ну, хорошо, не его, а ее, — принял доктор поправку. — Самое главное, что полиции известно, кого они ищут. Больше не будет никаких убийств, — нетерпеливо проговорил Фарук.

— Думаю, семьдесят жертв уже достаточно, — сказал Джон.

Дарувалла почувствовал, что актер чем-то раздражен.

— И о чем эти пьесы? — недовольно спросил доктор.

— В этом году у меня всего две главных роли. Весной придется сыграть Билли Раиса в пьесе Осборна «Der Entertainer», а осенью — Фридриха Хофрайтера в пьесе Шнишлера «Das weite Land», — ответил Джон.

— Понятно, — произнес Фарук.

На самом деле ничего понятного не было. Он знал только то, что Джона Даруваллу уважали как профессионального актера, и что его театр приобрел свою репутацию из-за того, что там ставили заумные классические и современные пьесы. По мнению Фарука, в этом театре объявления о комедиях печатались мелким шрифтом. Ставят ли сейчас низкопробные комедии в других театрах Цюриха? На самом деле по-настоящему он города не знал и довольствовался тем, что сообщал ему брат Джамшед, который не принадлежал к числу завзятых театралов и ходил на спектакли только для того, чтобы посмотреть на Джона. Дополнительно к обывательскому мнению Джамшеда Фарук получал крошечную информацию, выуживая ее из всегда собранного Дхара. Фарук не понимал, много это или мало для актера — две главные роли в год. Может, Джон выбрал лишь две таких роли? Пока Фарук размышлял, актер продолжал говорить о двух эпизодических ролях в каких-то пьесах Дюренматта и Брехта. Год назад он поставил свою первую пьесу как режиссер. Это была какая-то работа Макса Фриша. Тогда же он играл заглавную роль Вольпона в пьесе с таким же названием, написанной Беном Джонсоном. Джон сказал, что на следующий год он хочет поставить пьесу Горького «Васса Железнова».

Дарувалла подумал, как плохо, что все пьесы должны играться на немецком языке.

Джон никогда не снимался в кино, если не считать его выдающегося успеха в роли Инспектора Дхара. Он никогда не участвовал в конкурсных просмотрах актеров на роли в фильмах. Может, у него недостаточно честолюбия? Дарувалле казалось, что Дхар поступает неправильно, не использует своего преимущества, отлично зная английский язык. Но Джон утверждал, что испытывает отвращение к Англии, он отказывался даже ступить на территорию Соединенных Штатов. В Торонто актер приезжал только для того, чтобы повидать Фарука и Джулию. Актер не жил в Германии и не участвовал в конкурсных просмотрах.

Многие из актеров и актрис, приглашенные в театры Цюриха, были немцами. Например, Катарина Тальбах. Однажды Джамшед сказал Фаруку, что у Джона любовный роман с немецкой актрисой, однако сам Джон отрицал это. Дхар никогда не играл на сценах немецких театров и, насколько было известно Фаруку, не было ни одной актрисы, с которой бы он имел «романтическую связь». Дхар дружил с известной Марией Бекер, однако не был ее романтическим другом. Кроме того, для Джона Д эта актриса была слишком стара. Джамшед видел его в ресторане «Кро-ненхаль» с Кристианой Хёрбигер, тоже известной актрисой, к тому же молодой. Однако Фарук не обманывался на их счет. Посещение ресторана ровным счетом ничего не значило.

Джон дружил с Фритцем Шедиви, Петером Эрли-хом и Петером Аренсом. Несколько раз он обедал в ресторане с Евой Рик. Джамшед рассказывал, что часто видел Джона в обществе режиссера Герда Хайнца, а также с представителем авангарда Матиасом Фреем, наводящим на всех ужас.

Актер Джон Д, который старательно избегал авангардистов, находился в приятельских отношениях с одним из старейшин подобного театра. В представлении доктора Даруваллы Матиас Фрей являлся режиссером, изредка писал пьесы, но главное — он постоянно уходил в подполье и был «непонятным парнем». Ровесник Даруваллы, выглядел он старше него и… потрепаннее. Поведения был раскованного, если не сказать разнузданного. Тем не менее, как сказал Джамшед, Джон на паях с Матиасом Фреем снимал квартиру и сельский домик в горах. Один год — в Гризоне, а на следующий — в Берн Оберланд. Вероятно, их это устраивало, поскольку Джон предпочитал горы в лыжный сезон, а Матиас Фрей любил летние прогулки по горам. Их приятельские отношения удивляли Даруваллу — друзья Фрея, очевидно, были намного старше Джона.

Получалось, что Фарук плохо знал культурное наследие, усвоенное Джоном, не представлял он и его личной жизни. У актера была длительная связь с какой-то женщиной, работавшей в издательстве, вроде бы журналисткой. Это была очень привлекательная, интеллигентная и, главное, молодая женщина. Иногда они вместе путешествовали, но только не в Индию, потому что для Дхара эта страна являлась только местом его работы. Они никогда не жили вместе одним домом. А теперь кто-то сообщил Фаруку, что эта журналистка и Джон — «просто друзья».

Джулия предполагала, будто Джон не хочет иметь детей, что отталкивало от него большинство молодых женщин. Но теперь в свои тридцать девять лет Дхар может встретить женщину своего возраста или кого-нибудь немного постарше, кто может примириться с отсутствием детей. Джулия также говорила, что существует немало приятных разведенных женщин, у которых уже есть дети. Такой вариант идеально подходит для Джона Д.

Дарувалла только качал головой, слушая ее рассуждения. Инспектор Дхар никогда не обнаруживал желания «свить гнездышко». Ему больше подходила привычка снимать каждый год разные дома в горах. Даже в Цюрихе он придерживался твердого правила — иметь маленькую квартиру. И снимал такую квартиру — неподалеку от театра, озера, «Лиммат», «Кроненхаль», до которых можно дойти пешком. Казалось, он гордится афишами спектаклей со своим участием, даже вставил их в рамочки. На стенах у него висело два плаката с рекламой фильмов об Инспекторе Дхаре. Фарук представлял, как в Цюрихе эти рекламные плакаты индийских фильмов развлекали его друзей. Они не могли представить, что подобный бред может вызвать неистовство публики. Это превосходило даже самые смелые мечты театра «Шаушпильхаус».

Джамшед говорил, что в Цюрихе актера узнавали на улице очень редко. И в труппе театра он не был самым известным актером, поскольку Джон не играл характерные роли и не являлся звездой. Его могли узнать настоящие театралы где-нибудь в городских ресторанах, не зная, впрочем, как его зовут. Лишь дети после комедийных спектаклей просили его автограф, но они протягивали свои программки любому участнику спектакля.

Старший брат Фарука утверждал, что в Цюрихе не хватало денег для развития искусства и что даже разразился скандал, когда городские власти хотели закрыть театр «Шаушпильхаус Келлер», оплот авангардизма, куда ходила молодежь. Друг Джона, Матиас Фрей, сильно скандалил с властями по этому поводу. Насколько было известно Джамшеду, театру постоянно не хватало денег. Техническому персоналу ежегодно не повышали заработную плату, и если кто-нибудь увольнялся, то на его место не брали нового работника. Фарук и Джамшед предполагали, что зарплата у Джона не могла быть значительной. Разумеется, ему не требовались деньги, поскольку они были у Инспектора Дхара — и много. Его нисколько не заботило, что городские власти, банки и меценаты не могли содержать «Шаушпильхаус Цюрих» на достойном уровне.

Джулия, та считала, что известность театра держится на славной истории его труппы в 30 и 40-ых годах, когда театр стал убежищем людей, бежавших из Германии. Среди них были не только евреи, социал-демократы и коммунисты, но также те, кто выступал против нацистов и в результате оказался в опасности или был лишен работы. В те времена постановка «Вильгельма Теля» означала вызов и даже казалась революционным ударом по нацизму. «Шаушпильхаус Цюрих» демонстрировал смелость в те годы, когда любая постановка «Фауста» Гете могла стать последней. Здесь также играли Сартра, пьесы фон Хофманшталя и молодого Макса Фриша. В театре нашел свой дом еврейский эмигрант Курт Хиршфельд. Но это было тогда. Сейчас молодые интеллектуалы находили репертуар театра чересчур степенным. Фарук подозревал, что подобная «степенность» как раз и устраивала Джона. В Цюрихе он не был Инспектором Дхаром — это для него было главным.

Когда звезду индийского кинематографа спрашивали, где он живет, поскольку все знали, что он проводит в Бомбее очень мало времени, то Дхар с характерной неопределенностью отвечал, что живет в Гималаях — «обиталище снегов». Однако таким «обиталищем снегов» для Джона являлись Альпы и город с озером в центре. Доктор предполагал, что имя Дхар, вероятно, появилось в Кашмире, но ни он, ни Инспектор Дхар никогда не бывали в Гималаях.

Именно в этот напряженный момент разговора доктор надумал сообщить Джону Д свое решение.

— Я не буду больше писать сценариев об Инспекторе Дхаре. Планирую созвать пресс-конференцию и сообщу, что являюсь создателем этого образа. Хочу положить конец всему и, как говорится, снять тебя с крючка. Что ты думаешь? — Несмотря на решимость положить конец всему, голос доктора звучал довольно неуверенно.

— Конечно, я не против, однако нужно, чтобы настоящий полицейский поймал настоящего убийцу. Не стоит в это вмешиваться, — произнес Джон.

— Ну, я не собираюсь вмешиваться! Если ты только придешь на ленч… я просто думал, что ты можешь что-нибудь помнить. Ты же знаешь, какой у тебя талант на детали, — защищался Дарувалла.

— О каких деталях ты говоришь? — спросил актер.

— Ну, все, что ты помнишь о Рахуле, о пребывании в Гоа. Просто все, что сможешь вспомнить! — произнес Фарук.

— Я помню хиппи, — сообщил Инспектор Дхар. Прежде всего он вспомнил ее вес, потому что вынужден был вести женщину по лестнице вниз и в холле отеля «Бардез». Тело ее казалось очень плотным. Все время она смотрела ему в глаза. От нее веяло свежестью, и он понял, что она только что приняла ванну.

— Если вас это не затруднит, сделайте мне большую услугу, — сказала она ему в холле и показала пластмассовый член, не вынимая его полностью из рюкзака.

Дхар запомнил и его ужасающие размеры и то, что головка члена была направлена прямо на него.

— Головка раскручивается, — пояснила Нэнси, наблюдая за выражением его глаз. — Но у меня не хватает для этого сил, — добавила она.

Пластмассовая штуковина была настолько сильно завернута, что ему пришлось схватиться за огромный член обеими руками. Как только он чуть-чуть отвинтил верхнюю часть, хиппи его остановила.

— Достаточно. Мне тебя жалко. Не хочу, чтобы ты узнал, что внутри этой штуковины, — сказала Нэнси.

Выдержать ее взгляд и заставить хиппи отвести глаза — все это напоминало дуэль. Джон мысленно представил огромный пластмассовый член внутри этой женщины. Кажется, она прочла его мысли. Глядя на Нэнси, Джон подумал, что в прошлом она столкнулась с какой-то угрозой, которая ее основательно напутала. Но сейчас это уже прошло. Женщина отвернулась от него.

— Интересно, что получилось из этой хиппи! Невероятно! Она и заместитель комиссара полиции Па-тел! — внезапно выпалил доктор Дарувалла.

— Соблазнительно участвовать в ленче хотя бы только для того, чтобы посмотреть, как она выглядит через двадцать лет! — задумчиво улыбнулся Инспектор Дхар.

Дарувалла подумал, что Джон просто играет роль. Ему наплевать на то, какой стала Нэнси. Что-то другое было на уме у актера.

— Итак, ты придешь на ленч? — спросил доктор.

— Конечно, а почему бы и не прийти.

Нет, Джон не был таким безразличным, как хотел это показать.

Инспектор Дхар ни за что не пропустил бы ленч в клубе Дакуорт. Скорее он погибнет от руки Рахула, чем откажется от членства в клубе, хотя угроза смерти была грубой и страшной из-за того, что ее оставили во рту у мертвеца. Джона как актера и профессионала не интересовало, как теперь выглядела Нэнси. Тогда, двадцать лет назад, он понял, что она играет какую-то роль и вовсе не является той молодой женщиной, за которую себя выдавала. Двадцать лет назад даже молодому Джону Д было ясно: Нэнси напугана и хочет взять его на пушку.

Теперь актер хотел удостовериться, продолжается ли игра, притворяется ли она и двадцать лет спустя. А может быть, ей уже не нужно скрывать свой страх?

Что-то довольно странное

В 6. 56 утра Нэнси проснулась в объятиях мужа. Вайджей держал ее так, как ей всегда нравилось. Так просыпаться ей нравилось больше всего, и она удивилась, насколько крепким оказался ее ночной сон. Нэнси чувствовала, как Вайджей грудью прижался к ее спине, а его маленькие руки держали ее груди. Муж дышал ей прямо в волосы на затылке. Пенис детектива был сильно напряжен, и Нэнси чувствовала легкое биение пульсирующей крови в члене, там, где он касался основания ее позвоночника. Американка знала, как ей повезло с таким хорошим и добрым мужем, и часто сожалела, что досталась ему со всеми своими проблемами. Вайджею стоило немалых трудов, чтобы защитить ее. Нэнси стала тереться о мужа бедрами. Ему нравилась любовь в такой позиции, когда он вводил член сзади, а она лежала при этом на боку.

Заместитель комиссара полиции не отозвался на призывные движения бедер жены, хотя он, по-настоящему молился на ее белое тело, на ее светлые волосы и чувственность. Полицейский отпустил груди жены. Одновременно с тем, как Вайджей отодвинулся от ее тела, Нэнси обнаружила, что дверь ванной открыта, хотя они всегда закрывали ее, ложась спать. В спальне пахло чем-то свежим, напоминающим душистое мыло. Оказывается, муж уже принял утренний душ. Нэнси повернулась к нему лицом и потрогала мокрые волосы. Он отвел взгляд в сторону.

— Уже почти семь часов, — сказал ей детектив.

Обычно Пател вставал раньше шести часов и уходил из дома в управление полиции до семи утра. Однако этим утром он дал ей поспать. Вайджей принял душ, а потом вернулся в постель. Нэнси решила, что он ждал, пока она проснется. Однако это не было ожидание секса.

— Что ты хочешь сказать. Что ты мне еще не сказа л? — спросила его Нэнси.

— Ничего особенного. Предстоит небольшой ленч, — отозвался Пател.

— А кто должен пойти на ленч? — спросила Нэнси.

— Мы должны пойти в клуб Дакуорт, — ответил ей полицейский.

— Ты имеешь в виду на ленч с доктором? — опять спросила Нэнси.

— Думаю, что придет и актер.

— О, Вайджей, нет… Только без Дхара! — вскрикнула она.

— Наверное Дхар тоже будет там. Они оба знают Рахула, — объяснил Пател. Детектив не мог сказать так, как он выразился вчера в разговоре с доктором. Он не сказал — «сравнить письменные показания». — Будет очень полезно просто выслушать все, что вы помните. Какая-нибудь деталь может мне помочь, — произнес Пател еще тише.

Детективу не нравилось такое отстраненное выражение на лице жены. Внезапно она разрыдалась.

— Мы же не члены клуба Дакуорт! — вскрикнула Нэнси.

— Нас пригласили. Мы — гости, — сказал ей Пател.

— Но они увидят меня и подумают, что я ужасна, — стонала Нэнси.

— Они знают, что ты — моя жена. Они просто хотят помочь, — ответил заместитель комиссара полиции.

— А что если меня увидит Рахул? Жена всегда задавала ему такой вопрос.

— А ты сможешь опознать Рахула? — спросил Пател.

Детектив думал, что слишком мала вероятность того, что кто-либо из них узнает Рахула. Но вопрос оставался очень важным. Нэнси невозможно скрыться от глаз Рахула.

— Не думаю, но, может, мне удастся его узнать, — сказала жена.

Заместитель комиссара полиции оделся и вышел, пока она все еще бесцельно копалась в своих вещах. Постепенно все ее тревоги начали вытеснять мысли о том, что выбрать для участия в ленче. Вайджей сказал, что вернется домой с работы и отвезет ее в клуб Дакуорт, американке не придется добираться туда самостоятельно.

Патела охватили сомнения, слушала ли его жена. Следует приехать домой пораньше — не исключено, что к этому моменту она все еще будет раздетой в спальне, примеряя, на чем остановить выбор.

Иногда, в лучшие времена, Нэнси заходила на кухню. Только в эту комнату проникали солнечные лучи. Она ложилась наверху стойки, куда они падали, и загорала, предварительно смазав кожу защитным кремом. Однажды, когда она разлеглась на стойке в костюме Евы, женщина из соседней квартиры позвонила в полицию и сообщила, что Нэнси ведет себя «неприлично». После этого случая американка всегда себя чем-нибудь укрывала, даже если это была одна из рубашек Вайджела. Иногда она брала темные очки, хотя ей нравился ровный загар, а очки, по ее словам, делали глаза похожими на енота.

Жена полицейского никогда не ходила сама за покупками, потому что ее одолевали бесчисленные нищие. По магазинам ходил Пател. Жена никогда не писала ему список необходимых фруктов и овощей. Американка хорошо готовила, и когда муж приносил домой то, что ему понравилось, она использовала все свое умение, чтобы это получше приготовить.

Один или два раза в месяц Нэнси ходила покупать книги. Она предпочитала книжные развалы вдоль улицы Чечгейт, а также в районе пересечения улиц Махатма Ганди и Хорнби-роуд. Ей нравились книги у букинистов и особенно мемуарная литература. Любимой книгой Нэнси являлась «Вдова убитого в бою раджи». Эти мемуары заканчивались запиской женщины перед самоубийством. Жена Патела также покупала много американских романов. За каждую книгу она редко платила больше пятнадцати рупий, а иногда — всего лишь пять рупий. Можно было не торопиться. По ее наблюдению, нищие не приставали к тем людям, которые покупали книги.

Раз или два в неделю Вайджей с женой выбирались поужинать в ресторане. Они еще не растратили деньги Дитера, но считали, что не могут позволить себе ужин в ресторане отеля, в единственном месте, где Нэнси не узнали бы среди иностранцев. Супруги только однажды поругались по этому поводу. Вайджей обвинил жену в том, что, по его мнению, она предпочитает рестораны отелей, поскольку в них ей легко представить себя всего лишь ненадолго остановившейся здесь туристкой. И что она не хочет жить в Индии, а мечтает возвратиться в Соединенные Штаты. Жена сделала ответный ход. Когда в следующий раз они пришли в обычный китайский ресторанчик «Камлин» на улице Чечгейт, Нэнси подозвала к их столику владельца ресторана и спросила, знает ли он, что ее муж — заместитель комиссара полиции. Разумеется, китаец знал об этом, поскольку управление полиции находилось поблизости.

— Тогда почему же вы никогда не предлагали нам бесплатно пообедать? — поинтересовалась Нэнси.

После этого здесь с них никогда не брали денег и приносили любые блюда, которые они заказывали. Нэнси заявила, что на сэкономленные деньги они могут сходить в ресторан отеля или, по крайней мере, в бар отеля. В этих случаях Нэнси безжалостно критиковала еду, находила глазами американцев и говорила о них гадкие вещи.

— Даже не думай, что я хочу вернуться обратно в Соединенные Штаты, Вайджей.

Нэнси пришлось сказать такую фразу только один раз, поскольку заместитель комиссара полиции больше к этому не возвращался. Жена догадывалась, что ему нравится ее резкость, нужно, чтобы она ругала американцев. Вот так они и жили, нежно любя друг друга, но в то же время что-то друг другу не договаривая.

Американка подумала, что нечестно это со стороны мужа, поскольку ленч в клубе Дакуорт мог выбить ее из равновесия. Она надела одно из тех платьев, в которых никогда бы не появилась в клубе. Нижнее белье Нэнси выбирать не стала, все равно придется еще раз переодеваться. На кухне приготовила себе чаю, нашла темные очки и легла спиной на пятно солнечного света, падавшего на стойку. Она забыла намазать лицо от загара (в Бомбее этот крем — очень дефицитная вещь), но решила немного полежать на солнце и вскоре снять темные очки. Она не хотела, чтобы у нее получились от загара глаза, как у енота. Пусть доктор Дарувалла и Инспектор Дхар увидят, какая она здоровая женщина и как следит за собой.

Нэнси мечтала, чтобы из их квартиры открывался красивый вид. Она бы хотела наблюдать за восходом или закатом солнца, а иначе зачем же беречь эти деньги из пластмассового члена? Из-за того, что женщина родилась в Айове, она особенно ценила перспективу Аравийского моря, откуда открывался вид на Запад. Вместо всего этого жена полицейского глазела через открытое окно на женщин в других квартирах — они пребывали в постоянном движении и были слишком заняты, чтобы замечать ее. Как-то Нэнси подумала, а не найти ли ей женщину, позвонившую в полицию с жалобой на неприличную американку. Однако жена полицейского не знала, каким образом сможет распознать ту неизвестную, позвонившую по телефону.

Эта мысль привела Нэнси к размышлению о том, сможет ли она опознать Рахула. Американку больше заботило, узнает ли Рахул ее. Вдруг она одна станет покупать книги, а Рахул увидит ее и вспомнит, кто она такая. Что тогда?

Жена полицейского лежала на стойке, глядя на солнце до тех пор, пока его не закрыло соседнее здание. Ну вот, теперь от загара глаза у нее получатся, как у енота. Но другая мысль вытеснила эту досаду — а если однажды ей придется стоять рядом с убийцей Бет, не узнав его? А Рахул поймет, кто стоит рядом с ним. Вот чего она боялась.

Нэнси сняла темные очки, но так и продолжала неподвижно лежать на спине. Теперь она сосредоточилась на усмешке Инспектора Дхара. Рот у него казался почти совершенным. Вначале она решила, что его усмешка дружеская, даже зовущая, но потом до нее дошло, что он над ней издевается.

Американка знала, что нравится мужчинам. За двадцать лет она пополнела на семь килограммов, однако только она переживала по поводу этого веса. Семь килограммов очень равномерно распределились по всему ее телу, не сделав одутловатым лицо и не скопившись только на ягодицах. Лицо у Нэнси всегда казалось округлым, но кожа на нем все еще была упругой, а груди, которые во все времена хорошо выглядели, теперь для большинства мужчин стали еще привлекательней. Оттого, что ее бедра чуть пополнели, а талия — чуть расплылась, фигура стала более чувственной. А талия у нее вовсе не пропала. Груди и бедра так же выпирали из-под платья. Она казалась ровесницей Дхара, поскольку ей еще не исполнилось сорока лет. Светлые волосы, белая кожа молодили американку, она это знала, однако сейчас нервничала, как девочка-подросток, думающая, что все на нее смотрят. А этого Нэнси не любила.

К сожалению, в толпе или в новом месте, где люди на нее глазели (как мужчины, так и женщины), Нэнси каменела, ей было даже трудно говорить. Ей казалось, что люди находят ее комичной, громоздкой. В лучшие годы Нэнси думала, что это из-за полноты. Вот и Дхар ухмылялся, хотя в то далекое время она была хорошенькой девушкой. Правда, Нэнси показала ему огромный пластмассовый член, попросила раскрутить его, а потом заявила, что не хочет показывать содержимое этой штуковины. Судя по усмешке, парень не проявил к ней ни малейшего интереса. Очевидно, она была ему отвратительна.

Расстроившись, жена полицейского вернулась в спальню, сняла неподходящее для клуба платье и снова оказалась голой. Неужели ей хочется поразить Инспектора Дхара? Но она же ненавидит киноактера. Однако какое-то странное чувство заставляло Нэнси перебирать свои наряды. Американка знала, что он ненастоящий инспектор полиции, однако она признавала за ним определенное могущество. Жена полицейского была убеждена, что не ее любимый супруг Вайджей Пател поймает убийцу. Разумеется, смешной доктор также не станет героем. С Рахулом разделается Инспектор Дхар.

Что ему может понравиться? Нэнси решила, что поскольку он актер, это должно быть что-то странное. От волос на лобке к ее большому и глубокому пупку пробивалась тонкая светлая полоска. Когда она про-трет живот кокосовым маслом, эти светлые волоски немного потемнеют и станут более заметными. Если она наденет сари, то сможет оставить пупок голым. Быть может, Дхару понравится ее опушенный волосками пупок. Нэнси знала, что Вайджею он нравится.

19. ПРЕСВЯТАЯ ДЕВА-ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА

Другой автор в поисках окончания

Вторая миссис Догар также подозревала, что сексуальные интересы Дхара необычны. Бывшего Рахула потрясло, что Инспектора Дхара не заинтересовало внимание недавно вышедшей замуж женщины. Хотя осудивший ее поведение мистер Сетна и доктор Дарувалла заметили неудачный флирт миссис Догар, оба этих джентльмена не оценили до конца серьезность замыслов миссис Догар. Бывший Рахул очень тяжело переживал то, что его отвергли.

В то время, когда Фарук прилагал усилия, чтобы начать первый по-настоящему художественный сценарий, свою первую «качественную картину», миссис Догар тоже составляла план будущих действий. Она разрабатывала идею заговора. Прошлой ночью в клубе Дакуорт вторая миссис Догар громко осудила мужа за то, что он слишком много пьет. Супруг, который не превысил своей обычной нормы — рюмка виски и две кружки пива — очень удивился такому обвинению.

— Сегодня вечером твоя очередь вести машину, а моя очередь пить, — сказал мистер Догар.

Миссис Догар затеяла разбирательство в присутствии всегда недовольного мистера Сетны, одного официанта и водителя автобуса и выбрала время для нападок на мужа в перерыве, возникший в разговорах посетителей Дамского сада, где оставались обедать только безутешные супруги Баннерджи.

Эти двое старых членов клуба Дакуорт ужинали в мрачном настроении. Убийство мистера Лала так опечалило миссис Баннерджи, что она отказалась готовить ужин, а все ее рассуждения были направлены на то, как им успокоить вдову мистера Лала. Супруги даже не представляли, что взрыв грубости второй миссис Догар был хорошо спланирован, как и ее намерение вскоре превратиться в такую же безутешную вдову, как вдова мистера Лала. Рахул выходил замуж за мистера Догара, чтобы легко овдоветь.

— Мой дорогой мистер Сетна, не будете ли вы так любезны и не вызовите ли нам такси? Муж не в состоянии довезти нас до дома, — с дальним прицелом произнесла миссис Догар, повернувшись к старшему официанту.

— Промила, пожалуйста … — начал мистер Догар.

— Отдай мне ключи. Можешь ехать в такси вместе со мной или можешь вызвать себе другое такси, но ты не будешь вести машину, — подала команду миссис Догар.

Как трусливая овечка, муж вручил ей связку ключей.

— А теперь сиди здесь. Не вставай и не слоняйся вокруг. Жди меня, — повелительно бросила супруга посрамленному водителю.

Когда миссис Догар осталась одна, она посмотрела на чету Баннерджи, отвернувшуюся от нее. Даже официант не подымал глаз на опозоренного пьяницу, а водитель автобуса тут же смылся на круглую подъездную площадку, чтобы выкурить сигарету.

Рахул засекал время, которое потребуется для выполнения задуманного. Он, а быть может, она (если внешних анатомических признаков достаточно для определения пола) вошла в мужской туалет через дверь в фойе. Она знала, что там сейчас никого нет и не будет, поскольку обслуживающему персоналу запрещалось заходить туда и справлять нужду. За исключением мистера Сетны, который настолько осуждал мужчин, писавших в окружении готовых помочь им слуг, что он единственный пользовался писсуарами с надписью «Только для членов клуба». Пожилой старший официант гораздо больше заботился о клубе Дакуорт, чем любой из членов этого клуба. Однако миссис Догар сама отослала Сетну вызывать такси.

Со времени превращения в женщину, Догар не сожалела о том, что не ходит в мужской туалет клуба. Рисунок на его стенах нравился ей гораздо меньше, чем в женской комнате. Догар ненавидела обои мужского туалета, считая сцены охоты на тигра жестокими и глупыми.

Она прошла мимо писсуаров, стульчаков, раковин для бритья в темную раздевалку с индивидуальными шкафчиками, которая тянулась до хранилища клюшек для гольфа и стойки с клюшками. Этот спортивный инвентарь ночью никто не брал. Миссис Догар хотела удостовериться, что сможет пройти через эти комнаты ночью в темноте. Через большие окна из матового стекла проходил лунный свет, отражаясь от теннисных кортов и плавательного бассейна, который был на ремонте и не работал. Сейчас он представлял собой пустую зацементированную яму с кучей каких-то строительных приспособлений в самой глубокой части бассейна. Члены клуба уже заключали пари, что его не отремонтируют к жаркому сезону.

Лунного света для миссис Догар оказалось достаточно, чтобы открыть комнату, где хранились клюшки для гольфа. Нужный ключ она нашла тут же, и снова закрыла дверь, поскольку это была всего лишь тренировка. Она также нашла шкафчик мужа и тоже успешно открыла его самым маленьким ключикам на связке. Миссис Догар обнаружила, что легко может найти этот ключ ощупью и справиться с дверью шкафчика, хотя все было видно при свете луны. Но в нужную ночь луны может и не оказаться.

Рахул ясно различил, где на стене висят почетные старые гольфовые клюшки известных в прошлом игроков, а также некоторых здравствующих членов клуба, менее знаменитых либо уже прекративших активно играть в гольф. Миссис Догар следовало убедиться, что эти клюшки можно будет легко снять со стены. Ведь уже много времени Рахул не заходил в мужскую раздевалку — с тех пор, как он был еще мальчиком. Женщина с удовольствием повертела в руках несколько клюшек, затем, убедившись в том, что она одна, возвратилась в мужской туалет. Вторая миссис Догар знала, что муж не покинет стола в Дамском саду, поскольку он всегда делал то, что ему приказывали.

Догар благополучно возвратилась в Дамский сад и направилась прямо к столику четы Баннерджи. Хотя эти люди не состояли в приятельских отношениях с супругами Догар, она доверительно прошептала им:

— Я очень сожалею о том, что не смогла сдержаться. Но когда он напивается до такой степени, то становится настоящим младенцем. Муж настолько впадает в старческий маразм, что на него нельзя положиться. Это касается не только вождения машины. Однажды ночью после ужина я с трудом остановила его перед тем, как он хотел нырнуть в плавательный бассейн клуба в костюме, — шептала Догар.

— В бассейн без воды? — уточнил мистер Баннерджи.

— Мне очень приятно, что вы меня понимаете. Это именно то, о чем я говорю. Если не обращаться с ним как с ребенком, то он поранится! — ответила миссис Догар.

Затем она пошла к мужу, запечатлев в сознании четы Баннерджи, что мистер Догар впал в старческий маразм и может причинить себе какие-нибудь увечья. Это было частью планов второй миссис Догар, поскольку ее мужа найдут мертвым в глубокой части пустого клубного бассейна. Именно в таком направлении развития событий и трудилась миссис Догар. Сейчас она делала предварительную прорисовку сюжета, как поступает хороший писатель. Она представляла, что необходимо продумать другие варианты, и они уже роились в ее голове.

— Мне очень не нравится так обращаться с тобой, дорогой, но сиди смирно, а я пойду посмотрю такси, — сказала Догар мужу.

Супруг был очень озадачен. Хотя его молодой жене уже перевалило за сорок, однако она казалась молодой женщиной по сравнению с первой женой, к которой он привык. Старый джентльмен, которому уже исполнилось семьдесят, после смерти супруги последние десять лет жил один. Старик подумал, что такие резкие перемены настроения характерны для молодых женщин. Может быть, он действительно выпил слишком много? Помнится, новая жена потеряла брата, он погиб в Италии в автокатастрофе, но было ли опьянение причиной столкновения машин? Этого старый джентльмен сказать не мог.

Рахул подошел к мистеру Сетне и стал что-то шептать ему на ухо. Старший официант не одобрял, когда женщина шепчет мужчине, какова бы ни была причина таких действий.

— Мой дорогой мистер Сетна, я очень надеюсь, что вы простите мое агрессивное поведение, однако он даже не в состоянии ходить по клубу, не то чтобы водить машину. Уверена, муж именно тот человек, который губит цветы, — тихо говорила миссис Догар.

Мистера Сетну шокировало это заявление, однако он был склонен поверить в его истинность. Что-то или кто-то губил цветы. Болезнь неизвестного происхождения поразила кусты бугенвиллей. Главный садовник отчаялся найти выход из создавшегося положения. И вот наконец найден ответ: мистер Догар писает на цветы!

— Он делает это… неосознанно? — поинтересовался мистер Сетна.

— Ни в коем случае. Он делает это специально, — покачала головой миссис Догар.

— Он хочет уничтожить цветы? — спросил старший официант.

— Я рада, что вы поняли. Он такой бедняжка. Вполне естественно, он ходит там только с наступлением темноты. Как собака, он всегда приходит на старое место! — Миссис Догар взмахом руки указала на окружающие поля для игры в гольф.

— Да, это инстинктивная потребность метить территорию, — признал мистер Сетна.

— Я рада, что вы понимаете. Но где наше такси? — спросила миссис Догар.

В такси старый Догар выглядел так, будто не знал, следует ли ему просить прощения или необходимо жаловаться. Однако до того, как он принял решение, молодая жена еще раз его удивила.

— Дорогой, никогда больше не разрешай мне обращаться с тобой подобным образом. По крайней мере в общественном месте. Мне так стыдно. Люди думают, что я тебя третирую. Не надо позволять мне делать это. Если я когда-либо скажу, что ты не в состоянии водить машину, то сделай следующее… Ты слушаешь меня или слишком пьян? — спросила его миссис Догар.

— Нет… я имею в виду… да, я слушаю. Нет, я не слишком пьян, — заверил ее старик.

— Ты должен бросить ключи на пол и заставить меня поднять их, будто я твоя служанка, — сказала ему миссис Догар.

— Что? — спросил муж.

— Потом скажешь мне, что всегда носишь с собой запасной набор ключей и что поедешь на машине домой тогда, когда тебе этого захочется. Потом прикажешь мне убираться и скажешь, что не повезешь меня домой, даже если я буду просить об этом! — закричала миссис Догар.

— Но, Промила, я никогда не… — заговорил муж, однако жена резко его прервала.

— Обещай мне только одну вещь. Никогда не поворачивайся ко мне спиной, — сказала она мужу.

Жена взяла его лицо руками и поцеловала в губы.

— Во-первых, ты приказываешь мне заказать такси и продолжаешь сидеть за столом так, будто охвачен яростью. Потом ты должен пойти в туалетную комнату и вымыть лицо, — давала указания миссис Догар.

— Вымыть лицо? — удивился мистер Догар.

— Я не переношу, как пахнет едой от твоего лица, дорогой. Просто вымой лицо мылом и теплой водой, а потом приезжай домой. Я тебя буду ждать. Вот как бы мне хотелось, чтобы ты себя вел со мной. Только вначале ты должен вымыть лицо. Обещай мне, — давала указания миссис Догар.

Много лет старик не был так сильно взволнован. Пожалуй, никогда еще не чувствовал он себя настолько сбитым с толку. Немыслимо понять этих молодых женщин, однако дело стоит того.

Рахул чувствовал, что успокаивается: план ему удавался. В следующий раз мистер Догар сделает все так, как ему приказали. Он оскорбит ее и прикажет ей убираться. Однако на такси она доедет не дальше поворота к клубу Дакуорт. Быть может, проедет всего три четверти длины подъездной дороги к клубу, подальше от света фонарей. Потом попросит водителя подождать, будто забыла свою сумочку. Потом пересечет первое поле для гольфа и войдет в комнату для хранения клюшек через заднюю дверь, которую предварительно откроет. Снимет туфли, пройдет через раздевалку и затаится до тех пор, пока не услышит, как муж моет лицо. Она либо убьет его одним ударом исторической клюшки для игры в гольф, которую снимет со стены раздевалки, либо убьет его, взяв за волосы и ударив головой об раковину. Женщине больше нравился второй способ, если иметь в виду окончание истории, когда муж окажется в бассейне. Она аккуратно вымоет раковину, а потом потащит тело мужа через заднюю дверь комнаты для хранения клюшек и бросит его в глубокую часть пустого бассейна. Миссис Догар не заставит водителя долго ждать. Самое большое, минут десять.

Однако убить мужа клюшкой для гольфа, разумеется, проще. После смертельного удара она вставит в рот трупа банкноту достоинством в две рупии и закроет тело в его шкафчике. На банкноте — а ее миссис Догар уже носила в сумочке — на той стороне, где имелся серийный номер, было отпечатано послание:

«… ПОТОМУ ЧТО ДХАР ВСЕ ЕЩЕ ЧЛЕН КЛУБА».

Какое окончание истории выберет Рахул? Это была пока загадка для него. Случайная смерть в глубокой части пустого бассейна ему тоже нравилась, такая привлекающая к себе внимание смерть еще одного члена клуба Дакуорт из-за того обстоятельства, что Инспектор Дхар все еще состоит в нем. Вторая миссис Догар четко осознавала, что Дхар никогда не уйдет из клуба, пока очередное убийство не заставит его сделать это.

Как все случилось с мистером Лалом

На следующее утро еще до семи часов в клубе Дакуорт появился озабоченный мистер Догар, сильно напоминавший человека после основательной попойки. Однако его доконал отнюдь не алкоголь. Предыдущей ночью жена измучила его своей дикой любовной страстью. Она едва дождалась, пока такси отъехало по дорожке от их дома и пока мистер Догар открыл дверь, поскольку связку ключей жена ему уже вернула. Им повезло и слуги не приняли их за взломщиков, поскольку еще в передней миссис Догар набросилась на мужа. На первом этаже она сорвала одежду как с него, так и с себя, потом заставила старичка бежать по лестнице за собой и повалила его на полу спальни. Эта бестия не позволила ему проползти и нескольких сантиметров, чтобы они смогли делать это в постели. Ни разу она не уменьшила темп фрикций, находясь в позиции сверху мужа.

Разумеется, это был еще один вариант первоначального плана, по которому старый мистер Догар умирает от сердечной недостаточности по причине избытка любовных чувств Рахула. Однако вторая миссис Догар решила, что не станет в течение длинного года ждать такой «естественной» смерти — это слишком скучно. Лучше закончить все поскорее. Если дело станет затягиваться, всегда можно пустить в ход вариант окончания с клюшкой для гольфа и раздевалкой. Представляя его в деталях, миссис Догар веселилась, думая, как в итоге найдут труп.

Она заявит в полицию, что муж ночью не пришел домой. Его машину обнаружат на стоянке клуба Дакуорт. Официанты расскажут, что произошло после того, как супруги поужинали. Несомненно, мистер Сетна поведает более интимную информацию. Возможно, никому не придет в голову поискать мистера Догара в его шкафчике до тех пор, пока тело не начнет попахивать.

Однако хороша и версия с плавательным бассейном. Супруги Баннерджи поклянутся полиции, что старый дурак давно хотел нырнуть в бассейн.

— Я говорила вам об этом, — будет повторять миссис Догар.

В этой игре сложнее всего для Рахула сохранять правильное выражение лица. Кроме того, уже запущен слух о том, что старый мистер Догар мочился в цветы бугенвиллей.

Когда сгорающий от стыда мистер Догар появился в клубе Дакуорт, чтобы забрать машину, он извиняющимся тоном говорил с мистером Сетной, которому казалась отвратительной даже мысль о том, что можно помочиться на улице.

— Вам не показалось, что я очень сильно напился, мистер Сетна? Я действительно сожалею, если вел себя как невменяемый, — говорил мистер Догар почтенному старшему официанту.

— Ничего особенного не случилось, — холодно ответил ему мистер Сетна.

Старший официант уже рассказал главному садовнику о цветах бугенвиллей. Придурковатый садовник подтвердил: неизвестная болезнь цветов наблюдалась только в отдельных местах. Поражены были участки на площадках для гольфа между пятой и девятой лунками. Они не просматривались из столовой и комнаты для хранения клюшек для гольфа. Их также невозможно увидеть из Дамского сада. Что касается бугенвиллей вокруг Дамского сада, там имеется только одно такое место на клумбе. Весьма подозрительно, но оно также не просматривается ни из одного помещения клуба. Мистер Сетна высказал предположение, что эта информация делает правдоподобной сообщение миссис Догар о моче. Бедный старый мистер Догар все-таки мочился на цветы!

Пожилому официанту никогда бы не пришло в голову, что преступником может быть женщина, даже такая вульгарная представительница этих тварей, как миссис Догар. Однако убийца имела опыт в деле предварительной подготовки плана. В течение месяцев она систематически уничтожала цветы бугенвиллей. Новая миссис Догар оценила достоинства женской одежды — в платье можно не носить трусиков. Потеряв пенис, Рахул сожалел только о том, что раньше было удобно мочиться на улице. Его склонность орошать мочой некоторые укромные места бугенвиллей не имела ничего общего с причудой. Занималась этим странным делом миссис Догар, думая о более значительной работе, которая предстояла в будущем. Она придумала план еще до того, как несчастный мистер Лал натолкнулся на нее, орошающую цветы бугенвиллей рядом с фатальной девятой лункой, которая давно стала для него местом возмездия.

Многие недели носила она в сумочке банкноту в две рупии с первым посланием членам клуба: «БУДУТ НОВЫЕ УБИЙСТВА, ЕСЛИ ДХАР ОСТАНЕТСЯ ЧЛЕНОМ КЛУБА». Она всегда предполагала, что придется убить того, кто обнаружит ее в укромном местечке, где она писала. И случится это в ночной темноте, только Догар представляла, что это будет более молодой член клуба, а не старый мистер Лал. Может быть, кто-то перепившийся пивом станет прогуливаться ночью по площадке для игры в гольф, движимый той же потребностью, которая привела туда и миссис Догар. Она рисовала в уме небольшой флирт, возможный в этом случае.

«Ага! Ты тоже должен пописать? Если скажешь мне, почему тебе нравится делать это на свежем воздухе, то я выскажу тебе свои соображения! » — мысленно говорила она.

Мог получиться и другой вариант.

«А что еще тебе нравится делать на свежем воздухе? » — спросила бы миссис Догар.

Она бы позволила поцеловать себя и немножко поласкать, потому что ей нравились ласки. Потом она убьет его, кем бы он ни был, и вставит в рот трупа приготовленную банкноту. Вообще-то она не убивала мужчин, но, имея такие сильные руки, могла не сомневаться, что сделает это. Ей никогда не нравилось убивать женщин. Больше всего она наслаждалась чистой силой удара острым оружием. Бестия даже мечтала убить мужчину, поскольку хотела убедиться в правдивости слухов о том, что после смертельного удара член у мужчин встает и происходит семяизвержение.

К сожалению, старый мистер Лал не предоставил миссис Догар возможности ни пофлиртовать, ни испытать новые чувства от убийства.

Рахул, как истинно ленивая женщина, редко готовил себе завтрак. Хотя его муж официально ушел на пенсию, однако он рано уезжал на службу в офис, и миссис Догар зачастую писала на поле для гольфа утром, пока самые фанатичные игроки еще только ехали в клуб. После чего женщина пила чай, ела фрукты в Дамском саду и отправлялась в спортивный клуб — поднимать гири и качать мускулы резиновым жгутом. Промила очень удивилась, когда старый мистер Лал ранним утром ворвался в цветы бугенвиллей рядом с девятой лункой.

Рахул только что закончил мочиться, поднялся из цветов и натолкнулся на старого тупицу, ломающего листья и продирающегося сквозь лианы. Мистер Лал искал то место в джунглях этих растений, где можно поставить неподвластный ему мяч для гольфа. Когда он поднял взгляд над цветами, вторая миссис Догар уже стояла напротив него. Она его настолько испугала, что на мгновение решила: убивать Лала совсем не потребуется. Старик схватился за сердце и, шатаясь, отступил на шаг назад.

— Миссис Догар! Что случилось? К вам кто-то… приставал? — воскликнул он.

Эти слова и натолкнули ее на мысль. Платье женщины все еще было задрано до бедер. Явно смущаясь, она одернула платье вниз. (На ленч она переоденется в сари.)

— О! Мистер Лал! Слава Богу, что это вы. Надо мной надругались! — закричала женщина.

— Что творится в этом мире, миссис Догар! Как мне вам помочь? Помогите! — закричал старик.

— О, нет, пожалуйста, не надо. Я не могу увидеть кого-нибудь еще. Мне так стыдно! — доверительно поведала ему дама.

— Но как я могу вам помочь, миссис Догар? — спросил мистер Лал.

— Мне больно идти. Они сделали мне больно, — призналась «потерпевшая».

— Они! — воскликнул старик.

— Может быть, если вы дадите мне одну из ваших клюшек… я смогу воспользоваться ею как тростью, предположила миссис Догар.

Мистер Лал хотел было дать ей свою металлическую клюшку под номером девять, но передумал.

— Больше подойдет короткая клюшка для гольфа! — заявил он.

Бедный мистер Лал совсем запыхался от короткой пробежки до своей сумки для гольфа. Спотыкаясь, он возвратился к ней через сплетение лиан и смятые цветы. Поскольку он был значительно ниже миссис Догар, она опустила свою большую руку ему на плечо. Другой рукой она держала короткую клюшку. Женщина взглянула поверх головы старика на площадку для игры в гольф и на дорогу — там было пусто.

— Вы можете передохнуть на поле, пока я привезу вам тележку для гольфа, — предложил мистер Лал.

— Да, да. Спасибо. Сделайте это, пожалуйста, — сказала женщина.

Старик озабоченно засеменил вперед, не зная, что у него за спиной. Еще до того, как он дошел до цели, она нанесла ему удар точно в область за ухом, и он упал без чувств. Второй удар пришелся ему в висок, в этот момент глаза старика были уже открыты и не двигались. Миссис Догар предположила, что убила его сразу.

Ей не составило труда найти в сумочке банкноту в две рупии. На протяжении двадцати лет она вставляла мелкие купюры в верхнюю часть серебряной шариковой ручки, украденной из коттеджа на побережье в Гоа. Этот зажим, «карманный зажим», как его называла тетушка Промила, продолжал отлично держать небольшое количество банкнот. Натертая до блеска верхняя часть серебряной ручки позволяла легко находить ее в сумочке. Ей очень не нравилось, когда мелкие вещи терялись в глубине сумочки.

Миссис Догар вставила банкноту в открытый рот мистера Лала. К ее удивлению, рот снова открылся, когда она пыталась прикрыть его. Никогда прежде ей не приходилось закрывать рот мертвеца. Она-то думала, что мертвецам легко придавать любое положение. Такое представление сложилось у нее, когда она манипулировала конечностями мертвецов: иногда рисовать на животе жертвы мешал локоть или колено, которые легко сдвигались в сторону.

Ее отвлек рот мистера Лала, и женщина потеряла бдительность. Она вернула в сумочку пачку банкнот, но не верхнюю часть много попутешествовавшей ручки. Должно быть, она упала в цветы бугенвиллей. Она так и не смогла найти ручку, но помнила, что именно в этих цветах в последний раз держала ее в руках. Миссис Догар повеселилась, представляя, как в полиции недоумевают по поводу верхней части ручки, так как с помощью миссис Лал выяснится, что она убитому не принадлежит.

Вряд ли ручка убедит полицейских в том, что виноват в убийстве кто-либо из членов клуба. То, что она сделана из настоящего серебра, как-то противоречило угловато написанным буквам «Индия». Рахул находил занятными вещички с бессмысленными надписями. Убийцу также развлекала мысль о том, насколько безрезультатны действия полиции. Миссис Догар верила, что в полиции эта половинка ручки окажется еще одним ничего не говорящим фактом.

Маленькая трагедия

После того, как мистер Догар извинился перед мистером Сетной и забрал свою машину со стоянки клуба Дакуорт, пожилому старшему официанту позвонила женщина.

— Мой муж все еще в клубе, я хотела напомнить ему о назначенной встрече. Он такой забывчивый, — произнесла миссис Догар.

— Он был здесь, но уже ушел, — проинформировал ее мистер Сетна.

— Он вспомнил о том, что надо отменить нашу заявку на ленч? Я думаю, что забыл. Как бы то ни было, мы не придем, — сообщил Рахул.

Мистер Сетна всегда гордился тем, что ежедневно помнил все заказы на ленч и ужин. Он знал, что сегодня никакого заказа у супругов Догар не было. Однако когда он сказал об этом факте миссис Догар, она его удивила.

— О, бедняга! Он забыл отменить заказ, но вчера ночью муж был настолько пьян, что забыл сделать первоначальный заказ. Это смешно, но это так, — сказала женщина.

— Я думаю… — начал Сетна.

Рахул уже понял, что добился поставленной цели. Однажды старший официант окажется свидетелем полной несостоятельности мистера Догара. И об этом нужно позаботиться заранее. Тогда Сетна не удивится, узнав, что мистер Догар стал жертвой убийства или несчастного случая и найден либо в раздевалке, либо в пустом бассейне.

Рахул вдохновенно разрабатывал подготовительную часть убийства, считал ее важнейшим элементом всего будущего сценария. В первой части у тебя много возможностей, гораздо больше вариантов, чем окажется в финальном акте. Лишь в подготовительной фазе ты видишь, как много возможностей содержит сценарий происходящего. В конце все завершается слишком быстро: если все подготовлено, нельзя затягивать действие.

— Бедняга! — повторила миссис Догар, обращаясь к пожилому официанту.

Мистер Сетна подумал, что этот старик на самом деле бедняга, и решил, что с такой женой, как миссис Догар, мужу лучше всего одной ногой уже стоять в могиле.

Не успел пожилой официант повесить трубку, как в клуб Дакуорт позвонил доктор Дарувалла, чтобы сделать заказ. Он предупредил мистера Сетну, что на ленче будут четыре человека и он надеется, что ему достанется любимый столик в Дамском саду. Свободных мест было предостаточно, однако Сетна не одобрял того, что столик для ленча заказывается утром этого же дня. Не стоит надеяться на те планы, которые возникают в голове так скоропалительно.

— Вам повезло. У меня только что сняли предварительный заказ, — сообщил старший официант доктору

— Можно зарезервировать столик на двенадцать часов — спросил Фарук.

— Лучше сделать заказ на час дня, — посоветовал ему мистер Сетна, который также не одобрял склонность доктора к раннему ленчу. Из-за этого, считал пожилой официант, доктор и набрал излишний вес. А для такого маленького мужчины 1шеть излишний вес очень некрасиво

Как только доктор Дарувалла повесил трубку, ему позвонил доктор Тата. Фарук сразу же вспомнил, о чем он хотел спросить Тата номер два.

— Ты помнишь тетушку Пролому и ее племянника Ра хула Рая?

— Разве их можно забыть — ответил Тата.

— У меня чисто профессиональный вопрос. Думаю, твой отец осматривал Рахула, когда тому исполнилось двенадцать или тринадцать лет. Это было в 1949 году. Мой отец консультировал его в восемь лет. Он делал это по просьбе тетушки Промилы, которую очень заботило отсутствие волос у племянника. Мой отец сказал, что ее тревога не имеет основания Интересно, обратилась ли Промила к твоему отцу с тем же самым вопросом об отсутствии волос? — сказал доктор Дарувалла.

— Зачем кому бы то ни было идти на прием к твоему отцу или к моему отцу и консультироваться по поводу отсутствия волос? — задал вопрос доктор Тата.

— Вот в этом-то и заключается проблема. Думаю, в действительности ее заботил вопрос о половых признаках Рахула. Возможно, она просила о проведении операции по изменению пола, — рассуждал доктор Дарувалла.

— Мой отец не делал операций по изменению пола. Он был гинекологом и акушером, — напомнил Тата номер два.

— Я знаю, кем он работал. Но, может быть, его попросили уточнить диагноз… Я говорю о половых органах Рахула. Было ли в них что-нибудь особенное, наводящее на мысль о проведении операции по изменению пола. По крайней мере, может об этом думал сам мальчик или его тетка. Сохраняешь ли ты медицинские диагнозы своего отца? Записи моего отца я храню, — произнес доктор Дарувалла.

— Разумеется, я тоже их храню. Мистер Сабхаш может положить их мне на стол за две минуты. Через пять минут я тебе перезвоню, — пообещал доктор Тата.

Итак, даже сам Тата номер два назвал своего медицинского секретаря «мистер». Может быть, как и Ранджит, Сабхаш являлся медицинским секретарем в этой семье уже не один десяток лет. Судя по голосу в телефонной трубке, мистеру Сабхашу вот-вот должно исполниться восемьдесят лет!

Через десять минут, когда Тата номер два так и не перезвонил, Фарук подумал о том, что в этих записях должен быть невообразимый хаос. Скорее всего медицинскую книжку Рахула, составленную старшим Татой, медицинский секретарь ищет с большим трудом. Или Тата номер два не согласен с медицинским диагнозом, поставленным Рахулу? Независимо от причины задержки, Фарук дал указание Ранджиту не соединять его ни с кем, кроме доктора Тата.

У Фарука помимо давно ожидаемого ленча в клубе Дакуорт была запланирована еще одна встреча в офисе — с доктором Десаи, приехавшим из Лондона. Находившийся сейчас в Бомбее доктор Десаи в свободное от хирургической практики время занимался конструированием искусственных суставов. О чем бы ни говорил этот человек, он возвращался к одной излюбленной теме, касавшейся замены суставов. Когда доктор Дарувалла приглашал доктора Десаи в клуб Дакуорт, это общение Джулия переносила с трудом.

— Следует ли фиксировать имплантируемый сустав специальным костным цементом или надо использовать метод биологической фиксации? — Эту фразу Десаи говорил вместо обычного вопроса о здоровье жены и детей.

Легче оказалось вести с ним дела в офисе. А теперь Фарук приказал Ранджиту отменить встречу, что казалось Дарувалле равносильным тому, чтобы признать отсутствие у себя интереса к собственной профессии ортопеда.

Фарук сидел за своим рабочим столом, поставив стул с противоположного его конца. Он переменил место, чтобы не видеть обычной картины — госпитального дворика для прогулок детей-калек. Трудно было не замечать, как занимались физиотерапией некоторые прооперированные пациенты. Даруваллу больше увлекал мир его фантазий, чем тот мир, в котором он жил.

Чаще всего создатель Инспектора Дхара не замечал вокруг реальных жизненных явлений. Бедняжка Нэнси с глазами, как у енота, одевалась, чтобы понравиться Инспектору Дхару. А он, даже не находясь на сцене и не стоя перед кинокамерой, продолжал исполнять роль. Мистер Сетна, неодобрительно относившийся ко всему на свете, к своему глубочайшему отвращению обнаружил, что человеческая моча убивает цветы бугенвиллей. И это было не единственное убийство в клубе Дакуорт, поскольку Рахул уже видел себя вдовой мистера Догара. Но Даруваллу не касались реальные трагедии. Призывая вдохновение, он пристально всматривался в цирковую фотографию, стоявшую у него на столе.

Там он видел прекрасную Суман, артистку, исполнявшую номер «хождение по воздуху». В последний раз, когда доктор ее видел, артистка еще не вышла замуж. Эта 29-летняя звезда цирка была идолом всех детей-акробатов. Но Фарук считал, что в ее возрасте Суман пора выйти замуж и заняться иными делами, чем хождение вверх ногами под куполом основного шатра цирка на высоте примерно 27 метров без страховочной сетки. Такая красивая женщина, как Суман, обязательно должна иметь семью, думал сценарист. Она ведь акробатка, а не актриса.

Доктор мечтал написать своим любимцам из цирка такие роли, чтобы они не требовали актерского таланта. Мальчик Ганеша должен быть артистом, но его сестра Пинки будет настоящей и реальной Пинки из «Большого Королевского цирка». Пинки будет выступать в роли акробатки и ей совсем не требуется произносить реплики. Создатель сценариев подумал, что сведет их к минимуму.

В своих мечтах Фарук зашел слишком далеко, уже выбирая актеров на роли. В фильме ему еще надо придумать, как он устроит детей в цирк. Именно в этот момент доктор Дарувалла подумал о новом миссионере. В кино доктор не станет называть его Мартином Миллсом, потому что эта фамилия слишком распространена. Сценарист назовет его просто «мистер Мартин». Иезуитская миссия станет заботиться о детях, поскольку их мать погибла в храме Святого Игнатия. Разумеется, миссия возьмет на себя ответственность за случившееся. Итак, все получится так, что детей сумеет взять с собой правильный лимузин Вайнода. Этот карлик в роли доброго самаритянина получит разрешение иезуитской миссии на то, чтобы отвезти детей в цирк. Доктор Дарувалла подумал, как это великолепно. Именно там и встретятся Суман и мистер Мартин. Вечно озабоченный вопросами морали и нравственности миссионер привозит детей в цирк. Олух влюбляется в актрису, которая ходит вверх ногами под куполом цирка!

А почему бы и нет? Иезуит вскоре станет думать, что Суман гораздо лучше, чем выполнение обета о целомудрии. Придуманный им мистер Мартин должен быть очень тренированным актером. Сценарист придаст этому персонажу более выигрышные черты характера, чем они есть у реального Мартина Миллса. В фильме сексуальное удовлетворение мистера Мартина явится историей его перехода в другую веру. Следующая идея сценариста имела изрядную дозу озорства, поскольку положительного мистера Мартина должен сыграть Джон Д. Как счастлив он будет. , в другой роли!

Какой исключительный сценарий должен получиться! Как хорошо он исправит и дополнит реальность! В этот момент Дарувалла подумал, что ничего не мешает ему придумать роль в картине и для себя. Роль не героическую. Возможно, ему подойдет эпизодический персонаж с прекрасными намерениями. Однако как себя описать? Симпатичный? Нет, он не считал себя таким. Высокоинтеллигентный? Это неприлично. Вообще в фильмах нужно описывать только как выглядит герой.

В офисе доктора не было зеркала, поэтому он представил себя таким, каким видел в зеркале клуба Дакуорт: элегантный джентльмен в стиле этого клуба. Такому доктору-джентльмену можно дать маленькую, но центральную роль в сценарии, поскольку творящий добро миссионер, разумеется, будет одержим идеей того, что можно вылечить уродливую ногу Ганеши. В идеале персонаж, представленный мистером Мартином, должен привести мальчишку на прием только к доктору Дарувалле. Тогда врач объявит ужасную правду о том, что имеются упражнения, которые может делать Ганеша и которые укрепят его конечности, включая и покалеченную ногу. Однако мальчик навсегда останется хромым. Сценарист полагал, что парочка сцен, когда мальчик-калека будет мужественно выполнять эти упражнения, помогут возбудить симпатии зрителей.

Как и Рахул, доктор Дарувалла наслаждался этой фазой сочинения истории. Составляя план, он испытывал нервное возбуждение, продумывая варианты развития событий. В начале истории всегда много таких вариантов.

Однако эйфория — вещь ненадежная, она быстро улетучивается как при убийстве, так и при написании сценария. Фарук стал беспокоиться о том, что его шедевр уже сократился до уровня романтической комедии. Двое детей скрылись в правильном лимузине. Их спасение — цирк. Суман перестает ходить под куполом цирка, чтобы выйти замуж за миссионера, который порывает с религией. Даже создатель образа Инспектора Дхара подозревал, что такой конец слишком счастливый. Сценарист подумал, что обязательно должно случиться какое-то несчастье.

Так доктор размышлял, сидя в госпитале для детей-калек, повернувшись спиной к дворику для прогулок, в самом центре трагического. Было ли ему стыдно из-за того, что он хотел выдумать какую-нибудь трагедию?

Неромантическая комедия

Предположение Рахула не подтвердилось, поскольку полиция не нашла половинку серебряной ручки с надписью «Индия». Колпачок для зажима денежных купюр уже не валялся в кустах, когда заместитель комиссара полиции осматривал тело убитого мистера Лала. Блеск серебра в лучах утреннего солнца заметил глаз вороны. Она подлетела к серебряному предмету и первой обнаружила труп. Ворона начала с того, что стала выклевывать глаз мистера Лала. Птица была занята, отрывая куски мяса в районе открытой раны за ухом и на виске мистера Лала, когда первый стервятник приземлился около девятой лунки на поле для гольфа. Ворона сражалась за свою добычу до тех пор, пока не прилетели другие стервятники. Перед тем, как улететь, птица схватила серебряный колпачок шариковой ручки, поскольку вороны любят блестящие предметы. Однако птица потеряла свою находку в потолочном вентиляторе, расположенном в обеденном зале клуба Дакуорт. Это не была какая-то сверхинтеллигентная ворона — просто лопасть вентилятора в то утро ярко сверкала, отражая солнечный свет, и привлекла внимание острых глаз птицы. Однако потолочный вентилятор оказался явно неподходящим местом отдыха, и официант грубо согнал гадящую сверху птицу.

Что же касается вещественного доказательства в ее клюве, то блестящий объект остался лежать там, где на некоторое время он помешал работе механизма вращения вентилятора. Доктор Дарувалла обратил внимание на этот скрип. Он также видел, как испражнявшаяся ворона оказалась на потолочном вентиляторе. Таким образом, колпачок серебряной ручки существовал теперь лишь в переполненной впечатлениями памяти доктора Даруваллы, который уже забыл о том, что вторая миссис Догар ему напоминает кого-то, похожего на кинозвезду из старого фильма. Фарук также забыл боль от столкновения с миссис Догар в фойе клуба Дакуорт. Эта блестящая штучка, которую вначале потеряла Нэнси, затем — Рахул и после него — ворона, могла теперь потеряться навеки, поскольку возможность ее обнаружения находилась лишь в пределах ограниченных способностей доктора Даруваллы. Говоря по правде, и память и наблюдательность тайного сценариста оставляли желать лучшего. С гораздо большим основанием можно было надеяться на то, что механизм потолочного вентилятора вытолкнет верхнюю половинку шариковой ручки, и она как чудо явится детективу Пателу или Нэнси.

Такое невероятное чудо, связывающее воедино различные случайности, как раз и требовалось, чтобы спасти Мартина Миллса, поскольку месса началась слишком поздно и не могла увести миссионера от худших его воспоминаний. В былые времена каждый храм напоминал Мартину о Пресвятой Деве-победительнице. Когда его мать приезжала в Бостон, Мартин всегда посещал мессу в храме Пресвятой Девы-победительницы на Изабель-стрит, поскольку от отеля «Ритц» до него можно дойти пешком за восемь минут. В то воскресное утро длинной недели Благодарения молодой Мартин тихонько выскользнул из спальни, где спал его товарищ по девятому классу Ариф Кома, не разбудив его. В гостиной их номера с двумя спальнями Мартин заметил, что дверь в спальню его матери не прикрыта. Мальчик увидел в этом показатель беспечности Веры. Он хотел прикрыть дверь перед тем, как выйти из номера и идти на мессу, но услышал, что его позвала мать.

— Это ты, Мартин? Иди поцелуй меня и пожелай доброго утра, — сказала Вера.

Мартин с готовностью подошел к ней, хотя испытывал ненависть при виде матери, лежащей в пахнувшем духами будуаре. К его удивлению, и мать и ее постель выглядели опрятно. У него сложилось впечатление, что она уже приняла ванну, почистила зубы и расчесала волосы. Простыни выглядели не как обычно, словно после кошмарных снов. Ночная рубашка Веры казалась такой милой, будто была надета на девушке. В вырезе просматривалась драматическая грудь актрисы, однако сейчас этот вырез не достигал огромных размеров, какие всегда нравились матери. Мартин осторожно поцеловал ее в щеку.

— Идешь в храм? — спросила его мать.

— Да, на мессу, — ответил Мартин.

— Ариф все еще спит? — поинтересовалась Вера.

— Да, думаю, что спит.

Имя соседа по комнате, произнесенное матерью, напомнило мальчику о неприятных ощущениях, испытанных им предыдущим вечером.

— Не думаю, что тебе следует спрашивать Арифа о таких… интимных вещах, — внезапно сказал Мартин.

— Интимных? Ты имеешь в виду сексуальных? Говоря по правде, Мартин, мальчик, вероятно, очень хочет поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями об ужасном обрезании. Не будь таким ханжой! — упрекнула его Вера.

— Думаю, Ариф очень скрытный человек. А кроме того, мне кажется, он немного встревожен, — не согласился с ней Мартин.

Вера села в постели, проявляя заинтересованность.

— Он сексуально встревожен? Что заставляет тебя так думать? — спросила она сына.

В то время это не казалось ему предательством. Он думал, что рассказывает это матери, желая защитить Арифа.

— Он занимается онанизмом, — тихо сказал Мартин.

— О Боже! Ну и пусть делает это! Надеюсь, что ты тоже этим занимаешься! — воскликнула Вера.

Мартин не заглотнул наживку.

— Я имею в виду, что он мастурбирует очень много. Почти каждую ночь, — ответил Мартин.

— Бедный мальчик! Но ты говоришь так, будто его не одобряешь, Мартин, — заметила Вера.

— Думаю, это он делает сверх всякой нормы, — отозвался ее сын.

— Мне кажется, мальчикам твоего возраста мастурбация полезна для здоровья. Ты обсуждал проблему онанизма с отцом? — спросила его Вера.

«Обсуждал»? Это было совсем не то слово. Мартин слушал, как Дэнни говорил и говорил в одобрительном тоне о всех желаниях, которые, как ему казалось, должен испытывать Мартин. О том, что все они совершенно естественны. Вот о чем говорил Дэнни.

— Да, папа считает, что мастурбация… естественна, — сказал Мартин матери.

— Ну, вот видишь. Тебе понятно? Если даже такой святой человек, как твой отец, говорит, что это естественно, тогда мы все должны попробовать позаниматься онанизмом, — саркастическим тоном сказала Вера.

— Я опоздаю к мессе, — произнес Мартин.

— Тогда беги, — ответила мать.

Мартин собирался закрыть дверь в спальню, когда мать послала вдогонку ему последний выстрел.

— Говоря между нами, дорогой, думаю, что мастурбация гораздо полезней для тебя, чем месса. И, пожалуйста, оставь дверь открытой. Мне так нравится, — сказала мать.

Мальчик помнил, что взял ключ от номера на случай, если Ариф все еще будет спать, когда он вернется с мессы, а его мать в этот момент будет мыться в ванной или говорить по телефону.

Когда месса закончилась, он немного задержался, чтобы посмотреть в витринах магазина «Брукс бразерс» выставку мужских костюмов. На манекенах появились галстуки с изображением новогодней елочки. Мартина поразила гладкость их кожи. Манекены напомнили ему о прекрасной коже Арифа и он заторопился в отель «Ритц». Открывая дверь номера, Мартин порадовался, что взял с собой ключ, и подумал, что мать говорит по телефону. Разговор был односторонний, поскольку говорила только Вера. До него не сразу дошел ужасный смысл ее слов.

— Я хочу заставить тебя кончить опять. Точно знаю, что ты сможешь кончить. Я чувствую это. Ты сейчас быстро кончишь, правда? Кончишь? — говорила его мать.

Дверь в ее спальню все еще была приоткрыта — немного сильнее, чем всегда нравилось Вере. Мартин Миллс смог увидеть ее голую спину, бедра и разлом красивого зада. Мать ехала верхом на Арифе Коме, который молча лежал под ней. Мартин обрадовался, что не смог увидеть лица товарища по комнате.

Очень тихо он выскользнул из номера, пока мать продолжала требовать, чтобы Ариф кончил. Возвращаясь на Изабель-стрит, Мартин раздумывал, не послужила ли тайная склонность Арифа к мастурбации, о чем он рассказал, тем толчком, который вдохновил мать? Вероятно, мамаша прикинула, как удовлетворить Кому, а история о мастурбации придала ей большую энергию.

Как истукан, сидел Мартин Миллс в храме Пресвятой Девы-победительницы, как он сидел теперь, ожидая мессы в храме Святого Игнатия. Брат Габриэль очень за него переживал. Его настораживала молитва поздней ночью: «Я закажу индюшку, я закажу индюшку», а кроме того уже после завершения мессы миссионер стал коленями на подставку для коленопреклонения, будто ожидал следующей мессы. Именно так он и сделал в Храме Пресвятой Девы-победительницы на улице Изабель-стрит — остался ждать второй мессы, как будто одной мессы ему оказалось недостаточно.

Брата Габриэля также заботили кровавые пятна на опухших кулаках миссионера. Старик не мог ничего знать о носе Мартина, поскольку рана закрылась, на ноздре осталась небольшая засохшая корочка крови. Однако брат Габриэль думал о кровавых носках, которые Мартин Миллс сжимал в руках. Кровь уже засохла между костяшками пальцев и под ногтями. Старик боялся, что кровь капает из ладоней нового миссионера. Это как раз то, подумал брат Габриэль, что требуется для юбилея миссии. Им только не доставало стигматов!

Позднее, когда Мартин пошел утром на занятия, он, как говорят, встал на свои рельсы: живо общался с учащимися, почтительно обращался к преподавателям, хотя имел гораздо больше педагогической практики, чем многие работавшие в колледже Святого Игнатия. Наблюдая за общением схоластика с учениками и преподавателями, отец-ректор отказался от своих прежних опасений, будто американец может быть сумасшедшим фанатиком. А отец Сесил нашел, что Мартин Миллс просто обаятелен и предан своему делу, как он и предполагал.

Брат Габриэль оставил при себе наблюдение о молитвах в честь индюшек и о кровавых носках. Однако он отметил какое-то подобие улыбки, которая временами набегала на обычно постное лицо миссионера. Мартин, казалось, поражен неким воспоминанием, возможно, под влиянием какого-то похожего лица среди мальчиков старшего класса. Будто гладкая и темная кожа одного из пятнадцатилетних мальчиков заставила его вспомнить того, кого он однажды знал. Так предполагал брат Габриэль. Он думал, что улыбка казалась невинной и даже слишком дружеской.

Мартин Миллс просто вспоминал. Возвратясь в школу после длинной недели Благодарения, он подождал, пока выключат ночью свет, и только тогда сказал то, что ему хотелось.

— Ёбарь, — тихо произнес Мартин.

— Что это такое? — спросил его Ариф.

— Я сказал «ёбарь» или «мамаёб», — ответил Мартин.

— Это что, игра? — снова спросил Ариф после долгой паузы.

— Ты понимаешь, что я имею в виду: ты — мамаёб, — произнес Мартин Миллс.

— Она заставила меня сделать это. Так получилось, — сказал Ариф после очередной долгой паузы.

— Ты, наверное, заболеешь, — произнес Мартин, обращаясь к товарищу по комнате.

Мартин на самом деле не имел в виду какую-то заразную болезнь. Он бы не говорил так, если бы ему показалось, что Ариф может влюбиться в Веру. Он сильно удивился, когда Ариф набросился на него и стал бить по лицу.

— Никогда не говори так о… своей матери! Только не о своей матери! Она красивая! — заорал турок.

Их битву прекратил мистер Вимс, дежуривший по спальному корпусу. Все обошлось благополучно, бойцы они были не тренированные и никто из них не получил повреждений. Мистер Вимс вел себя очень дружелюбно. С более грубыми мальчишками он справиться бы не мог — он преподавал музыку. Вид его наводил на мысль, что скорее всего мистер Вимс — гомосексуалист. Однако так думали о нем только работавшие на факультете женщины, которые относились к тем особам женского пола, которые любого неженатого мужчину в возрасте старше тридцати лет считают «голубым». Ученики любили мистера Вимса, но им не нравилась его отстраненность от занятий атлетизмом, культивировавшихся в школе В своем рапорте в дисциплинарный комитет дежурный по спальному корпусу описал размолвку между Мартином и Арифом, как «небольшую потасовку». Неудачно выбранное слово привело к неблагоприятным последствиям.

Позже, когда Арифу Коме поставили диагноз «гонорея» и когда он отказался сообщить школьному врачу, где он заразился этой болезнью, подозрение пало на Мартина Миллса. Слово «потасовка» наводило на мысль о размолвке между любовниками. По крайней мере так думали мужчины, входившие в дисциплинарный комитет школы. Мистеру Вимсу поручили узнать у мальчиков, не являются ли они гомиками и не занимались ли они мужеложством. Дежурный по спальному корпусу с гораздо большей симпатией относился к мужеложству, чем все эти придурки на факультете.

— Если вы любили друг друга, то тебе, Мартин, тоже нужно обратиться к доктору, — объяснил мистер Вимс.

— Скажи ему! — потребовал от Арифа Мартин.

— Мы — не любовники! — произнес Ариф.

— Правильно, мы — не любовники, но говори дальше. Я тебе разрешаю, — повторил Мартин.

— О чем ты хочешь мне сказать? — спросил дежурный по спальному корпусу.

— Он ненавидит свою мать. Он хочет сказать вам, что я заразился от его матери. Вот как сильно он ее ненавидит, — объяснил Кома.

Мистер Вимс видел Веру, поэтому он мог понять причину ненависти.

— Он трахал мою мать. Нет, скорее всего она трахала его, — сказал Мартин мистеру Вимсу.

— Теперь вы поняли, что я имел в виду? — спросил Ариф Кома.

Педагогический коллектив большинства частных учебных заведений состоит из поистине святых преподавателей и некомпетентных страшилищ. Мартину и Арифу повезло: их дежурный по спальному корпусу входил в категорию святых. Однако мистер Вимс оказался настолько правильным человеком, что замечал несправедливость меньше, чем обычный человек.

— Пожалуйста, Мартин. В мужском колледже-пансионате нельзя умалчивать о такой серьезной вещи, как болезнь, передающаяся только половым путем. Какими бы ни были твои чувства к матери, мы здесь надеемся узнать правду не для того, чтобы тебя наказать, а чтобы дать тебе совет. Как можно тебе советовать, как мы сможем высказать свое мнение, если не знаем правду? — сказал дежурный по спальному корпусу.

— Моя мать трахала его, думая, что я присутствую в это время на мессе, — поведал Мартин мистеру Вимсу.

Учитель закрыл глаза и стал улыбаться. Он делал так, когда считал про себя, чтобы успокоиться.

— Я хотел спасти себя, Мартин, но понимаю, насколько это бесполезно, — сказал Ариф Кома.

— Пожалуйста, мальчики… один из вас говорит неправду, — укорил их дежурный по спальному корпусу.

— Ладно, давай скажем ему. Ты согласен? — спросил Ариф у соседа по комнате.

— Ладно, — согласился Мартин.

Он знал, что любит Арифа, поскольку тот в течение трех лет был его единственным другом. Если Ариф хотел сказать, что они — любовники, тогда почему бы не подтвердить это? Никому бы другому Мартин не хотел доставить такого удовольствия, только Арифу.

— Ладно, — повторил Мартин.

— Что ладно? — спросил мистер Вимс.

— Ладно, мы — любовники, — сказал Мартин Миллс.

— Не понимаю, почему у него нет этой болезни. У него она должна быть. Может быть, у Мартина иммунитет? — стал объяснять Ариф.

— Нас выгонят из школы? — спросил Мартин дежурного по спальному корпусу.

Мартин надеялся, что так и случится. Он думал, это может чему-то научить его мать. В свои пятнадцать лет мальчик полагал, что Веру еще можно чему-нибудь научить.

— Мы только попробовали, но нам не понравилось, — стал объяснять Кома.

— И больше делать не будем, — добавил Мартин. В первый и последний раз в жизни он солгал и голова у него закружилась, как у пьяного.

— Но один из вас должен был получить болезнь от кого-то еще. Я имею в виду, она не могла здесь появиться у вас… если каждый не имел других половых контактов, — продолжал объяснять мистер Вимс.

Мартин Миллс знал, что Кома звонил Вере, но она не разговаривала с турком. Ему также было известно, что Кома написал ей письмо, но она не ответила на него. Однако лишь теперь Мартин обнаружил, насколько далеко может зайти его друг, защищая Веру. Он, должно быть, совершенно от нее без ума.

— Я заплатил проститутке. Я заразился от шлюхи, — поведал Ариф мистера Вимсу.

— А где ты видел шлюху, Ариф? — спросил дежурный по спальному корпусу.

— Вы знаете Бостон? Я остановился с Мартином и его матерью в отеле «Ритц». Когда они заснули, я попросил швейцара вызвать такси. Потом я попросил водителя такси отвезти меня к проститутке. Так это делают и в Нью-Йорке, по крайней мере это единственный известный мне способ, — объяснял Кома.

Таким образом Ариф Кома оказался изгнан из школы «Фессенден» за то, что заразился венерической болезнью от проститутки. Школьный устав включал положение о том, что поступки, связанные с морально распущенным поведением в отношении женщин и девушек, наказываются исключением из школы. Исходя из этого положения, члены дисциплинарного комитета, несмотря на протесты мистера Вимса, выгнали

Арифа. Сексуальная связь с проституткой была ими расценена, как «поступок, связанный с морально распущенным поведением в отношении женщин и девушек».

Когда разбирали Мартина, мистер Вимс также выступил на его стороне, доказывая, что его гомосексуальный опыт сводится лишь к единственному эпизоду, в силу чего об этом инциденте следует забыть. Однако члены дисциплинарного комитета считали нужным поставить в известность Дэнни и Веру. Мать повторила, что для мальчиков в возрасте Мартина мастурбация является более здоровым занятием. Сын сказал мамаше всего несколько слов, разумеется, тогда, когда этого не слышал Дэнни.

— Ариф также заразился гонореей, как и ты. Арифа так спешно отослали домой, что они не успели поговорить. На прощание Мартин попросил его только об одном:

— Не причиняй себе вреда, стараясь защитить мою мать.

— Но я люблю и твоего отца тоже, — стал объяснять Ариф.

Второй раз Вера избежала ответственности за убийство, поскольку никто не хотел травмировать Дэнни.

Предсмертное письмо Арифа оказалось в почтовом ящике в «Фессендене» лишь через два дня после того, как мальчик выпрыгнул из окна квартиры на десятом этаже, которую его родители снимали на Парк-авеню. Письмо состояло всего из нескольких слов: «Опозорил свою семью». Мартин вспомнил: чтобы не опозорить родителей и не запятнать семейную репутацию, Ариф не пролил ни единой слезинки во время обряда обрезания.

Веру за случившееся никто не осуждал, но она завела разговор на эту тему в первый же раз, когда они остались с сыном наедине.

— Даже не думай говорить, что это моя вина, дорогой. Ты мне рассказывал, что он встревожен, я имею в виду — сексуально встревожен. Так ты сам выразился. А кроме того, ты ведь не хочешь ничего сделать, что могло бы травмировать твоего отца, не так ли? — спросила Вера.

Но сам Дэнни оказался и без того серьезно травмирован, узнав об опыте гомосексуального поведения сына, даже если такой случай и был единственным. Мартин заверил отца, что он только попробовал и что ему это не понравилось. Однако младший Миллс понял, что у отца имелось лишь одно представление о его сексуальности: он изнасиловал своего турка-соседа по комнате, когда обоим мальчикам исполнилось только по пятнадцать лет. Мартину Миллсу никогда не пришло в голову, что правда о его сексуальности могла травмировать Дэнни еще больше. Оказывается, в свои тридцать девять лет его сын девственник и никогда в жизни не занимался даже онанизмом. Также Мартин никогда бы не думал, что мог любить Арифа Кому. Разумеется, такие чувства были более естественными и обоснованными, чем любовь Арифа к Вере.

Сейчас доктор Дарувалла «придумывал» миссионера по имени мистер Мартин. Сценарист понимал: ему следует представить мотивы, по которым мистер Мартин решил стать священником. Даже в кинофильме требовалось дать хоть какое-нибудь объяснение обету воздержания. Если бы сценарист знал Веру, знал истинные мотивы поведения реального миссионера, принявшего обет целомудрия и решившего стать священником, он бы понял — они явно не годятся для сочинения романтической комедии.

Убедительная смерть и настоящие дети

У сценариста имелось достаточно опыта, чтобы это понять — он достиг критической точки. Проблема заключалась в том, кто должен умереть? В реальной жизни доктор надеялся, что Мадху и Ганеша будут спасены цирком. Но не в сценарии. История стала бы более правдоподобной, если бы только один из детей остался в живых. Пинки? Она была акробаткой и звездой цирка. Калека Ганеша? Там он мог исполнять обязанности помощника повара, прислужника или уборщика мусора. Без сомнения, в цирке его начнут использовать на самых грязных работах — соскребать слоновье дерьмо и смывать со стоек тигриную мочу. После такого «дерьмового» начала Ганеша окажется счастлив, когда его переведут на работу в палатку поваров. Приготовление еды или обслуживание артистов в столовой явится одной из форм повышения по службе, может быть, наибольшего повышения, на которое мог рассчитывать мальчик-калека. Доктор Дарувалла видел в этом реализм, поскольку такое развитие событий подходило и реальному Ганеше, и персонажу в сценарии.

Сценарист решил, что умереть следует Пинки. Только из-за нее администрация цирка приняла на работу мальчика-калеку. Брат являлся частью сделки: с ним цирк хотел получить его талантливую сестру. Такой представлялась Фа руку завязка сюжета. Однако если Пинки была обречена на смерть, тогда почему бы цирку не избавиться от Ганеши? Какая ему польза от калеки? Все эти вопросы привели к тому, что основное внимание внезапно переместилось на калеку. Ганеша должен сделать нечто такое, чтобы цирк продолжал платить ему за службу. Ведь нормальный мальчик может убирать слоновье дерьмо гораздо быстрее, чем он. Трагедия сценариста состояла в том, что он всегда излишне торопился. Перед тем как придумать, чем станет заниматься Ганеша в цирке, следовало определить, как погибнет Пинки. Доктор предварительно решил, что девушка-акробатка всегда может упасть. Может быть, она тренируется у Суман хождению вверх ногами под куполом цирка и просто падает. Но реальная Пинки не станет так тренироваться в главном шатре цирка. В «Большом Королевском цирке» Пратап Сингх всегда обучал хождению вверх ногами в семейной палатке. Здесь перевернутая вверх ногами артистка висела над полом на высоте 30 — 60 сантиметров, а не на высоте 27 метров, как в цирке. Если Фарук хочет брать за основу «Большой Королевский цирк» (что он и делает) и если он хочет использовать настоящих известных актеров Пинки, Суман и Пратапа Сингха, тогда нельзя причиной смерти делать какую-то беспечность либо какой-то небольшой инцидент. Фарук намеревался воздать хвалу «Большому Королевскому цирку» и царившим в нем порядкам, он вовсе не хотел их осуждать. Нет, смерть Пинки не может случиться по вине людей из цирка, это нереально.

Именно тогда доктор Дарувалла подумал о мистере Гарге как реальном варианте Кислотного человека. В конце концов, по сценарию Кислотный человек — просто законченный негодяй. Почему бы им не воспользоваться? (В моменты, когда творческие мысли бьют ключом, угроза возбуждения судебного иска выглядит несколько отстраненной!) Кислотного человека может настолько поразить красота и талант Пинки, что он не сможет вынести роста ее популярности или того, что ей удалось избежать его специального наказания — обливания кислотой. Потеряв Пинки, убежавшую от него в «Большой Королевский цирк», враг проникает туда. Он выливает кислоту на одного львенка или, допустим, на одного из клоунов-карликов. Бедняжка Пинки оказывается убитой львом, который убегает из клетки, потому что Кислотный человек сломал замок.

— Великолепный материал! — похвалил себя сценарист.

По иронии судьбы, от него ускользнувшей, доктор, который придумывал смерть Пинки, в то же самое время ждал реальные результаты анализов Мадху на СПИД. Фарук снова излишне поторопился, придумывая, что может предпринять Ганеша, став в цирке незаменимым. Он всего лишь обыкновенный калека и попрошайка. Он неуклюж и всегда будет хромать. Единственный номер в его виртуозном исполнении — номер с птичьим дерьмом. Сценарист торопливо запоминал, что в сюжет следовало ввести этот трюк. Требовалось больше комических эпизодов, смягчающих трагическую часть, когда Пинки должен убить лев.

В этот момент Ранджит соединил Фарука с доктором Татой, прервав ход его мысли, зато прибавив новых волнений вследствие полученной информации.

— Мой милый, милый старый папочка! Боюсь, этот диагноз он запорол! — сказал Тата номер два.

Доктора Даруваллу не удивило бы ничего, даже если бы он узнал, что старший Тата запорол много диагнозов. В конце концов, старый дурак вплоть до самых родов не знал, что у Веры двойня. Что же случилось на этот раз?

— Итак, он все же обследовал Рахула? — вежливо осведомился доктор Дарувалла.

— Да, так оно и было! Должно быть, это оказалось интереснейшее обследование. Промила заявляла, что мальчик продемонстрировал импотенцию в одном случае с проституткой. Но подозреваю, что диагноз оказался излишне преждевременным, — сказал доктор Тата.

— А каким был диагноз? — спросил Фарук.

— Евнухоидизм! Сейчас бы мы использовали другой термин — «гипогонадизм». Однако можно называть это как угодно, поскольку данное явление — всего лишь симптом или синдром с несколькими возможными причинами. Напоминает синдром головной боли или сумасшествия, — начал возбужденно объяснять доктор Тата.

— Да, да, — нетерпеливо произнес доктор Дарувалла.

Он подумал, что второй Тата сделал какие-то исследования либо переговорил с более профессиональным врачом-гинекологом. Большинство занимающихся гинекологией и акушерством врачей понимают значительно больше в этих вещах, чем обычные врачи. Вероятно оттого, что они лучше изучают гормоны.

— Что заставило тебя заподозрить здесь гипогонадизм? — спросил Фарук второго Тату.

— Длинные конечности и большой размах рук. Если я встречаю мальчика или мужчину с руками более чем на пять сантиметров больше его роста, у меня есть основание для такого диагноза. Кроме того, учитывается расстояние от его лобка до пола — оно больше, чем расстояние от лобка до макушки, — ответил доктор Тата.

Фарук предположил, что у гинеколога, должно быть, перед глазами текст из книги.

— У такого мальчика или мужчины также отсутствуют вторичные половые признаки… Ты знаешь, это тембр голоса, развитие мышц, развитие полового члена, рост волос дорожкой с лобка в сторону пупка.. , — продолжал объяснять второй Тата.

— Однако как можно оценить подобные вторичные половые признаки и сказать, что они неполные, если мальчику нет еще и пятнадцати лет? — спросил доктор Дарувалла.

— Ну, в этом-то и заключается проблема, в этом возрасте такое заключение невозможно, — сказал Тата номер два.

— Рахулу в 1949 году исполнилось всего двенадцать или тринадцать лет! — воскликнул Фарук. — Какое безрассудство! Промила говорила об импотенции мальчика, потому что у него не происходила эрекция или потому, что он не мог длительное время сохранять эрекцию с проституткой. И старый Тата поверил ей!

— Ну, это я и имел в виду, когда сказал, что диагноз несколько преждевременный. Превращение в мужчину начинается в 11 или 12 лет с того, что яички становятся более твердыми. Этот процесс обычно завершается за пять лет, хотя другие его признаки, например, появление волос на груди, могут развиваться еще десять лет, — объяснял Тата номер два.

Теперь доктор Дарувалла был совершенно уверен, что младший Тата пользовался текстом из книги.

— Иначе говоря, ты имеешь в виду, что рост волос на лобке у Рахула мог оказаться замедленным. Его слишком рано было называть каким-то евнухом! — воскликнул Фарук.

— Ну, понимаешь, сказать «евнухоидизм» — это совсем не значит, что кого-то назвать «евнухом», — стал объяснять доктор Тата.

— Двенадцатилетнему или тринадцатилетнему мальчику ставить подобный диагноз рановато, согласен? — спросил Дарувалла.

— Да, правильно. Такой диагноз более подходит восемнадцатилетнему парню с микроскопическим членом, — согласился доктор Тата.

— Боже мой! — воскликнул Фарук.

— Ну, не забывай, все члены семьи Рай довольно странные, — стал объяснять Тата.

— Да, она предоставляет хорошую возможность поставить наибольшее число неправильных диагнозов, — продолжил Дарувалла.

— Я бы не стал называть это «неправильным диагнозом». Просто нельзя заранее знать такие вещи наверняка, — защищался доктор Тата.

Фарук понял, почему после этого его собеседник захотел сменить тему разговора.

— Готов ответ относительно девочки. Мистер Сабхаш передал мне твое желание, чтобы анализ сделали побыстрее, — сказал Тата.

На самом деле мистер Сабхаш сообщил Дарувалле, что тест на СПИД займет по крайней мере два дня или больше, если первая фаза анализов даст положительные результаты.

— Во всяком случае, с ней все нормально. Анализ отрицательный, — произнес доктор Тата.

— Быстро сделали. Это результаты анализа девочки Мадху? Ее имя — Мадху? — в ответ спросил Дарувалла.

— Да, да. Я как раз смотрю эти результаты. Написано имя Мадху. Тест отрицательный. Мистер Сабхаш только сейчас положил результаты на мой стол, — сказал Тата. Теперь пришла его очередь проявлять нетерпение.

«Сколько лет мистеру Сабхашу? » — захотел спросить Дарувалла, однако у него за один разговор оказалось много проблем. По крайней мере теперь можно увезти девочку из города. Фарук поблагодарил Тату номер два и повесил трубку. Он хотел вернуться к сценарию, но вначале позвонил в офис Ранджиту: пусть секретарь сообщит мистеру Гаргу, что анализ у Мадху на СПИД не подтвердился. Доктор не хотел говорить Гаргу такие вещи, которые могли бы доставить ему удовольствие.

— Быстро сделали анализы, — сказал Ранджит, возвращая Даруваллу к действительности.

Почти все внимание доктора занимали мысли о сценарии. В таком состоянии его гораздо больше волновали те дети, которые требовали его забот.

Доктор помнил, что попросил Ранджита позвонить жене карлика и сообщить, что Мадху и Ганеша приедут в цирк. Доктору надо было узнать, где в штате Гуджарат сейчас находился цирк. Фаруку следовало позвонить также новому миссионеру и предупредить иезуита о том, что уик-энд они проведут в поездке с детьми в цирк. Однако доктора манил к себе сценарий и вымышленный мистер Мартин оказался более желанным существом для Фа рука, чем Мартин Миллс.

К сожалению, чем более яркими были его воспоминания и чем красочнее описывал он номера «Большого Королевского цирка», тем больше возникала и крепла в нем убежденность: в «Большом Голубом Ниле», куда они с Мартином Миллсом доставят настоящих детей, их ждет большое разочарование.

20. ВЗЯТКА

Время смываться

Что же до реального Мартина Миллса и того, насколько он соответствовал придуманному мистеру Мартину, то по этому поводу Фарук чувствовал лишь небольшую вину. Сценарист подозревал, что из сумасшедшего тяжеловеса он создал дурачка, выступающего в легком весе, однако это было лишь самое невинное подозрение. В сценарии, когда миссионер первый раз приезжает к детям в цирк, он скользит и падает в слоновье дерьмо. До Фарука пока еще не доходило, что настоящий миссионер, возможно, попал бы в еще более ужасную дрянь по сравнению с испражнениями слона.

Слова «Слоновье дерьмо» не годились для названия хотя он и выписал их на поля страницы, когда впервые эта фраза пришла ему в голову. Сейчас он ее перечеркнул: в Индии такой фильм запретят. Кроме того, кому захочется идти в кино под названием «Слоновье дерьмо»? Люди не возьмут с собой детей, а ведь фильм рассчитан на детей. Дарувалла с надеждой подумал, что хоть кто-нибудь заинтересуется им. Ему в голову полезли всякие мрачные мысли. Вот что делает неуверенность в себе. Она, как старый враг сценариста, тут же поразила его. А ведь Фарук вначале хотел приветствовать ее, как друга.

Сценарист стал думать над другими малоподходящими названиями. Не выбрать ли «Рулетка лимузинов»? Бесспорно, карлики во всем мире будут обижены этим фильмом, как бы он его ни назвал. Остальных людей сценарист уже успел обидеть за годы становления своей тайной карьеры.

Отставив в сторону оскорбленных карликов, доктор стал в уме решать менее сложные задания — какой киножурнал первым неправильно поймет и осмеет его усилия? Скорее всего, «Стардаст» и «Сине блитц». Из всех изданий, пишущих на тему кино, эти он считал наиболее скандальными и лживыми.

Одна мысль об этих дикарях от прессы и слизи журналистики заставила Фарука забеспокоиться о пресс-конференции, на которой он намеревался объявить о завершении серий с Инспектором Дхаром. Фаруку пришло на ум, что если он объявит пресс-конференцию, то на нее никто не придет. Придется обращаться к Дхару и просить, чтобы конференцию созвал он и обещал там присутствовать, иначе все будет похоже на мистификацию. Хуже всего то, что самому Дхару предстоит зачитать заявление, поскольку он — кинозвезда. Этих поганых журналистов меньше заинтересуют мотивы доктора Даруваллы, затеявшего обман, чем причины того, почему с этим мирился Дхар. Почему Дхар так долго поддерживал версию о том, что является создателем собственного кинообраза? Как обычно, даже на такой сенсационной пресс-конференции Дхар станет произносить те реплики, которые для него пишет киносценарист.

Это публичное объяснение-роль станет очередной работой Даруваллы. Истинную правду никто и никогда не скажет: лишь из любви к Джону Д доктор Дарувалла и создал Инспектора Дхара. Такая правда погибнет, потому что пресса ею не сумеет распорядиться. Фаруку вовсе не хотелось бы прочесть все насмешки писак над этим простым человеческим чувством, особенно в журналах «Стардаст» и «Сине блитц».

Последняя пресс-конференция Дхара прошла наподобие фарса. Местом конференции киноактер выбрал плавательный бассейн отеля «Тадж», поскольку, по его словам, ему очень нравилось, как иностранцы от смущения хватают ртом воздух для дыхания. Журналисты сразу пришли в ярость, поскольку они ожидали более интимной обстановки.

— Вы хотите подчеркнуть, что являетесь иностранцем и что вы совсем не индиец? — такой вопрос ему задали первым.

В ответ на вопрос Дхар нырнул в бассейн. Он не хотел, чтобы его начали фотографировать. Это не был несчастный случай. Он отвечал лишь на приемлемые для себя вопросы, а остальные игнорировал, так что интервью постоянно прерывалось нырянием Дхара в бассейн. Пока он находился под водой, журналисты говорили про него обидные веши.

Фарук предполагал, что Джон Д был бы счастлив освободиться от роли Инспектора Дхара. У актера имелось достаточно средств, и он явно предпочитал жизнь в Швейцарии. Однако Дарувалла также подозревал, что в глубине души Дхару нравились те чувства, которые он возбуждал в этих негодяях из средств массовой информации. Самым лучшим актерским достижением для Джона была ненависть журналистов, пишущих о кино. Зная об этом, Фарук представил себе, чему Дхар отдаст предпочтение: никаких пресс-конференций и никаких заявлений.

— Пусть они теряются в догадках, — скажет Дхар. Он часто это повторяет.

Тут же сценарист вспомнил еще одну его реплику, которая повторялась в каждой серии киноленты об Инспекторе Дхаре ближе к заключительным кадрам. Перед полицейским инспектором стояло очередное искушение: или «сексуально успокоить» еще одну женщину, или убить из пистолета еще одного негодяя. Однако Инспектор Дхар знал, когда остановиться. Он чувствовал, что игра подходит к концу, и говорил эти слова иногда расчетливому содержателю бара, иногда своему сослуживцу-полицейскому, а то и хорошенькой женщине, которая беспокойно ждала возможности ему отдаться:

— Время сматываться, — говорил актер. И исчезал.

Фарук, который хотел объявить о завершении работ над серией об Инспекторе Дхаре и уехать, наконец, из Бомбея, этот Фарук представлял, какой совет он может получить от Джона Д.

— Время сматываться, — скажет ему Инспектор Дхар.

Постельные клопы ждут

В давние времена, до того, как в офисе и смотровых кабинетах госпиталя для детей-калек установили кондиционеры, над столом, за которым сидел доктор Дарувалла, вращался потолочный вентилятор, а окно во дворик для прогулок было всегда открыто. Сейчас, с закрытым окном и постоянным гудением кондиционера, Фарук был отрезан от всяких звуков во дворике для прогулок. Когда доктор проходил через этот дворик или когда его приглашали посмотреть на одного из прооперированных им пациентов, выполняющего физиотерапевтические упражнения, плач детей его не слишком печалил. Он знал, что боль неразрывно связана с их выздоровлением. После операции и только после операции сустав необходимо разрабатывать. Но дети не только плакали от боли, они еще и хныкали, показывая, что страдают. Вот это жалобное мяуканье его доставало.

Дарувалла повернулся лицом к закрытому окну, выходящему на дворик для прогулок. Глядя на лица детей, он видел, кто из них испытывает сильную боль, а кто плачет от страха, в ожидании этой боли. Беззвучно шевелились губы врачей-терапевтов, заставлявших маленьких пациентов двигаться. Перенесшего операцию на бедре побуждали встать, а малыша с прооперированным коленом — сделать шаг вперед, кто-то впервые вращал недавно зажившим локтем. Видимый ландшафт дворика для прогулок не укладывался для Даруваллы во временные рамки. Доктор размышлял о том, что единственное мерило его гуманности — это способность услышать ту беззвучную боль даже с включенным кондиционером и наглухо задраенным окном. Хныканье он слышал. Снова ему пришла мысль, что пора смываться.

Фарук открыл окно и высунулся наружу. Полуденный зной и поднимающаяся вверх пыль казались угнетающими, хотя для Бомбея погода оставалась сравнительно прохладной и сухой. Плач детей смешивался с ревом клаксонов автомашин и скрипом вращающихся цепей мопедов. Доктор Дарувалла вдохнул в себя воздух и искоса поглядел на пыльную мглу. Затем посмотрел на дворик для прогулок с бессознательным одобрением. Это был взгляд-прощание. После чего он связался с Ранджитом и спросил, кто ему звонил.

Звонила Дипа. Фарук не удивился, что Дипа уже провела переговоры с цирком «Большой Голубой Нил». Как он и ожидал, цирк не собирался тренировать талантливую «сестренку». Ее брали на три месяца — с занятиями и полным содержанием, цирк также брал под свою ответственность ее брата-калеку. Если Мадху проявит способности, «Большой Голубой Нил» станет держать у себя обоих детей, однако, если она не сможет ничему научиться, тогда администрация от них откажется.

В сценарии Фарука «Большой Королевский цирк», пока шли тренировки, платил Пинки три рупии в день. Придуманный доктором Ганеша работал бесплатно за еду и пристанище. В цирке «Большой Голубой Нил» занятия с Мадху рассматривались как привилегии, поэтому ей вообще ничего не платили. А для реального мальчишки с изуродованной ногой достаточной привилегией было уже то, что его кормили и давали ночлег. Не бесплатно. Настоящего мальчика ждет там черная работа. Мадху и Ганешу должны доставить в цирк за счет родителей, а если дети — сироты, то платить придется «спонсорам». В настоящее время цирк выступал в небольшом городке Джунагад штата Гуджарат, где насчитывалось примерно сто тысяч жителей.

Джунагад! Фарук прикинул — добираться туда целый день и еще один день займет возвращение. Им придется долететь до Раджкота, а потом два или три часа терпеть поездку на машине. Водитель цирка встретит их самолет. Несомненно, водитель окажется беспечным парнишкой.

Однако, если добираться туда поездом, будет намного хуже. Фарук знал, что Джулия не любила, когда он ночевал вне дома. В Джунагаде им достанется государственная гостиница для приезжих. Вероятнее всего, там есть вши, а что есть клопы, он гарантирует на сто процентов. Сорок восемь часов придется вести разговор с Мартином Миллсом, времени на сценарий не останется. Как ни странно, но реальный доктор Дарувалла также является составной частью параллельно раскручивающейся истории.

Кипящие гормоны

Когда Фарук позвонил в колледж Святого Игнатия, чтобы предупредить нового миссионера о предстоящей поездке, доктор подумал, не окажется ли его писанина пророческой. Он уже представил в сценарии мистера Мартина в качестве «наиболее популярного учителя колледжа». Теперь отец Сесил поведал сценаристу, что, по свидетельству детей, первое утреннее появление Мартина Миллса в классах произвело «очень хорошее впечатление». Молодой Мартин (как его все еще называл отец Сесил) даже убедил отца-ректора разрешить преподавание Грэхема Грина для мальчиков старших классов. Для Миллса Грэхем Грин являлся хотя и противоречивым, тем не менее католическим героем.

— В конце концов, писатель популяризировал основы католической религии, — сказал отец Сесил.

— Основы католической религии? — с подозрением спросил Фарук, который считал себя старым поклонником Грэхема Грина.

— Например, смертный грех самоубийства, — ответил отец Сесил.

Вероятно, отец Джулиан разрешил Мартину Миллсу преподавать в старших классах книгу «Суть дела». Доктор Дарувалла на короткое время почувствовал какую-то приподнятость духа. За длинную поездку в Джунагад и обратно, возможно, ему удастся перевести разговоры миссионера на Грэхема Грина. Доктор размышлял над тем, кого же тогда считал другими героями этот фанатик?

Фарук уже давно не упоминал в спорах Грэхема Грина. Джулия и ее друзья предпочитали обсуждать более современных авторов. Они полагали старомодной страсть Фарука перечитывать те книги, которые он считал классикой. Признаться, доктора Даруваллу страшила образованность Мартина Миллса, однако имелась вероятность того, что доктор и будущий священник найдут точки соприкосновения, обсуждая романы Грэхема Грина.

Фарук не мог себе представить, что вопрос самоубийства для Мартина Миллса представлял гораздо больший интерес, чем литературные способности писателя Грэхема Грина. Для католика самоубийство являлось нарушением божественного управления человеческой жизнью. Мартин пытался объяснить себе случай с Арифом Комой тем, что этот мусульманин не обладал в полном объеме всеми своими правами. Вступление в любовные отношения с Верой явно предполагало потерю божественных прав или получение совершенно других прав от Господа.

Отрицание права священника отправлять самоубийцу в последний путь ужасало Миллса. Между тем церковь смягчала свое отношение к тем самоубийцам, кто потерял способность соображать и не ведал, что творит, лишая себя жизни. Миссионер надеялся, что Господь примет самоубийство турка как действие, совершенное в бессознательном состоянии. В конце концов, мамаша Мартина изнасиловала мальчишку до такой степени, что свела его с ума. Как мог Ариф после этого принять какое-нибудь здравое решение?

А вдруг Дарувалла окажется неподготовленным к интерпретации Мартином Миллсом того автора, которым Фарук восхищался? Этого доктор не знал, как не мог он ничего сказать относительно неожиданного вторжения, потрясшего этим утром колледж Святого Игнатия. Отец Сесил бормотал о происшествии нечто несвязное, мол, миссия подверглась нашествию преступника, нарушившего все законы. Полиции пришлось несколько притушить пыл неистовой личности, ярость которой отец Сесил приписал «кипящим гормонам».

Фаруку так понравилось это словосочетание, что он его тут же записал.

— Это оказался трансвестит-проститутка, представляешь себе? — прошептал в трубку отец Сесил.

— А почему вы шепчете? — спросил его Фарук.

— Отец-ректор все еще сильно переживает по поводу случившегося. Ты представляешь? Хиджра пришел сюда во время школьных занятий!

— Возможно, он или она захотел получить образование получше, — предположил доктор, которого развлекла сама мысль о такого рода визите в миссию.

— Оно заявило, что получило приглашение, — пробормотал отец Сесил.

— Оно! — воскликнул Фарук.

— Ну, все равно, он или она, кто бы это ни был, но оно оказалось огромным и сильным. Буйствующая проститутка, сумасшедший, переодевшийся в женское платье! Они принимают гормональные препараты, не так ли? — шептал в трубку отец Сесил.

— Только не хиджры. Эти не пользуются эстрогенами. Им просто одним ударом отсекают яйца и пенис. Порез затем дезинфицируют горячим маслом. Он напоминает влагалище, — охотно пояснил доктор Дарувалла.

— О Боже! Не говори мне об этом! — воскликнул иезуит.

— Иногда, но не во всех случаях, они делают себе хирургические операции по вживлению в груди определенных элементов, — просвещал доктор старого священника.

— Этому имплантировали железо. А молодой Мартин был занят преподаванием. Отец-ректор, я и бедный брат Габриэль, мы оказались вынужденными разбираться с этой тварью до тех пор, пока не приехала полиция, — с чувством сказал отец Сесил.

— Звучит захватывающе, — заметил Фарук.

— К счастью, никто из детей не видел этого.

— А разве трансвеститам-проституткам запрещено обращение в христианскую веру? — спросил Дарувалла, которому нравилось дразнить любого священника.

— Кипящие гормоны. Оно приняло слишком большую дозу, — повторил иезуит.

— Я же говорил вам, обычно они не принимают эстрогены, — повторил Фарук.

— Этот принимал какие-то лекарства, — настаивал старик.

— Можно я сейчас поговорю с Мартином'' Или он все еще занят преподаванием? — спросил доктор Дарувалла .

— У него ленч с карликами, а, может быть, сегодня он с полукарликами, — ответил старый иезуит.

Кстати, у него самого приближается время ленча в клубе Дакуорт. Фарук передал информацию для Map-тина Миллса, однако отец Сесил сильно мучился, записывая сообщение, и доктор понял, что придется ему позвонить снова.

— Хорошо, тогда просто скажите, что я перезвоню. И передайте ему: мы обязательно поедем в цирк, — не удержался Дарувалла.

— О, как это будет интересно! — протянул отец Сесил.

Гавайская рубашка

Детектив Пател хотел было собраться с мыслями перед встречей в клубе Дакуорт, однако ему помешал этот случай в колледже Святого Игнатия. Всего лишь мелкое преступление привлекло внимание заместителя комиссара полиции тем, что эпизод имел отношение к Дхару. Вторгшийся в колледж трансвестит-проститутка получил ранение от карлика-шофера Дхара — во время скандальных событий на Фолкленд-роуд. Этому хиджре Вайнод перебил кисть ударом своей излюбленной ручки от ракетки. Евнух-трансвестит прошел в колледж Святого Игнатия, избивая старых священников своим гипсом. Он говорил, что Инспектор Дхар сообщил всем трансвеститам-проституткам о том, что их с радостью примут в миссии. Кроме того, Дхар обещал хиджрам, что они всегда там его смогут найти.

— Наверное это был не Дхар, а какой-то мошенник, прикидывающийся Дхаром, — сказал хиджра детективу Пателу на языке хинди.

Патела могло бы позабавить, что трансвестит жалуется на какого-то «прикидывающегося мошенника», однако детективу было не до смеха. Заместитель комиссара полиции посмотрел на хиджру с нетерпением и осуждением. У высокой и широкоплечей проститутки с костлявым лицом оказались видны груди, поскольку две верхние пуговицы гавайской рубашки были расстегнуты, а сама рубашка казалась слишком для нее большой. Широкая, расходящаяся в стороны рубашка и обтягивающая розовая мини-юбка смотрелись как абсурдная комбинация одежды, поскольку проститутки-хиджры обычно носят сари. К тому же, как правило, они стараются походить на женщин, предпринимая для этого значительные усилия. Но этот экземпляр вел себя по-другому.

Заместитель комиссара полиции мог заметить красивые, почти идеальные груди хиджры, однако на подбородке у хиджры просматривалась бороденка, а на верхней губе темнели усики. Вероятно, хиджра полагал, что цвет гавайской рубашки, изображения попугаев и цветов свидетельствуют в пользу женской одежды. Рубашка была явно с чужого плеча.

Заместитель комиссара полиции Пател продолжал допрос на языке хинди.

— Где ты взял эту рубашку? — спросил детектив.

— Ее носил Дхар, — ответил хиджра.

— Что-то не верится в это, — произнес заместитель комиссара полиции.

— Я вам сказал, что он — мошенник, — произнес допрашиваемый.

— Какой дурак станет прикидываться Дхаром и осмелится показаться на Фолкленд-роуд? — спросил Пател.

— Казалось, он не понимает того, что напоминает Дхара, — ответил хиджра.

— А, понятно. Он — мошенник, но не понимает, что прикидывается Дхаром, — произнес детектив Пател.

Хиджра потер кривой нос своим гипсом. Пателу уже надоел допрос. Он оставил хиджру сидеть перед собой только потому, что его абсурдный вид помогал детективу сосредоточить мысли на Рахуле. Разумеется, Рахулу сейчас уже пятьдесят три или пятьдесят четыре года и он не похож на того, кто предпринял нелепую попытку выглядеть наподобие женщины.

В голову заместителя комиссара полиции пришла мысль о том, что именно таким способом Рахулу удалось совершить так много убийств в одном и том же районе Бомбея. Он мог заходить в бордель как мужчина, а выходить как хиджра-проститутка. Он также мог покидать бордель, выглядя как привлекательная женщина средних лет.

Пател наслаждался результативной работой этим утром до тех пор, пока не пришлось заниматься с этим хиджрой. Расследование заместителя комиссара полиции по делу о Рахуле продвигалось довольно успешно. Помог список новых членов клуба Дакуорт.

— Ты когда-нибудь слышал о зенане по имени Рахул? — спросил Пател хиджру.

— Это старый вопрос, — ответил трансвестит.

— Только сейчас она настоящая женщина. Ей сделали комплексную операцию, — добавил детектив.

Пател знал, что некоторые хиджры мечтают о такой операции по изменению пола. Однако не все. Большинство выглядят именно такими, какими хотят быть. Им совершенно не требуется похожая на настоящую половая щель.

— Если бы я узнал о существовании такого человека, то, наверно, убил бы его. Для того, чтобы добыть себе нужные части тела, — произнес хиджра, добродушно улыбаясь.

Разумеется, он просто шутил. Детектив Пател знал больше о Рахуле, чем этот хиджра. За последние двадцать четыре часа он узнал о Рахуле больше, чем за все двадцать лет.

— Можешь идти. Но оставь мне рубашку. Ты сам признался, что украл ее, — сказал заместитель комиссара полиции.

— Но мне больше нечего носить! — возмутился хиджра.

— Мы найдем тебе что-нибудь, что ты сможешь надеть. Только это может быть не в тон с твоей мини-юбкой, — произнес полицейский.

Когда детектив Пател уехал из управления полиции в клуб Дакуорт, он взял с собой бумажный пакет с гавайской рубашкой мошенника, прикидывавшегося Дхаром. Заместитель комиссара полиции понимал, что за один ленч он не сможет получить ответы на все вопросы, однако случай с гавайской рубашкой казался сравнительно простым.

Правильное предположение актера

— Нет, я бы никогда не надел такую рубашку, — сказал Инспектор Дхар.

Актер быстро и с безразличием взглянул внутрь пакета, не удосужившись даже вынуть рубашку или потрогать материал.

— На ней нашита калифорнийская этикетка, — проинформировал Пател актера.

— Я никогда не был в Калифорнии, — ответил Дхар.

Заместитель комиссара полиции положил бумажный пакет под стул. Он казался разочарованным тем, что гавайская рубашка не сыграла роль ледокола, взламывающего лед их молчания. Разговор опять прервался. Бедная Нэнси не говорила вообще. Хуже всего было то, что она надела сари, обнажающее пупок. Золотистые волоски, вьющиеся вверх тоненькой струйкой к пупку, настолько же сильно озаботили мистера Сетну, как и некрасивый пакет, который полицейский положил под свой стул. Старый официант подумал, что именно в таких пакетах подкладывают бомбы. А как он осуждал иностранок, одевающихся в сари! К тому же белая кожа на животе этой женщины не сочеталась с загаром на лице. Должно быть, подумал мистер Сетна, женщина лежала на солнце, положив на глаза чайные блюдца. Его вообще волновали любые доказательства того, что женщины лежали на спине.

Что же до Даруваллы, вечно испытывающего нездоровое любопытство к разглядыванию женщин, то его взгляд постоянно обращался к опушенному мехом пупку Нэнси. После того, как она пододвинула стул поближе к столику в Дамском саду, доктор забеспокоился, что больше не сможет наблюдать это чудо. Вместо этого Фарук обнаружил, что искоса рассматривает похожие на енота глаза Нэнси. Женщина вынула из сумочки солнцезащитные очки и надела их. Она стала похожей на человека, готовящегося к выступлению.

Инспектор Дхар знал, как нужно вести себя в таком случае. Он просто уставился в темные стекла с удовлетворенным выражением на лице, которое давало понять Нэнси, что очки вовсе не препятствие для его взгляда и что он все видит. Такое поведение вскоре заставит женщину снять очки.

«Как интересно оба они играют свои роли», — подумал Дарувалла. Мистер Сетна испытывал отвращение ко всем за столом, поскольку они вели себя в обществе, как юнцы. Никто из сидящих не взглянул в меню, ни один даже не приподнял вверх бровь, давая знак официанту принести аперитив. Они даже друг с другом не говорили! Мистер Сетна кипел от негодования, поскольку видел сейчас живое объяснение тому, почему детектив Пател так хорошо говорил по-английски. Жена полицейского оказалась неряшливой американкой! Не стоит даже говорить, что Сетна относил это к «смешанным бракам», которые он очень не одобрял. Пожилого старшего официанта не меньше взбесило другое: Инспектор Дхар нагло появился в клубе Дакуррт после того, как во рту погибшего мистера Лала нашли предупредительную записку. Актер безрассудно подвергал угрозе жизнь других членов клуба!

Пожилого официанта не заботило то, что он не знает всю историю и что вся информация досталась ему путем неутомимого, хорошо тренированного шпионажа за клиентами. Для человека, всегда готового осудить ближнего, даже намека на информацию было достаточно, чтобы сформировать окончательное мнение.

Разумеется, у мистера Сетны имелась и другая причина испытывать ярость, видя Инспектора Дхара. Это была реакция этнического перса и человека, соблюдающего традиции Зороастра, на рекламные плакаты, оповещающие о новом абсурдном фильме этого нечестивца. Старшего официанта давно не охватывал такой праведный гнев, пожалуй, со времени работы в клубе Рипон, когда он вылил горячий чай на голову человека в парике. Он увидел работу расклейщиков афиш по дороге домой из клуба Дакуорт и осудил фильм «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия», ставший причиной несвойственного ему мрачного сна.

Официанту виделась похожая на призрак белая статуя королевы Виктории, напоминающая ту, которую убрали с вокзала Виктория Терминус, однако в его сне статуя летала. Королева Виктория зависла примерно в полуметре над полом его любимого храма огнепоклонников, после чего все правоверные члены клана Парен бросились к двери. Если бы не этот отвратительный рекламный плакат, мистер Сетна никогда бы не увидел подобного богохульного сна. Он сразу же проснулся и надел на голову молитвенную шапочку, однако она упала с него, когда он увидел другой сон.

Он ехал в катафалке членов клана Парен к Башням Безмолвия. Уже будучи трупом, он, однако, мог чувствовать запах горящего сандалового дерева, зажженного в честь его смерти. Внезапно его стала душить вонь от разлагающихся останков на клювах и когтях стервятников, отчего он снова проснулся. Молитвенная шапочка валялась на полу, Сетна принял ее за пригнувшуюся, чего-то ожидающую ворону, которую он попытался отогнать, бросив в нее башмаком.

Доктор Дарувалла лишь однажды взглянул на мистера Сетну. Судя по ненавидящему взору старшего официанта, назревал еще один инцидент с обливанием клиента раскаленным чаем. Однако мистер Сетна неправильно истолковал взгляд доктора как вызов официанта.

— Может быть, перед ленчем подать аперитив? — Старший официант почувствовал неловкость четырех клиентов.

Нэнси ничего не ответила мистеру Сетне, смотревшему прямо на нее, потому что в штате Айова слово «аперитив» употреблялось очень редко, не слышала она его и от Дитера, к тому же это слово не присутствовало в их совместной жизни с Вайджеем Пателом. Нэнси могла бы встретить его в каком-нибудь американском романе, однако она не знала, как его правильно произносить и предполагала, что само слово не влияет на содержание романа.

— Не соизволит ли леди что-нибудь выпить перед ленчем? — спросил мистер Сетна, все еще глядя на Нэнси.

Никто за столом не расслышал ее ответа, однако пожилой официант понял, что она хочет напиток «Тамз Ал кола». Заместитель комиссара полиции заказал апельсиновый напиток «Гоулд спот», доктор Дарувалла — пиво «Лондон Дайет», а Дхар захотел пиво «Кинг-фишер».

— Как это замечательно. Два любителя напитков и два любителя пива! — пошутил доктор Дарувалла.

Неудачная шутка упала на стол, подобно свинцовому шару, что заставило доктора пуститься в длинный экскурс истории меню для ленчей.

В клубе Дакуорт еженедельно проводился день китайской кухни, не пользующийся популярностью среди посетителей. В старые времена, когда в штате кухонных работников шеф-повар был китайцем, этот день дарил ему райское наслаждение. Фарук чувствовал себя эпикурейцем. Однако китайский повар ушел из клуба, открыв собственный ресторан, а теперешние повара не могли составить ему конкуренцию. Тем не менее раз в неделю они пытались сделать это.

— Вероятно, будет менее опасно заказать что-нибудь вегетарианское, — порекомендовал Фарук.

— К тому времени, когда вы увидели трупы, думаю, они выглядели ужасно, — внезапно заговорила Нэнси.

— Да, боюсь, до них уже добрались крабы, — ответил Дарувалла.

— Но, видимо, рисунок смотрелся хорошо, иначе бы вы его не запомнили, — сказала Нэнси.

— Да, скорей всего, это была несмываемая тушь, — согласился Фарук.

— Рисовали ручкой для разметки постельного белья под названием «доби», — сказала ему Нэнси, хотя смотрела при этом на Дхара.

Кто мог знать, куда она смотрит в темных очках?

— Я закопала их, вы это знаете, — продолжала Нэнси. — Мне не было видно, как они погибли, но я слышала крики и удары лопатой, — добавила она.

Дхар продолжал смотреть на нее в упор, его губы чуть кривились в усмешке. Нэнси сняла темные очки и положила их в сумочку, потом на три-четыре секунды закусила нижнюю губу. Затем американка полезла в сумочку и вытащила оттуда нижнюю часть серебряной шариковой ручки, которую она носила с собой все эти двадцать лет.

— Он украл вторую часть этой вещи. Он или она, — сказала Нэнси и протянула половинку ручки Дхару, который прочитал прерванную надпись.

— «Сделано в… » Где? — спросил ее Дхар.

— «Индии». Рахул, должно быть, унес вторую часть, — объяснила Нэнси.

— А кому нужен колпачок ручки? — обратился Фарук к детективу Пателе.

— Только не писателю, — ответил Дхар, отдавая половинку ручки Дарувалле.

— Настоящее серебро, — заметил доктор.

— Его необходимо протирать, — сказала Нэнси.

Заместитель комиссара полиции посмотрел в сторону: он знал, что жена протирала эту вещицу лишь на прошлой неделе. Доктор Дарувалла видел, что серебро не потускнело и не почернело. Все сияло, включая и надпись. Когда он возвратил половинку ручки Нэнси, та не спрятала ее снова в сумочке. Вместо этого американка положила ручку рядом с ножом и вилкой — вещичка светилась ярче столовых приборов.

— Я чищу эти буквы старой зубной щеткой, — пояснила она.

Даже Дхар отвел от нее глаза, что придало женщине уверенность в себе.

— В реальной жизни вы когда-нибудь брали взятку? — спросила она актера. Американка снова увидела ту усмешку, которую ожидала, поскольку актер предвидел этот вопрос.

— Нет, никогда.

Теперь Нэнси отвела от него взгляд и посмотрела прямо на доктора Даруваллу.

— Как вам удается держать в секрете, что вы пишете для него сценарии всех фильмов? — спросила она доктора.

— Я уже сделал себе карьеру. Подразумевалось, что следует сделать карьеру для него, — ответил Фарук.

— Вы наверняка добились этого, — подтвердила Нэнси.

Детектив Пател потянулся к ее левой руке, лежащей на столе рядом с вилкой, однако Нэнси убрала руку на колени. Потом она обратилась к Дхару.

— И как вам это нравится? Ваша карьер а… — спросила она актера.

Он узнаваемо пожал плечами, сопровождая этот жест узнаваемой же усмешкой. Что-то жесткое и веселое промелькнуло в его глазах.

— У меня есть основная работа… другая жизнь, — ответил Дхар.

— Вам повезло, — сказала ему Нэнси.

— Дорогая, — произнес заместитель комиссара полиции.

Пател потянулся к ее колену и взял за руку. Казалось, женщина вжалась в плетеное кресло из ротанговой пальмы. Даже мистер Сетна услышал, как выдохнула она воздух. Пожилой старший официант мог услышать почти все остальное тоже. То, чего он не слышал, официант отлично понимал по движению губ. Мистер Сетна мастерски читал по губам и для человека его возраста очень оперативно следил за разговором. Однако это общение четырех клиентов за столом представляло для него небольшую проблему. В Дамском саду было гораздо легче подслушивать разговоры по сравнению с основным обеденным залом, поскольку этому мешал лишь шелест цветов, и там не крутились потолочные вентиляторы.

С точки зрения мистера Сетны, ленч оказался более интересным, чем он предполагал. Трупы! Украденная часть ручки! И самое сенсационное: откровение доктора Даруваллы. Оказывается, это он автор всего мусора, который вознес Инспектора Дхара до небес! В какой-то мере у пожилого официанта было такое чувство, что он это все знал. Мистер Сетна всегда подозревал, что Фарук не такой человек, каким был его отец.

Старый Сетна мягко подошел к столу с напиткам» и заскользил обратно. Жестокие чувства, которые пожилой официант испытывал по отношению к Дхару, перешли на доктора Даруваллу. Член клана Парси, который пишет для индийского кинематографа! И он насмехается над другими персами! Как он смеет? Мистер Сетна едва сдерживал себя. В своем воображении он слышал тот звук, с каким серебряный поднос опустится на макушку доктора Даруваллы. Он прозвучит, подобно гонгу. Старшему официанту потребовалась вся его сила воли, чтобы избежать искушения и не прикрыть смешной пупок наглой женщины салфеткой, которая бесполезно лежала на ее коленях. Пуговица на животе у нее должна быть застегнута. Такие пуговицы вообще следует запретить! Однако мистер Сетна быстро остудил свое негодование, поскольку ему не хотелось пропустить то, что говорил настоящий полицейский.

— Мне бы хотелось, чтобы вы втроем описали то, как Рахул может сейчас выглядеть, имея в виду, что в настоящее время он женщина. Начните вы, — обратился заместитель комиссара полиции к Дхару.

— Тщеславие и сильное ощущение физического превосходства помогут ей выглядеть моложе своих лет, — заговорил Дхар.

— Но ей уже должно исполниться пятьдесят три или пятьдесят четыре года, — вмешался доктор Дарувалла.

— Вы будете следующим. Пожалуйста, не мешайте ему, — попросил детектив Пател.

— Она не будет выглядеть на пятьдесят три или пятьдесят четыре года за исключением, может быть, ранних утренних часов после сна. Она очень сильна и распространяет вокруг какую-то хищническую ауру. Она — охотник, я имею в виду сексуальный смысл этого понятия, — продолжал Дхар.

— Думаю, она вела себя очень резво по отношению к нему, когда он еще был юношей, — не сдержался Дарувалла.

— А кто вел себя по-другому? — горько спросила Нэнси, на которую посмотрел только муж.

— Пожалуйста, дайте ему закончить, — спокойно сказал Пател.

— Она женщина такого типа, которой нравится заставлять мужчину бегать за ней, даже если она намеревается отвергнуть этого мужчину. И я предполагаю. что, как и у тетки, у нее ужасные манеры. Она всегда готова высмеять кого-то или какую-нибудь идею, все, что угодно, — сказал Дхар, не отводя взгляда от Нэнси.

— Да, да, но не забудь, она также любит сверлить людей взглядом, — нервно произнес доктор Дарувалла.

— Извините, что вы сказал и? — спросил детектив Пател.

— Их семейная черта — привычка пристально разглядывать человека. Рахул унаследовал это. Он так себя ведет не только по причине своей откровенной грубости — по наследству к нему перешла способность живо интересоваться окружающим. Такой была его тетка — настоящая «пиковая дама»! Так воспитали и Рахула — без всякого намека на скромность. Предполагаю, сейчас он выглядит очень женственно, однако это не относится к его взгляду. Глаза у него остались мужскими. Он все время сверлит тебя взглядом и заставляет отвести глаза, — произнес Фарук.

— Вы все сказали? — спросил Дхара заместитель комиссара полиции.

— Думаю, что да, — ответил актер.

— Мне не удалось ее хорошенько рассмотреть. Было мало света или свет оказался неярким — всего лишь керосиновая лампа. Я смогла увидеть ее лишь мельком. Кроме того, мне нездоровилось, у меня была лихорадка, — внезапно проговорила Нэнси. Американка покрутила нижнюю часть шариковой ручки, поворачивая ее под прямым углом к ножу и ложке, а затем снова возвращая в прежнее положение. — От нее хорошо пахло. Она казалась очень нежной, но в то же время сильной, — добавила Нэнси.

— Говори о ней сегодняшней, а не о том, какой она была в прошлом. Кого бы она напоминала сейчас? — спросил Пател.

— Думаю, все дело в том, что она не может контролировать какие-то свои желания. Она просто должна делать какие-то вещи. Эта женщина не способна остановиться. Ее желания гораздо сильнее ее воли, — произнесла Нэнси.

— Что это за желания? — спросил детектив.

— Ты знаешь. Мы говорили об этом.

— Скажи и м, — произнес муж Нэнси.

— Она очень жестокая. Думаю, что она везде и со всеми жестокая, — сказала всем Нэнси.

— Это необычно для человека, которому пятьдесят три или пятьдесят четыре года, — заметил доктор Дарувалла.

— Поверьте мне, это как раз то ощущение, которое возникает, когда ее видишь. Она ужасно жестокая, — сообщила Нэнси.

— Все сказанное не напоминает ли вам кого-нибудь, кого вы знаете? — спросил детектив Инспектора Дхара.

Дхар смотрел на Нэнси и даже не передернул плечами.

— А вам, доктор, вам ничего не приходит в голову? — спросил заместитель комиссара полиции Фарука.

— Вы говорите о ком-то, кого мы реально здесь встречаем в образе женщины? — уточнил доктор Дарувалла у полицейского.

— Именно так, — ответил детектив Пател.

Дхар все еще смотрел на Нэнси, когда стал говорить.

— Миссис Догар, — произнес актер.

Фарук обеими руками схватился за то место груди, где знакомая боль в ребрах внезапно стала настолько острой, что он едва не задохнулся.

— О, очень хорошо. Это впечатляет, — произнес детектив Пател.

Полицейский потянулся через стол и похлопал рукой по тыльной стороне кисти Дхара.

— Из вас получился бы неплохой полицейский, даже если бы вы не брали взяток, — сказал детектив актеру.

— Миссис Догар! Я знал, что она мне кого-то напоминает! — прошептал доктор Дарувалла.

— Но здесь что-то не так. Я имею в виду то, что вы ее не арестовали, не так ли? — спросил Дхар заместителя комиссара полиции.

— Вот именно. Что-то здесь не так, — ответил Пател.

— Я говорила тебе, он узнает, кто она такая, — обратилась Нэнси к мужу.

— Да, моя сладкая. Но для Рахула не преступление быть миссис Догар, — ответил детектив.

— Как вы это выяснили? О, конечно, по списку новых членов клуба! — произнес доктор Дарувалла.

— Это мне очень помогло вначале. Состояние Промилы Рай оказалось унаследовано не племянником, а племянницей, — сказал детектив Пател.

— Я никогда не знал, что была какая-то племянница, — произнес Фарук.

— Не было никакой племянницы, — ответил Пател. — Рахул, ее племянник поехал в Лондон и вернулся оттуда племянницей. Он даже взял себе ее имя — Промила. В Англии совершенно законно можно переменить свой пол, как совершенно законно изменить свое имя. Даже в Индии это не запрещено, — ответил Пател.

— Рахул Рай вышел замуж за мистера Догара? — спросил Фарук.

— И это совершенно законно, — ответил детектив. — Разве вы этого не понимаете, доктор? Тот факт, что вместе с Дхаром вы сможете засвидетельствовать, что Рахул жил в отеле «Бардез» в Гоа, еще не подтверждает, что он когда-либо находился на месте преступления. Будет казаться невероятным, если Нэнси опознает в миссис Догар того, кто двадцать лет назад был Рахулом. Она же уже сказала, что едва разглядела Рахула, — сказал Пател.

— Кроме того, в то время у него имелся пенис, — добавила Нэнси.

— А разве при всех многочисленных убийствах не оставались отпечатки пальцев? — поинтересовался Фарук.

— В случаях с проститутками имеются сотни отпечатков пальцев, — ответил заместитель комиссара полиции.

— А что вы можете сказать о клюшке, которой убили мистера Лала? — спроси Дхар.

— Отличный вопрос! Эту клюшку чисто протерли, — ответил заместитель комиссара полиции.

— А рисунки! Рахул всегда мнил из себя художника. У миссис Догар обязательно должны быть какие-нибудь рисунки, — произнес Дарувалла.

— Это нам не подойдет, но сегодня утром я послал человека в дом супругов Догар, чтобы подкупить слуг, — детектив сделал паузу и посмотрел прямо на Дхара. — Никаких рисунков не оказалось. Нет даже печатной машинки.

— В клубе десять печатных машинок. Послания на банкнотах достоинством в две рупии были напечатаны на одной и той же машинке? — спросил актер.

— О, какой отличный вопрос! На настоящий момент для трех посланий использовались две печатные машинки. Обе находятся в клубе, — сказал детектив Пател.

— Миссис Догар! — произнес опять доктор Дару-валла.

— Потише, пожалуйста. — Заместитель комиссара полиции внезапно указал на мистера Сетну. Пожилой официант попытался закрыть лицо серебряным подносом, однако детектив Пател его опередил. — Как зовут этого странного шпиона'7 — спросил детектив доктора Даруваллу.

— Это — мистер Сетна, — ответил Фарук.

— Пожалуйста, подойдите сюда, мистер Сетна, — сказал заместитель комиссара полиции, не повышая голоса и не глядя в сторону старшего официанта Когда мистер Сетна стал прикидываться, будто не услышал, детектив повторил: — Вы слышали меня?

Мистер Сетна выполнил, что от него требовали.

— Поскольку вы слышали наши разговоры, а в среду оказались свидетелем моего разговора с женой, пожалуйста, окажите мне помощь, — произнес детектив Пател.

— Да, сэр, — ответил мистер Сетна.

— Каждый раз, когда миссис Догар будет появляться в клубе, вы набираете мой номер. Какой бы она ни заказывала столик для ленча или для ужина, вы мне об этом сообщаете. Все мельчайшие детали, которые вы о ней узнаете, я тоже хочу знать. Вы меня понимаете?

— Очень хорошо понимаю, сэр, — ответил мистер Сетна. — Она говорила, что ее муж мочится на цветы и что однажды ночью он попытается нырнуть в пустой бассейн. Она говорила, что он страдает маразмом и что он — пьяница, — стал бубнить мистер Сетна.

— Вы можете позвонить позже. У меня к вам только три вопроса. После этого мне бы хотелось, чтобы вы ушли как можно дальше от нашего стола, чтобы не слышать никаких других разговоров, — потребовал Пател.

— Слушаюсь, сэр, — вытянулся старший официант.

— В утро, когда был убит мистер Лал… Я не имею в виду ленч, поскольку уже знаю, что она была здесь на ленче. В то утро перед ленчем… вы видели здесь миссис Догар? Это первый вопрос, — сказал заместитель комиссара полиции.

— Да, она была здесь, чтобы немножко позавтракать, — проинформировал детектива мистер Сетна. — Она любит гулять по полю для гольфа перед тем, как начинают играть спортсмены. После этого она ест немножко фруктов — перед физическими упражнениями, — пояснил старший официант.

— Второй вопрос. Между завтраком и ленчем она сменила то, что на ней было первоначально надето'' — спросил Пател.

— Да, сэр. Завтракала она в довольно измятом платье, а на ленче она сидела в сари.

— Третий вопрос, — произнес заместитель комиссара полиции, вручая старшему официанту свою визитную карточку с телефоном управления полиции и домашним телефоном. — Ее туфли были мокрыми? Я имею в виду, во время завтрака.

— Я не заметил, — признался мистер Сетна.

— Постарайтесь усовершенствовать вашу наблюдательность. А теперь идите подальше от стола. Выполняйте, — дал команду Пател.

— Да, сэр, — отрапортовал мистер Сетна.

Официант сделал то, что у него лучше всего получалось, и, скользя, где-то растворился. Любопытный пожилой официант ни разу больше не приблизился к Дамскому саду, пока четверо доедали ленч. Однако даже с такого расстояния мистер Сетна смог рассмотреть, что женщина с покрытым пушком пупком ела очень мало. Ее грубый муж съел всю свою порцию и половину порции жены. Мистер Сетна с негодованием подумал, что в приличном клубе клиентам запрещается есть из чужих тарелок. Он пошел в мужской туалет и встал напротив зеркала, отражаясь во весь рост. Оказалось, он дрожит. Старик одной рукой взял серебряный поднос и приложил его к костяшкам кисти другой руки. Однако раздавшийся при этом звук, напоминавший приглушенный колокольный звон, не принес ему удовлетворения. Пожилой старший официант решил, что он ненавидит полицейских.

Фарук вспоминает ворону

В Дамском саду полуденное солнце поднялось выше крыши беседки и больше не падало на головы сидящих за столом. Теперь солнечные лучи отдельными пятнами ложились на цветочные клумбы. Скатерть была вся в точках от лучиков неяркого света, и доктор Дарувалла наблюдал за малюсеньким бриллиантом солнца. отражавшимся от нижней части шариковой ручки. Сверкающий белый лучик светил доктору в глпз, когда он поглощал жаркое, а мягкие разноцветные овощи напоминали ему о сезоне муссонов.

В это время года Дамский сад засыпан оборванными лепестками бугенвиллей. Лозы растений все еще цепляются за беседку, а в их промежутках виднеется небо и капающий дождь. Всю плетеную мебель из ротанговых пальм поставят друг на друга в зале для танцев, поскольку в сезон муссонов балы не проводятся. Игроки в гольф будут пить в баре, с тоской взирая через залитые струями дождя окна на мокрые подъездные пути. Ветер будет гнать мертвые листы и цветы через гольфовое поле.

Фарука всегда приводила в состояние депрессии еда, которую готовили в клубе в «китайские дни». Однако подмигивающий луч света, отражавшийся от нижней части шариковой ручки, чем-то одновременно привлекал и завораживал его внимание. В его памяти что-то крутилось. Но что? Этот отраженный свет, нечто сверкающее… Такое маленькое и одинокое, однако совершенно явственное в этом мире, подобное далекому огоньку самолета, ночью летящего над Аравийским морем…

Фарук пристально посмотрел в обеденный зал, на открытую веранду, через которую прилетела ворона. Доктор взглянул на вентилятор, куда она приземлилась, и продолжал смотреть на вентилятор, будто ждал его остановки или того, когда механизм заденет за что-нибудь — за эту блестящую штучку, которую ворону держала в клюве. «Что бы это ни было, но вещица для нее оказалась слишком большой, ворона не могла ее проглотить, — подумал Дарувалла. — Невероятно! Этого не может быть! »

— Я знаю, что это было, — ни к кому не обращаясь, громко произнес доктор.

Все промолчали, глядя на то, как Фарук встает и выходит из-за стола Дамского сада, входит в обеденный зал и останавливается прямо под вентилятором. Потом он берет свободный стул от ближайшего стола. Однако доктор оказался слишком маленьким и не дотянулся до лопастей вентилятора.

— Выключите вентилятор! — заорал он мистеру Сетне.

Пожилой официант не удивился эксцентричному поведению доктора, как он не удивлялся выходкам его отца. Пожилой мистер Сетна выключил вентилятор. Почти все в обеденном зале перестали есть.

Дхар и детектив Пател встали из-за стола в Дамском саду и подошли к Фаруку, однако доктор замахал на них руками.

— Ни один из вас не подойдет. Только у нее роста хватит, — произнес доктор, указывая на Нэнси.

Похоже, доктор следовал тому совету, который заместитель комиссара полиции дал мистеру Сетне, требуя от него оттачивать наблюдательность.

Движение вентилятора замедлилось. К тому моменту, как трое мужчин помогли Нэнси встать на стул, лопасти уже не двигались.

— Дотянись до верха вентилятора, — инструктировал ее доктор. — Чувствуешь желобок?

Полная фигура американки, возвышаясь над мужчинами, выглядела очень необычно, когда она выполняла приказ доктора.

— Я что-то чувствую, — произнесла Нэнси.

— Пройди пальцами вокруг желобка, — попросил доктор.

— А что мне нужно искать?

— Ты почувствуешь это. Думаю, это колпачок твоей ручки, — сказал ей Дарувалла.

Мужчины вынуждены были держать американку, так как она чуть не упала, поскольку ее пальцы почти сразу же нащупали ручку, после того как доктор предупредил ее о том, где она находится.

— Постарайся не дотрагиваться до нее. Просто легонько возьми за край, — сказал жене заместитель комиссара полиции.

Нэнси бросила ручку на мраморный пол, а детектив подхватил вещицу салфеткой, взяв только за зажим.

— «Индия», — громко сказал Пател, читая ту часть надписи, которая двадцать лет была отделена от надписи на другой половине ручки.

Дхар опустил Нэнси со стула. Сейчас она показалась ему более тяжелой, чем двадцать лет назад. Американка сказала, что некоторое время ей необходимо побыть наедине с мужем. Они стояли в Дамском саду и шептались, пока Фарук и Джон Д наблюдали, как опять включили вентилятор. Потом доктор и актер присоединились к детективу и его жене, вернувшимся за столик.

— Совершенно очевидно, теперь у вас будут отпечатки пальцев Рахула, — сказал заместителю комиссара полиции доктор Дарувалла.

— Возможно, — ответил детектив. — Когда миссис Догар снова придет сюда, мы попросим старшего официанта сохранить для нас ее вилку и ложку, чтобы сравнить отпечатки пальцев. Однако они еще не доказывают совершение преступления, — сказал Пател.

Доктор Дарувалла рассказал им все про ворону. Очевидно, птица прихватила ручку из цветов бугенвиллей у девятой лунки. Ведь вороны — пожиратели падали.

— Но что Рахул делал с колпачком ручки, я имею в виду его действия во время убийства мистера Лала? — спросил детектив Пател.

— Вы так говорите, будто вам нужны свидетельства еще одного убийства. Неужели миссис Догар вам во всем признается? — недоуменно буркнул Дарувалла.

— Без этого мы не заставим миссис Догар думать, будто знаем больше, чем нам известно, — пояснил заместитель комиссара полиции.

— Это очень просто, — внезапно возник Дхар. — Вы сообщаете убийце то, в чем он станет признаваться, если намерен начать признание. Уловка в том, что вы должны заставить убийцу поверить, что действительно знаете, кто убивал.

— Совершенно верно, — подтвердил Пател.

— Эти слова были в фильме «Инспектор Дхар и повешенный садовник»? — спросила Нэнси актера, подразумевая, что реплика принадлежит доктору.

— Очень хорошо, — улыбнулся Дарувалла. Детектив Пател удержался, чтобы не ударить Дхара по тыльной стороне кисти. Вместо этого он только дотронулся десертной ложкой до костяшек пальцев.

— Давайте теперь говорить серьезно. Я хочу предложить вам взятку. Это именно то, чего вы всегда хотели, — произнес заместитель комиссара полиции.

— Я ничего не хочу, — поспешил ответить Дхар.

— Думаю, что хотите. По-моему, вам хочется сыграть настоящего полицейского и по-настоящему арестовать человека, — сказал Пател.

Дхар ничего не ответил и даже не усмехнулся.

— Вы считаете, что все еще привлекаете миссис Догар? — спросил его детектив.

— О, так оно и есть. Видели бы вы, как она разглядывает его с головы до ног! — с чувством воскликнул доктор Дарувалла.

— Я спрашиваю его, — уточнил детектив Пател.

— Да, думаю, она меня хочет, — отозвался Дхар.

— Разумеется, хочет, — сердито подтвердила Нэнси.

— А если я вам расскажу, как к ней втереться в доверие, вы уверены, что сможете выполнить это? Я имею в виду, сумеете точно выполнить все, что я скажу? — спросил детектив Дхара.

— О да! Дайте ему любые реплики, и он сможет их воспроизвести! — воскликнул доктор Дарувалла.

— Я спрашиваю вас, — сказал полицейский актеру.

На этот раз десертная ложечка ударила по костяшкам пальцев Дхара достаточно сильно, заставив его убрать руку со стола.

— Вы хотите поймать ее в ловушку? Я правильно понял? — спросил Дхар полицейского.

— Совершенно верно.

— А мне нужно просто следовать вашим инструкциям? — спросил его актер.

— Да, и следовать неукоснительно, — ответил заместитель комиссара полиции.

— Ты можешь сделать это! — обратился доктор Дарувалла к актеру.

— Проблема вовсе не в этом, — подала голос Нэнси.

— Проблема в том, хотите ли вы сделать это? — спросил детектив Дхара. — Думаю, вы по-настоящему хотите этого.

— Хорошо. Договорились. Да, я хочу, — сдался Дхар.

В первый раз за ленч Пател улыбнулся.

— Я чувствую себя намного лучше после того, как дал вам взятку. Вам понятно? Это что-то, что вам хочется, в обмен на что-нибудь другое. Не очень серьезная сделка, не так ли? — спросил заместитель комиссара полиции.

— Посмотрим, — кивнул Дхар.

Когда актер взглянул на Нэнси, американка смотрела ему в глаза.

— Вы не усмехаетесь, — удивилась она.

— Моя милая! — Детектив Пател взял жену за руку.

— Мне нужно выйти в дамскую комнату. Покажите, где она находится, — обратилась Нэнси к Дхару.

Перед тем, как его жена и актер встали из-за стола, заместитель комиссара полиции остановил их.

— Не уходите, ответьте мне на один вопрос. Что за чушь рассказывают о том, будто вы вместе с карликом дрались с проститутками на Фолкленд-роуд. Что за чепуха?

— Это был не он, — вмешался доктор Дарувалла.

— Итак, идут слухи о существовании двойника Дхара? — спросил детектив.

— Это не двойник, а близнец, — вздохнул доктор.

— У вас есть брат-близнец? — удивилась Нэнси.

— Очень на меня похожий, — кивнул Дхар.

— В это трудно поверить, — сказала американка.

— Друг на друга они похожи не во всем, но являются однояйцевыми близнецами, — объяснил Фарук.

— Сейчас для вас не самое лучшее время иметь близнеца в Бомбее, — огорчился детектив.

— Не беспокойтесь. Во всем этом близнец совершенно не участвует. Он — миссионер! — объявил Дарувалла.

— Боже спаси и сохрани, — пробормотала Нэнси.

— Тем не менее, я увожу близнеца из Бомбея на пару деньков. Самое позднее, мы уедем завтра, — сказал всем доктор.

Он начал объяснять им что-то о детях и цирке, однако никто его уже не слушал.

— Дамская комната, где дамская комната? — напомнила Нэнси, обращаясь к Дхару.

Актер хотел взять ее за руку, однако она прошла, не дотронувшись до него. Дхар сопровождал американку в фойе. Почти все в обеденном зале наблюдали, как эта женщина выходила. Она была той женщиной, которая встала на стул.

— Было бы замечательно, если бы вы исчезли из города на несколько дней, — обратился заместитель комиссара полиции к Фаруку.

Доктор подумал, что пришло время смываться. Потом до него дошло, что совместный уход Нэнси и Дхара из Дамского сада был частью плана.

— Вы хотели, чтобы она сказала ему что-то такое, что можно сказать только наедине? — спросил доктор детектива.

— Как вы догадливы! Это хороший вопрос, — улыбнулся Пател. — Вы продолжаете учиться, доктор, — добавил заместитель комиссара полиции. — Держу пари, теперь вы сможете написать гораздо лучший сценарий.

Банкнота достоинством в три доллара?

В фойе Нэнси заговорила.

— Я вспоминала тебя почти так же часто, как и Рахула. Иногда ты заставлял меня переживать даже больше.

— Я никогда не хотел тебя огорчать, — отозвался Дхар.

— А что ты хотел? Какие у тебя были намерения? — спросила она. Когда он не ответил на вопрос, американка спросила: — И как тебе удалось меня поднять? Ты всегда носишь меня на руках. Тебе не показалось, что я потяжелела? — спросила женщина.

— Мы оба сейчас намного тяжелее, чем раньше, — осторожно ответил Дхар.

— Я вешу одну тонну, и ты знаешь об этом. Но я не мусор и никогда им не была, — выпалила Нэнси.

— А я никогда и не думал, что ты мусор, — произнес Дхар.

— Ты не должен смотреть на людей так, как смотришь на меня, — произнесла американка.

Актер остался верен себе: он привычно усмехнулся.

— Вот это я как раз и имею в виду. Я ненавижу тебя за те ощущения, которые ты заставляешь меня испытывать. Потом, когда ты уходишь, я все вспоминаю. Я думала о тебе в течение двадцати лет, — сказала она ему.

Американка была сантиметров на семь выше актера. Когда она внезапно протянула руку и дотронулась до его верхней губы, он перестал улыбаться.

— Вот так лучше. Теперь скажи что-нибудь, — приказала она.

Однако Дхар думал о пластмассовом члене и о том, пользуется ли она им сейчас. Ничего другое не приходило ему в голову.

— Знаешь, тебе следует более ответственно подходить к тому впечатлению, которое ты производишь на людей. Ты когда-нибудь думал об этом? — спросила женщина.

— Я все время думаю об этом. Предполагается, что я оказываю какой-то эффект. Я же актер, — наконец вымолвил Дхар.

— Ну, конечно, ты — актер, — подтвердила Нэнси.

Американка заметила, что он заставил себя не пожимать плечами. Оказывается, когда он усмехался, ей это нравилось больше, чем она полагала.

— Ты хочешь меня? Ты когда-нибудь думал об этом? — спросила его женщина. Американка увидела, что он задумался над ответом, и не стала его ждать. — Ты не можешь понять, что мне надо, не так ли? Ты должен быть более догадливым с Рахулом, чем сейчас. Ты не можешь сказать, что мне хочется, поскольку на самом деле не знаешь, хочу ли я тебя, не так ли? Тебе следует читать мысли Рахула более искусно, чем ты сейчас читаешь мои мысли, — повторила Нэнси.

— Я могу прочесть твои мысли, но я просто хотел быть вежливым, — сказал ей Дхар.

— Я тебе не верю, ты меня не убедил. Плохая игра, — произнесла американка, однако она поверила актеру.

В дамской комнате, когда она мыла руки в раковине, Нэнси увидела абсурдный водопроводный кран. Вода лилась из трубки, имевшей форму слоновьего хобота. Нэнси отрегулировала уровень горячей и холодной воды вначале при помощи одного бивня, а затем — другого. Двадцать лет назад в отеле «Бардез» даже четыре ванны не заставили ее почувствовать себя чистой. Теперь к ней снова вернулось это чувство. У нее отлегло от сердца, когда она не увидела здесь подмигивающего глаза. Эту деталь подсказали Рахулу пупки женщин, которых он убил.

Она также заметила откидную полочку на двери внутри кабинки. Ручка, при помощи которой опускалась полочка, имела форму кольца, продетого в слоновий хобот. Нэнси стала размышлять, почему Рахул мог выбрать одного слона и отказаться от другого. Почему?

Вернувшись в Дамский сад, она сообщила о своем открытии источника вдохновения Рахула. Оба, и заместитель комиссара полиции и доктор, бросились в дамскую комнату, желая увидеть этого слона своими глазами. Возможность увидеть кран в викторианском стиле они реализовали с большой задержкой, после того, как последняя женщина освободила дамскую комнату.

Даже со значительного расстояния, находясь в дальнем конце обеденного зала, мистер Сетна смог заметить, что Инспектору Дхару и женщине с неприличным пупком нечего сказать друг другу, несмотря на то, что их оставили наедине в Дамском саду на продолжительное время.

Позже в машине детектив Пател заговорил с Нэнси.

— Мне нужно возвращаться в управление, однако вначале я завезу тебя домой, — сказал жене Пател.

— Тебе следует быть более осторожным в своих просьбах, — упрекнула его Нэнси.

— Извини меня, милая, но я хотел узнать твое мнение. Могу ли я ему верить? — спросил Пател.

Заместитель комиссара полиции увидел, что его жена вот-вот расплачется.

— Можешь ли ты верить мне! — заплакала-таки Нэнси.

— Я знаю, что могу тебе доверять, дорогая. Но что ты скажешь о не м? Ты думаешь, он сможет это сделать? — не отступал Пател.

— Он сделает все, что ты ему скажешь, если поймет то, что ты хочешь, — ответила Нэнси.

— И ты думаешь, Рахул попадется ему на крючок? — спросил ее муж.

— О да, — произнесла она горько.

— Дхар — очень хладнокровный покупатель! — восторженно произнес детектив.

— Дхар такой же необычный, как банкнота достоинством в три доллара, — сказала ему американка.

Поскольку Пател не родился в штате Айова, он затруднялся представить, в чем «необычность» банкноты достоинством в три доллара. Коме того, в Бомбее бумажные деньги называют не банкнотами, а кредитными билетами.

— Ты имеешь в виду, что он «голубой» — гомосексуалист? — уточнил ее муж.

— В этом нет сомнения. Поверь мне.

Они почти доехали до дома, прежде чем жена заговорила снова.

— Он очень хладнокровный покупатель, — повторила она слова мужа.

— Я очень сожалею, любимая. — Заместитель комиссара полиции видел, что жене не удается унять слезы.

— Я люблю тебя, Вайджей, — захлебываясь выговорила жена.

— Я тоже люблю тебя, дорогая, — проникновенно сказал ей детектив.

Просто старый закон притяжения и отталкивания

В Дамском саду солнце теперь просвечивало сквозь орнамент беседки. Такой же оттенок розового отражался от цветов бугенвиллей на скатерти, когда мистер Сетна сметал с нее крошки. Пожилому официанту казалось, что Дхар и доктор Дарувалла никогда не выйдут из-за стола. Уже давным-давно прекратили они говорить о Рахуле, или, говоря точнее, о миссис Догар. На какой-то момент оба сильнее заинтересовались Нэнси.

— Но если точнее, что с ней не в порядке? — спросил Фарук Джона Д.

— Кажется, события двадцати последних лет оказали на нее сильнейшее влияние, — уклонился Дхар.

— О, слоновье дерьмо! — воскликнул Дарувалла. — Не можешь ли ты хотя бы раз в жизни сказать, что по-настоящему думаешь? — спросил он.

— Хорошо. Кажется, она с мужем — настоящая семейная пара. Они очень любят друг друга и все такое прочее, — ответил Дхар.

— Да, кажется, это самое главное в их отношениях, — согласился доктор.

Фарук обнаружил, что это наблюдение не заинтересовало его. В конце концов он ведь все еще очень любил Джулию и был женат гораздо дольше, чем детектив Пател.

— А что случилось между вами? Между тобой и этой женщиной? — спросил доктор Дхара.

— Это просто старый закон притяжения и отталкивания. — Джон Д не собирался менять свою уклончивую тактику.

— Следующим предложением ты сообщишь мне, что земной шар круглый, — упрекнул его Фарук.

Дхар лишь передернул плечами. Внезапно доктор подумал, что его страшит не Рахул (или миссис Догар). Он боится именно Дхара. Доктор вдруг понял, что на самом деле не знает Дхара по-настоящему. Не знает его, несмотря на то, что знаком с ним многие годы. Как всегда, чувствуя приближение чего-то неприятного, Фарук перекинулся на цирк. Однако когда он упомянул о предстоящем путешествии в Джунагад, то увидел, что Джона Д это не интересует.

— Наверное, ты считаешь, что все обречено на гибель и это просто очередной проект «Спасите детей». Похоже на то, как бросают монетки в воду. загадывая желание, или швыряют камешки в море, не более реально, — сказал Дарувалла.

— Выглядит так, будто ты сам думаешь, что дело обречено на неудачу, — сказал ему Дхар.

Услышав это, доктор понял, что пришло настоящее время сматываться. Потом Фарук обнаружил гавайскую рубашку в бумажном пакете, который детектив Пател оставил под стулом. Оба они уже стояли, готовые уходить, когда доктор вытащил из пакета рубашку кричащего цвета.

— Ты только погляди на это. Заместитель комиссара полиции забыл что-то. Это на него совсем не похоже, — заметил Джон Д.

— Я сомневаюсь, что он это забыл. Думаю, он хотел, чтобы ты взял ее.

Машинально доктор поднял вверх ужасное изображение попугаев на пальмах. В глаза бросались красные, желтые и оранжевые цветы на фоне невероятно зеленых джунглей. Фарук приложил рубашку к плечам Дхара.

— Как раз твой размер. Ты уверен, что не хочешь ее надеть? — спросил доктор.

— У меня есть все рубашки, которые требуются. Отдай ее моему ё…ному брату-близнецу, — отвернулся актер.

21. БЕГСТВО ИЗ ШТАТА МАХАРАШТРА

Готовый к встрече с бешенством

Когда утром Джулия нашла его в столовой, прижимающим лицом к поверхности стеклянного стола, судя по последним карандашным заметкам, все еще шли поиски названия. К счастью, такие словосочетания, как «Львиная моча» и «Кипящие гормоны», были зачеркнуты и жена обрадовалась, увидев это. Однако один вариант, видимо, понравившийся сценаристу до того, как он уснул, был обведен кружочком. Джулия сомневалась, что эти слова подойдут в качестве названия фильма. «Рулетка лимузинов» напомнила ей какой-то французский фильм, в котором все отвергается здравым смыслом, даже если человек прочтет каждое слово субтитров.

Однако сегодняшнее утро не оставляло ей времени на то, чтобы посмотреть новые страницы сценария. Она разбудила Фарука, дунув ему в ухо, и пока он мылся в ванной, приготовила ему чай. Пакуя его бритвенные и туалетные принадлежности и смену белья, Джулия стала насмешничать над привычкой мужа брать с собой медицинскую аптечку, поскольку считала такую привычку сродни паранойи — он ведь собирался уехать всего на одну ночь.

Однако доктор Дарувалла никогда не путешествовал по Индии без лекарств: брал эритромицин от бронхита, ломотил от поноса. И даже возил набор хирургических инструментов, включая нитки для наложения швов и пропитанную йодом марлю. Кроме того, в аптечке была присыпка из антибиотиков и мазь — в обычную погоду инфекция развивается в самой простой ранке.

Доктор никогда не путешествовал без пачки презервативов разных размеров, которые он без всякого приглашения раздавал бесплатно. Мужчины в Индии обычно не пользуются этими противозачаточными средствами. Все, что требовалось доктору, это встретить человека, отпускающего шутки о проститутках. По мнению доктора, этот мужчина уже признался.

— Вот в следующий раз попробуйте что-нибудь из такого набора, — говорил в этом случае Дарувалла.

Кроме того, доктор возил с собой дюжину одноразовых шприцов и иголок — вдруг кому-то придется сделать укол. В цирках всегда людей кусали собаки и обезьяны, а поскольку кто-то сказал ему, что среди шимпанзе бешенство является эндемическим заболеванием, то для путешествия доктор специально взял три начальные дозы вакцины против бешенства и три ампулы, содержащие иммунизированный человеческий глобулин, тоже против бешенства. Обе вакцины требовалось хранить на холоде, однако для сорокавосьмичасового путешествия вполне достаточно и термоса со льдом.

— Ты что, опасаешься укуса какого-нибудь животного? — поинтересовалась Джулия.

— Я имею в виду нового миссионера, — ответил ей Фарук.

Доктор полагал, что если бы он лично был сумасшедшим шимпанзе из цирка «Большой Голубой Нил», то обязательно захотел бы укусить Мартина Миллса. Но Джулия видела, что упакованной вакцины и иммунизированного глобулина достаточно для того, чтобы сделать укол себе, миссионеру и обоим детям — если бешеная обезьяна-шимпанзе нападет на них всех.

Счастливый день

Утром доктор хотел прочитать и отредактировать новые страницы сценария, однако нужно было слишком много сделать. Мальчишка-нищий продал все вещи, которые Мартин Миллс купил ему на Фэшн-стрит. Джулия предвидела это, поэтому она купила неблагодарному маленькому негодяю дополнительные вещи. Пришлось приложить усилия, чтобы погрузить Ганешу в ванну. Вначале он хотел кататься в лифте, потом задержка получилась из-за того, что никогда прежде он не был в зданиях, где балкон выходил на Марин-драйв. Его буквально заворожил открывшийся с балкона вид. Ганеша взбунтовался и не хотел надеть сандалию на здоровую ногу. Даже Джулия усомнилась в правильности решения скрыть покалеченную ногу белым носком. Этот носок недолго останется белым и чистым. Что же касается сандалии, то Ганеша стал жаловаться на ремешок, который якобы причиняет ему такую адскую боль, что он едва может идти.

Когда доктор поцеловал жену на прощание и потащил неблагодарного мальчишку к ожидавшему их такси Вайнода, там на переднем сидении рядом с карликом сидела надутая Мадху. Ее раздражало, что доктор Дарувалла с трудом понимал, что она говорит. Она перешла на диалект маратхи и на язык хинди, пока доктор не понял, что Мадху не понравилось, как ее одел Вайнод, которому давала указания Дипа.

— Я не ребенок, — сказала бывшая девочка-проститутка, хотя было понятно, что Дипа изо всех сил пыталась, чтобы маленькая шлюха выглядела наподобие ребенка.

— В цирке хотят, чтобы ты выглядела, как ребенок, — объяснил девочке доктор Дарувалла.

Мадху надула губы и замолчала. Она не отвечала на вопросы Ганеши так, как положено отвечать сестренке. Мадху бросила короткий, полный отвращения взгляд на покрытые гноем глаза мальчишки с полосками тетрациклиновой мази — было такое впечатление, что у него стеклянные глаза. Ганеше требовалось накладывать мазь еще семь дней, если не больше, чтобы добиться положительного результата.

— Я думала, они сразу приведут тебе глаза в порядок, — холодно сказала Мадху.

Девочка говорила на хинди. Фаруку показалось, что когда дети оставались с ним, вместе или порознь, они старались говорить по-английски. Теперь дети перешли на хинди и маратхи. В самом лучшем случае доктор с трудом понимал хинди, а маратхи был ему недоступен совершенно.

— Очень важно, чтобы вы вели себя, как брат и сестра, — напомнил им Фарук, однако настроение у мальчишки было не лучше, чем у Мадху.

— Если бы она была моей сестрой, я бы ее сейчас избил. — Ганеша отвел глаза.

— С такой ногой у тебя ничего не получится, — огрызнулась Мадху.

— Спокойней, спокойней! — Дарувалла решил говорить по-английски, поскольку почти наверняка знал, что и Мадху и Ганеша поймут его. Кроме того, по-английски его слова должны звучать более авторитетно. — Это ваш счастливый день, — сообщил Фарук детям.

— А что означает «счастливый день»? — спросила Мадху.

— Ничего не означает, — бросил ей Ганеша.

— Это такое словосочетание, но оно означает многое. Что вам повезло, вы уезжаете из Бомбея и направляетесь в цирк, — сказал Дарувалла.

— Значит, вы имеете в виду то, что мы счастливы, но вовсе не в этот день, — ответил молодой философ с обезображенной слоном ногой.

— Слишком рано говорить о том, что мы счастливы, — заключила девочка-проститутка.

С таким настроением они приехали в миссию Святого Игнатия, где их поджидал решительно настроенный миссионер. Мартин Миллс устроился на заднем сидении машины «Амбассадор», излучая безграничный энтузиазм.

— Сегодня ваш счастливый день! — объявил фанатик детям.

— Мы это уже обсудили, — ответил ему доктор Дарувалла.

Стрелки часов показывали только 7. 30 утра начинающейся субботы.

Необычные посетители отеля «Тадж»

Через час они были в здании аэропорта для внутренних авиалиний в Санта-Круз, однако им сообщили, что рейс на Раджкот отложен до вечера.

— Эти индийские авиалинии! — воскликнул Дарувалла.

— По крайней мере, они честно об этом сказали, — заступился за авиалинии Вайнод.

Доктор решил, что они смогут поискать более комфортабельное место для ожидания, чем аэропорт Санта-Круз. Пока Фарук вел детей обратно к такси, Мартин Миллс отошел и купил утреннюю газету. По дороге в Бомбей, забитой машинами в этот утренний час пик, миссионер потчевал их выдержками из «Таймс оф Индиа». Только к 10. 30 им удалось добраться до отеля «Тадж», поскольку доктор принял эксцентричное решение ждать отлета в Раджкот, сидя в холле отеля «Тадж Махал».

Мартин Миллс начал чтение.

— Послушайте вот это, — не унимался он. — Два брата зарезаны… Полиция арестовала одного нападавшего, однако двое других быстро скрылись на мотоцикле.

Как опытный учитель английского языка, миссионер стал обсуждать правильность употребления слов и грамматических конструкций в заметке Ему очень не понравился глагол «скрылись».

— «Скрываться» — очень популярное здесь слово, — объяснил ему Фарук.

— Иногда сама полиция скрывается, — заметил Ганеша.

— Что он сказал? — переспросил миссионер.

— Когда случается преступление, часто скрывается сама полиция. Они переживают, что не могут предотвратить преступления или не могут поймать преступника, поэтому полицейские сами скрываются, — объяснил Фарук.

При этом он подумал, что такой образ действии не характерен для детектива Патела. Как сообщил ему Джон, заместитель комиссара полиции намеревался провести с ним целый день в номере отеля «Оберой», отрабатывая тактику втирания в доверие к Рахулу. Доктора обидело и то, что ему не предложили поучаствовать в этом мероприятии, и то, что они не захотели подождать его возвращения из цирка. Ведь потребуется сочинить и отобрать возможные реплики, которыми будут обмениваться Джон и Рахул. Хотя сочинение диалогов и не было ежедневной работой доктора, но все же составляло его хобби.

— Правильно ли я понял вашу мысль? — спросил Мартин Миллс. — Иногда, когда совершается преступление, скрываются и преступники и сама полиция, — произнес миссионер.

— Именно так, — откликнулся Дарувалла.

Фарук не чувствовал уверенности в том, что позаимствовал слово «скрываться» из лексикона детектива Патела. Сценариста распирала гордость творца. В новом сценарии он только что приложил газету «Таймс оф Индиа». Созданный им персонаж по имени мистер Мартин всегда читал вслух что-то очень глупое для придуманных им детей. Фарук подумал, что жизнь, пожалуй, всегда подражает искусству.

— Вот очень честное мнение, — объявил миссионер, который дошел до раздела «Мнения читателей», печатавшего письма в газету «Таймс оф Индиа».

— Послушайте вот это. «Нашу культуру нужно менять. Культуре надо учить еще в начальной школе, обучая мальчиков не писать на улице», — прочитал миссионер.

— Другими словами, ловите их, пока они еще маленькие, — заметил Дарувалла.

Ганеша сказал что-то, отчего Мадху засмеялась.

— Что он сказал? — заинтересовался Мартин.

— Он сказал, что нет никакого другого места, чтобы пописать, кроме открытого воздуха, — ответил Дарувалла.

После этого Мадху прошептала что-то Ганеше, с чем тот явно согласился.

— А что теперь сказала девочка? — спросил миссионер.

— Она сказала, что предпочитает писать в припаркованных машинах, и особенно нравится ей делать это ночью, — добросовестно пересказал доктор слова Мадху.

Когда они подъехали к отелю «Тадж Махал», рот у нее был полностью заполнен соком бетеля. Капли кроваво-красной слюны стекали с уголков губ.

— Не вздумай жевать бетель в отеле! — предупредил доктор.

Девчонка выплюнула пережеванное месиво на переднее колесо такси Вайнода. И карлик и сикх-привратник с отвращением наблюдали, как пятно расплывалось на подъездной дорожке к входу в отель

— В цирке тебе тоже не разрешат есть паан, — напомнил доктор девочке.

— Мы пока еще не в цирке, — с недовольным видом заметила маленькая шлюха.

Подъезд к отелю был сплошь забит различными такси и дорогими автомобилями. Мальчишка-калека что-то сказал девочке, которая от этого развеселилась.

— Что он сказал? — не унимался миссионер.

— Он сказал, что здесь много машин, в которые можно пописать, — ответил Дарувалла.

Затем Фарук услышал, как Мадху сказала Ганеше, что уже была в такой же дорогой машине, наподобие тех, что стояли у отеля. Ее слова не казались пустой похвальбой. Фарук подавил в себе желание перевести иезуиту и эту информацию. Хотя доктору нравилось шокировать Мартина Миллса, ему показалось, что уточнение того, чем занималась девочка-проститутка в такой роскошной машине, будет излишне похотливым.

— А что сказала Мадху9 — спросил иезуит доктора.

— Она сказала, что лучше для этих целей пользоваться дамский туалетом, — соврал Дарувалла.

— Молодец, девочка! — похвалил Мартин будущую артистку цирка.

Когда Мадху раздвинула губы, чтобы ему улыбнуться, ее зубы, ярко блестевшие от паана, создавали впечатление, будто десны у девочки кровоточат. Доктор надеялся, что ему лишь показалось в улыбке девочки нечто непристойное. Но в холле отеля Фаруку не понравился взгляд, которым швейцар проводил Мадху. Этот сикх как будто знал, что девочка принадлежит к той категории женщин, которым запрещалось появляться в отеле «Тадж Махал». Как бы Дипа не распорядилась одеть ее под девочку, Мадху совершенно не походила на подростка.

Ганеша сразу же задрожал от прохладного воздуха кондиционеров. Калека выглядел озабоченным, будто опасался, что сикх-швейцар выбросит его за дверь. Отель «Тадж Махал» отнюдь не был местом для пребывания там попрошайки и девочки-проститутки. Доктор подумал, как он ошибся, приведя их сюда.

— Мы только выпьем чаю и будем постоянно наводить справки о времени вылета самолета, — сказал Фарук детям и миссионеру.

На Мартина произвело сильное впечатление богатое убранство холла, как и на Мадху и Ганешу. Доктор за несколько минут договорился с заместителем управляющего о специальном их обслуживании, однако в это время какие-то менее значительные должностные липа отеля уже попросили иезуита и детей покинуть помещение. Не успели замять это недоразумение, как в холле появился Вайнод, несущий бумажный пакет с гавайской рубашкой. Карлик с готовностью и без всяких комментариев играл в ту игру, которую он считал болезнью Инспектора Дхара. Он признавал, что известный актер являлся иезуитским миссионером, готовившимся стать священником.

Доктор сам хотел отдать Мартину Миллсу гавайскую рубашку, однако он забыл пакет в такси карлика. Хотя не каждому таксисту разрешалось входить в холл отеля «Тадж Махал», но Вайнода знали как личного шофера Инспектора Дхара.

Когда Фарук вручил гавайскую рубашку Мартину Миллсу, миссионер растрогался.

— О, как это замечательно! У меня раньше была точно такая же рубашка! — воскликнул фанатик.

— На самом деле это именно та рубашка, которая у вас была, — признался Фарук.

— Нет, нет. Мою рубашку украли. Ее взяла одна проститутка, — прошептал Мартин.

— Эта проститутка возвратила ее обратно, — тоже прошептал Дарувалла.

— Неужели? О, это замечательно! Она раскаялась? — спросил иезуит.

— Не она, а он. Нет, думаю, он не раскаялся.

— Что вы подразумеваете под словом о н? — спросил миссионер.

— То, что проститутка оказалась не женщиной, а мужчиной, евнухом-трансвеститом. Все они были мужчинами. А точнее, они чем-то напоминают мужчин, — пояснил доктор.

— Что вы имеете в виду, говоря, что они «напоминают мужчин»? — спросил будущий священник.

— Их называют хиджрами и они лишены мужских половых органов, — прошептал доктор.

Как типичный хирург, Фарук любил описывать операции в конкретных деталях, включая и обработку раны горячим маслом, не говоря уже о том, какую часть анатомического строения женщины напоминал вздувшийся шрам после его заживления.

Когда миссионер возвратился из мужского туалета, он был в гавайской рубашке, чьи яркие цвета резко контрастировали с его бледной кожей. Фарук предположил, что сейчас в бумажном пакете находилась та рубашка, в которой до этого ходил миссионер и о которой бедный Мартин так переживал.

— Очень хорошо, что мы забираем детей из этого города, — сказал с мрачным видом фанатик.

Фарук еще раз с радостью ощутил, что жизнь повторяет искусство. Хоть бы этот дурак заткнулся, тогда бы сценарист за него произнес все то, о чем он собирался оповестить их. Вряд ли они смогут провести весь день в отеле, дети уже проявляли нетерпение. Мадху могла предложить одиноким мужчинам отеля переспать с ней, а мальчишка-калека не удержится, чтобы что-нибудь не украсть. Скорей всего, его соблазнят серебряные безделушки из сувенирного киоска.

Дарувалле было боязно оставлять детей на попечение Миллса, пока он звонил секретарю Ранджиту по поводу пришедших для него сообщений. Правда, он не ожидал никаких известий. По субботам обычно ничего не происходило, кроме случаев, требовавших срочного хирургического вмешательства, а сейчас доктор все равно не мог отправиться на вызов.

Поза девочки-проститутки еще больше огорчила Фарука. В мягком кресле Мадху не только свободно раскинулась — она буквально разлеглась. Платьице задралось вверх почти до самых бедер, и она заглядывала в глаза проходящим мимо мужчинам. Разумеется, никому и в голову не приходило воспринимать ее за девочку-подростка. Вдобавок Мадху, по-видимому, пользовалась какими-то духами, запах которых напомнил доктору Дарувалле запах Дипы. Несомненно, Вайнод разрешил девочке пользоваться некоторыми ее безделушками, и девочке понравились духи, принадлежавшие жене карлика.

Кондиционер в отеле «Тадж» создавал слишком комфортные условия. Фактически он даже излишне холодил воздух. В государственной гостинице в Джунагаде, где Фарук заказал для них номера на одну ночь, не будет никакого кондиционера. Там будут работать только потолочные вентиляторы. А в цирке, где детям придется провести следующую ночь и все другие ночи, они станут жить в палатке, где не будет никаких потолочных вентиляторов и, наверное, противомоскитные сетки окажутся с дырками. В каждую следующую секунду их пребывания в холле отеля «Тадж Махал» доктор все сильнее ощущал, что он помешает им легче приспособиться к цирку «Большой Голубой Нил». Затем случилось совершенно досадное происшествие, поскольку мальчик-посыльный искал Инспектора Дхара, чтобы тот позвонил кому-то по телефону. Способ поиска в отеле «Тадж» оказался совершенно примитивным, некоторые полагали его излишне причудливым. Посыльный бегал по холлу с доской, на которой мелом писалась фамилия, а металлические колокольчики при этом позванивали, что всем людям в холле действовало на нервы. Мальчик-посыльный, подумав, что он узнал Инспектора Дхара, остановился перед Мартином Миллсом и встряхнул доской со звенящими колокольчиками. На доске мелом он написал: «Мистер Дхар».

— Это не он, — сказал доктор мальчику-посыльному, однако тот продолжал звенеть колокольчиками. — Это не тот человек, идиот! — заорал доктор.

Мальчишка вовсе не был идиотом — он не уходил без чаевых. Только получив деньги, он осторожно отошел, все еще позванивая колокольчиками, что вызвало у Фарука приступ ярости.

— Мы уезжаем сейчас же, — коротко бросил он.

— Уезжаем куда? — спросила его Мадху.

— В цирк? — задал вопрос Ганеша.

— Нет, пока не в цирк, просто уезжаем в какое-нибудь другое место, — проинформировал детей Фа-рук.

— А разве нам здесь плохо'' — спросил миссионер.

— Слишком хорошо, — произнес Дарувалла.

— В конце концов поездка по Бомбею мне только полезна. Все вы хорошо знаете город. Может быть, не откажетесь показать мне что-нибудь. Может, посмотрим парки? Мне также нравятся базары, — изложил свою позицию будущий священник.

Фарук знал, что таскать двойника актера Дхара по общественным местам не лучшая затея. Доктору пришло в голову, что он сможет отвезти их всех в клуб Дакуорт на ленч. Наверняка они не столкнутся с Инспектором Дхаром в отеле «Тадж Махал», поскольку Джон сейчас репетирует с детективом Пателом в отеле «Оберой». Значит, они также не столкнутся с ним и в клубе Дакуорт. Что же касается вероятности встречи с Рахулом, то она вовсе не страшила доктора, наоборот, он хотел бы еще раз взглянуть на миссис Догар новыми глазами, не сделав ничего, что могло бы вызвать у нее подозрения. Однако ехать на ленч в клуб еще слишком рано. Кстати, следует предварительно заказать места, учитывая характер мистера Сетны.

Снова занимая места в машине марки «Амбассадор», доктор распорядился, чтобы Вайнод отвез их в библиотеку Азиатского общества, находившуюся напротив Хорниман-секл. Это место, настоящий оазис в городе, не походил ни на клуб Дакуорт, ни на миссию Святого Игнатия, и доктор надеялся на то, что с близнецом Дхара там не случатся никакие неожиданности. Фарук будучи читателем библиотеки Азиатского общества, часто дремал в ее прохладных читальных залах с высокими потолками. Огромнейшие статуи литературных гениев едва ли замечали, как писатель-сценарист поднимался и спускался по величественной лестнице библиотеки.

— Я повезу вас в самую большую библиотеку Бомбея. Там почти миллион книг! Почти столько же любителей чтения! — сказал Фарук миссионеру.

Вайноду он дал задание возить детей по кругу и предупредил карлика, чтобы он не разрешал детям выходить из машины. Вайноду не пришлось стараться. Его пассажирам пришлась по душе езда в автомобиле, когда, не обнаруживая себя, можно путешествовать по городу и тайно осматривать мир за окном. Мадху и Ганеша не ездили в такси. Сейчас они пристально разглядывали каждого пешехода, а сами будто оставались невидимыми, словно убогий «Амбассадор» карлика был оборудован матовыми стеклами, через которые невозможно заглянуть внутрь Быть может, спрашивал себя доктор, так они чувствовали безопасность, ездя с Ваннодом. Ведь никогда прежде они ее не чувствовали.

На краткий миг доктор увидел лица детей, отъезжающих в автомобиле, — они казались испуганными. Чего они боялись? Разумеется, их не страшило то, что они остались одни с карликом, поскольку дети его не боялись. Нет, на их лицах Фарук прочел иное беспокойство: как бы тот цирк, куда их должны отвезти, не стал просто мечтой и они никогда не уедут из Бомбея.

«Бегство из штата Махараштра, — внезапно пронеслось у него в голове название новой картины. — Это лучше, чем „Рулетка с лимузинами“, а, может быть, и нет».

— Мне очень нравятся библиофилы, — сказал миссионер, когда они поднимались по лестнице.

Впервые Дарувалла осознал, насколько громогласен будущий священник. Этот фанатик говорит слишком громко для библиотеки.

— Здесь больше чем восемьсот тысяч книг, в том числе десять тысяч манускриптов! — прошептал он.

— Я рад, что на краткое время мы остались одни, — произнес миссионер и металлическая отделка лоджии задрожала.

— Тссс! — прошипел доктор.

Сверху на них недовольно взирали мраморные статуи, а восемьдесят или девяносто служащих библиотеки, уставились на них с такими же недовольными лицами. Дарувалла уже понял, что вскоре один из читателей в тапочках, просматривающий пыльные сокровища библиотеки Азиатского общества, сделает замечание фанатику. Чтобы избежать такой конфронтации, Фарук затащил миссионера в читальный зал. Там никого не было.

Потолочный вентилятор задевал своими лопастями за веревочку для включения этого устройства с негромким шумом и только он тревожил спокойствие неподвижного воздуха. Пыльные книги стояли рядами на полках из резного дерева. Пронумерованные таблички манускриптов прислонялись к полкам. Широкие стулья с, кожаными сиденьями окружали овальный стол, на котором лежали карандаши и стопки бумаги для заметок. Только один из стульев оказался на колесиках, однако он не двигался, поскольку из четырех колесиков в наличии имелось лишь три. Недостающее выполняло роль грузила, которое сверху прижимало стопку бумаг для записи.

Американский фанатик, очевидно, под воздействием свойственной гражданам его страны привычки чувствовать себя везде свободно, сразу же занялся починкой поломанного стула. Имелось по крайней мере еще десяток стульев, на которые доктор и миссионер могли бы сесть. Дарувалла подозревал, что к стулу с отломанным колесиком никто не прикасался по крайней мере лет десять или двадцать. Быть может, его частично поломали в ознаменование независимости Индии, а это было более 40 лет назад! И вот появляется дурак, решивший его исправить. Интересно, есть ли в городе такое место, куда бы он мог взять с собой этого идиота? До того как Дарувалла остановил фанатика.

Миллс уже поднял стул и с шумом водрузил его на овальный стол.

— Давайте, давайте! Вы должны мне все рассказать. Я просто умираю от желания услышать историю вашего обращения в христианство. Разумеется, отец-ректор уже рассказал мне об этом, — призывал его миссионер.

Фарук предположил, что это было. Несомненно, отец Джулиан изобразил его как ошибающегося, ненастоящего верующего, перешедшего в христианство. Фарук не уловил, как в руках миссионера оказался вдруг нож! Один из швейцарских военных раскладных ножей, с многочисленными приспособлениями, которые так нравились Дхару… Чем-то напоминавшим дыропробивное устройство иезуит долбил ножку стула, и кусочки дерева падали на стол.

— Нужно только сделать новую дырку для завинчивания. Невероятно, почему никому в голову не пришло, как это сделать! — воскликнул Мартин.

— Наверное, люди просто садились на другие стулья, — уклонился от оценки Дарувалла.

Пока будущий священник сражался с ножкой стула, непослушное маленькое устройство на ноже внезапно закрылось, ровно срезав кожу с его указательного пальца. Стопка бумаг для заметок покрылась капельками крови.

— Ну, посмотрите, теперь вы себя обрезали, — упрекнул его доктор.

— Ничего особенного, — откликнулся фанатик, однако было ясно, что стул начинал выводить из себя Божьего человека. — Мне не терпится услышать вашу историю. Начинайте. Я знаю, как все произошло… Вы находились в Гоа, не так ли? Вы только что посетили священные останки нашего Франциска Ксавьера… то, что от него осталось. Вы легли спать, размышляя о том паломнике, который откусил палец Святого Франциска…

— Я лег спать, ни о чем не думая! — повысил голос Фарук.

— Тссс! Это библиотека! — любезно напомнил миссионер доктору Дарувалле.

— Я знаю, что это библиотека! — воскликнул доктор и тут обнаружил, что они не одни.

Не замеченный ими вначале, но теперь выкатившийся из кучи манускриптов пожилой человек спал до этого в угловом кресле. Еще одно кресло на колесиках! Недовольный наездник, которого пробудили от интеллектуального сна, носил жакет в стиле Джавахарлала Неру. И жакет, и руки пожилого читателя были серыми от полиграфической краски.

— Тссс! — просвистел он, после чего снова покатился на колесиках в свой угол.

— Может, поищем другое место для обсуждения моего обращения в христианство? — прошептал Фарук.

— Я ремонтирую этот стул, — ответил иезуит. Проливая капли крови на стул, на стол и на стопку бумаг, Миллс втискивал непослушное колесико в заготовленную дырочку. Используя другое ужасное приспособление на ноже, напоминавшее короткую отвертку, он пытался прикрутить колесико к стулу.

— Итак, вы легли спать… Ваше сознание было абсолютно ничем не занято, как вы мне говорите. А что случилось после этого? — спросил Миллс.

— Мне снилось, что я — это труп Святого Франциска, — начал Фарук.

— Сны о теле очень распространенные, — прошептал фанатик.

— Тссс! — прошипел старик в жакете «а ля Неру» из своего угла.

— Мне снилось, что сумасшедшая паломница откусывает мой палец! — прошептал Фарук.

— Вы это чувствовали?

— Разумеется, я чувствовал это! — огрызнулся доктор.

— Но трупы не чувствуют ничего, не так ли? Хорошо, вы почувствовали укус и потом?

— Когда я проснулся, мой палец болел. Я не мог стать на ногу, не мог даже ходить! На нем оказались следы укуса. Имейте в виду, там не было оторванной кожи, но виднелись следы настоящих зубов! Отметины были совершенно реальными! — настаивал Фарук.

— Разумеется, они были реальными. Что-то реальное вас укусило, — произнес миссионер. — Но что это могло быть? — поинтересовался он.

— Я находился на балконе, то есть был достаточно высоко в воздухе! — одернул его Фарук.

— Попытайтесь успокоиться. Вы говорите, что к этому балкону совершенно нельзя было подобраться, — тихо спросил миссионер.

— Только через закрытые на ключ двери там, где спали мои дети и жена, — начал Фарук.

— А, дети! Сколько им было лет! — воскликнул Мартин Миллс.

— Меня не кусали собственные дети, — прошипел Фарук.

— Но дети действительно время от времени кусают, чтобы пошалить. Я слышал, у них есть настоящий «кусающий возраст», когда они особенно к этому предрасположены, — ответил миссионер.

— Предполагаю, моя жена также могла оказаться голодной, — с сарказмом произнес Фарук.

— Возле балкона не было деревьев? — спросил Миллс, который терял кровь и исходил потом, трудясь над непослушным стулом.

— А, вижу, откуда дует ветер. Это теория отца Джулиана об обезьяне. Человекообразная обезьяна, пробравшаяся вверх по лианам. Вы об этом думаете? — спросил Дарувалла.

— Дело заключается в том, что вы реально оказались укушенным, не так ли? Люди сильно заблуждаются в чудесах! Чудом оказалось вовсе не то, что кто-то вас укусил. Чудо то, что вы поверили! Чудо — это ваша вера, а не какое-то совершенно обычное существо, вызвавшее эту реакцию, — сказал иезуит.

— Но то, что случилось с моей ногой, вовсе не было чем-то обычным! — воскликнул доктор.

Старый читатель в жакете «а ля Неру» снова выехал на кресле из своего угла.

— Тссс! — зашипел старик.

— Вы пытаетесь читать или пытаетесь заснуть? — заорал доктор на старого джентльмена.

— Пошли отсюда. Вы ему мешаете. Он был здесь раньше нас, — сказал будущий священник Дарувалле. — Посмотрите сюда! — Миссионер обратился к пожилому читателю так, будто тот был ребенком. — Видите этот стул? Я его починил. Хотите посидеть? — спросил иезуит.

Поставив стул на все четыре колесика, миссионер катал его взад и вперед. Джентльмен в жакете с опаской взирал на фанатика.

— Ради Бога, не трогайте его. У него есть свое кресло, — взмолился Фарук.

— Подойдите сюда. Попробуйте этот стул, — требовал миссионер, обращаясь к старому читателю.

— Мне нужно найти телефон, чтобы заказать столик для ленча. Кроме того, нужно еще посидеть с детьми. Наверное, они уже устали, — обратился доктор к фанатику.

К своему ужасу доктор увидел, что Мартин Миллс уставился вверх на потолочный вентилятор. Его внимание привлекла свисавшая веревочка.

— Шум от этой веревочки раздражает, если вы пытаетесь читать, — произнес будущий священник.

Он встал коленями на поверхность овального стола, принявшего его вес с большой неохотой.

— Вы сломаете стол, — предупредил миссионера доктор.

— Стол я не поломаю, я думаю о том, как починить этот вентилятор, — отозвался Мартин Миллс.

Медленно и неуклюже иезуит с колен встал на ноги.

— Я понимаю, о чем вы думаете. Вы — просто сумасшедший! — произнес доктор.

— Не будем об этом. Вы сердитесь из-за своего чуда. Я ведь не пытаюсь его у вас отнять. Я лишь пытаюсь заставить вас увидеть реальное чудо. Оно заключается в том, что вы верите, а вовсе не в том глупом существе, которое заставило вас поверить. Этот укус лишь продвинул ваше обращение в христианство, — сказал миссионер.

— Укус и являлся этим чудом! — воскликнул Дарувалла.

— Нет, нет. В этом вы не правы, — только и успел произнести иезуит перед тем, как стол под ним рухнул. При падении он попытался схватиться за вентилятор, но, к счастью, промахнулся.

У старого джентльмена в жакете, который в момент шумного падения Мартина Миллса осторожно опробовал починенный стул, дрогнули руки и колесико выскочило из только что и с таким трудом пробуренной дырки. Пока старый читатель и иезуит лежали на полу, доктор отбивал атаки разъяренного служащего, который, шаркая своими тапочками, заглянул в читальный зал.

— Мы как раз уходили. Здесь слишком шумно и невозможно сосредоточиться, — сказал ему Дарувалла.

Потный, окровавленный и хромающий миссионер вслед за Фаруком покидал библиотеку под осуждающими взглядами статуй.

— Жизнь имитирует искусство. Жизнь имитирует искусство, — бубнил себе под нос Дарувалла, чтобы успокоиться.

— Что вы там говорите? — спросил Мартин Миллс.

— Тссс! Это же библиотека, — сказал ему доктор.

— Не сердитесь из-за своего чуда, — попросил его фанатик.

— Все это было так давно. Не думаю, что верю сейчас во что-нибудь, — вздохнул доктор.

— Не говорите так! — воскликнул миссионер.

— Тссс! — прошептал Фарук.

— Знаю, знаю: это — библиотека.

Был почти полдень. Выйдя на залитую солнцем улицу, они начали осматриваться вокруг, не замечая припаркованного у обочины такси. Вайноду пришлось подойти к ним и подвести к машине, как слепых. В салоне «Амбассадора» дети плакали, поскольку они решили, что цирк для них — это какой-то миф или обман.

— Нет, нет. Все будет по-настоящему. Мы едем в цирк. Только наш самолет задержался, — убеждал детей Дарувалла.

Что знали Мадху или Ганеша о самолетах? Должно быть, они никогда не летали, и этот рейс обернется для них очередным ужасом. Когда дети заметили, что у Мартина Миллса течет кровь, они подумали, что произошла какая-то потасовка с применением силы.

— Нет, силу применили только в отношении стула, — уточнил Фарук.

Доктор был недоволен собой, — любимый столик в Дамском саду так и не зарезервирован. Он знал: мистер Сетна непременно найдет способ, чтобы оскорбить его за такую непредусмотрительность.

Непонимание в туалете

Дарувалла не ошибся: в виде наказания мистер Сетна отдал стол доктора чете Кохинур и крикливой незамужней сестре миссис Кохинур. Причитания и всхлипывания этой особы не могли приглушить даже клумбы, полные цветов. Компанию доктора мистер Сетна усадил за столик в углу сада, который плохо обслуживался. Там официанты либо игнорировали вас. либо не могли увидеть со своих постов в обеденном зале. Оторванный стебель бугенвиллей свисал со стен беседки, касаясь сзади шеи доктора наподобие когтя. Хорошей новостью оказалось лишь то, что в этот день не готовили китайские блюда. Мадху и Ганеша заказали вегетарианские блюда, в которых овощи обжариваются на гриле на металлических прутьях. Это блюдо дети иногда едят прямо руками. Пока доктор надеялся, что их неумение пользоваться ножом и вилкой останется незамеченным, мистер Сетна размышлял, чьи это дети.

Пожилой старший официант заметил, что калека снял свою сандалию. Мозоли на ступне здоровой ноги оказались толстыми, как у нищих попрошаек. Больную ногу скрывал носок, поменявший цвет на серо-коричневый, что не сбило с толку мистера Сетну, который смог разобрать, что эта нога до странности плоская, а мальчишка прихрамывает, ставя ногу на пятку.

В отношении девочки мистер Сетна сделал вывод, что она никогда прежде не посещала ресторан, поскольку Мадху слишком явно рассматривала официантов. Сетна заметил что-то похотливое в ее позе. Внуки доктора Даруваллы должны быть более воспитанными, чем эти дети. Хотя Инспектор Дхар объявил прессе, что будет иметь лишь индийских детей, однако эти не были похожи на известного актера.

Что же касается самого актера, то выглядел он ужасно, подумал мистер Сетна. Быть может, он забыл нанести макияж? Бледный, невыспавшийся, в безобразной, кричащей рубашке, с кровавым пятном на брюках. За ночь он совсем изменился, решил пожилой официант. Может, он страдал от кровавого поноса в острой форме? Иначе как может человек за день похудеть на восемь или десять килограммов? А голову ему побрили его товарищи-актеры или у него стали выпадать волосы? Раздумья привели мистера Сетну к подозрению, не страдает ли Дхар от болезни, передающейся половым путем. В той жизни, где киноактеры наравне с полубогами, все могло быть. Может, Инспектор Дхар подцепил СПИД! Пусть эта болезнь снова опустит ублюдка на землю. Пожилой официант почувствовал искушение позвонить анонимно в журналы «Стардаст» и «Сине блитц». Наверняка любой из этих журналов, где просто молились на актеров, окажется заинтригован таким слухом.

— Я не выйду за него, даже если у него в собственности будет Ожерелье королевы, и мне он предложит его половину! Я не выйду за него замуж, даже если он даст мне целый Лондон! — закричала незамужняя сестра миссис Кохинур.

Доктор Дарувалла подумал, что услышал бы эту даму, даже если бы она находилась в Лондоне. Фарук попробовал свое рыбное блюдо. Рыбу в клубе Дакуорт всегда пережаривали. Почему же он ее заказал? Он завидовал тому, как Мартин Миллс набросился на свои фаршированные кабачки. Куски мяса все время падали у него с ломтиков хлеба. Мартин соскреб печеные овощи с металлических прутиков и попытался сделать себе сандвич, поэтому руки миссионера были покрыты нарезанным луком. Темно-зеленый флаг из листа мяты застрял между передними зубами фанатика. Желая, чтобы миссионер взглянул на себя в зеркало и сохраняя вежливость, Фарук предложил ему:

— Может быть, вы хотите зайти в мужскую комнату, Мартин? Здесь она намного комфортабельнее, чем в аэропорту, — сказал Дарувалла.

Доктор то и дело глядел на часы, несмотря на то, что Вайнод постоянно звонил в фирму «Индийские авиалинии». Судя по ответам, в лучшем случае они улетят поздно вечером, решил карлик. Торопиться было некуда. В офисе для Даруваллы не было сколько-нибудь важной информации. Ему звонили лишь один раз, и Ранджит компетентно решил этот вопрос. Мистер Гарг интересовался почтовым адресом цирка «Большой Голубой Нил» в Джунагаде. Гарг сообщил Ранджиту о том, что хочет послать Мадху письмо. Странно, что он не спросил адрес у Вайнода или Дипы, поскольку сам доктор получил его от жены карлика. И Гарг представлял себе, что девочка прочитает письмо или даже почтовую карточку? Но ведь Мадху не умеет читать. Доктор предположил, что мистер Гарг испытывал эйфорию, узнав о том, что тест Мадху на СПИД не подтвердился. Быть может, этот подонок захотел прислать несчастной девочке письмо с благодарностью или просто пожелать ей всего хорошего.

Казалось, не существует другого способа заставить Мартина Миллса пойти в мужской туалет, кроме как сказать ему напрямую, что между передних зубов у него застрял лист мяты. Будущий священник повел детей в комнату для игры в карты, где тщетно пытался обучить их одной несложной игре. Вскоре карты оказались испачканы капельками крови, поскольку указательный палец фанатика все еще кровоточил. Вместо того, чтобы вынуть аптечку из своей походной медицинской сумки, находившейся в салоне «Амбассадора», Фарук попросил мистера Сетну принести маленький кусочек бинта. В дополнение ко всему прочему в сумке для неотложной помощи отсутствовала такая простая вещь, как бинт. Пожилой старший официант принес бинт в комнату для игры в карты со своим обычным презрительным выражением лица и излишней церемонностью. Он вручил бинт Мартину Миллсу на серебряном подносе, протянув его вперед на всю длину руки. Доктор воспользовался этим моментом, чтобы обратиться к иезуиту.

— Не лучше ли вымыть эту рану в мужской комнате, прежде чем перевязать ее, — предложил Фарук.

Мартин Миллс промыл рану и перевязал палец, ни разу не взглянув в зеркало над раковиной. Он лишь бросил взгляд в огромное зеркало, чтобы еще раз полюбоваться на свою потерянную и вновь найденную гавайскую рубашку. Миссионер так и не обнаружил лист мяты у себя между зубов. Однако он сразу же обратил внимание на механическое раздаточное устройство, из которого отматывались одноразовые полотенца. Это устройство помещалось рядом с ручкой, включавшей слив воды в писсуаре. Затем иезуит обнаружил, что подобные же приспособления имелись в непосредственной близости ко всем писсуарам. Внизу каждого стоял серебряный бачок, похожий на бачок для бутылки шампанского, но только без льда, куда бросали использованные одноразовые полотенца.

Подобная система показалась Мартину Миллсу слишком изощренной и ультрагигиеничной. Он вспомнил, что до этого никогда не вытирал полотенцем свой пенис. Процесс освобождения от мочи окажется более важным и серьезным, если после этого торжественного акта предстоит вытереть свой пенис. По крайней мере, Мартин Миллс именно так воспринял предназначение одноразовых полотенец. Его только озаботило то, что в этот момент мужская комната была пуста и он не мог удостовериться наверняка, так ли все, как он представлял.

Миссионер только хотел закончить писать обычным старым способом, не вытирая себе пенис, когда в мужской туалет вошел тот же враждебный пожилой старший официант, который давал иезуиту бинт. Серебряный поднос, засунутый у него подмышку, опирался на вытянутую вперед руку, словно мистер Сетна нес ружье.

Думая, что кто-то наблюдает за ним, Мартин Миллс решил воспользоваться полотенцем. Он попытался вытереть себе пенис так, будто всегда таким образом завершал важный акт мочеиспускания. Однако его малое знакомство с таким процессом привело к тому, что полотенце чуть зацепилось за край его пениса, а затем упало в писсуар. Что предусматривал протокол в случае подобной неприятности? Мартин стал размышлять. Округлившиеся, как бусинки, глаза официанта, казалось, впились в иезуита. Вдохновленный очевидным вниманием, миссионер взял несколько свежих одноразовых полотенец и, держа их между перевязанным указательным и большим пальцем, вытащил упавшее полотенце из писсуара. С торжественным видом он водрузил целый букет одноразовых полотенец в серебряный бачок, который внезапно наклонился и почти перевернулся, так что миссионер вынужден был остановить его обеими руками. Мартин попытался улыбнуться мистеру Сетне, чтобы подбодрить его, но тут обнаружил, что не успел привести в порядок свой костюм, схватившись обеими руками за серебряный бачок. Может быть, поэтому пожилой официант отвел глаза в сторону.

Когда Миллс вышел из мужского туалета, мистер Сетна как можно дальше отошел от писсуара, который использовал этот человек. Сетна выбрал самый дальний от него писсуар. Официант подумал, что Дхар наверняка заразился болезнью, передающейся половым путем, ибо никогда прежде не наблюдал он такого гротескного мочеиспускания. Зачем здоровому человеку промокать пенис после того, как он справил малую нужду? Старший официант не мог знать совершенно точно, использовали ли другие члены клуба полотенце так же, как это сделал Мартин Миллс — все эти долгие годы Сетна полагал, что одноразовыми полотенцами вытирали пальцы.

После того, как мистер Сетна привычно вытер свои пальцы и аккуратно положил полотенце в серебряный бачок, он с горечью стал размышлять о судьбе Инспектора Дхара. Когда-то тот был полубогом, а теперь превратился в пациента для врачей. Впервые со времени, когда он вылил горячий чай на голову того пижона, носившего парик, мистеру Сетне показалось, что каждому в этом мире воздается честно и по справедливости.

Пока Миллс осуществлял эксперименты около писсуара, доктор Дарувалла в комнате для игры в карты обнаружил, почему дети с таким трудом понимали правила игры. Никто и никогда не учил их цифрам. Они не только не могли читать, но не могли и считать. Доктор показывал три пальца, вынимая тройку червей, когда Мартин возвратился из туалета. Из его передних зубов все еще торчал лист мяты.

Не бойся зла

Рейс на Раджкот вылетел в 17. 10, задержавшись примерно на восемь часов от запланированного времени. Они летели на изношенном «Боинге-737». Надпись на его фюзеляже уже поблекла, но ее все еще можно было прочитать: СОРОК ЛЕТ СВОБОДЫ

Доктор Дарувалла быстро вычислил, что этот самолет впервые использовали на индийских трассах в 1987 году. Никто не смог бы угадать, сколько времени он летал до этого. Отлет еще больше задержался из-за того, что какой-то мелкий чиновник конфисковал у Мартина Миллса швейцарский раскладной военный нож, поскольку он мог явиться оружием потенциального террориста. Миссионеру сказали, что пилот повезет это «оружие» в кармане и вручит его Мартину в Раджкоте.

— Ну, предполагаю, что никогда больше его не увижу, — прокомментировал сообщение миссионер со стоическим выражением идущего на смерть гладиатора.

— Для вас это не должно иметь значения. Вы же приняли обет жить в нищете. — Доктор не упустил возможности поддразнить иезуита.

— Я знаю, что вы думаете о моих обетах. Вы думаете, что, если я принял жизнь в нищете, то не должен испытывать удовольствия от всего материального. Например, от этой рубашки, от ножа, от книги. Вы полагаете, если я принял обет целомудрия, то должен быть свободен от половых желаний. Я вам скажу, что боролся с призванием стать священником не только потому, что мне действительно нравились мои веши, но также и потому, что мне казалось, будто я влюблен. Десять лет я был поражен этой болезнью. И не только страдал от половых желаний — у меня были навязчивые идеи о сексе. Я не мог забыть одного человека. Это вас удивляет?

— Да, удивляет, — смело признался Дарувалла.

Доктор испугался, в чем этот сумасшедший начнет признаваться перед детьми, однако Ганеша и Мадчу, захваченные подготовкой самолета к вылету, ничего другого не видели и не слышали.

— Я продолжал преподавать в школе для бывших уголовников. Все учащиеся там являлись преступниками, а не учениками. Объект моих желаний тоже находился там. Если бы я сбежал, то никогда бы не понял, смогу ли противостоять подобному искушению. Поэтому я оставался и заставлял себя находиться как можно ближе к этому человеку только для того, чтобы увидеть, смогу ли противостоять этому очарованию. Мне известно, что вы думаете относительно самоуничижения священника. Вам кажется, что священники — это люди, которые просто не имеют таких обычных желаний. Вам кажется, что они чувствуют намного слабее, чем обычные люди, — произнес миссионер.

— Я вас не осуждаю! — поспешил сказать Дарувалла.

— Нет, осуждаете. Вам кажется, будто вы знаете обо мне все, — ответил Миллс.

— Эта женщина, в которую вы были влюблены… — начал доктор.

— Объект моих желаний преподавал в школе. Я просто болел от влечения, тем не менее находился от него на самом близко м расстоянии. — Фанатик протянул вперед руку. — Постепенно это очарование уменьшилось, — закончил он.

— Уменьшилось? — повторил Фарук.

— Или оно ушло, или я его преодолел. В конце концов я победил.

— А что вы выиграли? — спросил Дарувалла.

— Я получил свободу не от желаний, а свободу от страха желать. Теперь я могу ему сопротивляться, — объявил будущий священник.

— Ну, а что же случилось с ней? — спросил доктор.

— С ней? — переспросил Миллс.

— Я имею в виду, что она чувствовала по отношению к вам? Она узнала когда-нибудь о ваших чувствах по отношению к ней? — уточнил Фарук.

— Не к ней, а к нему. Это была не она, а он. Вы удивлены? — ответил миссионер.

— Да, — соврал доктор. На самом деле его удивило то, что он не удивился признанию иезуита. Доктор чувствовал разочарование, какое-то бессознательное внутреннее беспокойство, не понимая его причины.

Самолет катился по полю. Даже это движение по взлетной полосе вызвало панику у Мадху. Вначале она сидела напротив доктора и миссионера, однако сейчас захотела пересесть к доктору. Ганеша был счастлив, примостившись на кресле возле окна. Неуклюже поменявшись местами с Мадху, иезуит сел рядом с обуреваемым восторгом мальчиком, тогда как девочка-проститутка проскользнула в кресло рядом с Фаруком.

— Не бойся, — сказал ей доктор.

— Я не хочу ехать в цирк, — призналась девочка. Она уставилась в пространство вдоль ряда кресел, отказываясь смотреть в окно. Девочка оказалась не единственной, кто впервые летел на самолете. Для половины пассажиров в салоне это был их первый авиационный рейс. Когда чья-то рука поднялась, чтобы направить в свою сторону сопло вентилятора, вслед за этим поднялись еще тридцать пять рук. Несмотря на неоднократные просьбы поместить багаж под креслами, пассажиры продолжали запихивать свои тяжелые сумки на верхнюю полку, которую стюард называл полкой для шляп. На борту самолета едва бы нашлось несколько шляп. Вероятно, из-за того, что рейс задержался, в салоне летало множество мух. Возбужденные пассажиры не обращали на них внимания. Самолет еще не взлетел, а кого-то уже вырвало. Наконец самолет поднялся в воздух.

Маленький попрошайка верил, что именно он может летать. Казалось, это его воображение подняло самолет в воздух. Если прикажут, он будет ездить верхом на льве или бороться с тигром. Во всяком случае, так думал о нем доктор Дарувалла, и ему вдруг стало страшно за калеку. Ганеша сможет взобраться до самого верха шатра, это примерно 27 метров. У мальчишки очень сильные кисти рук, быть может, они компенсируют его безжизненную ногу. Пока доктор размышлял, какие инстинкты смогут защитить мальчишку, Мадху в это время сотрясала мелкая дрожь страха. Она даже стонала под прикрытием его рук. Удары сердца в ее маленькой груди отзывались в груди доктора.

— Если самолет потерпит аварию, то мы сгорим или разлетимся на маленькие кусочки? — спросила девочка, дыша доктору в горло.

— Успокойся, самолет не потерпит аварию. Мадху, — ответил девочке Дарувалла.

— Вы не знаете. А в цирке меня могут съесть дикие животные или я могу упасть. Если они не смогут меня натренировать, то будут бить?

Дарувалла снова почувствовал себя отцом и вспомнил своих дочерей, все их кошмары, ссадины и порезы, их неудачи в школе. Он вспомнил первых их ужасных мальчиков, не дававших никакой надежды исправиться в лучшую сторону. Однако для девочки, плакавшей в его объятиях, неблагоприятные последствия могут быть намного серьезнее.

— Попытайся взглянуть на все с другой точки зрения. Ты убегаешь… — произнес доктор. Однако дальше он ничего не мог сказать. Фарук знал, что девочка убегала, но не представлял, чем все это кончится. От одной смертельной опасности в другую, из огня да в полымя… Доктор хотел думать, что ничего ужасного не должно произойти.

— Что-то со мной случится, — ответила Мадху. Чувствуя на своей шее ее горячее и частое дыхание,

Фарук наконец-то понял, почему признания Миллса в гомосексуальных наклонностях вывело его из равновесия. Если брат-близнец Дхара сражался против своих гомосексуальных позывов, тогда чем же занимался Джон Д?

Доктор Дункан Фрейзер убедил Фарука, что они в большей степени зависят от биологических предпосылок, нежели от условий жизни. Однажды Фрейзер упомянул: 52 процента вероятности в пользу того, что брат-близнец педераста также будет голубым. Кроме того, друг Даруваллы и его коллега доктор Макфарлейн убедил его в том, что гомосексуальность невозможно изменить.

— Если допустить, что гомосексуальность человек получает в результате воспитания, то как случается, что она может появляться спонтанно? — спрашивал Макфарлейн.

И все же Даруваллу приводило в уныние не внезапное открытие того, что Джон Д также может быть гомосексуалистом. Его больше впечатлила отстраненность Джона и отдаленность его жизни в Швейцарии. В конце концов его отцом должен быть не Дэнни, а Невил! Доктор размышлял о том, почему Джон никогда и ничего не говорил ему о своих интимных делах.

Инстинктивно, как будто это была не девочка, а его любимый Джон Д, доктор стал ее гладить. Впоследствии он понял, что Мадху повела себя так, как ее научили В ответ она тоже стала его гладить в какой-то подхалимской манере. Это его шокировало. Фарук отшатнулся, когда девочка стала целовать его в горло.

— Пожалуйста, не надо… — остановил он Мадху. В это время к нему обратился миссионер, вдохновленный радостью мальчика-калеки.

— Вы только взгляните на него! Держу пари, он попытается пройти по крылу самолета, если ему скажут, что это безопасно! — воскликнул фанатик.

— О да, думаю, он это сделает, — ответил Дарувал-ла, который не мог отвести взгляд от лица Мадху. Страх и замешательство девочки-проститутки были как бы отражением его собственных чувств.

— Что вы хотите? — шепотом спросила его девочка.

— Нет, нет. Это вовсе не то, о чем ты думаешь… Мне хочется, чтобы тебе удалось скрыться, — ответил ей доктор.

Эти абстрактные слова для нее ничего не значили, поэтому Мадху не ответила, а продолжала смотреть на него. В ее взгляде доверие все еще переплеталось с замешательством. Неестественная краснота еще раз появилась в испачканных уголках ее рта — Мадху опять стала жевать паан. В том месте, где она поцеловала Фарука, виднелось красно-бурое пятно, словно от укуса вампира. Доктор дотронулся до этой отметины и его пальцы стали красными. Иезуит увидел, как Дарувалла уставился на свою руку.

— Вы обрезались? — спросил миссионер.

— Нет, все в порядке, — сказал Дарувалла, однако это не соответствовало действительности. Фарук вынужден был признаться самому себе в том, что о желаниях он знал меньше будущего священника. Видимо, чувствуя его замешательство, Мадху еще раз прижалась к его груди.

— Что вы хотите? — снова прошептала она. Доктора устрашило то, что это был сексуальный вопрос.

— Я хочу, чтобы ты была ребенком, потому что ты на самом деле ребенок. Пожалуйста, веди себя, как девочка, — сказал Фарук.

Мадху с такой готовностью улыбнулась, что Дарувалла поверил — она его поняла. Как шаловливый ребенок, она пальчиками прошлась по его бедру, однако затем совсем не по-детски твердо опустила свою маленькую ладонь на его пенис, нисколько не промахнувшись, поскольку точно знала, где он находится. Сквозь легкую материю летних брюк доктор почувствовал тепло руки девочки.

— Я постараюсь выполнить ваше желание, любое ваше желание, — прошептала девочка-проститутка.

Инстинктивно доктор отбросил ее руку.

— Прекрати это! — вскипел он.

— Я хочу сидеть с Ганешей, — чуть помолчав, сказала девочка.

Фарук разрешил ей поменяться местами с Мартином Миллсом.

— Я все время размышляю об одной проблеме. Вы сказали, что нам заказаны на ночь две комнаты. Только две? — шепотом спросил доктора Мартин Миллс.

— Думаю, мы можем заказать еще… — начал доктор, чувствуя, что ноги его дрожат.

— Нет, нет. Я думаю не об этом, я имел в виду, вы предполагаете разместить детей в одной комнате, а мы будем спать во второй? — снова спросил Мартин.

— Да, — ответил Дарувалла, безуспешно пытаясь унять дрожь в ногах.

— Понимаете, ну, я знаю, вы подумаете, что это глупо, однако с моей стороны было бы благоразумно не разрешить им спать вместе. Я имею в виду, не в одной комнате. В конце концов мы можем лишь догадываться относительно намерений девочки, — продолжал миссионер.

— Относительно каких намерений? — переспросил доктор. Он смог унять дрожь одной ноги, однако другая все еще тряслась.

— Я имею в виду ее сексуальный опыт. Мы должны предположить, что у нее были такого рода контакты. Я говорю о том, что, быть может, Мадху захочет успокоить Ганешу в половом плане. Вы понимаете, что я имею в виду? — спросил иезуит.

— Вы попали в самую точку, — только и сказал в ответ доктор. Он очень хорошо понял то, что подразумевал миссионер.

— Ну, тогда предположим, что мальчик ляжет со мной в одной комнате, а вы с Мадху — в другой. Понимаете, вряд ли бы отец-ректор одобрил, если бы кто-то в моем положении провел ночь в одной комнате с девочкой. Это противоречит принятым мной обетам, — объяснил Мартин.

— О да, ваши обеты… — ответил Фарук. В конце концов другая его нога тоже успокоилась.

— Вы же не думаете, что я предполагаю, будто Мадху предрасположен а… только потому, что бедная девочка была… тем, чем она была. Не настолько же я глуп, — сказал иезуит доктору.

Фарук чувствовал, что его пенис все еще находится в возбужденном состоянии, хотя Мадху лишь чуть тронула его.

— Нет, думаю, вы поступаете мудро, когда проявляете небольшое беспокойство относительно ее… намерений, — произнес Дарувалла. Он говорил медленно, поскольку пытался вспомнить популярный псалом. — Как он звучит, этот двадцать третий псалом? — спросил доктор будущего священника. — Да, хотя я иду по долине, где нависает тень смерти…

— Я не буду бояться зла…

— Да, именно так. Я не буду бояться зла, — повторил доктор Дарувалла.

Фарук предположил, что самолет уже пролетел штат Махараштра и летит нлд штатом Гуджарат. Земля под ними в мареве послеполуденной жары выглядела плоской и безводной. Небо казалось таким же коричневым, как и земля.

«"Рулетка лимузинов" или „Бегство из Махараштры“, — перебирал в уме сценарист, не зная, какое название ему выбрать. — Все зависит от того, что произойдет дальше. Все определит конец истории».

22. ИСКУШЕНИЕ ДОКТОРА ДАРУВАЛЛЫ

По пути в Джунагад

В аэропорту Раджкот проверялась работа громкоговорителей.

— Один, два, три, четыре, пять. Пять, четыре, три, два, один, — меланхолично считал голос, словно не веря, что эти громкоговорители будут работать и что они вообще потребуются в случае необходимости.

Потом этот же пересчет повторили. «Может быть, диктор проверял не систему громкоговорителей, а свою способность считать», — подумал Дарувалла.

Пока доктор и Мартин Миллс собирали свои сумки, появился пилот и вручил миссионеру швейцарский военный нож. В первый момент иезуит пришел в замешательство, поскольку совсем забыл, что его заставили сдать это оружие в Бомбее. Затем он почувствовал стыд, поскольку предположил, что пилот окажется вором. Пока в нем происходила эта смена ощущений, Мадху и Ганеша заказали и выпили по два стакана чая, а доктор Дарувалла остался спорить с продавцом чая о цене.

— Чтобы мы не останавливались всю дорогу до Джунагада, пописайте здесь, — сказал Фарук детям.

После этого они ждали почти час, пока не приехал их водитель. Все это время через громкоговоритель прокатывался подсчет от одного до пяти и от пяти до одного. В этом аэропорту все раздражало, однако у Мадху и Ганеши оказалось много времени, чтобы справлять малую нужду.

Их водителя звали Раму. Он был подсобным рабочим цирка «Большой Голубой Нил» и поступил Туда в штате Махараштра. В этот день Раму уже во второй раз совершал поездку между Джунагадом и Раджкотом. Приехав утром, чтобы встретить рейс и узнав о его задержке, он вернулся в Джунагад, в цирк, только потому, что ему нравилось водить машину. Поездка занимала почти три часа в один конец, однако Раму гордо сообщил им, что обычно тратит на дорогу менее чем два часа. Очень скоро все поняли, почему так происходит.

Раму управлял помятым «лендровером», покрытым то ли грязью, то ли засохшей кровью неудачливых пешеходов и животных, встретившихся на его пути. Раму, который казался небольшим пареньком восемнадцати-двадцати лет, в обвисших шортах и измазанной тенниске, управлял машиной босиком. Педали сцепления и тормоза настолько стерлись, что их металлическая поверхность стала идеально гладкой. Педаль газа, которой, по-видимому, пользовались излишне часто, заменял деревянный брусок, непрочный, как тоненькая дощечка, однако Раму не убирал с нее свою правую ногу. На сцепление и тормоз он предпочитал нажимать левой ногой. Вообще-то на тормоз водитель обращал внимание крайне редко.

В сумерках они с ревом пронеслись через Раджкот мимо водонапорной башни, женской больницы, автостанции, банка, овощного базара, статуи Ганди, здания телеграфа, библиотеки, кладбища, ресторана «Хеймур», отеля «Интимейт». Когда водитель мчался через район базара, Дарувалла предпочел не смотреть по сторонам. Вокруг было много детей, шли старики, которые не могли так же быстро, как дети, убежать с пути автомобиля. В дополнение к этому по дороге буйволы тянули тележки, вышагивали верблюды, запряженные в вагончики, коровы, ослы и козы, не говоря уже о мопедах, велосипедах, велорикшах и грузовых велорикшах на больших трехколесных велосипедах. Разумеется, кроме них ехали легковые, грузовые машины и автобусы. На окраине города рядом с дорогой Фарук заметил мертвеца или «ненастоящего человека», как их называл Ганеша. Однако на такой огромной скорости доктор просто не успел попросить Мартина Миллса подтвердить факт смерти человека с навеки застывшим выражение лица, которого увидел Фарук.

Как только город закончился, Раму прибавил скорость. Этот подсобный рабочий проходил курсы вождения непосредственно на дорогах, где не было и речи о каких-то правилах перехода через улицу. В потоке встречных машин Раму уступал дорогу лишь тем автомобилям, которые превосходили его колымагу по размерам. А он считал свою машину самой большой на дороге, за исключением автобусов и тяжеловесных грузовиков.

Доктор Дарувалла благодарил Бога за то, что Ганеша сел на переднее место рядом с водителем. Мальчик и девочка изъявили желание занять это место, однако доктор побоялся, как бы Мадху не стала отвлекать водителя, занимаясь его «утешением» на большой скорости. Поэтому девочка тряслась сзади вместе с доктором и миссионером, в то время как калека безостановочно болтал с Раму.

Вероятно, Ганеша ожидал, что водитель будет говорить только на диалекте гуджарати. Попрошайку вдохновило то, что он встретил земляка из штата Махараштра, говорившего на диалекте маратхи и на хинди. Фарук не мог следить за их разговором, однако ему показалось, что Ганеша хотел узнать все цирковые профессии, которыми мог заниматься калека с одной здоровой ногой. Со своей стороны, Раму предпочитал говорить на свою любимую тему, одновременно демонстрируя умопомрачительную технику и нажимая на педаль газа вместо того, чтобы жать на тормоза. Он убеждал мальчика в том, что невозможно сравняться с ним в искусстве вождения, если у человека не работает правая нога.

К чести Раму, он не смотрел на Ганешу, когда это говорил. Слава Богу, что водитель не отвлекался на бешено проносящиеся мимо пейзажи. Доктор ждал наступления темноты, чтобы расслабиться и не видеть воочию приближение собственной смерти. Когда стемнеет, можно будет в опасной близости услышать лишь сигнал клаксона чужой машины или увидеть слепящий свет мчащихся на тебя автомобильных фар. Фарук представил себе месиво их тел — одна нога здесь, рука — там, вот задняя часть чьей-то черепной коробки, чей-то разбитый лоб… Тогда не разберут, кто именно сидел в салоне. Так случится, поскольку фары окажутся разбиты, а в волосах будет много мелких осколков стекла, сверкающих, как бриллианты. Они почувствуют запах бензина, который замочит всю одежду. В самый последний момент увидят вспышку огня в форме огромного шара…

— Отвлеките меня. Начните говорить. Скажите мне что-нибудь, — обратился Дарувалла к миссионеру.

Иезуит, чье детство прошло на автострадах Лос-Анджелеса, казалось, чувствовал себя непринужденно. Его не отвлекали сгоревшие остовы автомобилей по обочинам дороги. Он даже не посмотрел в сторону перевернувшейся автомашины, все еще объятой пламенем. Останки животных на обочине интересовали его лишь тогда, когда он не мог определить, кто задавлен.

— Что это было? Вы видели? — спросил миссионер, поворачивая голову.

— Мертвый бычок. Пожалуйста, поговори со мной, Мартин, — взмолился Дарувалла.

— Я знаю, что он мертвый. Но что такое бычок?

— Кастрированный бык, — ответил ему Фарук.

— Вот еще один! — воскликнул будущий священник, вновь поворачивая голову.

— Нет, это — корова.

— До этого я видел верблюда. Вы его заметили? — живо спросил Мартин.

— Да, я видел его. Расскажите мне какую-нибудь историю. Вскоре совсем стемнеет, — произнес Дарувалла.

— Жалко. Сколько можно было бы еще увидеть! — воскликнул иезуит.

— Ради Бога, отвлеките меня! Я знаю, вы любите говорить. Расскажите хоть что-нибудь! — снова взмолился доктор.

— Ну, что вам рассказать? — спросил миссионер. Фарук почувствовал желание убить этого иезуита.

Девочка уже спала. Они посадили ее между собой, так как боялись, что она прислонится к задней двери. Теперь она прислонялась лишь к одному из сидевших. Спящая Мадху казалась хрупкой, как тряпичная кукла. Мужчины были вынуждены поддерживать ее плечи, чтобы девочка не болталась из стороны в сторону.

Ее надушенные волосы терлись по горлу доктора в районе расстегнутого воротника рубашки. Пахли они гвоздикой. В моменты, когда машину швыряло в разные стороны, Мадху ударялась об иезуита, который не обращал на девочку никакого внимания. Но Фарук ощущал, как ее бедро прижималось к его ноге. Когда автомобиль еще раз подбросило, плечо Мадху ударилось по ребрам доктора, а ее рука проползла по его бедру. Временами, когда Фарук чувствовал дыхание девочки, у него самого перехватывало горло. Доктор совершенно не представлял, как он сможет провести ночь в одной с ней комнате и пытался отвлечься не только от устрашающей манеры управления автомобилем, демонстрируемой Раму.

— Расскажите мне о вашей матери. Как она себя чувствует? — спросил Дарувалла.

В исчезнувшем свете дня, когда еще можно было различать какие-то детали, доктор увидел, как напряглась шея миссионера и как он прищурил глаза.

— А как ваш отец? Что делает Дэнни? — добавил доктор.

Тут Фарук почувствовал, что допустил оплошность, поскольку Миллс, вероятно, даже не услышал его второго вопроса. Иезуит ушел в свое прошлое. Ландшафт с безобразно убитыми животными проносился мимо, однако фанатик его больше не замечал.

— Хорошо, если вам так хочется, я расскажу маленькую историю о моей матери, — произнес Миллс.

Дарувалла усомнился, что это «маленькая» история. Обычно миссионер в повествовании не был кратким. Он любил описания. Фактически, Мартин не упускал ни одной детали и рассказывал Фаруку абсолютно все, вспоминая и цвет кожи Арйфа Комы, и различные запахи при мастурбации не только Арифа, но и то, как пахли ппльиы американской студентки, работавшей его няней.

Они неслись сквозь темную сельскую местность и тускло освещенные города, где их преследовал запах готовившейся еды и экскрементов, кудахтанье цыплят, собачий лай и дикие угрозы пешеходов, которых они едва не задавили. Раму извинился за то, что в машине похолодало, поскольку окно со стороны водителя отсутствовало. В салоне бились залетавшие насекомые. Что-то размером с колибри шлепнулось о лоб иезуита, укусило его, а потом минут пять лежало на полу, жужжа и барахтаясь, пока не смолкло. Они так и не поняли, что это было.

Ничто не могло отвлечь миссионера, рассказывал он безостановочно. Завершил «маленькую» историю он в Джунагаде, когда они оказались на ярко освещенных улицах, полных народа. Из громкоговорителя на припаркованном автомобиле доносилась цирковая музыка. Одна толпа возвращалась с первого вечернего представления, другая торопилась занять их места на следующем сеансе.

Доктор Дарувалла подумал, что, наверное, нужно рассказать несчастному ублюдку абсолютно все. О том, что он близнец, что его мать всегда была шлюхой, а Невил Идеи, вероятно, его настоящий отец. Дэнни слишком обычный, чтобы быть родителем таких симпатичных мужчин, как Джон Д и Мартин Миллс. Невил тоже выглядел симпатичным, хотя Фаруку он никогда не нравился.

Был в рассказе Мартина один момент, когда Фарук потерял дар речи и подумал, что все-таки сам Джон Д должен решить, открывать ли тайну их рождения. Конечно, доктор хотел бы наказать Веру любым возможным способом, если бы не эта фраза в рассказе Мартина о Дэнни:

— Я люблю своего отца. Мне просто не хочется испытывать к нему жалость, — сказал Миллс.

В большей части истории речь шла о Вере, о Дэнни миссионер больше не упомянул ни слова. Доктор подумал, что не наступило еще время для правды о том, что его отцом, вероятно, является любовник и мужчин и женщин, бисексуальное дерьмо по имени Невил Иден. После такой новости Мартин вряд ли будет испытывать меньше жалости к Дэнни.

Кроме всего прочего, они уже были у цирка. Мальчик-калека в восторге взобрался коленями на переднее сиденье и, высунувшись в окно, махал руками толпе. Цирковая музыка, доносившаяся из громкоговорителя, разбудила Мадху.

— Вот твоя новая жизнь. Просыпайся и посмотри на нее, — сказал доктор Дарувалла девочке-проститутке.

Шимпанзе-расист

Хотя Раму, не переставая, нажимал на клаксон, машина едва продвигалась сквозь толпу. Несколько маленьких мальчишек зацепились за ручки дверей и задний бампер. Все глазели на заднее сиденье. Мадху стала волноваться, хотя люди смотрели вовсе не на нее. Их внимание привлек Мартин Миллс, поскольку они не привыкли к виду белого человека. В свете уличных фонарей кожа миссионера выглядела, как тесто. Из-за того, что они вынуждены были ехать вперед очень медленно, в салоне стало жарко. Однако когда Мартин опустил заднее стекло, люди стали просовывать руки только для того, чтобы до него дотронуться. Да, Джунагад не был туристическим центром.

Далеко впереди толпы на ходулях шел клоун-карлик. Перед цирком людей оказалось еще больше, поскольку еще не пришло время впускать их внутрь. Машина буквально сантиметр за сантиметром продвигалась к хорошо охраняющимся воротам. Оказавшись внутри ограды, доктор Дарувалла ощутил знакомое чувство: цирк для него являлся своеобразным монастырем и заповедным местом. Он защищал его от угроз Джунагада так же, как и крепость миссии Святого Игнатия укрывала своих обитателей от хаоса Бомбея. Здесь дети будут в безопасности. Они обеспечат цирку будущее существование, если цирк даст и м шанс выжить.

Первое приветствие не согрело их теплом, поскольку Дипа их не встретила. Жена и сын карлика болели и лежали в своей палатке. Почти сразу же доктор смог ощутить, насколько «Большой Голубой Нил» отличался от «Большого Королевского цирка». Здесь не было такого хозяина, как обаятельный с чувством собственного достоинства Пратап Васалкар. Хозяин цирка «Большой Голубой Нил» вообще отсутствовал. В его палатке им не накрыли ужин — они вообще не увидели этой палатки.

Инспектором манежа оказался бенгалец по фамилии Дас, в его палатке еды не было, а кровати стояли в ряд, как в казармах спартанцев. Стены были задрапированы небольшими вышивками, а грязный пол пытались закрыть коврами. Высоко под ее куполом висели свертки яркой материи для цирковых костюмов, чтобы никому не загораживать дороги. Какие-то храмовые украшения стояли рядом с телевизором и видеомагнитофоном.

Обычная койка предназначалась для Мадху. Мистер Дас поставил ее между койками двух старших девочек, которые, по его словам, «присмотрят» за новенькой. Инспектор манежа также заверил их, что его жена тоже за ней присмотрит. Сама миссис Дас даже не удосужилась встать с кровати, чтобы поздороваться с гостями. Женщина сидя пришивала к костюму блестки и лишь когда все стали покидать палатку, она обратилась к Мадху.

— Мы встретимся с тобой завтра, — сказала женщина.

— Когда нам прийти утром? — спросил Дарувалла. В ответ миссис Дас продемонстрировала нечто вроде обиженной суровости женщины, которую внезапно бросил муж. Головы она не подняла, продолжая смотреть на иголку с ниткой.

— Не приходите слишком рано, так как мы будем смотреть телевизор, — наконец подала она голос.

«Вот это номер», — про себя произнес Фарук.

Койку Ганеши планировали поставить в палатке поваров, куда их проводил мистер Дас и где он их покинул, сказав, что ему следует подготовиться к представлению, начинающемуся в 21.30. Повар по имени Чандра сделал вывод, что Ганешу прислали ему в помощники. Он тут же стал объяснять калеке предназначение кухонной утвари.

— Джхара — это выдолбленная ложка, а кисни — нож для разрезания кокосовых орехов, — поучал повар.

Однако Ганеша слушал его невнимательно. Дарувалла знал: мальчишка хотел посмотреть на львов. Снаружи доносилось их покашливание. Хотя толпу еще не впустили в главную палатку, однако в темноте можно было ощутить и присутствие людей, и близость львов по доносившемуся от них шуму, напоминавшему неясное бормотание.

Доктор Дарувалла не заметил москитов до тех пор, пока не стал ужинать. Все они ели стоя из металлических тарелок. В тушеную картошку с баклажанами добавили слишком острую приправу. После этого им дали по тарелке свежих овощей. Морковь, редиску, лук и помидоры они запивали теплым апельсиновым напитком «Гоулд спот», который всегда нравился доктору. В штате Гуджарат действовал сухой закон, поскольку здесь родился Ганди, который был скучным трезвенником. Фарук подумал, что вряд ли сможет заснуть. Он надеялся, что пиво отвлечет его от мыслей о сценарии, но затем доктор вспомнил, что он будет в одной комнате с Мадху. В этом случае лучше не спать всю ночь и не пить пива.

В течение всего торопливого и неплотного ужина Чандра беспрестанно сыпал названиями овощей, словно предполагал, что Ганеша забыл все слова после того несчастного случая, когда была обезображена его нога.

— Алу — это картошка, чавли — светлый горох, баинган — баклажан, — говорил повар.

Мадху оказалась оставленной без внимания. Девочка дрожала. Разумеется в маленькой сумке у нее имелся свитер или шаль, однако все их пожитки так и лежали в машине, припаркованной неизвестно где. Только одному Богу могло быть известно местонахождение водителя Раму. В дополнение ко всему сейчас начиналось вечернее представление.

Когда приехавшие оказались в проходе между жилыми палатками труппы, они увидели, что артисты уже облачились в цирковые костюмы и по проходу ведут слонов. В боковом ответвлении главной палатки рядком стояли кони, и подсобный рабочий уже оседлал первого коня. Тренер ударил большого шимпанзе кнутом, отчего животное подпрыгнуло вверх метра на полтора и плюхнулось в седло, а конь нервно дернулся на один-два шага вперед. Шимпанзе встал на четвереньки. Когда тренер дотронулся кнутом до седла, шимпанзе вначале сделал один прыжок, а затем повторил его на спине у коня.

Оркестр уже занял места на платформе над ареной, все еще заполненной толпой. Люди разошлись бы по местам, если бы стояли в боковых частях шатра, однако инспектор манежа мистер Дас еще не появился и никто не мог показать им, как пройти на места. Мартин Миллс предположил, что они произвольно занимают места до тех пор, пока весь шатер не заполнится. Столь неформальный подход вызвал негодование доктора. Шимпанзе, прыгавший на спине у коня, начал отвлекаться. Его заинтересовал Мартин Миллс.

Старого самца шимпанзе звали Гаутама, поскольку даже в молодом возрасте он сильно напоминал Будду: часами мог сидеть в таком же положении, как и он, глядя в одну точку. По мере взросления к способности медитировать добавились несколько повторявшихся трюков. Он научился прыгать на спине коня и мог бесконечно долго повторять эти действия. Когда конь мчался галопом и когда он стоял смирно, Гаутама приземлялся в седло. Однако у шимпанзе бывали сбои. Тренер Кунал связывал их с появлением молодой самки Миры, на которую Гаутама засматривался в самое неподходящее время.

Если шимпанзе видел самку во время выполнения прыжков, то он не только промахивался мимо седла, но даже падал с лошади. Поэтому Мира красовалась на спине своего коня в самом конце процессии, которая величественно шествовала вокруг главного шатра, перед тем как торжественно выйти на арену. Только во время разминки в боковой части палатки старый шимпанзе мог увидеть Миру. Самку держали рядом со слонами, поскольку Гаутама их боялся. Ему доставалось немного — Гаутама видел Миру мельком перед тем, как открывался занавес и звучала музыка торжественного выхода артистов. В эти минуты он продолжал прыгать механически, словно под ударами током небольшого напряжения с интервалом в пять секунд. Боковым зрением шимпанзе видел красавицу, больше чувствуя ее присутствие, однако этого было достаточно, чтобы его успокоить.

Однако если что-то мешало ему видеть Миру, Гаутама сильно гневался. Только дрессировщику разрешалось проходить между ним и объектом его обожания. Кунал никогда не стоял рядом с Гуатамой без кнута, поскольку для своего вида Гуатама был очень крупным. По словам дрессировщика, эта человекообразная обезьяна весила почти семьдесят два килограмма при росте около 150 сантиметров.

Проше говоря, Мартин Миллс стоял в неподходящем месте в неподходящее время. Уже после нападения Купал стал говорить, что Гаутама представил миссионера как другого шимпанзе. Он не только закрыл самцу Миру — Гаутама мог заподозрить, что миссионер жаждет ее благосклонности. Мира оказалась очень влюбчевой особой и ее расположение к другим самцам шимпанзе регулярно сводило Гаутаму с ума.

Что же касается вопроса о том, почему шимпанзе ошибочно принял иезуита за обезьяну, то Кунал предположил, что его ввела в заблуждение бледная кожа миссионера, вовсе не характерная для человека. Пытались ведь жители Джунагада дотронуться до него рукой и погладить эту диковинку, чтобы убедиться: перед ними человек. Шимпанзе так не считал. Вероятно он подумал, что проповедник — самец шимпанзе.

Именно с такими мыслями Гаутама перестал прыгать на спине у коня, издал пронзительный крик и обнажил клыки. Затем он сиганул через другую лошадь, приземлился на плечи и грудь Мартина, свалил его спиной на землю, после чего нацелился на горло опешившего миссионера, который попытался прикрыть его рукой. Когда инцидент закончился, на шее Мартина осталась глубокая рваная рана, а кожа от основания кисти до сустава указательного пальца была содрана, кроме того, исчез кусочек мочки уха. Гаутаму не смогли оторвать от сражавшегося с ним иезуита, только ударами кнута Куналу удалось отогнать его. Во время всего инцидента Мира пронзительно визжала и невозможно было понять, являлись ли эти крики проявлением любви или осуждения.

Все вечернее представление было посвящено дискуссии о том, было ли нападение мотивировано расовыми различиями, или его вдохновляли сексуальные чувства, или существовали двойные мотивы нападения. Мартин Миллс не разрешил доктору обработать его раны до конца представления. Иезуит хотел, чтобы дети получили ценный урок стойкости, Дарувалла же расценил этот поступок как глупый стоицизм. И Мадху и Ганешу приковал к себе вид поврежденного уха, а также другие ужасные свидетельства диких укусов. Мадху вообще едва следила за представлением. Однако Фарук не пропускал ни одного номера. Доктор решил: пусть миссионер потеряет немного крови, если он так хочет, но цирк есть цирк.

Наилучшее окончание

Самые эффектные номера программы оказались заимствованы из выступлений «Большого Королевского цирка». Особенно явно это было видно по номеру под названием «Вальс велосипедов», во время которого оркестр играл мелодию «Желтые розы Техаса». Тонкая и мускулистая женщина исполнила «Прогулку по небу» быстрыми, механическими шагами. Аудитория за нее не боялась. Несмотря на отсутствие страховочной сетки, никто не опасался того, что она может упасть. Фарук сравнил: в то время как Суман казалась красивой и беззащитной молодой женщиной, оказавшейся на высоте 27 метров вверх ногами, артистка «Большого Голубого Нила» в этой же роли напоминала робота средних лет. Звали ее миссис Бхагван, и Фарук вспомнил, что она ассистировала в номере метателю ножей, который был ее мужем.

В этом номере миссис Бхагван привязали за руки к колесу из досок, раскрашенных наподобие мишени. Живот артистки закрывал самый центр мишени. В течение всего номера колесо вращалось все быстрее и быстрее, а мистер Бхагван швырял ножи в свою жену. Когда колесо остановили, ножи в деревянной мишени торчали так, что невозможно было увидеть хотя бы небольшого пустого места — их не было только в привязанном к колесу теле миссис Бхагван.

Еще он исполнял номер под названием «Прохождение слона», обязательный почти для каждого индийского цирка. Актер ложился на арене между матрасами, их затем накрывали доской, по которой перемещался слон, ходивший над грудью мистера Бхагвана. Фарук заметил, что это оказался единственный номер, о котором Ганеша не сказал, что сможет ему научиться, хотя физический недостаток калеки не лишал его возможности лежать под доской и проходящим слоном.

Однажды, когда муж страдал от кровавого поноса, миссис Бхагван заменила его в этом номере. Рассказывали, что после этого на протяжении нескольких дней у нее продолжалось внутреннее кровотечение и даже выздоровев, она не стала такой, как прежде. Слон нанес ущерб ее артистическим способностям и навсегда нарушил пищеварение.

Наблюдая за артисткой, Фарук понял, почему она одинакова и в номере «Прогулка по воздуху», и в номере с бросанием ножей. Меньше всего исполнение было проявлением ее артистической сути и мастерства. Смирение со своей судьбой делало ее работу механической. К одинаковым последствиям для нее могло привести и неточное движение руки мужа и собственный неверный шаг на высоте 27 метров. Он видел, что миссис Бхагван стала роботом. Быть может, к этому ее привели травмы из-за номера с хождением слона.

Мистер Дас подтвердил догадку Фарука. Когда инспектор манежа на короткое время подошел в их ряд, чтобы извиниться за грубое нападение Гаутамы и объяснить свое понимание случившегося ревностью шимпанзе, руководимого расистскими или сексуальными мотивам, он оправдал холодность выступления артистки последствиями ее участия в номере со слоном.

— Но, с другой стороны, это — хорошие последствия, поскольку девушка вышла замуж, — сказал мистер Дас.

Перед тем, как выйти замуж, эта артистка жаловалась, что во время менструаций очень неудобно висеть вниз головой.

— Пока она не вышла замуж, девушке нельзя было пользоваться при кровотечении тампонами, — добавил инспектор манежа.

— Разумеется, это неудобно, — подтвердил Дарувалла, потрясенный такой доверительной информацией.

В моменты частых пауз между номерами они могли слышать удары — это, как объяснил мистер Дас, Кунал «учит» Гаутаму. Пусть шимпанзе не думает, что может безнаказанно нападать на белого мужчину, поскольку в некоторых других городах, где выступает «Большой Голубой Нил», среди зрителей также могут оказаться белые мужчины.

— Разумеется, это правильно, — сказал доктор Дарувалла.

Однако когда в ночном воздухе до них доносились крики большой обезьяны и удары кнута дрессировщика, доктор, миссионер и дети были признательны оркестру за игру, даже фальшивую — только бы не слышать этих звуков.

Если Гаутама заражен бешенством, то он умрет. Но лучше его избить, тогда он будет жить и в случае, если не болен бешенством. Такой философии придерживался дрессировщик Кунал. По мнению доктора Даруваллы, правильнее предположить, что у шимпанзе бешенство, и он знает, как лечить Мартина Миллса.

Наконец дети начали смеяться: один из львов с силой помочился на подставку, а затем наступил в эту лужу. Когда Ганеша рассмеялся, Фарук посчитал необходимым напомнить мальчику-калеке, что его первой работой в цирке может стать уборка этой самой подставки.

Разумеется, и здесь исполнялся «Танец петушков», и как обычно, в этой роли выступали две маленькие девочки. Сценарист подумал, что его героиня Пинки должна быть в костюме петушка, когда убежавший лев убьет ее. И вообще наилучшим вариантом будет тот, если лев убьет девушку, думая, что она — это петушок. Так более пикантно, и зрители больше расположатся ко льву. Сценарист изобразит свое старое предчувствие: львы в туннеле рычали от беспокойства не только потому, что их номер шел следующим, но и оттого, что девочки-петушки находились от них так соблазнительно близко. Когда Кислотный человек выплеснет кислоту в закрытую клетку, возбужденный лев почувствует ненависть к петушкам. Бедная Пинки!

После номера «Прогулка по небу» актрису вызвали на бис. Миссис Бхагван не стала забираться на самый верх под купол, чтобы повторить прогулку, которая не привела в восторг зрителей. Она забралась к вершине купола шатра для того, чтобы снова спуститься на треугольной трапеции, зная, что это им нравится. А точнее, людям нравилась шея миссис Бхагван, развитая вследствие постоянных упражнений на трапеции. Когда женщина спускалась с вершины шатра, вращаясь вокруг своей оси и крепко держась зубами за трапецию, мускулы ее шеи вздулись буграми, а в прожекторе для подсветки сменили фильтр с зеленого на золотистый.

— Я смогу сделать это, — прошептал Ганеша доктору. — У меня сильная шея. И сильные зубы, — добавил он.

— Думаю, ты сможешь висеть и ходить вверх ногами. Тебе придется держать обе ноги неподвижно под прямым углом. Лодыжки примут на себя весь твой вес, — ответил доктор.

Только сказав это, Фарук спохватился. Ведь раздавленная нога калеки, не разгибаясь в голеностопном суставе, составляла идеальный прямой угол. Для него не составит никакого труда держать покалеченную ногу в положении под прямым углом.

На арене как раз разворачивался идиотский финал — шимпанзе и клоуны-карлики ездили на мопедах. Шимпанзе во главе кавалькады одели в костюм продавца молока из штата Гуджарат, что очень нравилось местной публике. Мальчик-калека в полутьме блаженно улыбался.

— Таким образом, мне придется тренировать только здоровую ногу, чтобы накачать мускулы. Это вы имеете в виду? — спросил он.

— Я имею в виду, что твое пребывание здесь начнется с протирания львиной мочи и уборки слоновьего дерьма. Если тебе повезет, ты получишь работу у поваров, — ответил Фарук мальчишке.

На арену вышли пони и слоны, как в начале представления, и оркестр заиграл погромче, заглушая вопли избиваемого Гаутамы. Мадху за все время ни разу не сказала, что она что-то сможет сделать, хотя мальчишка-калека мысленно уже ходил вверх ногами под куполом цирка.

— Даже хромой я смогу ходить там вверху, — кивнул Ганеша на вершину шатра.

— Даже не думай об этом, — одернул его Дарувалла.

Однако сценарист, не переставая, сам думал об этом, поскольку такое развитие событий могло стать великолепным концом для картины. После того как лев убьет Пинки, а Кислотный человек получит по заслугам (быть может, кислота случайно обожжет промежность негодяя), Ганеша поймет, что его не оставят в цирке, если он не будет приносить там пользы. Никто не верит, что он может выступать с номером «Прогулка по небу». Суман не захочет давать уроки мальчику-калеке, Пратап не разрешит ему тренироваться на лестнице, установленной в жилой палатке артистов. Научиться технике хождения вверх ногами он может только в главном шатре труппы. Решив попробовать, он должен взобраться на реальнее устройство, установленное под куполом, и проделать все по-настоящему на высоте 27 метров без страховочной сетки.

«Какая захватывающая сцена! » — произнес про себя сценарист.

Мальчик ускользает из палатки поваров в предрассветном тумане. Никто не видит, как он взбирается по веревке от трапеции до самого верха главной палатки.

— Если я упаду, то погибну. Если никто не увидит твоей смерти, то некому будет и молиться за тебя, — говорит голос мальчика за кадром.

«Хорошая реплика! » — подумал Дарувалла, хотя и сомневался в правдивости этих слов.

Камера находится внизу в 27 метрах под мальчиком, когда он повисает вверх ногами на лестнице, держится за нее обеими руками, продевая в петлю вначале здоровую, затем больную ногу. По всей длине лестницы свисают восемнадцать петель и для выполнения номера следует сделать шестнадцать шагов.

— Наступает момент, когда нужно отпустить руки. Не знаю, в чьих руках я тогда останусь, — слышится за кадром голос Ганеши.

Мальчик отрывает обе руки от лестницы и повисает на ступнях ног. Секрет заключается в том, что следует раскачивать тело. Инерция от раскачивания позволит сделать шаг вперед. Каждый раз продвигаешься вперед на тридцать сантиметров из первой петли в следующую, все еще продолжая раскачиваться. Никогда не прекращай движения… постоянно продвигайся вперед.

— Думаю, наступает такой момент, когда ты должен решить, в чем твое призвание. — Снова за кадром голос Ганеши.

В этот момент с расстояния в 27 метров камера начинает приближаться к нему. Ноги калеки показывают крупным планом.

— В этот момент тебя не держат ничьи руки. Сейчас каждый гуляет по небу, — произносит голос за кадром.

Потом мы видим: повар обнаружил, чем занимается Ганеша. Он стоит совершенно неподвижно, подняв голову. И считает. В главную палатку вошли другие артисты: Пратап Сингх, Суман, клоуны-карлики, один из них все еще чистит зубы. Все смотрят вверх на мальчика и все считают. Им-то известно, сколько шагов следует сделать при исполнении номера «Прогулка по небу».

— Пусть считают другие, — произносит за кадром голос мальчика — калеки. — Я же говорю себе, что просто иду. Я не думаю, что иду по воздуху, а просто думаю, что иду. В этом заключается мой маленький секрет. Никто другой не удивится мысли, что он просто идет. Никто другой не сможет так сосредоточиться на мысли об этом. Однако для меня мысли об обыкновенном хождении очень специфичны. Я говорю себе о том, что иду и не хромаю.

«Неплохо», — подумал доктор Дарувалла. Потом надо будет показать сиену с мальчиком уже в цирковом костюме — трико, вышитое сине-зелеными блестками. Когда он, вращаясь, спускается на треугольной трапеции в свете прожекторов, сверкающие блестки отражают свет. Ганеша не должен коснуться ногами земли. Вместо этого он попадает в объятия Пратапа Сингха. Пратап поднимает мальчишку вверх под радостные крики толпы, потом убегает с арены, держа мальчика на руках, поскольку после того, как калека прошел по воздуху, никто не должен видеть, что он хромает.

«Может получиться совсем неплохо», — подумал сценарист.

После представления им удалось найти место, где шофер припарковал свою колымагу, однако самого Раму они не обнаружили. Для поездки через город к государственной гостинице четырем клиентам потребовались два рикши. Мадху и Фарук следовали за рикшей, который вез Ганешу и Мартина Миллса. Дарувалла ненавидел этих рикшей, передвигающихся на трехколесных велосипедах. Старый Ловджи как-то сказал, что трехколесный велосипед представляет такое же глупое зрелище, как и мопед, на котором сверху установлено кресло с лужайки. Однако Мадху и Ганеша наслаждались поездкой. Пока рикша раскачивался из стороны в сторону, Мадху одной рукой крепко взялась за колено доктора. Дарувалла стал убеждать себя, что это вовсе не сексуальный жест, а всего лишь детская попытка удержать равновесие. Другой рукой девочка махала Ганеше. Глядя на нее, Фарук задумался о том, что, может быть, из девочки выйдет толк и она станет артисткой.

На залепленном грязью кузове переднего рикши Фарук увидел портрет кинозвезды. Лицо немного напоминало ему Мадхури Диксит либо Джаю Прада. В любом случае это не был Инспектор Дхар. В дешевом пластмассовом окошке кузова рикши показалось лицо Ганеши. Сценаристу пришлось напомнить себе, что это — реальный Ганеша. Фарук еще раз подумал, что получается великолепное окончание. И навел его на этот вариант реальный калека.

Темные глаза мальчишки сверкали в качающемся окошке кузова рикши. Свет фонарика временами скользил по улыбающемуся лицу калеки. Даже на таком расстоянии доктору показалось, что с виду глаза мальчика выглядят здоровыми. Не видно следов гнойных выделений или тетрациклиновой мази. Видя лишь его лицо, никто не догадается, что мальчик этот — калека. Он выглядел, как счастливый, нормальный мальчик.

Как же доктору хотелось, чтобы так и было на самом деле!

Ночь десяти тысяч шагов

Перед откушенным у Мартина кусочком уха доктор вынужден был отступить. Он истратил две ампулы человеческого иммунизированного глобулина по десять миллилитров против бешенства. По половине ампулы ввел непосредственно в районы ранений: в ушную раковину, в шею и в руку. Оставшуюся часть ампулы приняла ягодица Мартина — доктор использовал ее в качестве глубокого внутримышечного укола.

Рука пострадала особенно сильно, и Дарувалла перевязал резаную рану, наложив на нее пропитанный йодом марлевый тампон. Укус должен иметь сток для гноя и заживать, начиная с внутренних пораженных поверхностей, поэтому он не стал зашивать рану. Фарук не предложил пострадавшему ничего, чтобы уменьшить его болевые ощущения: он заметил, что миссионер наслаждается болью. Однако его ограниченное чувство юмора не позволило оценить шутку доктора о том, что иезуит страдает от «стигмат, полученных от шимпанзе». Не удержавшись, Дарувалла заметил, что, судя по ранам иезуита, существо, которое укусило Фарука в Гао и способствовало его вступлению в лоно христианской церкви, было определенно не шимпанзе. В противном случае такая человекообразная обезьяна откусила бы ему всю ступню, а может быть, и всю ногу.

— Понятно… Все еще обижаетесь за свое чудо, — отозвался Мартин.

После такого обмена любезностями мужчины пожелали друг другу спокойной ночи. Фарук не завидовал участи иезуита, которому придется утихомиривать Ганешу, поскольку калека вообще не намеревался ложиться спать. Он не мог дождаться, когда наступит его первый день пребывания в цирке. Мадху, напротив, выглядела уставшей, апатичной и почти спала.

Их комнаты на третьем этаже государственной гостиницы находились рядом друг с другом. Из спальни Фарука и Мадху на балкон, покрытый птичьим пометом, выходили две стеклянные двери. В их номере имелась ванная комната с раковиной и стульчаком, однако у нее не было двери. С проволоки свисал какой-то коврик, выполнявший роль занавески, но он не доставал до пола. Содержимое унитаза можно было сливать только при помощи ведерка, которое для удобства поставили под протекавший кран. Кроме того, имелось нечто, напоминавшее душ. Из стены ванной комнаты высовывался шланг с открытым концом, без распылителя воды. В душе отсутствовала непромокаемая занавеска, однако просматривалась покатая поверхность пола, сток которой шел в дренажное отверстие. После более тщательного обследования оказалось, что дырка — временное убежище для крысы. Фарук увидел, как в дырке скрылся ее хвост. Очень близко к дыре располагалась стойка с мылом, кончики которого были обкусаны и уменьшились в размерах.

Две кровати в спальне стояли слишком близко друг от друга. Не оставалось сомнений, что внутри кишели насекомые, невзирая на пожелтевшие от времени противомоскитные сетки. Одна из них оказалась порванной. Единственное открывавшееся окно не имело защитной сетки от насекомых, и сквозь него долетало слабое дуновение ветерка. Доктор Дарувалла предложил Мадху открыть на балконе стеклянную дверь, однако она сказала, что боится, как бы внутрь не забралась обезьяна.

У потолочного вентилятора в номере оказалось только две скорости. При одной он едва двигался, не оказывая никакого эффекта. Зато на другой скорости вентилятор так крутился, что обе противомоскитные сетки просто сдувало с кроватей. Даже в основном шатре цирка было прохладнее и свежее, чем на третьем этаже государственной гостиницы. Мадху вышла из положения, первой нырнув в ванную комнату. Там она намочила полотенце, выжала его, а затем голой улеглась на лучшую постель с целой противомоскитной сеткой и накрылась полотенцем. Мадху была маленькая, но и полотенце оказалось не слишком большим. Оно едва прикрывало груди девочки, однако не могло закрыть бедра. Доктор подумал, что девочка сделала так специально.

— Я все еще хочу есть. Не было ничего вкусненького, — пожаловалась она.

— Ты хочешь десерт? — спросил Дарувалла.

— Да, что-нибудь сладкое, — ответила Мадху. Доктор прихватил термос с остатками вакцины против бешенства и иммунизированного глобулина и спустился в холл. Он надеялся, что там окажется холодильник, поскольку термос уже нагрелся. А что, если завтра Гаутама укусит еще кого-нибудь? Кунал проинформировал доктора, что шимпанзе «почти наверняка» бешеный. Бешеный он или не бешеный, однако эту обезьяну нельзя бить. По мнению доктора, лишь в самых плохих цирках бьют животных.

В холле за стойкой регистрации мальчик-мусульманин слушал по радио молитвы Куаввали и поедал мороженое. Голова его качалась в такт молитвы, а ложкой он дирижировал в воздухе между своим ртом и контейнером с мороженым. Однако мальчик сказал доктору, что это не мороженое. Предложив Дарувалле ложку, он протянул ему контейнер. Его влажное содержимое шафранового цвета по вкусу отличалось от мороженого, там чувствовалась добавка кардамона. Оказалось, это подслащенный йогурт. В холодильнике стояло много такого добра, поэтому доктор взял один контейнер и ложку для Мадху. Оставляя вакцину и иммунизированный глобулин в холодильнике, Фарук убеждал себя в том, что мальчик не перепутает их с чем-нибудь съедобным.

Когда доктор возвратился в номер, Мадху сняла с себя полотенце. Он попытался отдать ей десерт штата Гуджарат, не поднимая глаз. Вероятно, она намеренно затруднила доктору процесс передачи ложки и контейнера, притворившись, что не знает, где открывается противомоскитная сетка. Девочка голая сидела на постели, поедая подслащенный йогурт и наблюдая за тем, как Фарук раскладывал на столе все необходимое для литературного творчества.

Стол держался на ножках нетвердо. На нем в грязной пепельнице стояла толстая свеча, а рядом с противомоскитной спиралью валялся коробок спичек. Когда Фарук разложил бумагу и погладил рукой стопку чистых листов, он зажег свечу и противомоскитную спираль, после чего выключил верхний свет. На высокой скорости потолочный вентилятор будет мешать ему работать и сдувать противомоскитную сетку с кровати Мадху, поэтому Дарувалла включил вентилятор на медленную скорость. Воздух это не освежало, но доктор надеялся, что движение лопастей усыпит Мадху.

— Что вы делаете? — спросила его девочка-проститутка.

— Пишу, — отвечал Фарук.

— Почитайте мне вслух, — попросила его Мадху.

— Ты не поймешь, — откликнулся Фарук.

— А вы собираетесь спать? — спросила девочка.

— Может быть, позднее.

Фарук попытался не думать о девочке, однако не тут-то было. Она продолжала наблюдать за ним. Стук ее ложки о контейнер с йогуртом сливался со скрипом вентилятора. То, что девчонка специально разделась, угнетало доктора и вовсе не потому, что она вводила его в искушение. Гораздо страшнее оказалось то, что внезапно его захватила сама идея, греховное желание переспать с девчонкой. Он ощущал в себе едва заметное желание обладать ею, однако больше всего его возбуждало то, что она была совершенно доступна его возможным домогательствам. Внезапно он подумал, что такой откровенный грех и нечто явно безнравственное может и не иметь для него последствий, что секс с Мадху не принесет ему никакого вреда. Из этого не получится ничего плохого. По крайней мере, он не будет вспоминать это и чувствовать свою вину всю оставшуюся жизнь.

Эта счастливица не заражена СПИДом, что подтвердили анализы. Кроме того, как обычно, он путешествовал по Индии с презервативами. Мадху не та особа, которая когда-либо станет об этом рассказывать, поскольку она не болтлива. В ее теперешнем положении у нее, может быть, и не появится такая возможность. Убеждение в греховности подобных мыслей давала ему не только потерянная невинность девочки. Ни с чем подобным в жизни он не сталкивался, во всяком случае, с такой аморальностью девчонки, приобретенной ею либо в борделе, либо, что еще более ужасно, в объятиях мистера Гарга. Что бы мужчина ни предпринял в отношении этой девочки, ему не придется ни за что расплачиваться. Во всяком случае, последствия за содеянное наступят не в этой жизни, разве что придется расплачиваться угрызениями совести. Такая перспектива впервые предстала перед доктором. Он решил не думать о ней и обратился к листу бумаги.

Мадху, не переставая, следила за доктором и по движению ручки, по-видимому, догадалась, что он ускользнул из приготовленной для него ловушки. Вдобавок она доела десерт. Девчонка встала с постели, голая подошла к Дарувалле и стала смотреть через его плечо, словно пытаясь прочесть написанное. Сценарист почувствовал, как ее волосы касались его шеи и щеки.

— Прочитайте мне вот эту часть, — попросила Мадху.

Она сильнее оперлась на Фарука, потянулась и дотронулась рукой до бумаги, коснувшись последнего предложения, написанного доктором. От нее сильно пахло йогуртом с кардамоном, доктор ощущал запах увядших цветов. Возможно, это был запах шафрана.

Сценарист начал громко читать:

— «Двое носильщиков в белых халатах бегут с телом Кислотного человека, который скрючился в положении неродившегося младенца на носилках. Его лицо обезображено болью. Из места промежности все еще поднимается дымок».

— В каком положении? — переспросила Мадху после того, как заставила его прочитать предложение снова.

— В положении неродившегося младенца в утробе матери, — пояснил Дарувалла.

— А кто этот Кислотный человек? — спросила девочка-проститутка.

— Это — человек, получивший шрамы от ожога кислотой, наподобие мистера Гарга.

На упоминание имени Гарга девочка никак не отозвалась. Доктор заставлял себя не смотреть на ее голое тело, хотя Мадху все еще прижималась к его плечу. Фарук почувствовал, что там, где она прижималась, он начал потеть.

— Дымок поднимается из какого места? — задала вопрос девочка-проститутка.

— Из его промежности, — ответил сценарист.

— А где она находится?

— Ты знаешь, где она расположена, Мадху. Иди спать, — скомандовал Дарувалла.

— Волосы опять отрастают. Можете потрогать, — сказала девочка, подняв вверх руку и показывая свою подмышку.

— Я и так вижу, что они отрастают. Мне не нужно их трогать, — ответил Фарук.

— Они отрастают повсюду, — произнесла Мадху.

— Возвращайся в постель, — повторил Дарувалла. Вскоре он уловил, как изменилось ее дыхание

Девочка наконец заснула. Через какое-то время доктор подумал, что может занять другую постель. Сил у него уже не было. Но еще не сомкнув глаз, Фарук почувствовал первые укусы. Блохи или клопы? Эти твари не прыгали, подобно блохам, и были незаметны. Вероятно, клопы. Мадху явно привыкла к ним и не замечала. Прикинув, он решил попытать счастья среди птичьего дерьма на балконе. Быть может, там уже сравнительно прохладно и москитов не будет. Когда доктор вышел на свой балкон, на соседнем стоял Мартин Миллс — он даже не ложился спать.

— В моей кровате миллион каких-то тварей! — прошептал миссионер.

— В моей тоже, — признался Фарук.

— Я не представляю, как это мальчику удается спать, ведь они его кусают и ползают по нему! — Будущий священник пожал плечами.

— Вероятно, здесь на миллион тварей меньше тех, к которым он привык в Бомбее, — сказал доктор.

Ночное небо заметно светлело. Вскоре оно станет цвета чая с молоком, такого же, как и земля. На фоне серо-коричневых тонов резко бросались в глаза ослепительно белые бинты на руке миссионера, кусок марли на его ухе.

— У вас очень экзотический вид, — скосил глаза доктор.

— Лучше бы на себя посмотрели. Вы хоть немного спали? — отозвался миссионер.

Учитывая, что дети спят крепко и совсем недавно заснули, мужчины решили проехаться по городу. В конце концов, мистер Дас ведь предупредил, чтобы они не приходили в цирк слишком рано и не помешали смотреть телепередачу. Вспомнив, что сегодня воскресенье, доктор представил, как во всех палатках цирковой труппы будут показывать «Махабхарату», популярный индийский эпос, который уже больше года передавали по воскресным утрам. Девяносто три серии продолжительностью по шестьдесят минут представляли собой грандиозное путешествие к воротам неба, где заканчивается сюжет эпоса. Сериал был наиболее удачным образцом «мыльной оперы», религия представала там в виде героических дел, бесконечных проповедей, интерес зрителей поддерживался нескончаемыми перипетиями с незаконнорожденными детьми, сражениями и похищениями женщин, герои внезапно теряли зрение… Во время этих телепередач ограбления достигали рекордного числа, поскольку преступники знали, что почти каждый человек в Индии привязан сейчас к телеэкрану. Доктор Дарувалла подумал, что миссионер-христианин мог бы позавидовать этой буддийской картине.

В холле мальчик-мусульманин уже не предавался гастрономическому удовольствию под молитвенную музыку по радио — он спал. Будить его не было надобности. На подъездной дорожке к государственной гостинице оказались припаркованными с десяток трехколесных рикш. Все водители, кроме одного, тоже спали на местах пассажиров. Единственный бодрствующий рикша заканчивал молиться. Когда доктор и миссионер ехали в коляске сквозь спящий город, их окружала тишина, совершенно невозможная в Бомбее.

Рядом с железнодорожной станцией Джунагад они увидели желтую лачугу, где несколько ранних городских пташек уже брали напрокат велосипеды. Миновав плантацию кокосовых пальм, они заметили изображение леопарда — указатель входа в зоопарк. Затем рикша проехал мимо мечети, госпиталя, отеля «Ре-лиф», овощного базара, старой крепости, мимо двух храмов, двух резервуаров для воды, мимо зарослей манговых деревьев, а также дерева, которое доктор Дарувалла назвал баобабом, но Мартин Миллс с ним не согласился. Водитель повез их через тиковый лес, сказав, что здесь начало тропы для восхождения на гору Гирнар-Хилл. Дальше им следовало идти пешком. Подъем высотой шестьсот метров насчитывал десять тысяч ступенек. Рикша сказал, что на вершине они будут через два часа.

— Боже мой, почему он думает, что мы хотим за два часа вскарабкаться наверх по десяти тысячам ступенек? — спросил Фарука Мартин Миллс.

Однако узнав от доктора, что джайны считали холм священным местом, иезуит изменил свое желание.

— Но там всего лишь несколько храмов! — воскликнул Дарувалла.

Доктор представил, как священное место, вероятно, будет заполнено сидящими на корточках отшельниками, занимающимися йогой, как везде будут стоять продовольственные лотки неаппетитного вида, бегать наглые обезьяны, а обочины дороги будут являть отвратительные свидетельства человеческих испражнений… Рикша-водитель увлек их воображение, сказав, что там над ними будут кружиться орлы.

Ничто не могло остановить иезуита от богоугодного восхождения на гору. Доктор даже предположил, что рвение, которое он в это вкладывал, заменяло ему участие в мессе. На вершине они оказались уже через полтора часа, потому что будущий священник поднимался с приличной скоростью. Поблизости крутились обезьяны, что несомненно исключало все попытки отдыха. После случая с шимпанзе Мартин боялся всех животных, похожих на человекообразную обезьяну, даже если они были маленького роста.

Путешественники увидели лишь одного орла, а при спуске встретили только нескольких отшельников, поднимавшихся на верх священной горы. По случаю раннего часа большинство продуктовых палаток были закрыты. В одной они купили и выпили бутылку апельсинового сока. Доктор был вынужден согласиться с тем, что мраморные храмы на вершине выглядели очень внушительно, особенно самый большой и древний храм джайнов, построенный в двенадцатом веке.

К окончанию спуска оба мужчины совсем запыхались, а доктор Дарувалла пообещал, что умрет от боли в ногах. Он добавил, что на свете не существует религии, ради которой стоило бы взбираться вверх на десять тысяч ступенек. Его все-таки ввергли в депрессию случайные встречи на тропе с человеческими экскрементами, кроме того, все это время тревожила мысль, что водитель бросил своих пассажиров и придется возвращаться в город пешком. Если перед восхождением Фарук дал рикше слишком большие чаевые, у него не останется стимула ждать их. Если же чаевые оказались слишком маленькие, то водитель сильно обидится и уедет.

— Будет чудо, если наш водитель уже не скрылся, — подытожил он свои сомнения.

Однако рикша не только ждал их — подойдя поближе, они увидели, что водитель протирал свой экипаж.

— Вам следует воздержаться от использования слова «чудо», — сказал Фаруку миссионер, у которого бинт на шеестал развязываться из-за того, что он сильно вспотел, подымаясь на гору.

Подходило время будить детей и отвозить их в цирк. Мартин Миллс молчал до самого последнего момента и только однажды произнес то, что уже давно терзало доктора:

— Боже милостливый! Надеюсь, мы поступаем правильно, — сказал иезуит.

23. ДЕТИ ОСТАЛИСЬ ОДНИ

Не Чарльтон Хестон

Через несколько недель после того, как необычная четверка покинула государственную гостиницу в Джунагаде, в ее холодильнике все еще стояла вакцина против бешенства и ампула иммунизированного глобулина, забытые доктором. Однажды ночью мальчик-мусульманин, регулярно поедающий шафрановый йогурт вспомнил, что невостребованный сверток являлся лекарствами доктора. Все боялись до него дотронуться, однако кто-то все же набрался смелости и выбросил пакет в мусор. Что же касается носка и сандалии на левую ногу, которые мальчик-калека специально оставил в номере, то их передали в городской госпиталь, хотя казалось невероятным, чтобы кто-либо смог их использовать. Ганеша знал, что в цирке ему не пригодится ни носок, ни сандалия — ни как помощнику повара, ни как артисту в номере «Прогулка по небу».

Утром в воскресенье калека босиком проковылял в палатку инспектора манежа. Еще не было 10. 00 и мистер Дас с супругой, а с ними по крайней мере с десяток детей-акробатов, скрестив ноги, сидели на коврах, уставившись на экран телевизора. Даже поднявшись на гору Гирнар-Хилл, доктор и миссионер привели детей в цирк слишком рано. Из-за того, что их никто не поприветствовал, Мадху стало неловко. Она случайно столкнулась с более взрослой девочкой, которая тоже не обратила на нее никакого внимания. Не отрывая глаз от телеэкрана, миссис Дас помахала детям руками. Имела ли она в виду, что можно уйти, или следовало присесть? Инспектор манежа прояснил ситуацию.

— Садитесь, где хотите, — скомандовал мистер Дас.

Ганешу и Мадху сейчас же притянул к себе фильм. Они чувствовали, что «Махабхарата» — серьезная вещь. Даже нищие знали, что эту картину показывали утром в воскресенье. Зачастую они смотрели программу через окна магазинов. Люди без телевизоров тихо собирались перед открытыми окнами торговых помещений, где был телевизор, чтобы иметь возможность хотя бы слышать шум сражений и пение. Наблюдая за Мадху, доктор понял, девочки-проститутки также знали о телевизионном сериале. Лишь у Мартина Миллса вызывало недоумение явное единство интересов людей в палатке труппы. Фанатик не мог поверить, что всеобщее внимание было привлечено религиозным эпосом.

— Это популярный мюзикл? — прошептал иезуит.

— Это «Махабхарата». Веди себя тихо, — сказал ему Фарук.

— Из «Махабхараты» сделали кино'' За основу взято все произведение'' Оно, должно быть, раз в десять длиннее Библии! — изумился миссионер.

— Тссс! — прошипел в ответ доктор.

Миссис Дас снова замахала руками. В этот момент на экране показывали бога Кришну с темной кожей — воплощение Вишну. У детей-акробатов перехватило дыхание. Ганеша и Мадху застыли в неподвижности. Миссис Дас закачалась из стороны в сторону, что-то тихо напевая себе под нос. Даже инспектор манежа ловил каждое слово Кришны. За кадром раздавался плач: по-видимому, речь бога оказывала на всех сильное эмоциональное воздействие.

— Кто этот парнишка'' — прошептал Мартин Миллс.

— Бог Кришна, — прошептал в ответ Дарувалла. Руки миссис Дас снова взметнулись вверх, однако это не остановило будущего священника, слишком захваченного переживаниями. Перед самым концом серии иезуит еще раз приник к уху доктора. Миссионер почувствовал необходимость поделиться своими наблюдениями, поскольку бог Кришна напоминал ему Чарльтона Хестона.

Воскресное утро в цирке вообще было особым временем, не только из-за сериала. Единственное утро в неделю, когда дети-акробаты не отрабатывали свои номера и не учили новые. Они даже не делали упражнения для развития силы и гибкости, а занимались повседневными делами, подметали и убирали вокруг своих кроватей, а также наводили чистоту в маленькой кухне, находившейся в палатке труппы. Если от их цирковых костюмов отрывались блестки, они вынимали старые банки из-под чая, в которых хранились блестки разных цветов, и пришивали их на майки.

Когда миссис Дас знакомила Мадху с этими повседневными делами, она вела себя вполне доброжелательно. Девочки в палатке также не проявляли к ней враждебности. Одна старшая девочка, просмотрев сундуки с костюмами, вынула из них то, что могло подойти девочке-проститутке. Заинтересованная Мадху кое-что даже примерила.

Миссис Дас доверительно шепнула Дарувалле, что счастлива из-за того, что Мадху родом не из штата Керала.

— Девочки из Кералы слишком многого хотят. Они ожидают, что их все время будут хорошо кормить и давать для волос кокосовое масло, — сказала жена инспектора манежа.

Мистер Дас тоже конфиденциально поделился с доктором своими соображениями. Он считал, что у девочек из Кералы репутация темпераментных любовниц, однако этот факт не играет никакой роли из-за того, что, где бы они ни находились, эти девочки пытаются сплотить всех, а цирк — не место для коммунистических мятежей. Инспектор манежа присоединился к мнению жены, одобрив, что Мадху родом не из Кералы. Муж и жена почти в одинаковых словах успокоили доктора, разделяя общие предрассудки против людей, осмелившихся родиться в каком-нибудь другом месте, чем они сами.

Дети-акробаты не проявили недоброжелательного отношения к Ганеше — они просто его не замечали. Гораздо больше заинтересовал их забинтованный Мартин Миллс. Все слышали о нападении шимпанзе, а некоторые даже видели его собственными глазами. Тщательно перевязанные раны их взволновали, но в то же время и разочаровали, поскольку доктор отказался развязать ухо и не дал взглянуть, какой же части ушной раковины недоставало

— Сколько там не хватает? Примерно столько? — допытывался один из маленьких акробатов у миссионера.

— Не могу сказать, сам я не видел, какая часть уха откушена, — отбивался Мартин.

Этот разговор перешел в дискуссию по поводу того, проглотил ли шимпанзе Гаутама кусочек ушной раковины. И никто из детей-акробатов, как заметил доктор, не усмотрел сходства миссионера с Инспектором Дхаром, хотя индийские фильмы были неотъемлемой частью их жизни. Их интерес вращался вокруг откушенной части уха Мартина и не выходил за пределы рассуждений, съел ли шимпанзе этот кусок.

— Шимпанзе не едят мяса. Если Гаутама его проглотил, утром ему станет плохо, — утверждал самый старший мальчик.

Некоторые дети, покончив со своими повседневными обязанностями, пошли навестить Гаутаму, уговорив миссионера присоединиться к ним.

Доктор Дарувалла понял, что не следует больше задерживаться, иначе его присутствие только навредит Мадху.

— Ну, давай прощаться. Надеюсь, твоя новая жизнь будет счастливой. Пожалуйста, веди себя осторожно, — обратился доктор к девочке-проститутке.

Когда она обняла доктора за шею, он вздрогнул, подумав, что Мадху хочет его поцеловать. Однако Дарувалла ошибся — девочка хотела сказать ему что-то тихонько на ухо.

— Заберите меня домой, — прошептала девочка. Доктор стал размышлять о том, что такое «дом» и что она подразумевает под этим словом. Не дожидаясь ответа, она сама пояснила:

— Я хочу быть вместе с Кислотным человеком, — прошептала Мадху.

Так без всяких усилий девочка стала обозначать мистера Гарга словами доктора. Отведя ее руки от своей шеи, сценарист озабоченно посмотрел на девочку, пока кто-то не отвлек внимание Мадху майкой с яркими блестками: передняя часть майки была красной, а тыльная — оранжевой. В этот момент Фарук смог незаметно ускользнуть.

Чандра уже соорудил для мальчика-калеки кровать в боковой части палатки поваров. Ганеша будет спать в окружении мешков с рисом и луком, ряд металлических банок с чаем выступал в роли основы его кровати. Чтобы мальчик не скучал о доме, повар вручил ему календарь штата Махараштра, на котором богиня Парвати изображалась с сыном Ганешей — богом призраков со слоновой головой и одним бивнем.

Фарук чувствовал тяжесть в сердце, когда прощался. Он попросил у повара разрешения пройтись с мальчиком-калекой. Они пошли посмотреть на львов и тигров. До их обеда было еще далеко и большие кошки либо спали, либо вели себя очень раздраженно. Доктор и мальчик-калека прошлись затем по проходу между цирковыми палатками, где один клоун-карлик мыл голову в ведре с водой, а другой брился. Пока никто из клоунов не пытался имитировать хромоту Ганеши, хотя Вайнод предупредил мальчика о том, что так непременно будет. Они задержались перед палаткой супругов Бхагван, у входа в которую лежали на виду многочисленные ножи. Наверное, сегодня день, когда мистер Бхагван их точит. Его жена распустила длинные черные волосы, достававшие ей почти до талии.

Когда женщина из номера «Прогулки по небу» увидела калеку, она подозвала его, а доктор Дарувалла робко пошел следом. Миссис Бхагван сказала мальчишке, что каждому хромающему человеку требуется дополнительная помощь, поэтому она дает ему медальон Шриди Сай Баба. Он хранитель и святой всех людей, которые боятся упасть.

— Теперь он не будет испытывать страх перед падением, — объяснила миссис Бхагван доктору.

Женщина завязала тесемочку медальона вокруг шеи мальчика. Медальон представлял собой маленький кусочек серебра, привязанный к сыромятной ленте. Наблюдая за ней, доктор удивлялся, как незамужней женщиной она могла выполнить номер, пройдя вниз головой под куполом цирка во время месячных и не имея морального права использовать тампон. Сейчас она совершенно механически выполняла номер «Прогулка по небу», смирилась с летящими ножами мужа.

Миссис Бхагван не казалась хорошенькой женщиной, но волосы у нее были блестящими и красивыми. Правда, Ганеша не обращал внимания на волосы женщины, а посматривал внутрь ее палатки, где вдоль крыши была установлена лестница для тренировки номера «Прогулка по небу». Вожделенные восемнадцать веревочных петель! Даже миссис Бхагван не могла выполнить этот номер без тренировок. С крыши свисало другое устройство — для захвата зубами, блестевшее так же ярко, как волосы миссис Бхагван. Доктор представил, что оно еще мокрое от слюны артистки. Миссис Бхагван увидела, куда смотрит мальчишка.

— Он вбил себе в голову сумасшедшую идею и хочет быть артистом, выполняющим этот номер, — объяснил Фарук.

— Это действительно дурацкая идея, — сказала женщина, строго посмотрев на калеку.

Артистка взялась рукой за подаренный медальон и легонько потянула его к себе. Доктор Дарувалла отчетливо увидел ее руки, большие и сильные, как у мужчины. Ему стало неприятно — они заставили его вспомнить руки второй миссис Догар, то, как они нервно шарили по скатерти на столе, похожие на лапы тигра.

— Даже Сай Баба не спасает артиста под куполом от падения, — сказала Ганеше миссис Бхагван.

— Тогда что же спасает вас? — спросил ее мальчик.

Артистка показала им свои ноги. Под длинной юбкой сари ее голые ноги оказались до странности грациозными и даже хрупкими по сравнению с руками. Однако верх ступни и передняя часть лодыжки были настолько стертыми, что нормальная кожа там исчезла. Эти места покрывали шрамы, морщины и трещины.

— Вот, потрогай ноги. И вы тоже, — обратилась миссис Бхагван к мальчику и доктору.

Дарувалле никогда не доводилось дотрагиваться до слона или носорога. Он лишь в воображении представлял их крепкую кожаную шкуру. Доктор тут же профессионально решил, что порекомендует миссис Бхагван пользоваться каким-нибудь лосьоном или кремом и накладывать их на свои бедные ноги, чтобы прошли эти страшные трещины. Однако вовремя сообразил: если кожа на ногах заживет, то образуются мозоли, а с ними актриса перестанет ощущать касание веревочной петли к стопе. Растрескавшаяся кожа вызывала у нее боль, но эта же боль была для нее сигналом, говорящим о том, что ноги безопасно помешены в петли и все идет правильно. Без такой боли миссис Бхагван останется только ее зрение. А для такого номера два источника информации о происходящем — боль и зрение — оказывались лучше, чем один.

Ганешу, казалось, не смутили ни ноги артистки, ни прикосновение к ним. Глаза его заживали и с каждым днем прояснялись. Теперь наполненный ожиданием взгляд калеки, излучая свет надежды, свидетельствовал о его несокрушимой вере в свое будущее. Он был убежден, что сможет ходить вверх ногами под куполом цирка. Одна его нога для этого уже готова. Дело остается за тем, чтобы подготовить и вторую.

Иисус на стоянке автомобилей

Гаутама просто сошел с ума, увидев миссионера, поскольку бинты на нем оказались даже белее его кожи. К тому же кокетливая Мира высунула свою длинную руку сквозь прутья клетки, словно просила Мартина обнять ее. Гаутама ответил на это тем, что с силой пустил струю мочи в направлении миссионера. Мартин справедливо полагал, что ему лучше уйти, а не стоять и провоцировать другие обезьяньи выходки, однако Кунал попросил, чтобы иезуит остался. Дрессировщик решил проучить Гаутаму. Чем более бился шимпанзе, видя миссионера, тем сильнее избивал его Кунал. По мнению Мартина, психологическая основа обучения Гаутамы имела изъяны, однако иезуит подчинился инструкциям дрессировщика.

В клетке обезьяны имелась старая покрышка со стертой резиной, которая раскачивалась на веревке. В гневе Гаутама швырял эту покрышку на стенки клетки, потом ловил ее и вонзал свои зубы в резину. В ответ Кунал совал сквозь прутья бамбуковый шест и бил им шимпанзе. Мира в это время перекатывалась на спине.

Когда доктор Дарувалла нашел миссионера, Мартин Миллс стоял с потерянным видом, наблюдая за драмой шимпанзе. Выглядел он столь виноватым и готовым к компромиссу, будто сам являлся преступником.

— Боже мой, почему вы здесь, почему не уходите? Тогда он быстро успокоится, — сказал доктор.

— Именно так я и думаю, однако дрессировщик попросил меня остаться, — объяснил иезуит.

— Он тренирует вас или шимпанзе? — спросил Фарук Мартина Миллса.

Прощание миссионера с Ганешей проходило под аккомпанемент криков и завываний шимпанзе-расиста. Вряд ли такая встряска прибавила Гаутаме жизненного опыта. Двое мужчин пошли вслед за Раму к его машине. Они продвигались мимо клеток с сонными Или ворчащими львами, с такими же безвольными и невеселыми тиграми. Бесшабашный водитель провел пальцем по прутьям клетки этих крупных кошек. Сразу же высунулась наружу лапа с выпушенными когтями, однако Раму успел отдернуть руку.

— Еще час до вашего обеда, целый час! — пропел Раму львам и тиграм.

Казалось, их отъезд из цирка «Большой Голубой Нил» сопровождают одни издевательства и даже подчеркнутая жестокость. Доктор Дарувалла бросил взгляд на удалявшуюся фигуру мальчика-калеки. Прихрамывая, Ганеша возвращался к палатке поваров. Судя по его походке, правая пятка берет на себя нагрузку, в два-три раза превышающую вес мальчика. Подобно стопе кошки или собаки, сустав и пятка его правой стопы никогда не касались земли. Неудивительно, что мальчишка загорелся ходить вверх ногами под куполом цирка.

Жизнь Фарука и Мартина снова оказалась в руках Раму. Они ехали в аэропорт и видели все детально — и мертвые тела животных вдоль дороги, и то, как они чудом не увеличивали число жертв среди пешеходов. И в этот раз доктор Дарувалла попытался переключить свое внимание и не видеть, как Раму ведет машину. Однако сейчас он сидел рядом с водителем, где, вдобавок, отсутствовал ремень безопасности. Мартин прислонился к задней части этого сиденья, свесив голову через плечо Фарука и закрывая собой зеркало заднего вида, однако Раму ни разу им не воспользовался — его совсем не волновало, что там сзади.

Джунагад был известен тем, что отсюда туристы посещали лес Гир с единственными местами обитания азиатского льва. Раму спросил доктора, видели ли они этот лес. Мартин Миллс захотел узнать, о чем они говорили на языке чинди и диалекте марагхи. Доктор одновременно пытался перевести ему слова Рамы и представлял себе, какая это длительная поездка. Миссионер выразил сожаление по поводу того, что они не увидели львов из леса Гир. Быть может, им удастся побывать там, когда они возвратятся, чтобы повидать детей. Доктор подозревал, что к тому времени цирк будет давать представление уже в другом городе.

Раму сообщил, что городской зоопарк имел несколько азиатских львов. Они могут и на львов взглянуть, и успеть на свой рейс в Раджкоте. Фарук мудро отклонил такую идею. Он знал, что любое отклонение от их маршрута заставит Раму прибавить скорость.

Оставалась дискуссия по творчеству Грэхема Грина, но она не настолько отвлекала внимание доктора, как он себе это представлял. Доктора совершенно не устраивала позиция иезуита, который предложил «интерпретацию с католической точки зрения» произведения «Суть дела». Она привела его в бешенство. Дарувалла высказал резкое сомнение по поводу того, что роман, даже целиком посвященный вопросам веры, такой как «Сила и слава», можно оценивать с использованием только «католических терминов». Доктор процитировал по памяти отрывок, который ему всегда нравился.

— «В детстве всегда имеется такой момент, когда открывается дверь и внутрь запускается будущее». Может быть, — кипел Фарук, — вы расскажете мне, что в этой фразе специально относится к католицизму?

Будущий священник переменил тему разговора.

— Давайте помолимся за то, чтобы дверь открылась и впустила будущее для наших детей в цирке! — предложил иезуит.

Какой же подлый ум у этого миссионера! Фарук больше не осмелился задавать вопросы о его матери. Даже вождение Раму не пугало его так, как возможность услышать еще одну историю о Вере. Фарука больше заинтересовали гомосексуальные наклонности брата-близнеца Дхара, поскольку они вплотную подводили его к загадке, были ли такие же наклонности у Джона Д? Доктор Дарувалла не чувствовал уверенности, сможет ли он заставить брата-близнеца говорить на такую тему, хотя ее легче обсудить с Мартином, чем с Джоном Д.

— Вы рассказывали, что влюбились в мужчину и что в конце концов ваши чувства к нему уменьшились, — решился он.

— Это верно, — сквозь зубы произнес будущий священник.

— Можете ли вы назвать какой-нибудь случай или конкретный эпизод, который бы это показал? Убедил вас в том, что пришел конец вашей страстной увлеченности. Что заставило вас поверить, что вы преодолели подобное искушение и можете стать священником? — Фарук задавал вопросы, зная, что они — всего лишь хождение вокруг да около. Однако с чего-то надо было начинать.

— Я увидел, как Христос переживал за меня, увидел, что Он меня никогда не покидал.

— Вы имеете в виду, что вам было видение?

— Что-то в этом роде, — загадочно ответил ему иезуит. — В это время мои отношения с Христом находились в весьма плачевном состоянии, поэтому я принял довольно циничное решение. Самое большое малодушие и неспособность к сопротивлению не сравнятся с таким пораженчеством, какое представляет собой фатализм. Стыдно признаться, однако я был полным фаталистом, — сказал Миллс.

— Так вы по-настоящему увидели Иисуса Христа, не так ли? — спросил его доктор.

— На самом деле это была только статуя Иисуса, — признался миссионер.

— Вы имеете в виду, что она была настоящей? — снова спросил Фарук.

— Разумеется, настоящей. Она стояла в самом конце автомобильной стоянки в школе, где я преподавал. Я видел ее каждый день, фактически, дважды в день. Это была статуя Христа в его типичной позе.

Фанатик поднял обе ладони к небу, демонстрируя позу соискателя ученой степени в Оксфордском университете.

— Христос на автостоянке! Звучит достаточно безвкусно, — заметил Дарувалла.

— Статуя не имела никакой художественной ценности, — ответил иезуит.

— Тогда как же все случилось? Даже не представляю, — пробормотал Фарук.

— Ну, однажды вечером я задержался в школе, потому что занимался постановкой пьесы, какого-то мюзикла, не помню его названия. А этот мужчина, к которому меня так сильно тянуло… он также задержался. Его машина не заводилась, у него была ужасная колымага. Он попросил меня довезти его до дома.

— Угу, — произнес доктор Дарувалла.

— Как я говорил, мои чувства к нему уже притупились, однако у меня все еще не было иммунитета к его привлекательности. А тут его доступность оказалась вдруг явной до боли. Вы понимаете, что я имею в виду? — спросил миссионер.

— Разумеется, понимаю. Что же произошло? — Доктор вспомнил свою тревожную ночь с Мадху.

— Произошло то, что я имел в виду, когда говорил о цинизме. Я был в таком фатальном состоянии, что решил ответить, если этот мужчина сделает хоть малейшее движение в мою сторону. Сам бы я не стал делать этого, но знал, что ему я отвечу, — произнес будущий священник.

— И что сделали вы? Что сделал о н? — спросил доктор.

— Я не смог найти свою машину. Автостоянка была большая, но я помнил, что всегда старался припарковаться рядом с Христом, — рассказывал иезуит.

— Вы имеете в виду статую.

— Разумеется, я говорю о статуе. Машину я поставил прямо перед ней, но когда я наконец ее отыскал, было уже так темно, что я ее не видел, даже сидя в самой машине. Однако мне совершенно точно было известно, где находился Христос. Момент оказался очень смешным. Я ждал, когда этот мужчина меня коснется, но в то же время всматривался в темноту, в то самое место, где находился Христос, — произнес миссионер.

— Так этот парень дотронулся до вас? — допытывался Фарук.

— До того, как у него появилась такая возможность, я включил фары. И появился Христос. Он очень ярко выступал в свете фар и стоял совершенно в том месте, как я и представлял, — продолжил Миллс.

— А где еще она могла быть? Разве у вас в стране статуи передвигаются с места на место? — воскликнул доктор Дарувалла.

— Вы преуменьшаете значение концентрации внимания на статуе. Она была просто объектом, а я чувствовал присутствие Бога. Я чувствовал свое единение с Ним, а не со статуей. Тогда мне дано было это почувствовать — что означает для меня вера в Христа. Даже в полной темноте, в ожидании чего-то ужасного. Он находился рядом и не покинул меня. Я все же мог его видеть, — сказал иезуит.

— Я думаю, что не отойду от темы нашего разговора, но одно дело — ваша вера в Христа и совсем другое — желание стать священником. Как от Иисуса на автостоянке вы пришли к желанию стать священником? — спросил Фарук.

— Да, это совершенно другая тема, — согласился Мартин.

— Эту часть я и не понял. — Фарук наконец вышел на то, что он так долго планировал. — И это стало концом всех подобных желаний? Я имею в виду, ваша гомосексуальность еще когда-нибудь проявлялась в отношении кого-то?

— Гомосексуальность'' — изумился миссионер. — Об этом и речи нет. Я не гомосексуалист и не гетеросексуал. Я просто не имею сексуальности, больше не имею ее.

— Продолжайте, пожалуйста. Если вас в п р о ш-л о м что-то сексуальное привлекало, оно имело гомосексуальную основу, не так ли? — спросил доктор.

— Это неадекватный вопрос. Дело не в том, что у меня отсутствуют такие чувства, а в том, что я сопротивляюсь сексуальной привлекательности людей. У меня нет в этом проблем сейчас и не будет их в будущем, — ответил иезуит.

— Однако вы сопротивляетесь именно гомосексуальным наклонностям, не так ли? Я имею в виду, что мы можем порассуждать на эту тему. Вы же можете порассуждать? — задал вопрос Фарук.

— Я не рассуждаю на темы, касающиеся моих обетов, — произнес Миллс.

— Простите, но если бы вы по какой-либо причине не стали священником, тогда бы вы стали гомосексуалистом? — не отступал доктор.

— Однако вы упрямый человек! — беззлобно упрекнул его Мартин Миллс.

— Я упрямый? — заорал доктор.

— Я не гомосексуалист и не гетеросексуал. Эти термины совсем не обязательно относятся к намерениям, не так ли? У меня такие намерения прошли, — мягко заявил иезуит.

— Прошли? Полностью? Вы это хотите сказать? — стал задавать новые вопросы Дарувалла.

— Хватит, пощадите! — воскликнул Мартин.

— Вы превратились в человека с неопределенными сексуальным признаками из-за встречи со статуей на автомобильной стоянке? Тем не менее вы отвергаете возможность того, что меня укусил призрак! Я правильно следую вашей аргументации? — Фарука трудно было остановить.

— Я не верю в призраки, — ответил иезуит.

— Но вы верите в то, что ощутили единение с Христом! Вы чувствовали присутствие Бога на автомобильной стоянке! — заорал Фарук.

— Думаю, наша беседа отвлекает водителя, особенно если вы будете так повышать голос. Быть может, обсудим проблему после того, как невредимыми доедем до аэропорта? — предложил миссионер.

До Раджкота оставалось ехать около часа, через каждые несколько километров Раму избегал катастрофы. Потом им предстоит ожидание в аэропорту. Потом, что вполне вероятно, задержится рейс, потом, возможно, они полетят. В воскресенье после обеда или вечером из аэропорта Санта-Круз до Бомбея они могут добираться минут сорок пять или час. Хуже всего, что это воскресенье особое. На календаре значилось 31 декабря 1989 года, однако и доктор, и миссионер совсем забыли, что это канун Нового года.

Празднование юбилея миссии Святого Игнатия было запланировано на первый день Нового года, о чем миссионер тоже забыл. В спортивном клубе Дакуорт, где царило нехарактерное для этого заведения веселье, на новогоднюю вечеринку следовало надеть черный галстук. В клубе планировались танцы под оркестр и умопомрачительный ужин с шампанским редчайшей марки, что случалось всего раз в году. Ни один член клуба в Бомбее не пропускал новогоднюю вечеринку.

Джон Д и заместитель комиссара полиции Пател знали наверняка, что Рахул тоже придет, поскольку мистер Сетна уже предупредил их об этом. Большую часть дня они провели, репетируя то, что скажет Инспектор Дхар, когда станет танцевать со второй миссис Догар. Джулия выгладила смокинг мужа, который потребовалось долго проветривать на балконе, чтобы избавиться от запаха таблеток против моли. Однако сам доктор ни о чем этом не думал. Все его внимание сосредоточилось на оставшейся до Раджкота дороге, на полете в Бомбей. Если у него не было больше сил переносить болтовню Мартина, то следовало самому предложить тему разговора.

— Вероятно, нам следует говорить о чем-нибудь другом, причем на полтона ниже, — предложил Дарувалла.

— Как вам будет угодно. Обещаю, лично я буду говорить потише, — с удовлетворением согласился миссионер.

Что же выбрать? Фарук лихорадочно пытался вспомнить какую-нибудь длинную историю о себе, настолько длинную, что он сможет говорить и говорить, не переставая, заставив миссионера молчать и не вступать в пререкания.

«Я знаю вашего брата-близнеца», — может сказать доктор, приступая к очень длинной истории из его жизни. И тогда Мартин Миллс заткнется! Однако как и прежде, Фарук чувствовал, что не он должен рассказывать эту историю. Пусть все решит Джон Д.

— Ну, тогда я придумаю, о чем поговорить, — произнес будущий священник. Он вежливо ждал, когда Дарувалла заговорит.

— Очень хорошо, начинайте, — согласился доктор.

— Думаю, вам не следует устраивать охоту на ведьм в поисках гомосексуалистов: Сейчас этого нельзя делать, поскольку в обществе очень настороженно реагируют на любые проявления ненависти к гомосексуалистам, даже если это и не имеет к ним прямого отношения. Что вы в конце концов имеете против них? — начал иезуит.

— Я лично не чувствую никакой предвзятости к гомосексуалистам и не испытываю к ним ненависти, — резко ответил Дарувалла. — К тому же вы не переменили тещ разговора, как обещали, — добавил он.

— А вы так и не перестали повышать голос, — нашелся Мартин.

«Маленькая Индия»

В аэропорту Раджкота проверка системы громкоговорящей связи дошла до того, что начали применять новый текст. Демонстрировались уже более развитые способности счета.

— Одиннадцать, двадцать два, тридцать три, сорок четыре, пятьдесят пять, — без устали перечислял тот же голос.

Невозможно предсказать, куда дальше пойдет процесс проверки громкоговорителей. Имелись слабые признаки, что он будет длиться бесконечно. Голос, лишенный всяких эмоций, вел счет так, будто это говорил робот, отчего Дарувалла подумал, что сойдет с ума. Фарук решил, что лучше он возьмет на себя роль рассказчика вместо того, чтобы слушать по радио все эти числительные или переживать иезуитские провокации Мартина Миллса. Эту историю, действительно с ним случившуюся, никогда раньше он не рассказывал, и сейчас, вспоминая ее, почувствовал, как ему больно. Нет, даже настоящим историям необходима редакторская правка, они от этого только выигрывают. И пусть миссионер не думает, что доктор ненавидит гомосексуалистов. Лучший друг его по работе в Торонто был им — Гордон Макфарлейн.

К сожалению, сценарист приступил к рассказу не с того, что было нужно. Доктору Дарувалле следовало начать с момента их знакомства с доктором Макфарлейном, включая и тот случай, когда они обсуждали неправильное употребление слова «голубой». Ему надо было рассказать, что они в общем согласились с открытиями дружка Макфарлейна, «голубого» генетика. наблюдения которого относительно биологической основы гомосексуальности также оказались интересными. Если бы доктор Дарувалла начал рассказ с обсуждения этой темы, он бы не настроил против себя Мартина Миллса. Однако в аэропорту Раджкота доктор совершил ошибку, когда стал описывать Макфарлейна так, будто он находился на заднем плане этой истории, будто являлся лишь второстепенным персонажем, а не другом, о котором Фарук часто вспоминал.

И Дарувалла обратился к другому сюжету о том, как его пытался похитить сумасшедший водитель такси. Опыт создания приключенческих фильмов заставил Даруваллу приступить к нему с самого дикого происшествия, которое он мог придумать, а в данном случае — которое он мог вспомнить. Рассказ о надругательстве над человеком с другим цветом кожи заставил миссионера сделать неправильные выводы. Он подумал, что дружба Фарука с Гордоном Макфарлейном была лишь второстепенным следствием того, что в Торонто к нему плохо относились из-за его происхождения. Такая история была совершенно неподходящей. Фарук попытался показать в ней, как плохое отношение к его цвету кожи в Канаде еще более укрепило дружбу с гомосексуалистом, знавшим дискриминацию другого рода.

Той весной в пятницу многие коллеги Фарука уехали из офисов сразу после обеда, поскольку они жили в коттеджах за городом. Дарувалла с женой оставался в Торонто, ибо их второй дом находился в Бомбее. Он отменил прием больных, поэтому мог уехать домой раньше. Если бы он задержался, пришлось бы просить Макфарлейна подвезти его к дому или брать такси. Субботы и воскресенья Мак тоже проводил в Торонто, поэтому в пятницу у него не было причины торопиться.

Час пик еще не наступил, и Фарук подумал, что ему лучше немного пройтись, а потом остановить на улице такси. Лучше всего сделать это возле музея. В течение ряда лет он избегал метро — после неприятного инцидента на расовой почве. К сожалению, из редко проезжавших машин ему тоже кричали разные гадости. Никто не называл его персом: в Торонто лишь немногие знали, что такое перс. Чаще всего он слышал другое:

— Пакистанский ублюдок! Индийская сволочь! Бабуин! Убирайся домой! — кричали ему из разных машин.

Из-за светло-коричневой кожи и очень черных волос людям было трудно определить его этническую принадлежность. Он не выглядел, как настоящий индиец. Иногда его называли арабом, а дважды — евреем. Персидские предки сделали его в представлении людей выходцем с Ближнего Востока. Однако что бы ни кричали эти люди, они знали: это иностранец и он другой расы.

Однажды его даже обозвали макаронником, приняв за итальянца, и он удивился, что за идиот спутал его с итальянцем? Теперь он знал, что кричавших заботила вовсе не его национальность — он просто не был одним из них. Его унижали как «цветного эмигранта», не вдаваясь в детали внешности.

Он перестал пользоваться метро после случая с тремя подростками. Вначале они не казались ему угрожающими, если не считать того, что специально сели возле него, хотя вокруг было много свободных мест. Но они устроились так: двое сели у него по бокам, а третий — напротив через проход. Мальчишка слева толкнул его локтем в руку.

— Мы заключили пари. Кто вы по профессии? — спросил он.

Позже Дарувалла понял, почему он сразу не воспринял подростков как угрозу — из-за их фирменных школьных курток и галстуков. После инцидента он мог бы сообщить все администрации их школы, однако не стал этого делать.

— Я спросил, кто вы по профессии? — повторил мальчишка.

Лишь в этот момент Фа рук почувствовал угрозу.

— Я — врач, — ответил он.

У подростков по боками был очень враждебный вид. Его спас мальчик, сидевший в ряду напротив.

— Мой папа — тоже доктор, — тупо заметил мальчик.

— И ты собираешься стать врачом'' — спросил его Фарук.

Двое других встали и потащили за собой третьего.

— … твою мать, — выкрикнул Фаруку первый мальчишка, однако доктор понял, что эта бомба не причинит ему вреда, поскольку она уже разряжена.

После этого он перестал ездить в метро, но вскоре неприятное происшествие потеряло свою значительность. Новый инцидент начался так, что Фарук не мог вспомнить, подъехал к нему водитель такси до или после перекрестка между университетом и улицей Джерард.

Он только что вышел из госпиталя и о чем-то думал. Интересно то, что он запомнил — в салоне уже сидел пассажир и этот человек находился на переднем сиденье.

— Не обращайте на него внимание. Это мой друг, которому нечего делать, — сказал ему водитель.

— Я не плачу по счетчику, — произнес приятель водителя.

Позже Фарук припомнил, что машина не принадлежала к тем таксомоторным фирмам, куда он часто звонил, заказывая машину. Вероятно, это было так называемое «цыганское такси».

— Я спрашиваю, куда вам ехать? — спросил таксист Даруваллу.

— Домой, — ответил Фарук.

Ему пришло в голову, что не стоит сейчас объяснять, как он планировал немножко пройтись пешком. Вот стоит такси. Почему бы не сесть в него?

— А где находится дом? — спросил приятель водителя с переднего сиденья.

— На улице Рассел-Хилл, севернее собора Сент-Клер. Как раз на север от Лонсдейла, — ответил доктор. — Дело в том, что вначале я хотел заехать в магазин за пивом, а потом уже домой, — добавил он.

— Садитесь, если хотите, — предложил водитель. Доктор не почувствовал беспокойства, пока не уселся на заднее сиденье и такси не поехало. Дружок на переднем сиденье один раз отрыгнул, и водитель засмеялся. Солнцезащитный козырек перед приятелем таксиста оказался поднят кверху, а дверца у бардачка отсутствовала. Фарук не мог вспомнить, туда ли помешает удостоверение водитель такси, или устанавливает его на разделительное стекло из плексигласа между передним и задним сиденьем. И сам этот разделитель из плексигласа выглядел необычно, поскольку у большинства таксистов в Торонто он не установлен.

Итак, водительское удостоверение в такси отсутствовало, а машина уже ехала слишком быстро, чтобы доктор мог из нее выпрыгнуть. «Может быть, удастся сделать это при красном свете», — подумал Фарук. Однако им ни разу не встретилось светофора с красным светом, а когда они к нему подъехали, то водитель не остановил машину. В этот момент дружок таксиста с переднего сиденья повернулся лицом к Фаруку.

— Так, где твой настоящий дом? — спросил он.

— На улице Рассел-Хилл, — повторил Дарувалла.

— А раньше ты где жил, ослиная ж.. ?

— Я родился в Бомбее, но уехал из Индии подростком. Я гражданин Канады, — произнес Фарук.

— Разве я тебе не говорил? — сказал водитель приятелю.

— Давай отвезем его домой, — произнес дружок. Таксист взглянул в зеркало заднего вида и сделал резкий поворот на 180 градусов, отчего Фарука ударило в дверь.

— Мы покажем тебе, где твой дом, бабуин, — пообещал водитель.

Доктор не мог убежать — ни когда они медленно ехали в потоке машин, ни когда останавливались на красный свет — он слишком боялся сделать это. На большой скорости водитель нажал на тормоза, и голова доктора ударилась о плексигласовое стекло, его вжало в сиденье. Фарук почувствовал тяжесть в сразу же набухшей шишке. Когда он легонько дотронулся до распухшей брови, кровь уже стекала ему в глаз. Ощупав рану, доктор подумал, что придется зашивать ее четырьмя, а может, даже шестью стежками.

Район «Маленькой Индии» тянется вдоль улицы Джерард от улицы Коксуел до Хайаота. Некоторые говорят, что этот район идет дальше, до улицы Вудфилд. Однако все соглашаются с тем, что у Гринвуд район «Маленькой Индии» кончается. Но даже в этом районе проживания индийцев полным-полно китайцев.

Такси остановилось напротив овощного магазина на пересечении улиц Джерард и Коксуел. Вряд ли было простым совпадением и то, что по диагонали от овощного магазина находилась Канадская служба этнической иммиграции. В этом месте приятель таксиста грубо вытащил Фарука с заднего сиденья машины.

— Сейчас ты приехал домой. Лучше оставайся здесь, — рявкнул приятель водителя.

— Но все же, бабуин, возвращайся в Бомбей, — добавил таксист.

Отъезжающую машину доктор увидел лишь одним глазом. Он настолько обрадовался, освободившись от этих убийц, что совсем не запомнил, было ли такси красное, а, быть может, красное с белым. Но даже если бы Фарук увидел фамилию водителя или номер машины, вряд ли бы он вспомнил их.

Большинство торговых заведений в районе «Маленькой Индии» по пятницам не работало. Скорее всего, никто не видел, как доктора вытолкнули из такси. Никто не подошел к нему, хотя у него текла кровь и он был явно не в своей тарелке, этот маленький человечек с проступающим брюшком, который судорожно держал в руках врачебный чемоданчик. Из разбитой брови сочилась кровь, попадая на белую рубашку под черным костюмом. Фарук двинулся вперед. В весеннем воздухе на тротуаре болтались на веревке какие-то вещи. Впоследствии Фарук старался припомнить названия тех мест. Салон вышивки Пинди? Магазин одежды Нирма? Потом он увидел еще один овощной магазин. Может быть, он назывался «Синг фарм»? Объявление на объединенном молельном доме сообщало, что по воскресеньям вечером это заведение работало как индийский храм «Шри Рама». В рекламе ресторана на углу улиц Крейвен и Джерард он машинально прочел, что здесь работают «специалисты индийской кухни». Фарук увидел знакомую рекламу любимого пива, другое объявление обещало встречу в кинофильме с азиатскими суперзвездами.

Доктор Дарувалла никогда не бывал в «Маленькой Индии». Казалось, выставленные в витринах магазинов манекены в сари издевались над ним. У Фарука здесь не было никаких близких друзей. Родители-персы привозили к нему на прием своих детей, основываясь на его явно персидской фамилии в телефонном справочнике. Как он здесь очутился? Что происходит? Даруваллу поразил один манекен — женщина-блондинка, одетая в сари, выглядела так, будто потеряла ориентировку в этой жизни, как и сам доктор.

Кто-то уставился на него из окна ювелирного магазина «Раджа», вероятно, заметив, что доктор залит кровью. На улице Джерард он прошел южноиндийский вегетарианский ресторан, расположенный на повороте улицы Ашдейл. На магазине «Чаат Хат» объявление перечисляло индийские сладости, включая «все виды кулфи, фалюда и паана». Рекламная вывеска ресторана «Бомбей Бхель» сообщала, что «для настоящих спортсменов подается суперкрепкое пиво „Тандерболт“, от которого человек ощущает возбуждение».

В овощном мягазине «Шри Гросериз» связки корня имбиря не помешались за прилавком и лежали даже на тротуаре. Доктор долго разглядывал вывеску индийского театра и магазин «Шелковый кокон».

На углу улиц Джерард и Вудфилд в мастерской «Дж. С. Аддисон» Фарук увидел сказочную медную ванну с кранами, украшенными орнаментом в форме голов рычащих титров. Ванна очень напоминала ту, в которой он еще маленьким мылся в доме на улице Ридж-роуд в районе Малабар-Хилл. Глядя на выставку медных раковин, канализационных труб и других вещей для ванной в викторианском стиле, доктор Дарувалла заплакал. Внезапно он осознал, что какой-то человек, озабоченно глядя ему вслед, вышел из магазина на тротуар.

— Вы ранены, можно вам помочь? — спросил человек, по виду не похожий на индийца.

— Я сам доктор. Пожалуйста, просто вызовите мне такси. Я знаю, куда ехать, — ответил Дарувалла.

Такси отвезло его в госпиталь для детей.

— Вы уверены, что вам нужно именно в детский госпиталь? Мне кажется, вы не очень-то похожи на больного ребенка, — сказал темнокожий таксист, родом из западных районов Индии.

— Я доктор и здесь работаю, — пояснил Фарук.

— Кто вас избил, мистер'' — спросил водитель.

— Два парня, которым не нравятся такие люди, как я или вы, — ответил ему доктор.

— Я знаю таких людей. Они везде, мистер, — сказал таксист.

Дарувалла с облегчением узнал, что его секретарь и медицинская сестра уже ушли. В офисе у него всегда висела одежда на смену. Она пригодится, после того как он зашьет рану. Грязную рубашку он выбросит, а костюм попросит сдать в чистку.

Осмотрев рваную рану на брови и глядя в зеркало, Дарувалла обрил ее по краям. Это оказалось несложно. Затем сделал себе укол прокаина и подготовил нить для наложения шва, однако понял, что с этим сам не справится. Фарук позвонил в офис Макфарлейну и сказал его секретарю, чтобы доктор задержался, если он уже готов уйти домой.

Вначале он хотел представить картину, будто ударился головой из-за безответственности водителя такси, поскольку резкое торможение бросило его лбом на плексигласовое стекло между сиденьями. Хотя такой вариант был правдой или частичной правдой с умолчанием деталей, голос мог его выдать. Кроме того, что делать с лицом, которое все еще отражало страх, обиду и гнев.

— Кто это тебя так отделал, Фарук? — спросил его Мак.

И доктор рассказал Макфарлейну все целиком, начиная с инцидента в метро с тремя подростками и криков из проезжающих машин. К тому времени, когда Мак зашил рану, наложив пять стежков шва, Фарук употребил выражение «цветной иммигрант» больше, чем до этого он использовал его даже в разговорах с Джулией. Доктор никогда не расскажет жене о случае в районе «Маленькой Индии». Он достаточно успокоился, рассказывая все это Макфарлейну.

У его друга имелись свои истории. Хотя его ни разу не избивали, однако многократно запугивали. Среди ночи его будили звонками и угрожали, поэтому он три раза менял телефонный номер. Не оставляли его в покое и в офисе, из-за чего уволились два его секретаря и одна медицинская сестра. Изредка под дверь кабинета неизвестные подбрасывали письма или записки. Были ли это родители его бывших пациентов или врачи детского госпиталя, а, может быть, и просто сослуживцы?

Мак помог Фаруку отрепетировать, как он преподнесет «несчастный случай» жене. О водителе такси лучше ничего не говорить. Они остановились на таком варианте: какая-то женщина-индианка выскочила из кювета, не посмотрев по сторонам, и водителю не оставалось ничего другого, как резко нажать на тормоза. В происшествии виновата женщина, которая ничего не соображала. Как только Фарук обнаружил рану и кровотечение, он попросил водителя отвезти его обратно в госпиталь. На его счастье Макфарлейн еще находился там и зашил ее. Только пять стежков Белая рубашка совсем испорчена, а о костюме ничего нельзя сказать до тех пор, пока его не получат из химчистки.

— А почему нельзя рассказать Джулии о том, что произошло? — спросил Мак.

— Она во мне разочаруется, поскольку я ничего не предпринял, — признался Фарук

— Сомневаюсь в этом, — произнес Макфарлейн.

— Я плохо себя чувствую, оттого что бездействовал, — сдался Фарук.

— С этим уже ничего не поделаешь, — откликнулся Мак.

По дороге домой доктор Дарувалла спросил Макфарлейна о его работе в приюте для больных СПИДом, который открыли в Торонто.

— Я там всего лишь доброволец, — разъяснил ему Мак.

— Но вы все же доктор. Я имею в виду, там, должно быть, интересно работать. А что конкретно делает в приюте ортопед?

— Ничего. Там я не доктор, — ответил Мак.

— Но вы же всюду врач! И там есть пациенты с сильными воспалениями. Мы же знаем, что следует делать с воспалениями и нарывами. А разве не нужно делать обезболивающие уколы? — спросил Дарувалла.

Фарук имел в виду морфий, этот великолепный наркотик, препятствующий всяким сигналам о боли, в том числе сигналам о боли в легких. А разве не по причине их отказа столько трагичных случаев в приюте? Разве морфий не используется там особо часто?

— А как в отношении анемии мускулов у лежачих больных? Разумеется, вы можете показать родственникам пациентов, как делать физические упражнения, лежа в постели, или раздавать теннисные мячи, чтобы они их сжимали, — добавил Фарук.

В ответ Макфарлейн только рассмеялся.

— В приюте свои врачи, специализирующиеся по СПИДу. И там я не работаю как врач. Мне просто нравится быть добровольным помощником, — сказал он.

— А как же катетеры? Они всегда засоряются. Кроме того, у больных воспаляются поры на коже, — снова начал Фарук, но уже угасшим голосом. Только он принялся рассуждать, возможно ли прочистить катетеры, применяя антикоагулянт, как Макфарлейн его прервал.

— Там я не выполняю никакой работы, требующей врачебного образования.

— Тогда чем же ты там занимаешься. Мак?

— Во время одного ночного дежурства я стирал белье. В другой раз пришлось отвечать на телефонные звонки.

— Но это может делать каждый! — воскликнул Фарук.

— Разумеется, каждый доброволец может это, — подтвердил Макфарлейн.

— Но, допустим, у пациента приступ. Возможно, приступ инфекционной болезни. Что ты тогда делаешь? Вводишь ему внутривенно валиум?

— Я звоню по телефону врачу, — ответил Гордон.

— Ты меня разыгрываешь! А если у пациента выскочили трубочки для принудительного кормления. Что делать тогда? У вас своя аппаратура для получения рентгеновских снимков или вы возите пациентов в госпиталь? — допрашивал его Фарук.

— Я звоню по телефону доктору. Это ведь приют и там находятся не для того, чтобы выздороветь. Однажды ночью я читал вслух больному, который не мог уснуть, потом писал письма за другого больного друзьям. Он хотел проститься с семьей и друзьями, но не знал, что ему следует написать, — объяснил Макфарлейн.

— Невероятно! — воскликнул Дарувалла.

— Они попадают туда, чтобы умереть. Мы помогаем им сделать это достойно. Здесь ничего не требуется из того, что мы обычно делаем для большинства наших пациентов.

— Итак, ты просто идешь туда, отмечаешься и докладываешь кому-то о своем прибытии. Что происходит потом? — спросил Дарувалла.

— Обычно медсестра говорит, что мне надо сделать.

— Медсестра дает указания доктору, что ему делать! — воскликнул Фарук.

— Наконец ты начал что-то понимать, — хмыкнул Гордон.

Они подъехали к дому доктора на улице Рассел-Хилл, находящемуся на огромном расстоянии от Бомбея. Так же далеко был он расположен от торонтского района под названием «Маленькая Индия».

— Сказать вам честно, о чем я думаю? Хотите узнать? — Марин Миллс прерывал историю Фа рука лишь несколько раз. — Думаю, вы свели с ума вашего бедного друга Макфарлейна. Совершенно очевидно, что вы его любите, однако на каюта условиях? На ваших условиях. Их диктует гетеросексуально настроенный доктор, — сказал иезуит.

— Но я просто такой человек! Я доктор, который настроен гетеросексуально! — закричал Дарувалла, и несколько человек в аэропорту продемонстрировали в ответ удивление средней силы.

— Три тысячи восемьсот девяносто четыре, — произнес голос из репродуктора.

— Главное не в этом, — продолжал миссионер, не давая себя запугать. — Можете ли вы воспринять сумасшедшего гомосексуалиста, не доктора и не такого человека, который был бы озабочен вашими проблемами? Такого человека, который бы меньше внимания обращал на расизм и на то, что случается с «цветными иммигрантами», как вы их называете. Стали бы вы заботиться, хлопотать о таком человеке? — спросил миссионер.

— А зачем мне заботиться о подобном человеке? — взвизгнул Дарувалла.

— Вот это-то я и имею в виду. Понятно? Вы — типичный ненавистник гомосексуалистов, — заключил иезуит.

— Три тысячи девятьсот сорок девять, — гремел меж тем голос в репродукторе.

— Вы не способны даже дослушать историю, — пожаловался доктор.

— Прошу прошения! — повинился миссионер.

Их посадка в самолет задержалась: администрация снова конфисковала у будущего священника его швейцарский военный нож.

— Разве нельзя было вспомнить о ноже и запаковать этот проклятый предмет в сумку? — спросил Дарувалла будущего священника.

— Зная настроение, в котором вы находитесь, я был бы последним дураком, если бы ответил на этот вопрос, — возразил Мартин.

Когда они наконец оказались в самолете, миссионер снова открыл дискуссию.

— Послушайте. Мы оба переживаем за детей и ¦ сделали для них все, что было в наших силах, — начал иезуит.

— Кроме того, чтобы усыновить их, — заметил Дарувалла.

— Ну, нам этого не сделать, не так ли? — спросил иезуит. — Я имею в виду то, что мы их поставили в такое положение, где они смогут помочь себе сами.

— Замолчите, иначе меня сейчас вырвет, — попросил его Фарук.

— В цирке они в большей безопасности, чем там, где они находились раньше. Много ли потребовалось для того, чтобы мальчишка ослеп? А девчонка бы заразилась какой-нибудь ужасной болезнью, включая и самую страшную? Я уже не говорю, через что она прошла до всего случившегося. Слов нет, вы переживаете. Я тоже. Однако больше мы ничего не можем сделать, — объяснил Мартин Миллс.

— Неужели я слышу то, что называется фатализмом? — изумился Фарук.

— Спасибо, это не фатализм! Дети в руках Господа. Это я имел в виду, — ответил миссионер.

— Думаю, именно поэтому я и переживаю, — ответил доктор Дарувалла.

— Вас не кусала обезьяна! — вскричал Мартин Миллс.

— Я говорил вам, что так оно и было.

— Скорее всего это была ядовитая змея. Кроме нее . лишь сам Дьявол мог вас укусить! — подвел итог их дискуссии миссионер.

Два следующих часа они молчали. Их самолет приземлился, его сменило такси Вайнода и пока оно прокладывало путь в воскресном потоке автомобилей, мчавшихся из аэропорта Санта-Круз до Бомбея, Мартин Миллс все обдумывал, что ему следует добавить.

— У меня сложилось такое ощущение, — не вытерпел он, — что вы все время прикусываете себе язык и чего-то недоговариваете.

Доктор вспыхнул и готов был выкрикнуть, что не рассказывает ему и половины того, что хотел бы. Однако Фарук остановил себя и действительно прикусил язык — в ярком свете полуденного солнца блестящие рекламные плакаты вознесли доверительный облик брата-близнеца Мартина Миллса. И хотя на многих плакатах фильма об Инспекторе Дхаре и Башнях Безмолвия лицо актера было изорвано, из хаоса клочьев, из-под кусков навоза, брошенных людьми на эти изображения, знаменитая усмешка Дхара, казалось, сопровождала их.

В это самое время реальный Джон Д репетировал другую роль, собираясь предстать в другом жанре. Рахул не был обычным киноактером с куриными мозгами. Если бы Дарувалла знал, кто укусил его в гамаке отеля «Бардез», он бы согласился с Мартином Миллсом в том, что это был настоящий Дьявол собственной персоной… Впрочем, вторая миссис Догар предпочла бы, чтобы ее назвали не Дьяволом, а Дьяволицей.

Как только такси Вайнода въехало в Бомбей, недалеко от иранского ресторана, оно сразу же попало в затор. Пока Дарувалла размышлял, что это за ресторан, какого он класса, то почувствовал голод. Над рестораном возвышался почти полностью поломанный рекламный шит с Инспектором Дхаром. Киногерой был разорван от щеки до талии, однако его ухмылка уцелела. Другой плакат рядом с изуродованным Дхаром изображал бога Ганешу. Возможно, со своей слоновьей головой божество рекламировало намечающийся религиозный фестиваль, однако машины тронулись сместа до того, как Фарук смог разобрать надпись.

Низкорослый и толстый Ганеша казался верующим исключительно красивым: слоновье лицо бога своим красным цветом напоминало окраску чайной розы, на нем сияла похожая на лотос улыбка существа, пребывающего в грезах наяву. Все четыре его руки облепили пчелы, несомненно привлеченные запахом божественного ихора, струящегося по божественным венам. Три всевидящих его глаза взирали на Бомбей с благожелательностью, посылавшей вызов усмешке Дхара. Живот бога свисал почти до его человеческих ног с такими же длинными и яркоокрашенными ногтями, как у женщин. Единственный неполоманный бивень божества сверкал в лучах солнца, падавших на плакат под острым углом.

— Везде этот слон! А что случилось с его другим бивнем? — воскликнул иезуит.

В далекие годы Фаруку очень нравился миф о том, что Ганеша отломал свой бивень и забросил его на луну, поскольку та насмехалась над слоноголовым божеством за его тучность и неуклюжесть. Эту историю любил старый Ловджи, и он рассказал ее Фаруку и Джамшеду, когда те были еще маленькими детьми. Только теперь Дарувалла задумался, был ли этот рассказ настоящим мифом или его придумал старый Ловджи. Старик никогда не расставался с привычкой придумывать собственные мифы.

По поводу рождения Ганеши существовало несколько вариантов. По версии, распространенной на юге Индии, богиня увидела священный слог «ОМ» и одного ее взгляда оказалось достаточно, чтобы превратить его в двоих слонят-близнецов разного пола, родивших бога Ганешу и затем снова принявших форму священного слога. Более мрачная история относилась к рассказам о половом антагонизме между Парвати и ее мужем богом Шивой, ревновавшим жену к ее ребенку. Злой взгляд Шивы обезглавил новорожденного Ганешу, который появился на свет не со слоновьей головой. Чтобы оставить ребенка в живых, нужно было найти чью-нибудь голову, обращенную к северу, и приставить ее к телу младенца. После тяжелой битвы оказался найден несчастный слон, которому сломали бивень в ходе ужасного обезглавливания.

Конечно, Фарук предпочитал миф о Луне и не только потому, что впервые услышал его еще ребенком.

— Простите, вы меня слышали? Я спрашивал, что случилось с другим бивнем этого слона, — спросил доктора Мартин Миллс.

— Он сам его сломал, потом взял обоссанный обломок и забросил его на Луну, — ответил Дарувалла.

В зеркало заднего вида карлик бросил на доктора злобный взгляд. Правоверного индуса Вайнода не развеселило богохульство доктора Даруваллы. Разумеется, бог Ганеша ничего не «обоссал», поскольку так делали лишь простые смертные.

Вздох миссионера предназначался для того, чтобы передать степень его долготерпения по отношению к этому человеку, так раздражавшему его.

— Вы действуете в том же духе — опять что-то от меня скрываете, — сказал иезуит.

24. ДЬЯВОЛИЦА СОБСТВЕННОЙ ПЕРСОНОЙ

Подготовка к встрече с Рахулом

Хотя заместитель комиссара полиции Пател оскорбил мистера Сетну, однако осуждавший всех людей старший официант наслаждался своей новой ролью полицейского осведомителя, поскольку для него на первом месте в жизни стояла убежденность в собственной значимости. Помимо того старому члену клана Парси понравилась сама цель — поймать в ловушку вторую миссис Догар. Тем не менее мистер Сетна ставил в вину детективу Пателу то, что он не доверял ему в гораздо большей степени и дал инструкции без объяснения общего плана действия. Это его раздражало.

Многое в поведении Джона Д зависело оттого, как Рахул среагирует на его сексуальные заигрывания. Настоящий полицейский и актер были вынуждены рассмотреть несколько вариантов действий, репетируя, как Инспектор Дхар будет «успокаивать в половом отношении» миссис Догар. Оба они с нетерпением ожидали возвращения Фарука из цирка. Сценаристу следовало не только обеспечить их репликами для диалога, но и придумать вариант альтернативной беседы, если первая попытка Дхара втереться в доверие окажется неудачной.

Этот диалог был намного серьезнее всего того, к чему привык доктор Дарувалла. Ему требовалось и предусмотреть различные ответы, которые мог произнести Рахул, и угадать, что миссис Догар могло нравиться с точки зрения секса. Что ее привлечет больше — если Джон Д будет вести себя как джентльмен или если он пустит в ход грубость? Нравится ли ей разговор намеками или она предпочитает откровенное предложение? Сценарист мог лишь наметить определенные направления, в которых станет развиваться диалог.

Дхар может очаровать эту женщину, поддразнить ее, соблазнить или шокировать, однако непосредственный способ обработки этой особы, который выберет актер, он выберет спонтанно. Тут Джон Д будет полагаться на свои инстинкты. После откровенной беседы с его братом-двойником доктор мог только недоумевать, каковы они, «инстинкты» Джона Д.

Фарук, который не ожидал встретить детектива Патела и Инспектора Дхара в своей квартире на Марин-драйв, начал с того, что поинтересовался, почему они такие нарядные. И пока доктор не увидел Джулию, он все еще не осознавал, что до наступления Нового года осталось совсем немного времени. Но даже сообразив это, не переставал удивляться: никто не приходил на вечер в клуб Дакуорт раньше восьми или девяти часов, а они выглядят так, словно могут уже сейчас встречать Новый год.

Оказывается, никто не хотел терять времени на хлопоты с одеждой, когда можно репетировать. Но диалоги Дхара зависели от сценариста и все его ждали. С одной стороны, Фарук был польщен таким вниманием, ведь до этого его отстранили от подготовки к столь важному событию. Но с другой стороны, он был совсем без сил, поскольку на протяжении последних трех ночей писал новый сценарий. Вообще-то Фарук ненавидел новогоднюю ночь, она способствовала развитию его естественной склонности к ностальгии, особенно проявлявшейся в клубе Дакуорт. Однако Джулии очень нравились танцы.

Доктор выразил сожаление по поводу того, что у него нет времени рассказать всем, что случилось в цирке, а там произошли интересные события. Именно в этот момент Джон Д произнес не совсем уместную фразу, что, мол. подготовка к половому «успокоению» второй миссис Догар вовсе не является «цирком». Этими пренебрежительными словами он хотел показать, что Фарук может оставить свои глупые истории о цирке на другое, более подходящее для этого время.

Детектив Пател вернул доктора к действительности в еще более резкой форме. На колпачке серебряной шариковой ручки, сообщил он, не только обнаружили отпечатки пальцев Рахула, но под зажимом ручки оказался комочек запекшейся крови, которая по группе совпадала с кровью мистера Лала.

— Можно я напомню вам, доктор, нам все еще неясно, что делал Рахул с колпачком шариковой ручки во время убийства мистера Лала, — сказал заместитель комиссара полиции.

— Кроме того, необходимо признание миссис Догар в том, что колпачок ручки принадлежит ей, — вмешался в разговор Джон Д.

— Да, да, спасибо, — произнес Пател. — Однако даже такое признание еще не является доказательством, на основании которого можно обвинить человека. В чем нам действительно следует убедиться, так это в том, что никто другой не смог бы сделать подобные рисунки. Мне сказали, что такие картинки все равно что подпись человека. Необходимо спровоцировать миссис Догар на то, чтобы она их нарисовала.

— Как было бы хорошо, если бы эта женщина хоть намекнула, как нужно с ней обращаться, показала, что ей нравится. Я имею в виду, нравится с точки зрения секса. Или попросить ее подразнить меня чем-нибудь явно сексуальным. Есть ли такой способ? — спросил актер у Фарука.

— Да, да, я понял, что ты имеешь в виду, — нервно отозвался доктор.

— Кроме того, мы знаем о существовании банкнот достоинством в две рупии. Если Рахул задумал убить кого-нибудь еще, вероятно, существуют другие послания, которые он заготовил, напечатав на банкнотах, — рассуждал о своем полицейский.

— Несомненно, это было бы изобличающим доказательством, как вы называете такие вещи, — одобрил его Фарук.

— Я бы предпочел иметь все три вида доказательств: объяснение использования колпачка ручки, сам рисунок и что-нибудь отпечатанное на банкноте. Больше ничего не нужно, — ответил Пател.

— И как вы хотите, чтобы развивались события? В половых связях обычно имеется прелюдия, когда между людьми загорается нечто вроде сексуальной искорки. После следует любовное свидание, по крайней мере обсуждение надежного места встречи, если еще нет договоренности о свидании, — задал вопрос Дарувалла.

— Я бы предпочел, если это возможно, чтобы свидание не состоялось и чтобы дело не заходило так далеко. Думаю, я бы предпочел именно это. — Инспектор Дхар придал своим словам какое-то двусмысленное значение.

— Думаешь! А разве ты этого не знаешь? — воскликнул Дарувалла, которого задели эти слова.

— Дело в том, что мне нужен текст для того времени, когда мы войдем в близкое соприкосновение, — сказал актер.

— Точно, — подтвердил Пател.

— Заместитель комиссара полиции показал мне фотографии тех рисунков. Но должны быть и ее личные картинки, которые она наверняка держит в секрете, — актер сказал это таким тихим голосом, что напомнил Дарувалле маленького мальчика, кричавшего: «Они топят слонов! Теперь слоны рассердятся! ».

Джулия прошла к Нэнси, чтобы помочь ей одеться. Жена полицейского привезла в квартиру Даруваллы целый чемодан платьев, поскольку сама не могла решить, что подойдет для встречи Нового года. В итоге женщины выбрали подчеркнуто скромный вариант наряда и остановились на узком сером платье со стоячим воротничком и без рукавов. Нэнси украсила его лишь простым ожерельем из жемчуга. Доктор его узнал, поскольку ожерелье принадлежало его супруге.

Когда доктор ушел, желая раздеться в спальне и принять ванну, он взял с собой подставку для письма, блокнот разлинованной бумаги и прихватил бутылку пива. Холодное пиво, выпитое после теплой ванны, сразу его сморило, однако даже с закрытыми глазами Фарук видел возможные варианты развития диалога между Джоном Д и второй миссис Догар. Составлял ли он реплики Рахулу и Инспектору Дхару? Это была существенная часть его проблемы — сценарист чувствовал, что не знает персонажей, для которых пишет диалог.

Джулия рассказала Фаруку, как Нэнси пришла в сильное смятение, решая, что ей надеть. Бедняжку даже бросило в пот и она вынуждена была принять ванну в их квартире. Этот факт заставил воображение доктора заработать. В ванной ощущался какой-то запах. Нет, не духов и не ароматизированной жидкости для ванны. Запах казался незнакомым, поскольку Джулия так не пахла. Он уводил доктора к воспоминаниям о прошлых днях в Гоа.

Известно, что в любом сочинении первая строчка самая главная и тяжелая. Должен ли Джон Д знать, чтомиссис Догар — это Рахул? Вернее, должен ли он ей это показать? Следует ли сказать, что ему известен ее прошлый образ? Должно ли это стать первой фразой «полового успокоения»?

«Я всегда тебя хотел», — скажет герой или произнесет что-нибудь в таком же духе. Словом, проблем с первыми строчками диалога Инспектора Дхара было предостаточно.

Нэнси, которая не хотела быть узнанной, не только скромно оделась, но и решила изменить прическу. Она подняла волосы с шеи и плеч и завязала их пучком. Она боялась Рахула, хотя заместитель комиссара полиции постоянно уверял жену в том, что это нереально. В тот единственный раз, когда преступник видел ее, Нэнси лежала раздетой, а ее волосы рассыпались по подушке. Тем не менее женщина хотела теперь поднять их в прическе. И при выборе платья она исходила из того, что должна иметь вид, прямо противоположный тому впечатлению о голом теле. Так она сказала Джулии.

Однако каким бы строгим ни казалось узкое серое платье, оно не уменьшало ни груди, ни бедра Нэнси. Густые волосы женщины, обычно лежавшие на плечах, оказались слишком тяжелыми и не совсем длинными для того, чтобы собрать их в аккуратную прическу. Можно полагать, когда она будет танцевать, пряди волос непременно рассыпятся и тогда женщина будет выглядеть развязной. Сценарист решил, что Нэнси должна танцевать с Дхаром. После этого в его воображении поплыли картины возможных сцен.

Обвязавшись полотенцем вокруг талии, Фарук заглянул в столовую, где Джулия готовила закуски. Хотя до новогоднего ужина оставалось еще много времени, никто по-настоящему не хотел есть. Доктор решил послать Дхара вниз, в аллею, где в «Амбассадоре» их ждал шофер-карлик. Дарувалла знал, что Вайнод знаком со многими танцовщицами из «Мокрого кабаре». Возможно, одна из них согласится оказать ему услугу.

— Я хочу устроить тебе свидание, — сказал Фарук Джону Д.

— С танцовщицей из стриптиза? — спросил актер

— Скажи Вайноду — чем более развязной она окажется, тем лучше, — ответил сценарист.

Дарувалла прикинул: в «Мокром кабаре» новогодняя ночь очень важное мероприятие, но кем бы ни оказалась танцовщица экзотических танцев, ей придется уйти из клуба Дакуорт довольно рано, поскольку, по его замыслу, женщина должна что-нибудь натворить, прежде чем она исчезнет перед боем часов. Одежда на ней не будет отличаться скромностью и наверняка она запомнится всем членам клуба.

У Вайнода не было времени на широкий выбор. Исполнительница экзотических танцев со сценическим именем Мюриэл показалась ему более чувственной по сравнению с другими стриптизершами. Она привлекла его внимание и тем, что кто-то из публики бросил в нее апельсин — такое явное неуважение очень обидело женщину. Для нее быть нанятой для веселого времяпрепровождения в клубе Дакуорт и танцевать с самим Инспектором Дхаром было равноценно подъему по социальной лестнице. Вайнод быстро доставил исполнительницу экзотических танцев в квартиру Даруваллы — времени у них действительно было в обрез.

Когда доктор закончил одеваться, предстояло отрепетировать диалог с Джоном Д, натаскать Нэнси и Мюриэл к предстоящему «экзамену» в клубе, дозвониться до мистера Сетны — этим занимался Пател Полицейский продиктовал ему длинный список требований и инструкций, которые этот старый шпион воспринял с недовольством как совершенно излишние. В первую очередь Вайнод доставит в клуб Дхара и исполнительницу экзотических танцев, затем отвезет туда же Фарука, Джулию и супружескую чету Пател.

Джону Д удалось вытащить доктора на балкон, где они остались одни.

— У меня вопрос, касающийся моего персонажа, — сказал он. — Фарук, ты предложил мне такие реплики, которые с сексуальной точки зрения вызывают сомнение.

— Я просто пытался предусмотреть все случаи твоего близкого соприкосновения с миссис Догар, — ответил сценарист.

— Но мне кажется, что я должен интересоваться миссис Догар как женщиной, то есть так, как должен интересоваться мужчина. А создается впечатление, будто я намекаю на то, что однажды интересовался Рахулом-мужчиной. Следовательно, делал это как мужчина, интересующийся другим мужчиной, — произнес Дхар.

— Правильно. Я постарался показать, что ты в ней сексуально заинтересован и сексуально агрессивен. Возможно, ты даже немного бисексуален, — осторожно устремился вперед Дарувалла.

— А, может, даже полностью гомосексуален и поэтому интересуюсь миссис Догар лишь частично, поскольку был сильно заинтересован в Рахуле. Так я это понял? — спросил актер.

— Что-то в этом роде. Я имею в виду то, что предположительно Рахул когда-то тобой интересовался. Мы считаем, что миссис Догар все еще интересуется тобой. А что нам по-настоящему известно, кроме этого?

— Однако ты превратил мой персонаж во что-то загадочное с точки зрения секса. Ты сделал меня странным. По-твоему, чем я буду таинственней, тем сильнее это привлечет ко мне миссис Догар. Такая у тебя ставка в этой игре? Я правильно понял? — спросил Дхар.

Сценарист подумал, что с актерами очень трудно иметь дело. Он-то хотел сказать о том, что брат-близнец Дхара явно ощущал гомосексуальные желания, и пытался спросить, знакомы ли такие желания Дхару. Вместо этого Фарук услышал, как он произносит совершенно другие слова:

— Нам неизвестно, как и чем шокировать убийцу-маньяка. Я просто хочу его чем-то привлечь.

— А я прошу тебя дать окончательные разъяснения по поводу моего персонажа. Всегда легче играть, когда знаешь, кого ты должен изображать, — не унимался Инспектор Дхар.

Господи, старина Дхар снова в своем амплуа и пропитан сарказмом до мозга костей! У Фарука отлегло от сердца, когда он увидел, что популярный киноактер собрался и обрел прежнюю уверенность в себе. В этот момент на балкон вышла Нэнси, прошла прямо к перилам и оперлась на них.

— Я вам не мешаю? — спросила женщина, не ожидая, впрочем, ответа.

— Нет, нет, — пробормотал доктор.

— Это — запад. Правильно? — Нэнси показала на заходящее солнце.

— Солнце обычно садится на западе, — сказал Дхар.

— А если поехать на запад через море… из Бомбея прямо через Аравийское море, то где можно оказаться? Если брать направление на запад, но чуть немного севернее, — уточнила Нэнси свой вопрос.

— Ну, чуть севернее западного направления отсюда находится Оманский залив, затем Персидский залив, — осторожно начал Фарук.

— Потом идет Саудовская Аравия, — прервал его Дхар.

— Продолжайте. Продолжайте ехать в северо-западном направлении, — сказала им Нэнси.

— Потом Иордания… потом Израиль, а затем уже Средиземное море, — сказал доктор.

— Или Северная Африка, — произнес Инспектор Дхар.

— О да. Продвигаешься через Египет… А что после него? — обратился Фарук к Джону Д.

— Ливия, Тунис, Алжир, Марокко … Можно проехать через Гибралтарский пролив или захватить побережье Испании, если тебе это нравится, — добавил актер.

— Да, таким маршрутом я и хочу ехать, захватив побережье Испании. А после этого? — спросила Нэнси.

— Потом северная Атлантика, — ответил Дарувалла.

— Продвигайтесь еще на запад, но чуть сверните к северу, — попросила Нэнси.

— Нью-Йорк? — предположил доктор Дарувалла.

— Оттуда дорогу я знаю. Оттуда я поеду прямо на Запад, — внезапно сказала Нэнси.

Ни Дхар, ни доктор Дарувалла не представляли, куда после этого приедет Нэнси, поскольку они плохо помнили географию Соединенных Штатов Америки.

— Пенсильвания, Огайо, Иллинойс. Может быть, придется проехать через Нью-Джерси, прежде чем я попаду в Пенсильванию, — сказала им Нэнси.

— А куда вы едете? — спросил женщину Фарук.

— Домой. Я еду домой в Айову, а Айова идет за Иллинойсом, — ответила Нэнси.

— Вам хочется домой? — спросил ее Джон Д.

— Никогда. Мне никогда не хочется домой, — ответила женщина.

Сценарист увидел, что замок-молния серого платья, который прямой линией шел по ее спине, застегивался наверху стоячего воротника.

— Если вы не против, пусть муж расстегнет вам молнию на платье и опустит ее немного вниз до лопаток, так будет лучше. Я имею в виду, будет лучше, когда вы станете танцевать, — добавил доктор.

— А не лучше ли будет, если я расстегну молнию? Когда мы будем танцевать, — предложил Дхар.

— Ну, хорошо. Действительно, так даже лучше, — ответил Дарувалла.

— Но только не расстегивайте слишком сильно. Мне наплевать на то, что предусмотрено по сценарию. Если я почувствую, что вы перестарались, то дам вам знать, — сказала Нэнси, все еще глядя на запад.

— Время пришло.

Это сказал детектив Пател и они не знали, как долго полицейский вместе с ними стоял на балконе.

Во время отъезда никто не смотрел в лицо друг друга. Предстоящие события делали их похожими на людей, идущих на похороны ребенка. Заместитель комиссара полиции как добрый дядюшка с чувством потрепал по плечу доктора Даруваллу, пожал руку Инспектору Дхару и поддержал за талию озабоченную жену. Его пальцы продвинулись вверх к основанию ее шеи, где, как было известно Пателу, у нее иногда ощущались внезапные боли. Это знакомое движение было равносильно тому, как если бы он говорил: «Я контролирую ситуацию. Все будет нормально».

Первыми в клуб Вайнод повез Дхара и Мюриэл, остальные сели в машину полицейского Патела. Заместитель комиссара полиции был за рулем, рядом с ним сидел сценарист. Он хотел, чтобы Дхар и Мюруэл уже танцевали, когда они появятся в зале — две семейные пары. Джулия и Нэнси устроились на заднем сиденье

Детектив избегал смотреть на жену в зеркало заднего вида и следил за тем, чтобы не держать крепко руль — пусть никто не видит, как он нервничает.

Фонари на Марин-драйв проплывали мимо них, будто уносимые течением реки. Когда солнце наконец нырнуло в Аравийское море, вода начала стремительно меняться, переходя от розового до пурпурного, затем до цвета бургундского вина, пока не стала по-ночному черной.

— Сейчас, должно быть, они уже танцуют, — пробормотал доктор.

Детектив прибавил обороты двигателя и мягко вписался в поток автомобилей.

— Поедем и поймаем эту суку. Надо вывести ее из игры. — Доктор Дарувалла, хотел быть жестоким, но у него это плохо получалось.

— Не сегодня. Мы не поймаем ее сегодня. Будем просто надеяться на то, что она проглотит наживку, — спокойно проговорил Пател.

— Она схватит наживку, — сказала Нэнси с заднего сиденья.

Заместитель комиссара полиции промолчал. Он только улыбался и надеялся, что выглядит уверенно. Однако как настоящий полицейский он знал о том, что по-настоящему они еще не готовы к этой встрече.

Просто танцы

Мистер Сетна удивлялся тому, что происходит. Удивление не было тем чувством, которое нравилось старому персу. Всем видевшим мистера Сетну его нестерпимо кислая мина казалась свидетельством презрительного отношения к встрече Нового года. Он полагал, что людей на банкете слишком много.

Персидский Новый год приходится на конец лета или на начало осени. Через две недели празднуют день рождения пророка Заратуштры, так что свой Новый год Сетна уже встретил. Что же касается клуба Дакуорт, то новогоднюю встречу здесь старший официант считал традиционной привычкой тех, кто любит все английское. У него вызывало отвращение и то, что для многих членов клуба это мероприятие имело еще большее значение: в этом году исполнилось девяносто лет со дня самоубийства лорда Дакуорта.

По мнению старшего официанта, вечер был спланирован по-дурацки. Все члены клуба в основном представляли толпу пожилых людей, что было особенно заметно в это время года, когда молодые члены клуба уезжали на учебу — как правило, в Англию. В летние месяцы, когда студенческое поколение возвращалось в Индию, происходило «омоложение» состава гостей. Однако сейчас собрались в основном, старики, которым следовало бы ужинать в более подходящее для этого время. Мистер Сетна считал порядок обслуживания перевернутым с ног на голову, поскольку почтенные гости должны пить и танцевать до тех пор, пока к двенадцати часам не накроют столы. Покормите их пораньше, а потом пусть себе танцуют, если останутся силы. Шампанское для пожилых людей особенно вредно на пустой желудок. Некоторые пары не смогут дождаться желанного ужина в полночь. А неужели целью и, вероятно, единственной целью этого глупого вечера было стремление дотерпеть до двенадцати часов ночи?

Глядя на то, как Дхар танцевал, мистер Сетна предположил, что и он не дотянет до полночи. Однако старшего официанта приятно поразило, как актер оправился от ужасного вида, в каком он застал его за день до этого. В субботу этот пораженный болезнью человек казался мертвенно бледным и судорожно чистил свой пенис над писсуаром, являя собой ужасное зрелище. А сейчас актер выглядел загоревшим и совсем здоровым. Он танцевал с таким неистовством, будто бушевал шторм. Мистер Сетна сделал вывод о том, что, по всей видимости, в венерической болезни актера произошло временное улучшение. Дхар кружил Мюриэл по танцевальному залу, а Сетна думал о том, где же актеришко подцепил такую ужасную женщину.

Мистер Сетна вспомнил, что однажды на фронтоне «Дворца Эроса» в Бомбее вывесили какой-то стяг, и женщина, на нем изображенная, выглядела как Мюриэл. (Разумеется, это и была Мюриэл, ее пребывание в «Мокром Кабаре» являлось шагом вниз по сравнению с работой во «Дворце Эроса».) Старший официант в жизни не видел члена клуба в таком костюме, какой надела эта особа. Бирюзовые блестки на платье, слишком глубокий вырез на груди и мини-юбка в этот поздний час… Ее платье так обтягивало зад, что мистер Сетна был обеспокоен, как бы некоторые блестки не оторвались и не засорили танцевальный зал. Вон как упруго выпирает ее попка! Хотя по виду она и старше Инспектора Дхара, но может перетанцевать своего партнера и даже вспотеть сильнее, чем он. Их танец не был ухаживанием, партнеры выглядели агрессивными до жестокости и на удивление грубо обращались друг с другом. Интересно, если они так ведут себя в общественном месте, то насколько яростно занимаются любовью, оставаясь вдвоем? Нет, старший официант не одобрял такое поведение.

Все вокруг следили за этой парой. Старый перс знал, что по плану они творили свои выкрутасы в той части танцевального зала, которая была видна из основного обеденного зала. Он зарезервировал ближайший к танцевальному залу столик для мистера и миссис Догар. Следуя инструкции детектива Патела, старший официант позаботился, чтобы миссис Догар заняла стул, с которого ей лучше всего можно было видеть танцующего Дхара.

Из-за столика мистера Даруваллы открывался вид в основной обеденный зал. Со своих мест доктор и детектив наблюдали за миссис Догар, но не видели танцующих.

Мистер Сетна с облегчением отметил, что большая блондинка прикрыла свой необычный пупок. Хотя Нэнси оделась наподобие директрисы школы, монахини или супруги священника, тем не менее старший официант распознал, что она не законопослушна и склонна к непредсказуемому или необъяснимому поведению. Она сидела спиной к миссис Догар, смотря в сгущающийся сумрак за решетками беседки. Видимая часть шеи Нэнси и мягкие волосы блондинки напоминали мистеру Сетне нежно опушенный пупок этой женщины.

Наглаженный смокинг доктора контрастировал с изрядно помятым в стиле Неру костюмом заместителя комиссара полиции. Это мистер Сетна тоже не одобрил, зато наряд Джулии нашел вполне пристойным. Ее длинная юбка почти касалась пола, длинные рукава заканчивались у запястья, вырез на груди вовсе не походил на стоячий воротник ее соседки, а прилично заканчивался в том месте, где просматривался разрез груди. Мистер Сетна с печалью подумал о добрых старых временах и, будто отвечая ему, оркестр заиграл медленную мелодию.

Тяжело дыша, Дхар и Мюриэл лениво отдыхали в объятиях друг друга; женщина повисла у него на шее, а актер жестом собственника положил руку на твердые бусинки и блестки, нашитые на платье вдоль бедер. Танцовщица что-то шептала ему на ухо. На самом деле она тихо напевала слова песен, мелодии которых исполнял оркестр — она знала и эти, и многие другие песни. Дхар отвечал ей многозначительной улыбкой, больше напоминавшей ухмылку, исполненную скукой и полупрезрением. Его развлекал акцент Мюриэл, он находил танцовщицу стриптиза очень смешной.

То, что наблюдала вторая миссис Догар, ее совершенно не развлекало. Она видела, что Джон Д танцует с потаскухой, явно развратной и почти ее ровесницей по возрасту. Такие особы легко отдаются мужчинам. Рахул думал, что актер мог найти себе кого-нибудь получше.

На танцевальной площадке степенные члены клуба, отважившиеся подвигать ногами, стояли в ожидании медленного танца, держась на почтительном расстоянии от Дхара и Мюриэл, сразу распознав, что данная особа не леди. Старый шпион, великолепно читающий слова по движению губ, с легкостью уловил то, что мистер Догар сказал жене:

— Неужели он притащил на вечеринку самую настоящую проститутку? Должен заметить, она выглядит как настоящая потаскуха.

— Думаю, что она из стриптиза. — Миссис Догар тренированным взглядом четко определила социальное положение танцовщицы.

— Может быть, актриса? — спросил мистер Догар.

— Она играет какую-то роль, но эта женщина не актриса, — отозвалась миссис Догар.

Фарук отметил, что изменивший свой пол Рахул унаследовал от тетушки Промилы пронзительный взгляд рептилии. Казалось, когда он смотрит на человека, то видит какую-то другую форму жизни, отнюдь не родственное себе человеческое существо.

— Глядя отсюда, не поймешь, либо она заинтересовалась Дхаром, либо хочет его убить, — сказал Дарувалла.

— Может быть, для нее оба эти чувства совершенно тождественны, — усмехнулся заместитель комиссара полиции.

— Что бы она ни испытывала, актер ее привлекает, — произнесла Нэнси.

Если бы Рахул посмотрел в сторону американки, то увидела бы только ее затылок. Однако Рахул смотрел лишь на Джона Д.

Когда оркестр перешел на быструю мелодию, Дхар и Мюриэл вцепились друг в друга, будто воспламенились от предыдущего медленного танца и тесных объятий. Несколько дешевых блесток отлетели от платья Мюриэл. Они блестели на полу танцевального чала, отражая свет от люстры, и скрипели, когда актер или его партнерша па них наступали. Струйка пота не просыхала между грудями танцовшицы стриптиза, порезы на кисти Дхара кровоточили, поэтому рукав его белоснежной рубашки оказался усеян красными пятнышками. Блестки ранили его руку — так крепко держал он Мюриэл за талию. Актер не обращал на эти порезы никакого внимания, зато танцовщица взяла его руку в свою и поцелуями покрыла ранки. Они продолжали танцевать.

Такие сюжеты мистер Сетна прежде видел только в кинокартинах. Старший официант не понимал, что он как раз и видит фильм, сценарий которого написал Фарук Дарувалла, а главную роль исполняет Инспектор Дхар.

Когда Мюриэл покидала клуб Дакуорт, она всех взвинтила своим поведением, поскольку последний медленный танец танцевала, накинув на плечи шаль, а в фойе залпом выпила почти полный бокал шампанского. Вдобавок ко всему исполнительница экзотических танцев оперлась на голову Вайнода, пока карлик провожал ее до своего такси «Амбассадор».

— Поведение, достойное шлюхи. Думаю, она возвращается в публичный дом, — заметил мистер Догар.

Однако Рахул лишь бросил мимолетный взгляд на часы. Вторая миссис Догар была превосходным экспертом по событиям жизни в трущобах Бомбея. Она знала, что вот-вот наступает срок первого представления во «Дворце Эроса», а если проститутка Дхара работает в «Мокром кабаре», то там первое представление начиналось на пятнадцать минут позже.

Когда Дхар пригласил на танец дочь супругов Сорабджи, в воздухе основного танцевального зала и Дамского сада повеяло новой напряженностью. Даже не видя происходящего, Нэнси поняла: случилось нечто, не предусмотренное сценарием.

— Он пригласил на танец кого-то другого, не так ли? — спросила Нэнси, а ее лицо и шея покраснели от волнения.

— Кто эта молодая девушка? Ее не было в нашем плане! — воскликнул детектив Пател.

— Верьте в него, он — великий импровизатор. Дхар всегда понимает, кто он и какова его роль. Он знает, что делает, — успокаивал его сценарист.

Нэнси изо всех сил сдавила жемчужину на ожерелье, отчего ее большой и указательный пальцы побелели.

— Будем надеяться, он понимает, что делает, — сказала американка.

Джулия обернулась, однако не увидела танцевального зала. В глаза ей бросилась ненависть на лице миссис Догар, которая не скрывала своих чувств.

— Это маленькая Эми Сорабджи. Она, должно быть, приехала на каникулы, — проинформировал жену доктор Дарувалла.

— Но ведь она подросток! — воскликнула Джулия.

— Думаю, ей немного больше четырнадцати лет, — ответил настоящий полицейский.

— Это просто великолепный ход. Миссис Догар не знает, как это понимать, — возликовал сценарист.

— Я знаю, что она чувствует, — бросила ему Нэнси.

— Все будет хорошо, дорогая, — сказал заместитель комиссара полиции жене, однако, когда он взял ее за руку, то она ее отдернула.

— Я должна быть следующей? Мне ждать своей очереди? — спросила американка.

Почти все посетители в главном обеденном зале следили за танцевальным залом, где неутомимый и потный киноактер с мощными плечами и раздутым от пива животом кружил маленькую Эми Сорабджи так, будто она весила не больше своего легонького платья.

Хотя супруги Сорабджи были старыми друзьями четы Дарувалла, мистера Сорабджи поразило внезапное приглашение актера, как и то, что Эми приняла это приглашение. Глупой девчонке уже давно исполнилось двадцать лет, она училась в университете, но вернулась домой не на каникулы, а потому что ее исключили из учебного заведения.

Как хорошо, что Дхар ее не лапал, а вел себя как положено настоящему джентльмену, пожалуй, даже излишне любезно, его дочери это, видимо, нравилось. Они танцевали совершенно по-другому: здесь была игривость молоденькой девушки и уверенные, мягкие движения зрелого мужчины.

— Теперь он переключился на совращение малолетних. Похоже, он собирается приглашать всех женщин. Уверен, и тебя он пригласит тоже, Промила! — объявил мистер Догар жене.

Миссис Догар не скрывала своего огорчения. Она извинилась, сказав, что ей требуется дамская комната. Толпа ожидающих напомнила ей о превращении в женщину, вынужденную всегда стоять в очереди перед туалетом. Рахул проскользнул мимо, через фойе вышел в раздевалку и затемненный административный офис старого клуба. Луна светила достаточно ярко, он вставил банкноту в две рупии в каретку ближайшей к окну машинки. Послание на купюре было таким же спонтанным, как те чувства, которые охватили его в эту минуту.

ОН — БОЛЬШЕ НЕ ЧЛЕН КЛУБА.

Банкнота предназначалась для того, чтобы вложить ее в рот Дхара. Миссис Догар сунула послание в сумочку, где оно присоединилось к другому, заготовленному для мужа.

ПУСТЬ ПОЛЕЖАТ В ОДНОЙ КОМПАНИИ,

ПОТОМУ ЧТО ДХАР ВСЕ ЕЩЕ ЧЛЕН КЛУБА.

Миссис Догар лучше себя чувствовала, всегда имел под рукой эти двухрупиевые банкноты. Значит, она подготовлена на все случаи жизни. Через фойе бестия прошмыгнула к дамской комнате, пристроившись к длинной цепочке ожидающих. Когда Рахул вернулся в основной обеденный зал, Дхар танцевал с новой партнершей.

Мистер Сетна, наблюдая за разговором супругов Догар, даже вздрогнул от замечания, сказанного мужем своей грубой жене:

— Теперь Дхар танцует со здоровенной англичанкой, которая пришла вместе с супругами Дарувалла. Думаю, эта белокожая женщина родилась от смешанного брака. А ее муж выглядит, как заурядный государственный служащий.

Миссис Догар не смогла увидеть танцующих, поскольку Дхар в танце увел Нэнси в ту часть зала, которая не просматривалась из обеденного зала. Лишь изредка и ненадолго они возникали в поле ее зрения. Вначале Рахул бросил беглый взгляд на эту большую блондинку и обратил внимание на стол Даруваллы: супруги, склонившись, беседовали с тем, кого ее муж назвал «заурядный государственный служащий» и кто казался здесь совершенно неуместным. Рахул подумал, что скорее всего, он был каким-нибудь мелким служащим в аппарате городского управления, если не обладающим силой мысленного воздействия колдуном-гуру, нашедшим жену-европейку в своем ашраме.

Дхар и крупная женщина, передвигаясь в танце, снова мелькнули перед ее глазами, и миссис Догар почувствовала, с какой силой они обнимали друг друга. Широкая женская рука ухватилась за шею актера, а накаченные бицепсы его правой руки оказались зажатыми у нее под мышкой, словно Дхар пытался поднять ее вверх. Женщина была выше Дхара и по тому, как эта особа держалась за его шею, Рахул не мог понять, пыталась ли Нэнси притянуть его лицо к своему горлу или она боролась с тем, чтобы не позволить партнеру поцеловать ее взасос. И при этом они с силой что-то шептали друг другу. Хотя ни один из партнеров не слышал другого, однако говорили они одновременно и очень настойчиво. Негодуя, что эта парочка снова от него скрылась, Рахул пригласил мужа на танец.

— Он ее достал! Я вам говорил, он сможет это сделать! — шепнул доктор Дарувалла.

— Это только начало. Пока это просто танцы, — ответил заместитель комиссара полиции.

Счастливый Новый год

Мистеру Догару повезло: оркестр играл медленную мелодию. Жена протащила его мимо нескольких пар, спотыкающихся в танце из-за того, что упавшие блестки Мюриэл все еще скрипели под ногами. Миссис Догар не спускала глаз с Дхара и огромной блондинки.

— Разве это есть в сценарии? Этого нет в сценарии, подонок! — шипела Нэнси актеру.

— Мы должны изобразить нечто вроде сцены. Что-то вроде ссоры старых любовников, — прошептал в ответ Дхар.

— Тогда обнимай меня крепче! — скомандовала Нэнси.

— А ты сжимай меня в ответ, — прошептал актер.

— Я бы с удовольствием тебя убила!

— Она здесь и следит за нами, — мягко сказал Джон Д.

С чувством острой боли Рахул заметил, что блондинистая проститутка захромала в объятиях Дхара и что она оказывает сопротивление. В этом можно было не сомневаться. Потом до миссис Догар дошло, что Дхар поддерживает эту тяжелую бабу, иначе блондинка могла бы упасть на танцевальную площадку. Она почти безжизненно повисла на актере, обняла его за шею. крепко сомкнув руки. Лицо Нэнси неуклюже уткнулось в шею Дхара-, поскольку она была выше его ростом.

Рахул увидел, что Нэнси кивает головой в ответ на шепот Дхара. Блондинка излучала вокруг себя какую-то покорность, как будто она уже сдалась победителю. Это напомнило Рахулу женщин того типа, которые без единого жалобного слова разрешают любить себя или даже лишить жизни, находясь в бессознательном состоянии при лихорадке. Такое сравнение пронеслось у миссис Догар в голове.

— Она меня узнала? — прошептала Нэнси. Американка задрожала и споткнулась, так что Дхар был вынужден поддерживать ее изо всех сил.

— Она не в состоянии тебя узнать и не сможет этого сделать. Ей просто интересно, что между нами происходит, — ответил актер.

— А что между нами происходит?

Дхар почувствовал, что в том месте, где руки американки сомкнулись у него на спине, она впилась ногтями в его кожу.

— Она приближается, — предупредил Нэнси актер. — Она тебя не узнала и только хочет посмотреть. Сейчас я начну это делать, — прошептал Дхар.

— Что делать? — спросила Нэнси, которая от страха все позабыла.

— Расстегивать тебе молнию, — ответил Дхар.

— Только не очень сильно, — попросила американка. Внезапно актер повернул ее. Чтобы взглянуть ей через плечо, ему пришлось встать на цыпочки, однако он хотел убедиться, что миссис Догар увидит его лицо. Джон Д посмотрел прямо в глаза Рахулу и улыбнулся. Затем он хитро подмигнул убийце и потянул вниз молнию на платье Нэнси, видя, что Рахул наблюдает за этой процедурой. Когда Джон Д почувствовал, что дотрагивается до лифчика американки, он просунул ладонь с растопыренными пальцами между ее голых лопаток. Партнерша оказалась потной, и он почувствовал, как американка содрогнулась.

— Она смотрит? — прошептала Нэнси. — Я тебя ненавижу, — добавила она.

— Она прямо за нами. Я направляю тебя прямо на нее, и теперь мы поменяемся партнершами, — прошептал Дхар.

— Сначала застегни молнию! Застегни! — прошептала американка.

Джон Д поднял молнию правой рукой, протянул левую и схватил миссис Догар за кисть. Эта рука оказалась холодной, сухой и жесткой, как крепкая веревка.

— Давайте поменяемся нашими партнершами на следующий танец! — предложил Инспектор Дхар.

Оркестр все еще играл медленный танец. Хотя мистер Догар короткое время сопротивлялся, однако Нэнси почувствовала облегчение оттого, что выскользнула из объятий Дхара и с силой прижала старичка к своей груди. Прядь волос у нее выскользнула из прически и касалась щеки. Никто не видел слез американки. Их можно было спутать с каплями пота.

— Привет, — произнесла Нэнси.

Прежде чем мистер Догар смог ответить, она положила ему на затылок свою ладонь и подбородок мужа Рахула попал в плен между плечом и ключицей американки. Нэнси решительно повела старичка подальше от Дхара и Рахула, размышляя о том, сколько еще придется ждать, чтобы оркестр заиграл быстрый танец.

Однако последние медленные такты устраивали Дхара и Рахула. Глаза Джона Д смотрели на тонкую голубую вену, бежавшую по всему горлу миссис Догар. Прекрасно отполированный черный камень в серебряной оправе переливался у основания шеи. Платье цвета зеленого малахита с глубоким вырезом выгодно подчеркивало форму ее груди. Руки Рахула, гладкие и твердые, оказались на удивление легкими. Он послушно передвигался, куда бы ни вел его в танце Джон Д, придвинулся к нему плечами и впился взглядом в его глаза, будто читал первую страницу новой книги.

— Все сделано довольно грубо и неуклюже, — сказала вторая миссис Догар.

— Я устал притворяться, что не замечаю тебя. Мне противно делать вид, что я не знаю, кто ты есть… и кем была раньше, — добавил Дхар, однако ее объятия остались такими же мягкими, а тело послушно следовало за всеми движениями Дхара.

— Боже мой, какой ты провинциал! Разве мужчина не может стать женщиной, если ему этого хочется? — произнесла миссис Догар.

— Разумеется, это захватывающая идея, — согласился Инспектор Дхар.

— Ты ведь не ухмыляешься, правда? — спросила его миссис Догар.

— Разумеется нет. Я просто вспоминаю. Двадцать лет назад я не, мог перебороть в себе страх и приблизиться к тебе. Не знал, с чего начать, — ответил актер.

— Двадцать лет назад я была преобразована еще не полностью. Даже если бы ты подошел ко мне, то что бы стал делать? — напомнил ему Рахул.

— Говоря откровенно, тогда я был слишком молод, чтобы думать о таких вещах. Наверное, просто хотел видеть тебя! — сказал Дхар.

— Значит, сегодня ты думаешь не только о том, чтобы увидеть меня? — спросила миссис Догар.

— Конечно, нет! — У него не хватило смелости сжать ее руку, поскольку эта женщина была холодная, сухая и какая-то отстраненная. Сильнее всего чувствовалось, как она напряжена.

— Двадцать лет назад я тоже пыталась подойти к тебе, — признался Рахул.

— Для меня это желание, должно быть, оказалось слишком неявным. По крайней мере, я его не ощутил, — заметил Джон Д.

— В отеле «Бардез» мне сказали, что ты спишь на балконе в гамаке. Я отправилась к тебе. Лишь твоя нога торчала из-под противомоскитной сетки. Я взяла ее большой палец в рот и сосала его. Если честно сказать, я даже укусила палец, но это оказался не ты, а доктор Дарувалла. Мне стало настолько противно, что больше я ничего не предпринимала.

Не это ожидал услышать Дхар. В вариантах Джона Д не числилась столь интересная история и не было заготовлено возможных ответов, однако его спас оркестр, заиграв быструю мелодию. Танцующие стадом пошли к столикам, в том числе Нэнси и мистер Догар.

Нэнси провела старичка к его месту и усадила на стул, почти бездыханного.

— Кто вы, дорогая? — смог спросить ее кавалер.

— Миссис Пател, — ответила Нэнси.

— А… — протянул старик. — А ваш муж… — спросил мистер Догар, подразумевая то, чем он занимается, на какой государственной службе состоит этот мистер Пател.

— Мой муж — мистер Пател, — не стала уточнять Нэнси. Покинув старичка, американка аккуратно прошла к столику Даруваллы. — Не думаю, что она меня узнала, однако я не смогла посмотреть ей в глаза. Она выглядит так же, только сильно постарела, — сообщила Нэнси присутствующим за столом.

— Они танцуют? Они разговаривают? — спросил доктор.

— Они и танцуют, и разговаривают. Это все, что мне известно, — сказала Нэнси сценаристу. — Я не смогла смотреть на нее, — повторила женщина.

— Все в порядке, дорогая. Больше тебе ничего не нужно делать, — сказал заместитель комиссара полиции.

— Я хочу видеть, как ты ее поймаешь, Вайджей.

— Ну, вряд ли мы поймаем ее в таком месте, где ты сможешь находиться, — ответил детектив.

— Пожалуйста, разреши мне находиться там, — попросила Нэнси. — Платье застегнуто? — внезапно спросила она и повернула плечи так, чтобы Джулия посмотрела ей на спину.

— Хорошо застегнуто, дорогая, — сказала ей жена Даруваллы.

Сидя один за столом, мистер Догар переводил дыхание и глотал шампанское, когда старший официант принес ему фрукты. Миссис Догар и Дхар танцевали в невидимой для старика части зала.

— Было время, когда я тебя хотела. Ты был красивым мальчиком, — говорил Рахул Джону Д.

— Я все еще хочу тебя, — сказал ей Дхар.

— Кажется, ты хочешь всех подряд. Кто эта танцовщица? Она из стриптиза? — спросила миссис Догар.

На этот вопрос у актера не оказалось заготовленной реплики.

— Просто танцовщица, — уклонился Дхар.

— А эта толстая блондинка? — задала следующий вопрос миссис Догар.

К нему доктор Дарувалла его подготовил.

— Одна старая знакомая. С некоторыми женщинами бывает трудно расстаться, — ответил актер.

— Ты же можешь свободно выбирать любых женщин, даже молодых, — произнесла миссис Догар. — А что ты хочешь от меня? — спросила бестия.

Эта фраза относилась к той части диалога, которой актер боялся. Сочиняя сценарий, Фарук не очень-то верил, что она его об этом спросит, поэтому он заготовил сомнительную, с точки зрения актера, реплику.

— Мне нужно кое-что узнать. Твое влагалище на самом деле сделано из того, чем раньше являлся пенис? — спросил Дхар.

— Не груби, — упрекнула его миссис Догар, а затем рассмеялась.

— Хотелось бы задать такой вопрос несколько по-другому, — произнес Джон Д.

Тут она стала смеяться еще больше и так схватила его руками, что актер впервые почувствовал их недюжинную силу.

— Ты считаешь, что я мог бы лучше завуалировать эту формулировку? — спросил Дхар, поскольку ее смех придал ему смелости. — Спросить, допустим, какого типа ощущения ты испытываешь влагалищем? Я имею в виду, такие ли это ощущения, как при работе пенисом? — Актер остановился, поскольку не мог заставить себя продолжать дальше. Придуманный диалог оказался не к месту. Фарук часто грешил никудышними репликами в диалогах.

Миссис Догар перестала смеяться.

— Значит, ты просто заинтересован, не так ли? Тебя привлекает необычность конструкции, — предположила она.

На горле Рахула у тонкой голубой вены появилась капля пота и быстро исчезла между ее твердых грудей. Джон Д подумал, что они не настолько быстро танцевали, чтобы вспотеть. Актер решил, что настало время действовать. Танцуя, он с силой привлек к себе женщину, и она подчинилась ему. Когда они пересекли ту часть танцевального зала, где их могли увидеть муж миссис Догар и мистер Сетна, Дхар заметил, что пожилой старший официант понял его сигнал. Мистер Сетна устремился из обеденного зала в фойе, а он снова ''влек свою партнершу в непросматриваемую часть зала.

— Я ведь актер и могу стать любым человеком, каким ты пожелаешь меня видеть. Я могу делать абсолютно все, что тебе нравится. Только нарисуй мне картинку плана, — сказал Дхар, отдавая должное глупой реплике, предложенной сценаристом.

— Какое эксцентричное предложение! Нарисовать тебе картинку чего? — спросила миссис Догар.

— Просто дай мне идею того, что тебя привлекает. После этого я могу выполнить твое желание, — сказал ей Дхар.

— Но ты сказал: «Нарисуй мне картинку». Я слышала, как ты это сказал, — не отступала миссис Догар.

— Я имел в виду… просто скажи мне, что тебе нравится… в сексуальном плане, — стал оправдываться актер.

— Я понимаю, что ты имел в виду, но ты сказал «нарисуй», — холодно ответил Рахул.

— А разве в прошлом ты не была художницей? Разве не посещала художественную школу? — спросил актер.

Дхар мысленно проклинал мистера Сетну. Он боялся, что Рахул почуял какой-то подвох.

— В художественной школе я ничему не научилась, — сказал Рахул.

В фойе мистер Сетна, подойдя к распределительному шкафу, обнаружил, что без очков не может прочитать надпись на коробке с предохранителями. Очки он забыл в выдвижном ящике на кухне. Секунду старший официант размышлял, выводить ли ему из строя все предохранители.

— Старый дурак, наверное, убил себя током! — выдохнул доктор.

— Будем хранить спокойствие, — сказал детектив Пател.

— Если свет не выключится, пусть ваш Дхар импровизирует, если он такой великий маэстро, — произнесла Нэнси.

— Я хочу тебя вовсе не из любопытства, — пошел в атаку Дхар. — Мне известно, что ты сильна. Думаю, и агрессивна тоже. Мне кажется, у тебя чрезмерные претензии и лучше скажи сама, что ты хочешь и что мне делать.

Актер подумал, что это — самая худшая часть диалогов, похожая на рысканье из стороны в сторону в полной темноте, когда идешь на ощупь.

— Я хочу, чтобы ты мне подчинился.

— Если тебе хочется, можешь меня связать, — произнес Дхар, выражая свое согласие.

— Мне хочется гораздо больше, чем это, — сказала миссис Догар.

Внезапно и танцевальный зал и весь первый этаж клуба Дакуорт погрузились в темноту. Гости затаили дыхание, оркестр начал фальшивить, но музыканты продолжали играть, несмотря на свист и грохот публики. Из обеденного зала донеслось неприличное хлопанье в ладоши. Шум из кухни говорил о начале хаоса. Ножи, вилки и ложки гостей ударили по стаканам.

— Не пролей шампанское, — послышалось от столика мистера Баннерджи.

Девичий смех донесся оттуда, где сидела Эми Сорабджи.

Когда Джон Д попытался поцеловать ее в темноте, миссис Догар опередила его. Его рот еще только приблизился ко рту женщины, когда она схватила зубами его нижнюю губу. Удерживая его таким образом, Рахул сильно дышал ему в лицо. Его холодные сухие руки ловко расстегивали ширинку актера и мяли его пенис до тех пор, пока он не отвердел. Дхар положил руки на ягодицы женщины, которые сразу же напряглись. Она все еще держала его губу своими зубами. Укус оказался достаточно сильным, чтобы ему стало больно, но не таким, чтобы потекла кровь. Как и полагалось по инструкции, мистер Сетна на короткое время включил свет, а затем выключил его снова. Миссис Догар отняла свои зубы и руки и отпустила Джона Д. Пока актер застегивал ширинку, он потерял партнершу. Когда свет зажегся, Дхар оказался на некотором расстоянии от миссис Догар.

— Ты хочешь картинку? Я покажу тебе картинку. Я могла бы откусить твою губу, — тихо произнесла женщина.

— У меня номера в отелях «Оберой» и «Тадж», — сказал Дхар.

— Нет, я скажу тебе, где. Скажу за ленчем, — ответила миссис Догар.

— За ленчем здесь? — спросил ее Дхар.

— Завтра. Я могла бы откусить тебе нос, если бы хотела.

— Спасибо за танец, — произнес Джон Д.

Когда актер повернулся, чтобы отойти от женщины, он почувствовал неудобство от возбужденного члена и боль от надкушенной нижней губы.

— Осторожно, не сбей каких-нибудь стульев или столов. Ты такой большой, как слон, — сказала вслед ему миссис Догар.

В устах Рахула это слово приобрело зловещую окраску. Пересекая обеденный зал, он так и видел перед глазами быструю исчезающую капельку пота, чувствовал его холодные сухие руки, вспоминал, как она дышала в его открытый рот, зажав зубами его губу… Джон Д подозревал, что никогда этого не забудет. Тоненькая голубая вена на шее женщины оставалась такой спокойной, словно у нее отсутствовал пульс либо она знала, как остановить нормальное биение сердца.

Когда Дхар сел за стол, Нэнси не поднимала глаз. Заместитель комиссара полиции Пател тоже не смотрел на актера — полицейский с большим интересом наблюдал за мистером и миссис Догар. Они спорили. Миссис Догар не хотела садиться, а ее муж не желал вставать. Детектив заметил простое, но в то же время знаменательное сходство во внешнем облике супругов: прическа. У них была почти одинаковая прическа. Мистер Догар сделал для своих красивых густых волос прическу «Помпадур». На затылке у него волосы были подстрижены очень коротко, как и над ушами, а над лбом виднелся на удивление высокий и объемный хохолок волос. Серебристые его волосы в некоторых местах перемежались совершенно белыми полосками. У миссис Догар волосы казались черными, с серебряными прядями, по-видимому, подкрашенными. Такая же стрижка, как и у мужа, но только выполненная более изящно, делала женщину похожей на испанку.

«Прическа "Помпадур! " Подумать только! » — произнес про себя детектив Пател.

Полицейский увидел, что миссис Догар заставила мужа встать.

Позже мистер Сетна проинформирует заместителя комиссара полиции относительно разговора между супругами Догар, однако полицейский и сам мог о нем догадаться. Миссис Догар жаловалась, что муж выпил слишком много шампанского и она больше не намерена и минуты выносить его пьянство. Она заставит слуг накрыть им дома ужин в полночь. И перестанет стыдиться его неприличного поведения.

— Они уходят! Что случилось? Ты слишком взволновал ее? — забеспокоился сценарист.

Дхар выпил глоток шампанского, отчего губа у него заболела еще больше. По лицу его стекал пот — в конце концов, он ведь всю ночь протанцевал. Руки актера заметно тряслись. Он заменил бокал шампанского стаканом воды, но, даже выпив глоток, поморщился. Нэнси заставила себя взглянуть на актера, после чего уже не смогла оторвать от него глаз.

Заместитель комиссара полиции все еще размышлял о прическах. Старого мистера Догара прическа «Помпадур» делала похожим на женщину, однако такая же прическа придавала его жене черты мужчины. Детектив пришел к выводу, что миссис Догар напоминает ему матадора. Разумеется, матадора детектив Пател никогда не видел.

Фарук просто изнывал от желания услышать, какой диалог использовал Джон Д. Истекающий потом актер все еще возился со своей нижней губой. Она у него опухла и начала принимать синеватый оттенок, будто от удара. Доктор взмахнул рукой, призывая официанта, и заказал высокий стакан льда, просто стакан льда.

— Итак, она тебя поцеловала, — произнесла Нэнси.

— Скорее укусила, — ответил Дхар.

— Однако что же ты говорил? — воскликнул Дарувалла.

— Ты договорился о встрече? — спросил детектив Дхара.

— Завтра на ленче здесь.

— На ленче! — разочарованно протянул сценарист.

— Итак, начало сделано, — заметил полицейский.

— Да, похоже, что сделано. По крайней мере это уже кое-что, но не уверен, что у меня все получилось, — заметил Дхар.

— Итак, она ответила на твои слова? — не унимался Фарук.

Сценарист проявлял нетерпение, поскольку хотел знать, о чем они говорили, слово в слово.

— Посмотрите на его губу! Разумеется, она ответила! — кивнула Нэнси.

— Ты попросил ее нарисовать тебе картинку? — поинтересовался Фарук.

— Эта часть разговора получилась ужасной. По крайней мере, она выглядела немного странной. Однако думаю, что-нибудь Рахул мне покажет, — уклонился от полного ответа Дхар.

— Во время ленч а? — уточнил доктор.

Актер передернул плечами. Он явно устал от всех вопросов.

— Пусть сам расскажет, Фарук. Не затыкай ему рот своими вопросами, — сказала Джулия мужу.

— Но он же ничего не говорит! — огорченно воскликнул доктор.

— Она хочет, чтобы я ей подчинился, — сказал Дхар, глядя на заместителя комиссара полиции.

— Она хочет заманить его в западню! — крикнул Фарук.

— Она сказала, что имеет в виду больше, чем это, — отозвался актер.

— А что может быть «больше, чем это»? — спросил доктор Дарувалла.

Официант принес лед, и Джон Д приложил кусочек к своей губе.

— Положи лед в рот и соси его, — приказал ему доктор, однако Джон Д продолжал прикладывать лед так, как ему нравилось.

— Она почти прокусила губу, — только и сказал Дхар.

— А ты использовал часть диалога об операции по изменению пола? — спросил его сценарист.

— Она нашла эту часть потешной и долго смеялась, — ответил Дхар доктору.

С каждой минутой следы укуса все больше проступали на нижней губе Дхара и были видны даже при свете свечей в Дамском саду. Зубы оставили такие глубокие порезы, что губа из бледно-пурпурной стала багрово-красной, будто миссис Догар пометила его пятном.

К удивлению мужа, Нэнси налила себе второй бокал шампанского. Детектив Пател уже пережил небольшой шок, когда она согласилась выпить первый бокал. Теперь Нэнси подняла его вверх, будто адресуя тост всем сидевшим в Дамском саду.

— Счастливого Нового года! — сказала женщина, не обращаясь ни к кому конкретно.

Традиционная песня «Олд лан сайн»

Наконец подали ужин. Нэнси лишь дотронулась до своих блюд, которые доел муж. Джон Д вообще не мог есть из-за боли в губе. Он не упомянул ни о том, как миссис Догар возбудила его, ни о том, что сравнила его с большим слоном. Дхар решил, что расскажет об этом попозже и только детективу Пателу, когда они будут одни. Такой момент представился ему в туалете, куда Джон Д последовал за полицейским. Там он и рассказал о случившемся.

— Мне очень не понравился ее вид, когда она уезжала отсюда, — только и сказал ему в ответ детектив.

За столом доктор Дарувалла изложил им свой план о том, каким образом можно ввести в оборот верхнюю часть ручки. Для этого потребовалась бы помощь мистера Сетны. План выглядел слишком сложным и громоздким для исполнения. Джон Д все же надеялся, что Рахул нарисует ему картинку.

— И этого окажется достаточно, не так ли? — спросила Нэнси мужа.

— Это может помочь, — подтвердил заместитель комиссара полиции.

Патела терзало неприятное предчувствие. Он еще раз извинился за то, что вынужден выйти из-за стола, и решил позвонить в управление полиции. Заместитель комиссара приказал офицеру-наблюдателю, установить за домом супругов Догар ночное наблюдение. Если миссис Догар покинет дом, то переодетый офицер полиции должен следить за ней и сообщить Пателу время ее выхода, когда бы это ни произошло.

В мужской комнате Дхар, разбирая ситуацию, не поверил, будто Рахул действительно намеревался откусить ему губу и что он намеренно вцепился в нее зубами. Не хотел он и испугать актера. Джон полагал, что миссис Догар просто не могла остановить себя. Насколько он чувствовал, эта транссексуалка была не в состоянии отпустить его губу.

— Дело не в том, что она хотела меня укусить. Она не могла себя остановить, — повторил Дхар.

— Да, конечно, — ответил полицейский.

Пател поборол искушение прокомментировать сказанное тем, что только в фильмах у каждого убийцы понятные мотивы поведения.

Когда заместитель комиссара полиции возвращался на место, в фойе до него донеслась печальная песня «Олд лан сайн», которую заиграл оркестр. Члены клуба невпопад и вразнобой тянули слова. Пател не без труда пересек обеденный зал, поскольку залитые пьяными слезами члены клуба покинули столы и, распевая, прокладывали себе дорогу в танцевальный зал. Мимо него проследовал мистер Баннерджи, стиснутый, как сандвич, между своей женой и вдовой мистера Л ала, исполненный в этот момент такой мужской силы, что мог бы танцевать одновременно с ними обеими. Муж и жена Сорабджи также ушли, оставив маленькую Эми одну за столом.

Вернувшийся к столу, детектив застал жену, подначивающей Дхара.

— Уверена, эта маленькая девочка умирает от желания снова потанцевать с тобой. Она сидит одна. Почему бы тебе не пригласить ее на танец? Представь, что она чувствует. Ты сам начал это, — говорила ему Нэнси.

Муж прикинул, что она выпила три бокала шампанского. Хотя это и немного, однако Нэнси никогда не пила вино и к тому же почти ничего не ела. Дхар с трудом удерживал рот от усмешки и хранил спокойствие.

— Почему ты не приглашаешь меня на танец? Думаю, Фарук забыл это сделать, — сказала Джулия.

Актер молча встал и повел Джулию в танцевальный зал. Эми провожала их взглядом.

— Знаете, мне понравилась ваша идея о верхней части ручки, — обратился детектив к доктору.

Сценарист не ожидал похвалы.

— Неужели? — удивился он. — Миссис Догар привыкла думать, что она находится в ее сумочке, что она всегда была там.

— Да, если Дхар сможет ее отвлечь, что мистер Сетна успеет положить ручку в ее сумочку, — произнес полицейский.

— Неужели? — повторил Дарувалла.

— Хорошо бы найти другие вещи в ее сумочке, — вслух подумал полицейский.

— Вы имеете в виду банкноты с напечатанными предупреждениями или даже картинки? — предположил доктор.

— Точно так, — ответил Пател.

— Ну, хотел бы я написать такой сценарий! — произнес сценарист.

Неожиданно Джулия вернулась за стол, поскольку она потеряла Дхара в качестве партнера по танцу, из-за того что его отняла Эми Сорабджи.

— Бессовестная девчонка! — возмутился доктор.

— Пойдем, потанцуем, дорогой, — попросила мужа Джулия.

Супруги Пател остались одни за столом. И не только за столом — фактически они сидели одни в Дамском саду. В основном обеденном зале какой-то незнакомый человек спал, положив голову на стол, а остальные танцевали, или просто стояли в танцевальном зале, получая сомнительное удовольствие от хорового исполнения «Олд лан сайн». Официанты начали убирать со столов, пользуясь отсутствием клиентов, однако ни один из них не потревожил детектива Патела и Нэнси в Дамском саду. Мистер Сетна распорядился, чтобы они не нарушали уединения этой пары.

Волосы Нэнси выбились из прически и упали на плечи. К тому же она не могла расстегнуть жемчужное ожерелье. Муж был вынужден помочь ей в этом.

— Красивые жемчужины, не правда ли? Если я сейчас не верну их миссис Дарувалла, то забуду и увезу домой. Они могут потеряться или кто-нибудь их украдет, — сказала Нэнси.

— Постараюсь найти тебе такое же ожерелье, — пообещал детектив Пател.

— Нет, оно слишком дорогое, — ответила Нэнси.

— Ты очень хорошо поработала, — сказал ей муж.

— Мы ее поймаем, правда, Вайджей?

— Да, моя сладенькая.

— Она меня не узнала, — заплакала Нэнси.

— Я же говорил, что она не сможет, помнишь? — спросил полицейский детектив.

— Она даже не видела меня! Смотрела сквозь меня так, будто меня не существует! Сколько лет я мучилась, а она даже не запомнила меня, — сказала Нэнси.

Заместитель комиссара полиции взял ее за руку и жена опустила голову ему на плечо. Нэнси чувствовала себя такой опустошенной, что даже не могла по-настоящему плакать.

— Прости меня, Вайджей, но не думаю, что смогу танцевать. Я просто не в состоянии, — произнесла Нэнси.

— Все в порядке, моя сладенькая. Я не танцую, разве ты не помнишь? — ответил муж.

— Ему не следовало расстегивать молнию. Это оказалось ненужным, — сказала американка.

— Нет, это было частью общего эффекта, — не согласился Пател.

— Этого не нужно было делать и мне не понравилось, как он это сделал, — не сдавалась Нэнси.

— Так и было задумано, что тебе не понравится это действие, — напомнил ей полицейский.

— Должно быть, она попыталась откусить у него всю губу! — не удержалась Нэнси.

— Думаю, она едва себя сдержала, — произнес заместитель комиссара полиции.

Наконец пришли слезы и Нэнси смогла поплакать на плече у мужа, освободившись от ощущения внутренней пустоты. Казалось, оркестр так никогда и не закончит уже надоевшую старую песню.

— «Мы выпьем кружку доброго вина! » — орал мистер Баннерджи.

Мистер Сетна отметил, что на танцевальной площадке мистер и миссис Дарувалла были самой элегантной парой. Супруги Сорабджи танцевали нервно, поскольку не отваживались отвести взгляд от своей дочери. Бедную Эми привезли из Англии, где она себя не очень хорошо вела. Ее родители подозревали, что она посещала излишне много вечеринок, и до них дошли слухи о склонности дочери к амурным делам с пожилыми мужчинами. В университете она почему-то не крутила любовь со студентами-одногодками, а бросилась, сломя голову, к женатому профессору. Слава Господу, что он не воспользовался ее слабостью! Теперь у них сердце обливается кровью, когда они видели, что молодая девочка танцует с Дхаром. Из огня да в полымя! Так думала миссис Сорабджи, ощущая неловкость оттого, что как близкий друг семьи Дарувалла она не может высказать им свое мнение об Инспекторе Дхаре.

— Вы знаете, что в Англии можно посмотреть кассеты видеофильмов с вашим участием? — говорила Эми актеру.

— Неужели? — ответил он.

— Однажды мы присутствовали на дегустации вин и взяли напрокат ваш фильм. Люди, которые не жили в Бомбее, не знают, как к ним относиться. Им фильмы кажутся весьма необычными.

— Да, и мне тоже, — подхватил актер, и Эми весело засмеялась. Дхар подумал, что эта девчонка легкодоступна, и пожалел ее родителей.

— Там много музыки, перемешанной со всеми этими убийствами, — продолжала объяснять Эми Сорабджи.

— Не забывайте о вмешательстве сверхестественных сил, — заметил актер.

— Да. И сколько в фильмах женщин! Целая куча женщин, — поделилась своим наблюдением Эми. — Где вы их собрали?

— Собрал, — только и сказал Дхар.

— «Мы выпьем кружку доброго вина за счастье прошлых дней!» — ревели танцевавшие старики не хуже ослов.

— Больше всего мне нравится фильм «Инспектор Дхар и убийца „девочек в клетке“». Он самый сексуальный, — кокетничала Эми Сорабджи.

— У меня нет самого любимого фильма, — поделился с ней секретом актер.

Дхар предположил, что девушке чуть больше двадцати лет. Ему нравилось, как она его развлекала, однако девушка постоянно глазела на его губу и это его раздражало.

— Что случилось с вашей губой? — наконец прошептала она свой вопрос. Лицо у нее, хотя и детское, было при этом хитрым и заговорщическим.

— Когда погас свет, я наткнулся на стену, — пояснил Дхар.

— Думаю, это сделала та ужасная женщина. Похоже, она вас укусила! — осмелилась сказать Эми.

Джон Д продолжал танцевать. Поскольку губа распухла, он даже не смог усмехнуться.

— Вы знаете, все считают ее ужасной особой. А кто та первая женщина, с которой вы танцевали? Которая уже ушла? — спросила его девушка.

— Она танцовщица в стриптизе, — ответил Инспектор Дхар.

— Не может быть! — воскликнула Эми.

— Совершенно точно, — подтвердил Джон Д.

— А эта леди-блондинка? Я подумала, что она вот-вот заплачет, — продолжала допрос девушка.

— Она моя старая подружка, — ответил актер. Дхар уже устал от девчонки. В представлении этой молодой особы интимные отношения с актером состояли в том, что он должен был отвечать на все ее вопросы.

Джон Д подумал, что Вайнод уже стоит перед клубом. Карлик непременно должен возвратиться после того, как отвез Мюриэл в «Мокрое кабаре». Больше всего Дхар хотел лечь спать. Один. Кроме того, следовало еще приложить лед к губе и извиниться перед Фаруком. Со стороны актера было не очень вежливо говорить, что подготовка к «половому успокоению» миссис Догар это «не цирковое представление». Джон Д слишком хорошо знал, что такое цирк для доктора. Допустим, можно было бы тогда сказать, что подготовка к общению с Рахулом не похожа на пикник. А теперь рядом с ним эта ненасытная Эми Сорабджи, которая хочет ввергнуть его (а заодно и себя) в какие-нибудь ненужные неприятности. Актер подумал, что самая пора смываться.

В этот момент Эми быстро взглянула через плечо Дхара, чтобы точно определить, где находятся ее родители. Троица ветхих членов клуба заслонила их от Эми: мистер Баннерджи пытался одновременно танцевать со своей женой и вдовой мистера Нала. Эми решила воспользоваться этим моментом бесконтрольности, поскольку она знала, что лишь на краткий миг вырвалась из-под пристальных родительских глаз. Она легонько дотронулась губами до щеки актера, после чего едва слышно прошептала:

— Я могу поцеловать эту губу и вылечить ее! Джон Д продолжал невозмутимо танцевать. Это задело Эми и заставило ее действовать более определенно и откровенно.

— Я предпочитаю зрелых мужчин, — произнесла девушка.

— Неужели? — протянул популярный актер кино. — Ну, я тоже… предпочитаю более зрелых мужчин.

От одной этой фразы глупая девчонка сразу отрезвела. Такой прием всегда приводил к нужным результатам. По крайней мере. Инспектор Дхар смог спокойно смыться.

25. ДЕНЬ ЮБИЛЕЯ

Не обезьяна!

Первое января 1990 года пришлось на понедельник. В колледже Святого Игнатия этот день был юбилейным, поскольку миссия вступила в свой 126-ой год работы. На чаепитие получили приглашения представители высшего света, желавшие поздравить миссию, и это мероприятие полагали перевести в легкий ужин. По плану после него предусматривалась поздняя месса, где решено было представить Мартина Миллса католической общине Бомбея. Нужно ли говорить, что отец Джулиан и отец Сесил очень расстроились, увидев своего будущего священника в таком ужасном состоянии. Предыдущей ночью Мартин испугал брата Габриэля, который принял его, с размотавшимися и окровавленными бинтами, за блуждающего призрака убитого в прошлом иезуита, за какую-то бедную душу, которую вначале пытали, а затем уничтожили.

Немного раньше в эту же самую ночь фанатик потребовал от отца Сесила, чтобы тот принял его исповедь. Отец Сесил так устал от хлопот, что заснул прежде, чем дал Мартину отпущение грехов. Исповеди Миллса конца не было, и отец Сесил, сонно клюя носом, даже не осознал ее сути. Старый священник успел только удивиться тому, что Мартин Миллс собрался вместить в исповедь всю свою жизнь.

Он начал со своих разочарований времен первых курсов колледжа Святого Алоиза в штате Массачусетс. Голос будущего священника звучал настойчиво, и отец Сесил постарался слушать внимательно. Однако Миллс обнаружил горячее стремление винить во всем самого себя, и несчастный священник вскоре почувствовал ненужность собственного участия в выслушивании исповеди. Например, Мартин рассказывал, что во время пребывания в колледже Святого Алоиза его нисколько не поразило, что в массачусетский колледж привезли священную руку святого Франциска Ксавьера. А это ведь значительное событие в духовной жизни. Впрочем, отец Сесил полагал, что подобная реакция не настолько уж плоха.

Известный в церковном мире отец Терри Финни был тем человеком, который носил отрубленную руку святого. Он самоотверженно осуществлял перевозку золотого ящика с этой реликвией по всему миру. Мартин признался, что ему священная рука показалась всего лишь костями чьей-то конечности под стеклом. Мартин заметил, что она была похожа на частично обглоданные объедки, кем-то оставленные на тарелке. Будущий священник лишь теперь осмелился признаться в таких богохульных мыслях, однако к этому моменту отец Сесил окончательно уснул.

На этом исповедь не окончилась. Мартина тяготило, что понадобились годы, чтобы решилась проблема обращения на него милости Господней. Будущий священник иногда чувствовал, что он старается не думать об этой милости. Престарелому отцу Сесилу хорошо было бы послушать эти мысли, поскольку Мартин Миллс в опасной степени преисполнялся сомнениями. И эта исповедь в конце концов приведет к тому, что у Мартина сохранится такое же недовольство самим собой, какое одолело его во время поездки в цирк и возвращения оттуда.

Будущий священник признался еще в одной вине: он больше любил мальчика-калеку, чем девочку-проститутку. Отвращение к проституции вызвало его отстраненность от того, какой станет будущая судьба девочки. Кроме того, доктор Дарувалла спровоцировал иезуита на опасную тему о гомосексуализме Мартину было стыдно за то, как он отвечал доктору — с интеллектуальным превосходством и высокомерием. На этом признании отец Сесил заснул настолько крепко, что не проснулся, даже склонившись вперед в исповедальной комнатке. Нос его провалился сквозь материал перегородки, и Мартин Миллс неожиданно его увидел.

Осознав, что стоит за позой старого пастора, он понял: отец Сесил потерян для этого мира. Он не хотел тревожить беднягу, но и не мог оставить спящего в таком неудобном положении. Миссионер на цыпочках пошел искать брата Габриэля. Тогда-то бедный брат Габриэль принял перебинтованного Мартина за подвергшегося гонениям христианина из далекого прошлого. Когда страх его несколько поутих, брат Габриэль пошел будить отца Сесила, который остаток ночи промучился без сна. Священник не смог вспомнить, что ему рассказывал Мартин Миллс, и отпустил ли он грехи этому фанатику.

Зато Мартин почивал с ощущением блаженства, поскольку ему было хорошо, когда он говорил о себе всякие неприятные веши. Завтра еще не поздно, кто-нибудь услышит его полную исповедь. Может быть, на этот раз он попросит отца Джулиана. Хотя отец-ректор более пуглив по сравнению с отцом Сесилом, однако он немного помоложе его. Так, с ясным сознанием и без клопов в постели, Мартин проспит всю ночь, а днем он будет самим собой — человеком противоречивым, которого постоянно бросало то в сомнения, то в осуждение своих поступков.

Нэнси также проспала всю ночь. Нельзя сказать, что безмятежно, но по крайней мере она забылась во сне. Несомненно, этому помогло шампанское. Она даже не услышала телефонный звонок, на который детектив Пател отвечал на кухне. Было только четыре часа утра, первый день Нового года, и у заместителя комиссара полиции отлегло от сердца, когда он понял, что это звонит не офицер-наблюдатель, назначенный следить за домом супругов Догар на старой улице Ридж-роуд в районе Малабар-Хилл. Ему докладывали об убийстве в районе «красных фонарей» Каматипура. В одном из довольно приличных борделей убита проститутка. Обычно никто бы не потревожил заместителя комиссара полиции с подобным докладом, однако офицер, проводивший расследование, и медицинский эксперт выражали уверенность, что преступление связано с Инспектором Дхаром: на животе убитой потаскухи оказался нарисован слоник. На этот раз убийство сопровождалось новой деталью и звонивший выразил уверенность, что детектив Пател захочет увидеть все лично.

Что же касается офицера-наблюдателя, то младший инспектор, следивший за домом супругов Догар, должно быть, также проспал всю ночь. Во всяком случае он клялся в том, что миссис Догар не выходила из дома, а дом покидал только мистер Догар. Этот младший инспектор, которого впоследствии заместитель комиссара полиции переведет на другую работу, где можно принести меньше вреда (что-нибудь вроде сочинения ответов на жалобы потерпевших), этот молодой человек клялся, что он видел именно мистера Догара. Прежде всего старичок характерно шаркал ногами, кроме того он был сутулый, в сером, мешковато висевшем костюме. В мужском, излишне свободном костюме. Совсем не он был на мистере Догаре в новогоднюю ночь. Вдобавок старик надел белую рубашку без галстука. Он сел в такси около двух часов ночи, а домой возвратился в другом такси в 3.45 утра. Этот офицер-наблюдатель, которого позже заместитель комиссара полиции разжалует из младшего инспектора в констебли, поспешно сделал вывод о том, что мистер Догар ездил либо к любовнице, либо к проститутке.

Можно не сомневаться в том, подумал детектив Пател, что поездка была к проститутке, однако ездил к ней совсем не мистер Догар.

Мадам в борделе района Каматипура пояснила заместителю комиссара полиции, что обычно свет в борделе администрация выключает с часу до двух часов ночи, в зависимости от наличия или отсутствия клиентов. После выключения света клиента принимали, если он платил таксу за целую ночь. В этом случае за девочку мадам требовала сто и более рупий. «Пожилой человек», который приехал к ним после двух часов ночи, когда свет уже был выключен, предложил триста рупий и попросил самую маленькую девочку в борделе.

Детектив Пател сначала подумал, что мадам имела в виду молодую девочку, однако эта сводня повторила, что джентльмен требовал для себя «самую маленькую». Именно такую он и получил. Эйша оказалась маленькой, даже миниатюрной девочкой лет пятнадцати. Так утверждала мадам, однако заместитель комиссара полиции предположил, что ей могло быть около тринадцати лет.

Из-за того, что свет оказался выключенным и в холле отсутствовали другие девочки, кроме мадам и Эйши никто не увидел «пожилого мужчину». Сама мадам полагала, что клиент вряд ли был стар. Женщина вспомнила, что он и не сутулился. Как и намеченный к снятию с должности офицер-наблюдатель, мадам заметила, как свободно болтался на мужчине костюм серого цвета. Был он хорошо выбрит и носил тонкие усики, о которых детектив Пател подумал, что они фальшивые. Рассказывая о необычной прическе, мадам подняла вверх руки надо лбом.

— Прическа была очень короткой на затылке и над ушами, — объяснила женщина.

— Да, я знаю. Это «Помпадур», — ответил Пател. Детектив был уверен, что цвет волос не окажется серебристым с белыми прядями, однако все равно задал такой вопрос.

— Нет, волосы были черные с серебряными локонами, — ответила мадам.

Никто не заметил, как «старик» ушел. Проснулась мадам оттого, что услышала какой-то шум, напоминающий звук двери, когда ее открывают снаружи. Когда она пошла посмотреть, то увидела за дверью монахиню. Было, должно быть, уже часа три утра.

— Вы когда-нибудь видели монахинь на улицах в такой ранний час? — спросил ее заместитель комиссара полиции.

— Разумеется нет! — воскликнула мадам. Сводня спросила монахиню, что ей надо, и она сказала, что ищет девочку-христианку из штата Керала. Мадам сообщила, что в ее доме нет никаких девочек-христианок из Кералы.

— А какого цвета был капюшон у монахини? — Пател заранее знал, какой это был цвет, это он и услышал: серый.

Для капюшона из легкой, для тропического климата ткани цвет не был необычным, однако одеяние монахини наверняка сделано из серого костюма миссис Догар, в котором она пришла в бордель. Мешковатый костюм с изнанки являлся капюшоном, а когда нужно, из капюшона снова делали костюм. А может, части костюма и капюшона были одинаковыми, по крайней мере, из одинакового материала. Белую рубашку тоже можно использовать по-разному. Если ее свернуть, получится высокий стоячий воротник. Можно из нее сделать капюшон сутаны, чтобы покрыть голову. Детектив сделал предположение, что так называемая монахиня не носила усов.

— Разумеется нет! — удивленно подтвердила мадам. Вследствие того, что монахиня покрыла голову, сводня не заметила у нее прическу «помпадур».

Так быстро обнаружила она убитую девочку по той единственной причине, что не смогла снова заснуть. Во-первых, один из посетителей кричал, а во-вторых, она услышала звук кипящей воды, хотя для приготовления чая было еще рано. Оказывается в комнате мертвой девочки на плите закипела кастрюля воды. Так она и обнаружила тело убитой. В ином случае отсутствие Эйши другие проститутки заметили бы не раньше восьми-девяти утра.

Заместитель комиссара полиции спросил мадам о дверном звуке, который ее разбудил. Не стала бы дверь так шуметь, если бы ее открыли изнутри, а затем закрыли вслед за уходящей монахиней? Мадам согласилась, что это мог быть такой звук. Короче говоря, если бы мадам не услышала шум открываемой двери, она никогда бы не увидела монахиню. К тому времени, когда миссис Догар взяла такси, чтобы ехать домой, она уже не выглядела как монахиня.

Детектив Пател очень вежливо задал мадам самый очевидный вопрос.

— Вы никогда не думали над такой возможностью: что не очень старый мужчина и эта монахиня являлись одним и тем же человеком?

Мадам вздрогнула и стала сомневаться в том, что смогла бы опознать мужчину или монахиню. Когда заместитель комиссара полиции захотел получить более определенный ответ на свой вопрос, мадам добавила, что в тот момент была сонной. Именно в таком состоянии ее будили не очень старый мужчина и монахиня.

Возвратившись домой, Пател застал Нэнси еще спящей. К тому времени он отпечатал предварительный доклад о происшествии, снял с должности офицера-наблюдателя и перевел его на работу в отдел писем полицейского управления. Он хотел быть дома, когда жена уже встанет. Пател также не хотел звонить Инспектору Дхару и доктору Дарувалле из полицейского участка, давая им возможность подольше поспать.

Заместитель комиссара полиции представлял, что Эйше сломали шею без труда по двум причинам. Во-первых, она была маленькой. Во-вторых, в этот момент девочка оказалась полностью расслабленной. Рахул, наверное, попросил ее лечь на живот, как будто хотел заняться сексом в этой позиции. Разумеется, никакого секса не последовало. Глубокие раны от ногтей на веках девушки, а также чуть ниже подбородка давали основание предположить, что голову маленькой девочки Рахул крутил назад и в сторону до тех пор, пока не сломал шею.

После этого он перевернул Эйшу на спину, чтобы нарисовать на животе рисунок. Сам рисунок оказался совершенно обычным, но менее качественным. Преступник делал его с необъяснимой торопливостью. Это казалось странным, поскольку ничто не заставляло миссис Догар быстрее покинуть бордель. Однако Рахул торопился. Что же касается ужасающей новой отличительной черты убийства, то при виде ее детектива затошнило. Нижняя губа убитой была насквозь прокушенной. Живую Эйшу нельзя было укусить так жестоко, иначе ее крики разбудили бы весь бордель. Разумеется, это произошло после убийства и завершения рисунка. Минимальное кровотечение свидетельствовало о том же: Эйшу укусили после того, как ее сердце остановилось. Полицейский подумал, что именно желание укусить жертву подгоняло миссис Догар. Она не могла закончить рисунок, поскольку губа Эйши вводила преступницу в сильное искушение.

Даже слабая кровь на губе нарушила привычный ритуал убийства. Должно быть, миссис Догар и поставила кастрюлю воды на плиту, поскольку лицо ее или рот оказались в крови проститутки. Когда вода согрелась, Рахул обмакнул в нее какие-то вещи убитой, чтобы смыть кровь. Потом он ушел, переодевшись монахиней, однако забыл выключить плиту. Кипящая вода и привлекла внимание мадам. Хотя идея переодеться монахиней была очень удачной, однако реализована она оказалась неаккуратно.

Нэнси встала примерно в восемь утра с сильным похмельем, однако детектив Пател рассказал ей о случившемся, после чего услышал, как жену вырвало в ванной. Затем он позвонил вначале актеру, а затем — сценаристу. О губе он сообщил актеру, но не доктору. Заместитель комиссара полиции хотел при встрече с Даруваллой подчеркнуть необходимость подготовки хорошего сценария для Дхара на время его ленча с миссис Догар. Пател сказал обоим, что должен арестовать преступницу сегодня, для этого у него немало доказательств. Но вот оснований содержать ее под стражей у него недостаточно, поэтому актер и сценарист должны сделать так, чтобы за ленчем что-нибудь произошло.

Заместитель комиссара полиции с одобрением отнесся к информации, сообщенной ему виновным офицером-наблюдателем. После того, как переодетая миссис Догар прошла из такси в дом, свет появился не в спальне, а на первом этаже, и горел там до позднего утра. Детектив Пател представлял, что Рахул занимался рисованием.

За последние пять суток первая спокойная ночь Даруваллы окончилась довольно рано, хотя на этот день он не планировал ни операций, ни встреч в офисе. Он надеялся хорошо отоспаться. Но позвонил Пател, и сценарист включился в работу. Перед ленчем Дхара в клубе Дакуорт ему предстояло много сделать. Хуже всего, что в репетициях будет участвовать не только Джон Д, но и мистер Сетна, о чем заместитель комиссара полиции уже уведомил пожилого старшего официанта.

От Джона Д Фарук услышал новость о нижней губе убитой Эйши.

— Рахул, должно быть, думал о тебе! — воскликнул доктор.

— Ну, теперь мы знаем, что он помешен на кусании. По всей видимости, это началось с тебя, — сказал Дхар.

— Что ты имеешь в виду? — всполошился доктор.

— Все началось с тебя, с большого пальца на твоей правой ноге. В Гоа именно Рахул укусил тебя. Все это время ты был прав: это была не обезьяна.

Не та Мадху

В тот понедельник мальчик-калека проснется от покашливания львов задолго до того, когда в цирке «Большой Голубой Нил» в Джунагаде наступает время кормления хищников. Глухое урчание львов усиливалось и затихало в унисон с ритмом дыхания. Для этого места в штате Гуджарат утро выдалось холодным. Первый раз в жизни Ганеша смог увидеть пар от своего дыхания. У львов оно напоминало взрывы парового котла — так пар вырывался из их клеток.

Рабочие-мусульмане развозили мясо в деревянном вагончике, покрытом мухами Пол вагончика сняли с тележки и опустили между палаткой поваров и клетками со львами. На эти неструганные доски укладывали свежую говядину кусками величиной примерно с двойную дверь. Хотя воздух был холодным, мухи пикировали на мясо, которое сортировал повар Чандра. Иногда между кусками говядины попадались куски баранины, их повар откладывал, так как кормить бараниной львов и тигров было слишком накладно.

Огромные кошки рычали. Они чувствовали мясо, а некоторые видели манипуляции повара с кусками баранины. Калеку напугало, как жестоко львы и тигры разрывали свежее мясо, однако доктор Дарувалла об этом никогда не узнает, как и то, опечалил ли его вид львов в клетках, скользящих лапами по жиру от мяса. Именно это немногое и расстраивало доктора в цирке.

В тот же самый понедельник кто-то решил жениться на Мадху. Как и полагается в подобных случаях, сначала предложение довели до сведения мистера и миссис Дас, чему инспектор манежа и его жена очень удивились. Они не только еще не начали тренировать Мадху, поскольку та совершенно ничего не умела, но никто из артистов еще не знал ее. Предложение руки и сердца сделал джентльмен, заявивший, что он присутствовал в воскресенье на вечерних выступлениях цирка и влюбился в Мадху с первого взгляда. Утром он прибыл, чтобы засвидетельствовать серьезность намерений.

Инспектор манежа и его жена происходили из этнических бенгальцев. У них были дети, но они отказались от карьеры цирковых артистов, и мистер и миссис Дас учили чужих детей ремеслу цирковых акробатов. Они по-доброму относились к таким приемным детям и особенно оберегали девочек. Ведь после цирковой подготовки те начинали представлять какую-то ценность не только для самого цирка — приобретали внешний лоск, зарабатывали немножко денег, при этом не тратя их, так как инспектор манежа и его жена обычно собирали для них приданое.

Супруги Дас мудро советовали девочкам, стоит ли принять или отвергнуть то или иное предложение. Как правило, приемных дочерей они выдавали замуж за достойных кандидатов и зачастую сами вносили определенный вклад в приданое девочек. Инспектор манежа и его жена, бывало, настолько сильно привязывались к детям, что очень тяжело расставались с ними. Почти все девочки в конце концов покидали цирк, а немногие оставшиеся сами становились тренерами.

Мадху была слишком молода, не имела ни циркового опыта, ни приданого. Однако перед ними стоял обеспеченный господин, хорошо одетый и по виду явно городской житель. У него имелась собственность — увеселительное заведение в Бомбее. Супруги Дас нашли, что Мадху повезло, поскольку он мог взять бедняжку в жены без всякого приданого. Несомненно, в этих предварительных обсуждениях серьезно рассматривался также вопрос о компенсациях инспектору манежа и его жене, поскольку не исключалась возможность того, что Мадху может стать звездой «Большого Голубого Нила». С точки зрения мистера и миссис Дас, им предложили значительную сумму за девчонку, из которой вообще могло не получиться акробатки. Их ведь не просили расстаться с молодой девушкой, которую они любили — с Мадху супруги едва ли перекинулись двумя-тремя словами.

Может быть, они и подумали о том, что следует известить доктора или миссионера, а также обговорить вопрос о замужестве с Диной, поскольку та рассчитывала, что Мадху в будущем станет выступать в номере «Девочка без костей». Однако жена карлика все еще болела в своей палатке. К тому же инспектор манежа был зол на Вайнода, поскольку завидовал его таксомоторной компании. Ведь, оставив цирк, карлик неизменно преувеличивал свои успехи в предпринимательском деле. Кроме того, жена инспектора манежа считала, что по социальному положению она намного выше жены карлика и полагала недостойным консультироваться с Дипой, даже если бы та и была совершенно здорова. Миссис Дас быстро убедила мужа в том, что замужество Мадху — это хорошая сделка. Разумеется, для них это оказалось выгодной сделкой.

Если Мадху не проявит интереса, они оставят глупую девчонку в цирке, однако, если эта недостойная особа найдет в себе достаточно мудрости осознать то счастье, которое ей привалило, — инспектор манежа и его жена благословят ее и отпустят.

Джентльмен из Бомбея ничего не знал о калеке-брате, поэтому мистер и миссис Дас чувствовали определенную ответственность за то, что калека останется один. Они предусмотрительно обещали доктору Дарувалле и Мартину Миллсу, что предоставят Ганеше возможность реализовать себя. Инспектор манежа и его жена не видели необходимости обсуждать судьбу Ганеши с Дипой, поскольку этот калека не являлся ее находкой. Жена карлика заявляла лишь о том, что нашла девочку на цирковой номер. Теперь она болеет. А вдруг у нее какая-нибудь заразная болезнь?

Телефонный звонок доктору или миссионеру был бы лишь выражением вежливости и ничем другим. Однако в цирке телефоны отсутствовали, требовалось идти либо на почту, либо на телеграф. Мадху удивила инспектора манежа и его жену тем, что немедленно и без раздумий приняла предложение выйти замуж. Ее не испугало то, что для нее этот джентльмен слишком стар, чего боялся мистер Дас. Жену инспектора манежа неприятно поразил бесформенный шрам на лице джентльмена. Она предположила, что это, должно быть, какой-то ожог. Однако Мадху даже не обратила на шрам внимания, может быть, она относилась к такому явному дефекту внешности как-то по-своему.

Видимо, предвосхищая отрицательное отношение доктора Даруваллы, инспектор манежа поступил мудро, послав телеграмму Мартину Миллсу. Из них двоих миссионер показался супругам более непосредственным человеком. Они предполагали, что к этой новости он отнесется с большей легкостью, тем более что иезуита явно меньше заботила перспектива жизни Мадху, чем доктора, чья привязанность к девочке была очевидна. В связи с юбилеем офис колледжа Святого Игнатия окажется закрытым, и наступит уже вторник. когда кто-нибудь вручит Мартину эту телеграмму. Мистер Гарг сможет уже возвратить молодую жену обратно в «Мокрое кабаре».

В интересах дела нужно привести телеграмму, составляя которую, бенгальская семья приложила немало усилий, чтобы сделать ее безобидной.

СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ ДЕВУШКИ МАДХУ ОЧЕНЬ ЗАМАНЧИВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВСТУПИТЬ БРАК ПРЕУСПЕВАЮЩИМ БИЗНЕСМЕНОМ СРЕДНИХ ЛЕТ/ ОНА СОГЛАСНА НО НЕ ДО КОНЦА РАЗОБРАЛАСЬ СВОИХ ЧУВСТВАХ У НЕГО ШРАМ /КАЛЕКЕ ПРЕДОСТАВЛЕНА ВОЗМОЖНОСТЬ ЗДЕСЬ ИНТЕНСИВНО РАБОТАТЬ / ГАРАНТИРУЮ ДАЛЬНЕЙШУЮ ОБЕСПЕЧЕННОСТЬ РАБОТОЙ/ ДАС.

К тому времени, когда доктор узнает эту новость, ему останется только кусать локти. Как он этого не предусмотрел? Ведь для чего-то мистер Гарг просил Ранджита дать ему адрес цирка «Большой Голубой Нил»? Разумеется, мистер Гарг, как и доктор, знал, что Мадху неграмотна. Кислотный человек и не собирался посылать девочке письмо. К тому же, уведомляя Фарука о том, что Гарг просил адрес цирка, верный секретарь забыл сообщить доктору о том, что Гарг интересовался, когда он планировал возвратиться из Джунагада. В то воскресенье, когда Дарувалла покидал цирк, и прибыл мистер Гарг.

Фарука не убедило мнение Вайнода на этот счет. Карлик предполагал, что Гарг настолько увлекся Мадху, что не захотел ее терять. Может быть, сам Гарг не ожидал, как сильно он будет скучать по девочке, говорил карлик. Дипа подчеркивала, что Кислотный человек по-настоящему женился на Мадху. Несомненно, он не намерен отсылать девочку обратно в бордель. Жена карлика добавила, что, вероятно, это действительно «счастливый день» для Мадху.

Эта новость не найдет доктора Даруваллу в день юбилея, ей придется подождать. Зато плохой новостью станет то, что и другая информация придет к нему с опозданием. Первым узнает о ней Ранджит, но медицинский секретарь решит не сообщать доктору столь неприятные подробности, малоподходящие для празднования Нового года.

Учреждение доктора Тата и в новогодний день работало с полной нагрузкой. Престарелый секретарь мистер Сабхаш сообщил Ранджиту о проблеме. Два старых секретаря вели разговор в манере враждебных, но беззубых кобелей.

— У меня информация только для доктора, — начал мистер Сабхаш, не потрудившись даже представиться.

— В таком случае вам придется ждать до завтра, — остановил Ранджит этого дурака.

— Это мистер Сабхаш из офиса доктора Тата, — важно произнес секретарь.

— Все равно вам придется ждать до завтра. Доктора Даруваллы сегодня здесь нет, — с удовольствием сообщил ему Ранджит.

— Это очень важная информация. Доктор обязательно захочет узнать ее как можно раньше, — сказал Сабхаш.

— Тогда передайте ее мне, — отозвался Ранджит.

— Ну… у нее нашли это … Мистер Сабхаш перешел на драматический шепот.

— Вам придется объяснить поподробней.

— У этой девочки Мадху, — сказал мистер Сабхаш, — оказался положительный тест на СПИД.

В документах Мадху Ранджит видел противоположную информацию. Второй Тата сообщал доктору Дарувалле, что тест на СПИД у Мадху оказался отрицательным. Если бы девочка болела СПИДом, то доктор Дарувалла не разрешил бы ей поехать в цирк.

— Тест ELISA оказался положительным и это подтвердилось проверкой по западным методикам, — говорил мистер Сабхаш.

— Но доктор Тата сообщил доктору Дарувалле, что тест был отрицательным, — упорствовал Ранджит.

— Это оказалась не та Мадху. Ваша Мадху дала положительную реакцию теста на СПИД, — подвел итог обсуждению Сабхаш.

— Это — серьезная ошибка, — заметил Ранджит.

— Никакая это не ошибка. Дело в том, что были две Мадху, — разгневался Сабхаш. — Всего лишь.

Однако Ранджит подозревал, что не было никаких «всего лишь». Преобразовав телефонный разговор с мистером Сабхашем в аккуратно отпечатанный доклад, который он положил на стол доктора Даруваллы, из имеющихся фактов медицинский секретарь сделал свой вывод: у Мадху и мистера Гарга что-то более серьезное, чем хламидиоз. Ранджит знал, что Гарг уезжал в Джунагад, желая забрать Мадху из цирка. Может быть, Гарг решил вернуть девочку в Бомбей только после того, как ему сообщили, что тест на СПИД не подтвердился. А может быть, это и не так. В мире людей из круга «Мокрого кабаре» и борделей в Каматипура определенный фатализм был нормой жизни.

Новость «не о той Мадху» также подождет до прихода Даруваллы. К чему торопить неблагоприятную информацию. В конце концов, как полагал Ранджит, Мадху все еще в Джунагаде с цирком. Кислотный человек, верно, еще не покидал Бомбея.

Когда Мартин Миллс позвонил в офис доктора Даруваллы, Ранджит не нашел нужным сообщить миссионеру о такой новости. Фанатик хотел, чтобы ему сменили бинты. Отец-ректор посоветовал ему и в этом соответствовать празднованию юбилея. Ранджит предложил Мартину позвонить доктору домой. Вследствие того, что Фарук отрабатывал реплики и поведение Джона Д и пожилого мистера Сетны с Рахулом, с Мартином разговаривала Джулия. Ее поразило, что брата-близнеца Дхара укусил шимпанзе, который, вероятно, болел бешенством, а Мартина неприятно задело то, что доктор не рассказал жене о досадном эпизоде.

Джулия любезно приняла приглашение иезуита на церемонию чаепития по случаю юбилея и пообещала доставить Фарука в колледж Святого Игнатия еще до начала мероприятий, чтобы доктор успел сменить повязки Мартину. Будущий священник поблагодарил Джулию, однако, когда он повесил трубку, то внезапно все малопонятное, что случилось с ним в Индии за неделю, загудело, как погребальный звон.

Начать с реакции отца Джулиана на его исповедь. Его отпущение грехов, скупое и резкое, закончилось торопливым советом сменить замусоленные и окровавленные бинты. Пастор и будущий священник явно не поняли друг друга. Когда Мартин Миллс признался, что любил мальчика-калеку больше, чем мог любить девочку-проститутку, отец Джулиан, прервав его, сказал, что ему следует меньше обращать внимание на свою способность любить. Эти слова отца-ректора означали, что Мартин должен быть более озабочен любовью Всевышнего и волей Бога и с большей скромностью относиться к своей всего лишь человеческой любви. Мартин является членом общества иезуитов, поэтому ему следует вести себя подобающим образом, а вовсе не как погруженному в самолюбование социальному работнику, который творит добрые дела и при этом оценивает, критикует и поздравляет себя.

— Судьба этих детей не в твоих руках. Ни один из них не станет больше или меньше страдать из-за твоей любви к ним или по причине отсутствия твоей любви. Перестань так много думать о себе. Ты — инструмент воли Всевышнего, а не собственное создание, — сказал отец Джулиан будущему священнику.

Такой ответ не просто поразил фанатика своей тупостью — Мартин Миллс почувствовал смятение. Такой подход отца-ректора показался иезуиту явно кальвинистским: ведь он считал, что дети уже имеют предопределенную судьбу. Не испытывал ли отец Джулиан воздействия индуизма, поскольку замечание о «судьбе» детей отдавало кармическим законом? А разве плохо быть социальным работником? Разве Игнатий Лойола сам не был социальным работником и не отдавался этому с неослабевающим рвением? Или отец-ректор только подразумевал, что Мартин не должен принимать слишком близко к сердцу судьбу детей из цирка и то, что будущий священник сделал для них, вовсе не означало, что он ответственен за все, что может с ними случиться?

В состоянии такой озабоченности Мартин Миллс вышел прогуляться. Но отойдя далеко от миссии, он наткнулся на трущобы, которые уже показывал ему доктор Дарувалла. При виде бывших кинодекораций трущоб, где его грешная матушка упала без сознания, когда корова лизнула ее языком, Мартин вспомнил, как его вырвало из движущейся машины.

Трущобы бурлили в эти утренние часы понедельника. Миссионер подумал, что лучше взирать на это убожество, наблюдая лишь мелкие детали. Вместо того, чтобы смотреть вдаль по дороге во всю ее длину. Мартин опустил глаза на свои неспешно передвигающиеся ноги, не позволяя им оторваться от земли. Таким образом, большинство обитателей трущоб оказались отрезанными от него на уровне лодыжек. Он видел детей, которые, вполне естественно, просили милостыню, видел также лапы и любопытствующие носы копавшихся в мусоре собак, мопед, который упал или врезался в канаву. Гирлянда из цветов увивала его руль, будто мопед уже приготовили к кремации. Затем Мартин увидел корову целиком. Не просто копыта, а всю тушу, поскольку корова лежала. Обойти ее было непросто и когда миссионер задержался, он быстро обнаружил, что его тут же окружили. В каждом путеводителе для туристов должно быть ясно сказано, что в трущобах никогда нельзя останавливаться!

Длинная, печальная и полная достоинства коровья морда уставилась на него. Глаза ее по краям были обсижены мухами. Кусок кожи на рыжевато-коричневом боку коровы величиной с кулак был поврежден и тоже облеплен мухами. На самом деле видимая рана вела в глубокую дыру, сделанную корабельной мачтой, когда ее перевозил грузовик. Мартин не видел момента столкновения, а беспорядочная толпа закрывала от него смертельную рану коровы.

Внезапно толпа расступилась — шла какая-то процессия. Мартин смог увидеть всего лишь сумасшедших, швырявших цветы. Когда молящиеся прошли, корова осталась лежать, усыпанная лепестками роз. Некоторые прилипли к ране вместе с мухами. Одна нога коровы оказалась вытянутой: животное лежало на боку, почти касаясь рогом канавы. Там, в нескольких сантиметрах от рога, лежало целехонькое человеческое испражнение. За этим непотревоженным рогом куском дерьма находились палатки торговцев. Продавалось нечто, в чем Мартин Миллс не был заинтересован — розовая пудра, о которой миссионер подумал, что это что-то съедобное или какие-то специи. Немного пудры просыпалось в канаву, там розовые частички накрыли и коровий рог, и лепешки дерьма.

Вот каким оказался для Мартина микрокосмос Индии: смертельно раненое животное, религиозное шествие, бесконечные мухи, невероятно яркие краски, человеческое испражнение и, разумеется, дикое смешение запахов. Словно миссионер получил предупреждение свыше о том, что если он не увидит нечто большее, чем это убожество, он едва ли понадобится миссии Святого Игнатия или любой другой миссии в подобных странах. Будущий священник в смятении подумал, сможет ли он удержать блевоту, чтобы сохранить достоинство пастора. Пребывая в таком болезненном состоянии сознания, Мартин Миллс даже не подозревал, как ему повезло, что известие о Мадху он получил лишь на следующий день.

Забери меня домой

В Дамском саду клуба Дакуорт полуденное солнце пыталось пробиться сквозь беседку. Из-за плотных бугенвиллей лучи света яркими бусинками проникали в просветы между растениями и словно драгоценными камнями усыпали скатерть на столе. Нэнси подставила руки под эти лучики-иголочки и играла ими, стараясь, чтобы солнце отразилось от ее обручального кольца, когда с ней заговорил муж.

— Тебе не следует быть здесь, моя сладенькая. Лучше тебе пойти домой, — сказал ей детектив Пател.

— Я хочу быть здесь.

— Тогда должен предупредить тебя: не жди никакого удовлетворения. Так получается — даже когда их ловишь, то никогда до конца не бываешь доволен. — Заместитель комиссара полиции пожал плечами.

— Она опаздывает, — заметил доктор Дарувалла, который все время смотрел на часы.

— Они оба опаздывают, — произнесла Нэнси.

— Мы предполагали, что Дхар задержится, — напомнил ей полицейский.

Дхар ждал на кухне. Когда появится вторая миссис Догар, мистер Сетна будет за ней наблюдать и, увидев, что она явно выходит из себя от раздражения, он позовет Дхара. Задумав это, доктор Дарувалла исходил из теории о том, что нетерпение толкнет Рахула на необдуманные поступки.

Когда он появился, его почти никто не узнал. Рахул надел то, что западные женщины называют маленьким черным платьем. Юбка у него оказалась короткой, постепенно расширяющейся к краям, а талия очень высокой, плотно облегающей. Платье хорошо выделяло маленькие острые груди миссис Догар. Если бы она надела к нему темный жакет, то выглядела бы, сотрудницей в преуспевающем офисе. Дарувалла подумал, что без жакета платье было бы уместно на вечеринке с коктейлем в Торонто. Словно для того, чтобы нанести оскорбление членам клуба, рукава у платья отсутствовали, а верхняя часть, выполненная в виде полосок-спагетти, прекрасно оттеняла загорелые голые плечи Рахула не говоря уже о груди. Фарук нашел, что он слишком мускулист для такого платья. Потом до него дошло: Рахул полагал, будто оно понравится Дхару.

Миссис Догар двигалась не как сильная и крупная женщина. Ее появление в обеденном зале клуба Дакуорт меньше всего было агрессивным. Она вела себя скромно, как девочка. Вместо того, чтобы самой пройти к столику, она позволила пожилому мистеру Сетне провести себя, поддерживая за руку. Доктор Дарувалла никогда не видел, чтобы она так ходила. Это была женщина, не способная взять ложку или вилку, чтобы постучать по стакану для воды. Исключительно женственная особа, она лучше умрет с голоду за столиком, но не привлечет к себе ненужного внимания. Она будет сидеть, улыбаясь и ожидая Дхара, пока клуб не закроется и кто-нибудь не пошлет ее домой. Детектива Патела не застало врасплох такое перевоплощение. Заместитель комиссара полиции сказал сценаристу, едва только миссис Догар села за стол:

— Не стоит заставлять ее ждать. Сегодня это другая женщина, — произнес полицейский.

Фарук подозвал мистера Сетну — пусть Джон Д «появится». Все это время заместитель комиссара полиции наблюдал за тем, что миссис Догар делает со своей сумочкой. Сегодня они поступили так, как подсказала им Джулия — усадили Рахула за столик на четыре персоны. Джулия утверждала, что когда за столиком на четверых сидят только двое, то женщина обычно кладет сумочку на один из пустых стульев, а не ставит ее на пол. Фарук же хотел, чтобы сумочка лежала на стуле.

— Все равно она поставила ее на пол, — заметил детектив Пател.

Джулия, которой Фарук не смог помешать присутствовать на этом ленче, высказала свое мнение:

— Это потому, что она не настоящая женщина, — заметила жена доктора.

— Придется Дхару позаботиться о сумочке, — сказал заместитель комиссара полиции.

— Это из-за убийства, не так ли? — спросил его доктор. — Я имею в виду то, что убийство ее совершенно утихомирило, произвело такой успокаивающий эффект. Правда?

— Выглядит так, будто сегодня она чувствует себя, как молоденькая девочка, — ответил Пател.

— Ей требуются большие усилия, чтобы чувствовать себя молоденькой. Однако как много надо совершить для этого, — заметила Нэнси.

За столом миссис Догар появился Дхар. Он подошел сзади, Рахул его не видел, и положил руки на его голые плечи. Может быть, он на него облокотился, поскольку Рахул весь сжался, однако актер при этом пытался ногой свалить его сумочку. Маневр у него получился, Рахул поднял сумочку и положил ее на пустой стул.

— Мы забываем разговаривать, — упрекнул собеседников заместитель комиссара полиции, — а нам нельзя просто глазеть на них и молчать.

— Пожалуйста, убей ее, Вайджей, — взмолилась

Нэнси.

— У меня с собой нет пистолета, дорогая, — солгал заместитель комиссара полиции.

— Что ей присудят по закону? — спросила Джулия полицейского.

— В Индии существует высшая мера наказания, однако приговор редко приводят в исполнение, — ответил детектив.

— Смерть через повешение, — сказал доктор Дарувалла.

— Точно, однако в Индии нет суда с несколькими судьями. Единственный судья решает судьбу заключенного. Гораздо более распространены пожизненные заключения и тяжелые принудительные работы. Ее не повесят.

— Тебе нужно убить ее сейчас, — повторила Нэнси. Мистер Сетна склонился над столиком миссис Догар, подобно взвинченному привидению. Левой руки Дхара они не видели, поскольку она находилась под столом. Возможно, она лежала на бедре Рахула или на его колене.

— Будем просто разговаривать, — оживленно предложил всем Пател.

— Я е…ла этого Рахула, е…ла Дхара, — сказала Нэнси мужу.

— Тебя я тоже е…ла, — обратилась она к Фаруку. — Тебя — нет, так как ты мне нравишься, — сообщила она Джулии.

— Спасибо тебе, дорогая, — ответила Джулия.

— Е…ла, е…ла, е…ла, — повторяла Нэнси.

— Бедная твоя губа, — говорила в это время миссис Догар Дхару.

Эти слова мистер Сетна понял. И не только он. Сидевшие в Дамском саду поняли это тоже, поскольку они увидели, как Рахул потрогал нижнюю губу Дхара своим длинным указательным пальцем. Это легкое, мимолетное касание было похоже на прикосновение пера птицы. Нижняя губа Дхара отливала темно-синим цветом.

— Надеюсь, сегодня ты не расположена кусаться, — мрачно пошутил Джон Д.

— Сегодня у меня хорошее настроение. Хочется знать, куда ты меня отвезешь и что будешь со мной делать, — кокетливо отозвалась миссис Догар.

Удивительно, какой молодой и хорошенькой она себя считала. Губы у нее сжались, что только подчеркивало глубокие морщины в уголках кровожадного рта, чуть раздвинувшегося в застенчивой улыбке, словно она улыбалась, покрывая губы помадой перед зеркалом. Хотя макияж удачно скрывал ранку, однако над подведенным зеленым веком одного глаза виднелся маленький воспалившийся шрам, отчего она моргала, как будто у нее щипало в глазу. Порез был невелик, это все, что смогла сделать проститутка по имени Эйша, когда она потянулась назад рукой, чтобы вцепиться в глаз Рахула, быть может, за секунду до того, как тот свернул ей шею.

— Ты поцарапала себе глаз, правда? — заметил Инспектор Дхар.

Актер не почувствовал, как напряглись бедра миссис Догар. Под столом она мягко обхватила коленями его руку.

— Я видела тебя во сне, — задумчиво протянула она. Когда Рахул прикрывал глаза, его веки мерцали серебристо-зеленым светом, как кожа ящерицы. Он приоткрыл губы, показав длинные сверкающие зубы и мокрые десны цвета чайной заварки.

При взгляде на женщину губа Джона Д отозвалась болью, однако он не снимал ладони с внутренней стороны ее бедра, хотя ему очень не нравился этот эпизод сценария.

— Ты нарисовала мне картинку того, чего бы хотела? — внезапно спросил Дхар.

Актер почувствовал, как мускулы бедер сжали его руку. Губы у него плотно сжались. Глаза Рахула сверкнули, и он уставился на его губу.

— Ты же не думаешь, что я покажу тебе это здесь? — спросила миссис Догар.

— Я только мельком взгляну. Иначе я не смогу нормально поесть, — попросил ее Джон Д.

Если бы мистера Сетну не раздражало их вульгарное поведение, он бы чувствовал себя на седьмом небе от счастья, столь успешно подсматривая. Однако старшего официанта просто трясло — и от осуждения, и от ответственности. Старому члену клана Парси пришло в голову, что вовсе не к месту нести им меню именно в такой момент, однако он понимал, что ему следовало быть рядом с ее сумочкой.

— Отвратительно, как много люди едят. Я это ненавижу, — пробормотала миссис Догар.

Дхар ощутил, что колени ее разжались. Казалось, она, как ребенок, долго не может сконцентрироваться на одной мысли. Рахул терял к нему сексуальный интерес при одном лишь упоминании о еде.

— Можно и не есть, мы же еще ничего не заказывали, — напомнил Дхар. — Давай уйдем сейчас, — предложил он.

Но произнося эти слова, актер был готов в случае необходимости удержать ее на стуле левой рукой. Одна мысль о том, что он может остаться с ней наедине в номере отеля «Оберой» или «Тадж», страшила Джона Д, хотя он и знал: детектив Пател не позволит Рахулу покинуть клуб Дакуорт. Миссис Догар встала, несмотря на то, что рука Дхара толкала ее вниз. Она все-таки была очень сильна.

— Лишь одну картинку. Просто покажи мне что-нибудь, — просил ее актер.

Рахул тихо выдохнул через нос.

— У меня слишком хорошее настроение, чтобы злиться на тебя. Но ты очень гадкий мальчишка, — сказала она ему.

— Покажи мне, — настаивал Дхар.

Рука его ощутила какую-то непроизвольную дрожь, напомнившую ему сокращение мышц на боку у лошади. Когда она обернулась к своей сумочке, Джон Д поднял глаза на мистера Сетну, однако старый дурак от страха остолбенел, как неопытный актер на сцене. Старший официант одной рукой схватился за меню, а другой — за серебряный поднос. Как же этот болван перевернет сумочку миссис Догар, если обе его руки заняты?

Пока Джон Д горестно недоумевал по этому поводу, Рахул взял сумочку на колени. Дхар смог почувствовать ее дно, поскольку на краткий миг сумочка очутилась у него в руке. Картинок было несколько, и миссис Догар раздумывала некоторое время, прежде чем вытащить все три картинки. Как бы защищая свои творения, Рахул держал их в правой руке. Левой он возвратил сумочку на свободный стул. Именно в этот момент мистер Сетна начал действовать. Он уронил серебряный поднос на каменный пол, отчего по обеденному залу эхом пронесся звон серебра. Потом старший официант наступил на поднос, даже чуть-чуть проехался на нем, а меню вылетело из его руки прямо на колени миссис Догар. Инстинктивно она поймала листочки, в то время как старый перс проковылял мимо нее и столкнулся с важным для него стулом. Ее сумочка упала на пол, однако ничего из нее не высыпалось, пока мистер Сетна не попытался неуклюже ее поднять. Тут все содержимое сумочки рассыпалось по полу. Из трех картинок, которые Рахул оставил без присмотра на столе, Джон Д смог увидеть лишь верхнюю. Однако и этого оказалось достаточно.

Женщина на картинке сильно напоминала то, как выглядела бы миссис Догар, если бы она была маленькой девочкой. Рахул никогда не был девочкой, однако такую Рахул Джон Д двадцать лет назад видел в Гоа. Ее оседлал слон, однако у этого животного было два бивня. Первый находился в обычном месте, где и должен был быть, однако он проникал в рот молодой женщины так глубоко, что фактически выходил насквозь через ее затылок. Второй бивень, оказавшийся абсурдно выглядевшим половым членом слона, врезался во влагалище женщины и выходил у нее между лопаток. Примерно на уровне шеи женщины оба бивня соединялись. Актер заметил, что слон подмигивал. Он никогда не увидит две другие картинки, поскольку никогда не захочет сделать этого.

Известный актер быстро шагнул за стул миссис Догар и оттолкнул неуклюжего мистера Сетну.

— Лучше я сделаю это, — произнес Дхар, склоняясь к содержимому сумочки.

Миссис Догар настолько хорошо чувствовала себя после ночного убийства, что ее мало тронул случившийся инцидент.

— О, эти сумочки! Они доставляют столько хлопот! — сказал Рахул.

Флиртуя, он позволил своей руке коснуться шеи Инспектора Дхара, стоявшего на коленях между его и свободным стулом. То, что рассыпалось, актер собирал и выкладывал на поверхность стола. Как бы случайно он направил свой палец на колпачок серебряной шариковой ручки, положив ее между зеркальцем и баночкой с увлажняющим кремом.

— Что-то не видно самой ручки. Может, она лежит в твоей сумочке.

Дхар передал женщине ее сумочку, еще заполненную наполовину, и притворился, что ищет под столом нижнюю часть серебряной шариковой ручки, ту самую, которую Нэнси так тщательно начищала все эти — двадцать лет.

Когда Джон Д поднял глаза, он все еще стоял на коленях, и его лицо оказалось вровень с маленькими красивыми грудями Рахула. Миссис Догар держала в руке колпачок ручки.

— Плачу одну рупию, чтобы узнать твои мысли, — произнес Инспектор Дхар то, что он говорил во всех своих фильмах.

Губы Рахула дрогнули и раскрылись. Он вопросительно посмотрел вниз на Дхара, поцарапанный глаз его подмигнул раз, затем мигнул снова. Женщина сомкнула губы, опять тихо выдохнула через нос, будто такое контролируемое дыхание помогало ей думать.

— Я думала, что потеряла это, — медленно произнесла миссис Догар.

— Оказалось, что ты потеряла вторую часть, — ответил Джон Д.

Актер все еще стоял на коленях, думая, что женщине нравится смотреть на него сверху вниз.

— У меня всегда была только эта часть, — объяснил Рахул.

Дхар поднялся с колен и прошел за его стулом. Он не хотел, чтобы Рахул схватил картинки. Когда Джон Д занял свое место, Рахул продолжал рассматривать половину ручки.

— Ты можешь потерять и эту часть. Ее нельзя ни к чему приспособить, — сказал ей Джон Д.

— Ошибаешься! Она очень удобна как зажим для денежных купюр! — воскликнула миссис Догар.

— Зажим для купюр, — повторил актер.

— Смотри сюда, — начал пояснять Рахул. Среди разложенных на столе вещей денег не оказалось, поэтому она заглянула в сумочку. — Обычно зажимы предназначены для больших денежных сумм, для таких пачек, которые мужчины всегда вытаскивают из карманов. Ты же знаешь об этом, — сказал ему Рахул.

— Да, знаю, — подтвердил Инспектор Дхар.

Он смотрел, как женщина ищет в сумочке денежные купюры мелкого достоинства. Она вытащила банкноту в десять рупий, потом две бумажки по пять. Когда актер увидел заветные банкноты с напечатанными на них надписями, он поднял глаза на мистера Сетну, и пожилой старший официант начал перемещаться через обеденный зал в Дамский сад.

— Посмотри сюда, — сказал Рахул. — Когда у тебя несколько банкнот, которые большинство женщин носят для того, чтобы давать чаевые, подавать нищим, это — наилучший зажим для них. Он удерживает только несколько банкнот, но очень удобен…

Ее голос постепенно затих, поскольку она увидела, что Дхар накрыл три картинки своей рукой. Он пододвигал их к себе по скатерти, когда Рахул дернулся, схватил его палец, потянул вверх и сломал его. Палец правой руки указывал прямо вверх, будто вырос из тыльной стороны ладони. Он был выдернут из сустава. Левой рукой Дхар старался удержать картинки. Миссис Догар старалась их отобрать и уже схватила. Она хотела выхватить их у него, когда детектив Пател зажал горло Рахула и заломил его руку за спинку стула.

— Вы арестованы, — сказал заместитель комиссара полиции.

— Колпачок ручки — зажим для денег. Она использует его для маленьких банкнот. Когда она проталкивала банкноту в рот мистеру Лалу, зажим, должно быть, упал рядом с телом. Остальное вам известно. На этих двухрупиевых банкнотах что-то напечатано, — сообщил Дхар настоящему полицейскому.

— Прочитайте, что там, — попросил Пател.

Миссис Догар вела себя очень смирно. Рука, которой она боролась с Джоном Д за рисунки, медленно перемещалась невысоко от скатерти, будто она собиралась дать всем благословение.

— «Больше не член клуба», — прочитал Дхар.

— Это предназначалось вам, — сказал ему заместитель комиссара полиции.

— «Потому что Дхар все еще член клуба».

— А это для кого? — спросил полицейский Рахула, однако миссис Догар застыла на стуле, а ее рука все еще управляла воображаемым оркестром над скатертью.

Глаза Рахула не отрывались от Инспектора Дхара. Верхняя картинка в стопке измялась, и Джон Д разгладил все три рисунка. Он старался на них не смотреть.

— Вы настоящая художница, — сказал Рахулу заместитель комиссара полиции, однако миссис Догар продолжала смотреть на Инспектора Дхара.

Доктор Дарувалла сожалел, что посмотрел рисунки. Второй оказался хуже первого, а от третьего у него остановилось дыхание. Он знал, что, даже умирая, не забудет о них.

Одна Джулия поступила благоразумно, оставшись в Дамском саду. Ей вовсе незачем было подходить ближе. Однако Нэнси чувствовала, что обязана подойти к дьяволице. Потом ей станет плохо от последних слов, которыми обменялись Дхар и Рахул.

— Я тебя по-настоящему хотела. Я тебя не обманывала, — сказала миссис Догар актеру.

— Я тоже не обманывал, — сказал Джон Д миссис Догар, что сильно удивило доктора Даруваллу.

Нэнси, должно быть, стало неприятно, что фокус обвинений сдвинулся так далеко от того, что когда-то произошло с ней. Ее все еще преследовала мысль о том, что Рахул не помнит, кто она.

— Я была в Гоа, — объявила убийце Нэнси.

— Ничего не говори, моя сладенькая, — потребовал муж.

— Говори все, что тебе хочется, моя сладенькая, — сказал Рахул.

Миссис Догар уставилась на Нэнси так, как вначале она глазела на колпачок шариковой ручки. Ее мысли устремились сквозь время назад, в прошлое.

— Ого, неужели это действительно ты, дорогая? Но что с тобой случилось? — спросил Рахул.

— Вы должны были меня убить, у вас была такая возможность, — сказала ей Нэнси.

— Ты мне казалась уже мертвой, — пожала плечами миссис Догар.

— Пожалуйста, убей ее, Вайджей, — попросила Нэнси мужа.

— Я же говорил, что ты не получишь большого удовольствия, моя сладенькая, — только и ответил ей заместитель комиссара полиции.

Когда к ним подошли констебли и младшие инспектора полиции в форме, детектив Пател приказал им убрать оружие. Рахул не сопротивлялся при аресте. Миссис Догар, казалось, еще не покидало глубочайшее и непознаваемое удовлетворение, полученное от убийства предыдущей ночью. Она не была агрессивна в этот понедельник нового года, если не считать краткого импульса жестокости, когда она сломала палец Джону Д. На лице убийцы со стажем блуждала безмятежная улыбка.

Заместитель комиссара полиции, который переживал за жену, сообщил ей, что должен ехать прямо в полицейское управление, однако может завести ее домой. Водитель Дхара тоже нетерпеливо прогуливался по фойе клуба Дакуорт и детектив Пател попросил Дхара отвезти Нэнси домой на его личном такси.

— Это — плохая идея, — не одобрила она поступка мужа.

Тогда Джулия сказала, что вместе с доктором Даруваллой они доставят Нэнси домой. Дхар предложил другой вариант: Вайнод отвезет Нэнси домой один и ей ни с кем не придется говорить. Нэнси предпочла этот план.

— Среди карликов я в безопасности. Мне они нравятся, — сказала она.

Когда жена уехала с Вайнодом, детектив Пател спросил Инспектора Дхара, как ему нравится роль настоящего полицейского.

— В фильмах гораздо лучше. Там все случается так, как это должно случиться, — ответил актер.

После того, как заместитель комиссара полиции уехал вместе с Рахулом, Джон Д позволил доктору Дарувалле поставить на место выбитый из сустава палец.

— Смотри куда-нибудь в сторону. Смотри на Джулию, — посоветовал доктор, дернув палец так, чтобы тот возвратился на прежнее место. — Завтра мы сделаем рентген. Может быть, придется поставить шину, но только тогда, когда опухоль спадет, а пока держи здесь лед, — добавил Дарувалла.

За столом в Дамском саду Джон Д отреагировал на этот совет тем, что опустил палец в стакан. Большая часть льда в стакане уже растаяла, и Дарувалла попросил мистера Сетну принести еще льда. Старый перс был очень недоволен тем, что никто не поздравил его с удачным исполнением роли.

— Мистер Сетна, все было просто замечательно. Например, то, как вы упали на свой серебряный поднос. И отвлекающий шум, и ваша продуманная и грациозная неуклюжесть… просто замечательно! — наконец похвалил его Дхар.

— Спасибо. Я не был уверен, что делать с меню, — ответил мистер Сетна.

— Это тоже замечательно! Меню у нее на коленях! Исключительно! — сказал Инспектор Дхар.

— Спасибо, — повторил старший официант и ушел, настолько довольный собой, что забыл принести лед.

Оказывается, никто не ел во время ленча. Доктор Дарувалла первым признался в том, что очень голоден. Джулия, счастливая оттого, что миссис Догар уже увезли, поддержала мужа. Джон Д ел вместе с ними, хотя все казалось ему безвкусным.

Фарук напомнил мистеру Сетне о его забывчивости, после чего старший официант наконец принес требуемое в серебряном бочонке. В этой посуде обычно охлаждали тигровые креветки, поэтому известный актер засунул в нее палец с отсутствующим и мрачным выражением лица. Хотя опухоль еще не спадала, палец Дхара не изменил цвета в такой степени, как его губа.

Актер выпил гораздо больше пива, чем позволял себе для этого времени дня, и говорил он только о том, когда сможет покинуть Индию. Хорошо бы сделать это до конца месяца. Затем он спросил, нужно ли ему заниматься рекламой в печатных изданиях по поводу фильма «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия». Теперь, когда настоящий прототип убийцы «девочек в клетке» пойман, Дхар мог надеяться, что единственный раз появятся благоприятные статьи в прессе по поводу его краткого пребывания в Бомбее. Чем больше он обсуждал эту тему, тем сильнее убеждался в том, что по-настоящему в Индии его ничего не держало. По мнению Джона Д, чем быстрее он вернется в Швейцарию, тем лучше.

Доктор тоже предположил, что они с Джулией могут уехать в Канаду раньше, чем планировали. Трудно себе представить, чтобы в ближайшем будущем он вернулся в Бомбей. А чем дольше человек живет в другом месте, тем труднее для него возвращаться обратно. Джулия позволила им поговорить. Она знала: мужчины не любят, чтобы их переполняли какие-нибудь чувства. Они становятся сущими детьми, когда не могут контролировать то, что их окружает, и когда чувствуют, что они здесь ни к месту. Джулия частенько слышала от Фарука, что больше он не вернется в Индию. Она-то знала — он всегда возвращался.

Послеполуденное солнце пробивалось сквозь решетки для вьющихся растений в Дамском саду. Лучи его длинными пятнами ложились на скатерть, а популярный актер кино Бомбея забавлялся, передвигая по ней крошки своей вилкой. Лед в бочонке для креветок уже растаял. Время шло, и Джулия напомнила мужу, что пора ехать на празднование юбилея в миссию Святого Игнатия. Они ведь обещали Мартину Миллсу не опаздывать. Ему нужно сменить бинты, чтобы будущий священник достойно выглядел во время юбилейного чаепития и представления его католической общине.

— Какие бинты? Что, сейчас с ним не все в порядке? — спросил Джон Д.

— Твоего брата-близнеца укусил шимпанзе. Вероятно, он был сумасшедший, — меланхолично проинформировал Фарук актера.

Дхар подумал было, не много ли в этом мире укусов, однако события этого дня поуменьшили его склонность к саркастическим выводам. Палец у него болел, и он понимал, что губа тоже выглядит не лучшим образом. Инспектор Дхар воздержался от комментариев.

Когда чета Дарувалла оставила его в Дамском саду, известный киноактер закрыл глаза и вроде бы уснул. Наблюдательный мистер Сетна сделал вывод, что было выпито слишком много пива. После такого умозаключения старший официант вспомнил, наконец, о болезни Дхара, передающейся сексуальным путем. Старый перс задумался и решил, что он страдает одновременно и от пива, и от этой болезни. Сетна приказал обслуживающим мальчикам, чтобы они не тревожили актера за его столом в Дамском саду. Он уже меньше осуждал Дхара. Подумать только! Ведь его второстепенную роль в сегодняшних событиях знаменитый актер индийского кинематографа назвал замечательной и исключительной!

Джон Д не спал, он пытался сосредоточиться и понять, что же в действительности произошло. Прошли многие годы с того времени, когда у него было хотя бы малейшее половое влечение к какой-либо женщине. Но тут Нэнси вывела его из себя. Он подумал, сколь привлекательным для него оказалось ее негодование. А ко второй миссис Догар он даже почувствовал более сильное влечение. Не открывая глаз, актер представил свое лицо с его ироничным выражением, не только с обычной усмешкой. Ему уже тридцать девять лет. В этом возрасте трудно изменить принадлежность человека к определенному полу. Не будет ли правильным то, что его влечение вызвала не миссис Догар, а тот Рахул времен Гоа, прежний Рахул, когда он являлся чем-то вроде мужчины. Эта мысль успокоила Джона Д. Мистер Сетна увидел нечто, что он принял за усмешку спящего актера. Затем что-то его успокоило, поскольку усмешка сменилась улыбкой. Старший официант представил, что Дхар вспоминает о прошлом… до того, как заразился этой ужасной болезнью. Знал бы он, что Дхар развлекал себя более радикальной идеей.

«Черт возьми! Надеюсь, в будущем вообще не стану интересоваться женщинами! От этого только одни неприятности», — подумал про себя актер.

В это самое время доктора Даруваллу тоже терзали ироничные мысли, но по другому поводу. После сообщения о том, кто укусил его за палец, он впервые появлялся в обществе христиан. Оказывается, выбор религии, переход в христианство был следствием любовного укуса убийцы, переменившего свой пол. Это открытие не давало ему покоя. Фарук не мог избавиться от мысли, что укусил его за палец ноги вовсе не призрак паломницы, лишившей пальца Святого Франциска Ксавьера. Отец Джулиан нанес ему еще большую рану своим приветствием.

— О, доктор Дарувалла, наш почетный выпускник! С вами в последнее время случилось какое-нибудь чудо? — спросил его отец-ректор.

После такого издевательства доктор не смог преодолеть искушения и небольшую ранку на шее будущего священника перебинтовал так, словно повязка скрывала огромное разрастание щитовидной железы. Затем он сменил бинты на руке иезуита, после чего Мартин мог с трудом шевелить пальцами. Оставалась еще полусъеденная мочка уха — на нее доктор предпринял сущее наступление с тампоном и бинтом, замотав ухо целиком. Фанатик мог слышать лишь одним ухом.

Чистые, сверкающие бинты делали нового миссионера настоящим героем. Даже Джулия поддалась этому чувству. Что касается остальных, то в вечерней дымке по двору миссии распространился слух о том, что американский миссионер только что спас на улицах Бомбея двух беспризорников, доставил их в относительно спокойное место в цирке, но там его атаковало дикое животное. Изнывая от скуки на краю зала во время торжественного чаепития, доктор подслушал драматическую историю о том, что Мартина Миллса ранил лев. И только потому, что будущий священник по натуре своей был склонен к самоуничижению, он говорил, что его укусила обезьяна.

Оказывается, ведала фантастическими слухами игравшая на фортепиано мисс Тануя. Она сменила свои угловатые очки на контактные линзы розоватого оттенка, что заставило ее глаза вспыхнуть горящим красным огоньком, как глаза лабораторной крысы. Она по-прежнему плевать хотела на те ограничения, которые накладывала на нее одежда в западном стиле, и походила на сластену-ученицу, надевшую платье своей старенькой тетушки. Как и прежде, остроконечный бюстгальтер женщины приподнял и выпятил вперед ее груди, подобно острым шпилям падающего собора, как и раньше, распятие двигалось между ее готовыми к бою сиськами, усиливая агонию умиравшего Христа. Хотя, может быть, Дарувалле это только казалось в результате потери иллюзий о религии и оттого, что его укусил Рахул.

Совершенно очевидно, юбилей был не его праздником. Доктор почувствовал какую-то смутную неприязнь к сердечной встрече христиан в стране с другой основной религиозной конфессией. Соучастие в ней доставляло ему неудобство наподобие боязни замкнутого пространства. Джулия нашла, что муж ведет себя отстраненно и даже антисоциально. Она знала, почему он вдруг так заинтересовался списком выпускников и задержался в холле, где была установлена статуя Христа с больным ребенком, а рядом висел огнетушитель. Фарук болтался в этом месте, надеясь, что кто-нибудь заговорит с ним и ему удастся иронично прокомментировать такое соседство статуи и огнетушителя.

— Я собираюсь домой, — предупредила мужа Джулия. Потом она увидела, какой он усталый, потерянный и совершенно неуместный здесь. Христианство сыграло над ним шутку, но и Индия больше не являлась его родиной. Когда Джулия поцеловала его в щеку, она почувствовала, что муж плачет.

— Пожалуйста, забери меня домой, — попросил Фарук.

26. ПРОЩАЙ, БОМБЕЙ!

А что же было потом?

Дэнни Миллс умер после новогодней вечеринки в Нью-Йорке. Только во вторник 2 января Мартину Миллсу и доктору Дарувалле сообщили от этом. Задержку объяснили разницей во времени. В Нью-Йорке оно на десять с половиной часов отстает от времени в Бомбее, однако настоящая причина состояла в том, что Вера не присутствовала на новогодней вечеринке с Дэнни, которому было уже почти 75 лет, поэтому он умер в одиночестве. Шестидесятипятилетняя Вера не знала этого до вечера первого дня нового года.

Возвратившись в отель после свидания с восходящей звездой коммерческой рекламы слабоалкогольного пива, что не проходит бесследно для женщины в ее возрасте и сильно ее утомило, она не усмотрела иронию судьбы в том, что умер Дэнни с табличкой «НЕ БЕСПОКОИТЬ», оптимистично висевшей на двери их номера в отеле. Врач сделал заключение, что Дэнни захлебнулся собственными рвотными массами, в которых, как и в его крови, содержалось почти двадцать процентов алкоголя.

В своих двух телеграммах Вера не цитировала медицинского диагноза, однако сообщила Мартину о происшедшем чуть ли не бранными словами.

ТВОЙ ОТЕЦ УМЕР ПЬЯНЫМ В НЬЮ-ЙОРКСКОМ ОТЕЛЕ.

Печальная новость не только передавала сыну ее омерзение, но и говорила о совершенной неуместности происшедшего, поскольку Вера намеревалась весь вторник посвятить магазинам: предполагая, что приезд должен быть кратким, ни Дэнни, ни Вера не взяли с собой вещей для холодной январской погоды.

Телеграмма Мартину продолжалась в том же горьком стиле.

Я КАТОЛИЧКА, ХОТЯ ВОВСЕ НЕ ПРИМЕРНАЯ, ОДНАКО УВЕРЕНА, ДЭННИ ХОТЕЛ БЫ, ЧТОБЫ ТЫ ОРГАНИЗОВАЛ КАКУЮ-НИБУДЬ ПОДХОДЯЩУЮ ПРОЩАЛЬНУЮ СЛУЖБУ ИЛИ ЧТО-НИБУДЬ В ЭТОМ РОДЕ.

Словесный оборот «вовсе не примерная» Вера заучила при съемках рекламы увлажняющего крема в далекое время покалеченной молодости своего сына.

Даже в последнем предложении телеграммы Вера не изменила себе и постаралась побольнее уязвить сына.

ПОЛНОСТЬЮ ПОЙМУ, ЕСЛИ ТВОЙ ОБЕТ БЕДНОСТИ СДЕЛАЕТ НЕВОЗМОЖНОЙ ПОМОЩЬ МНЕ В ЭТОМ ДЕЛЕ. МАМОЧКА.

Упоминая только название отеля в Нью-Йорке, Вера не собиралась оплачивать прилет сына из своего кармана.

Телеграмма доктору Дарувалле также была выдержана в ее традиционном стиле.

НЕ МОГУ ПРЕДСТАВИТЬ, КАК СМЕРТЬ ДЭННИ СМОЖЕТ ПЕРЕМЕНИТЬ ВАШЕ РЕШЕНИЕ НЕ ДАТЬ МАРТИНУ ВОЗМОЖНОСТИ УЗНАТЬ ЧТО-ЛИБО О ЕГО БРАТЕ-БЛИЗНЕЦЕ.

Как интересно: внезапно это стало его личным решением.

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ РАССТРАИВАЙТЕ БЕДНОГО МАРТИНА ДРУГИМИ ПЛОХИМИ НОВОСТЯМИ.

Теперь будет расстроен «бедный Мартин»!

ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО МАРТИН ВЫБРАЛ СТЕЗЮ БЕДНОСТИ, А ДЭННИ ОСТАВИЛ МЕНЯ ЖЕНЩИНОЙ С НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫМИ ФИНАНСОВЫМИ ВОЗМОЖНОСТЯМИ, БЫТЬ МОЖЕТ, ВЫ СОБЛА-ГОВОЛИТЕ ПОМОЧЬ МАРТИНУ КУПИТЬ АВИАБИЛЕТ. НЕСОМНЕННО, ДЭННИ БЫ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ СЫН ПРИЕХАЛ. ВЕРА.

Единственно, чего Дарувалла в тот момент не знал, была новость, что Дэнни Миллс оставил Веру женщиной с более незначительными финансовыми возможностями, чем она предполагала. Даже то малое, что он имел, муж завещал католической церкви. Он точно знал, как Мартин поступит с деньгами, если он ему их оставит. В конце концов даже Вера не решится по суду вернуть себе эту небольшую сумму.

Следующий день после празднования юбилея принес много новостей. На известие о смерти Дэнни и о манипуляциях Веры наложилась новость мистера Даса: Мадху покинула цирк «Большой Голубой Нил» с новым мужем. И доктор Дарувалла, и Мартин Миллс почти не сомневались, что им стал мистер Гарг. Короткая телеграмма Фарука бенгальцу-инспектору манежа больше напоминала утверждение, чем вопрос.

ВЫ СООБЩИЛИ, ЧТО МУЖЧИНА, ЖЕНИВШИЙСЯ НА МАДХУ, ИМЕЕТ ШРАМ, ПРЕДПОЛАГАЮ ОТ КИСЛОТЫ.

Доктор и миссионер пришли в негодование оттого, что мистер и миссис Дас в прямом смысле продали Мадху такому человеку, как Гарг, однако Мартин попросил Фарука не предпринимать ничего, чтобы наказать инспектора манежа: ведь там оставался мальчик-калека. Чтобы побудить администрацию «Большого Голубого Нила» заботиться о нем, доктор очень тактично составил телеграмму мистеру Дасу в Джунагад.

ВЕРЮ, ЧТО МАЛЬЧИК ГАНЕША ПОЛУЧИТ НАДЛЕЖАЩИЙ УХОД.

Доктор не «верил», а только надеялся.

Еще меньше уповал он на хорошую судьбу девочки в свете сообщения Ранджита о том, что доктор Тата вручил Дарувалле результаты анализа на СПИД не той Мадху. Ранджит пожаловался на то, как престарелый медицинский секретарь в грубой форме отрицал ошибку, но даже извинения доктора Тата не уменьшили бы значение самого факта: Мадху является носителем вируса СПИДа. Пока еще она не больна, поскольку является всего лишь носителем вируса.

— Что значит «всего лишь»? — Медицинский диагноз Мадху поразил Мартина Миллса больше, чем известие о смерти Дэнни. Ведь в конце концов Дэнни умирал уже многие годы.

Стрелки часов приближались к двенадцати дня, и Мартин прервал телефонный разговор с доктором — ему предстояли занятия. Пока мальчикам старших классов колледжа Святого Игнатия он давал католическую интерпретацию произведения Грэхема Грина «Суть дела», доктор Дарувалла попытался разыскать Мадху. Однако мистер Гарг сменил телефонный номер и лег на дно. В то же время, как сообщил доктору Вайнод, Дипа уже разговаривала с хозяином «Мокрого кабаре», который жаловался на Даруваллу.

— Гарг считает, что вы предъявляете ему излишне высокие нравственные требования, — объяснил карлик.

Доктор хотел обсудить с Мадху или Гаргом вовсе не вопросы морали. Даже осуждая Гарга, Дарувалла хотел объяснить Мадху, что это означает — иметь положительный тест на СПИД. Вайнод предположил, что нет никакой надежды связаться непосредственно с Мадху.

— Давайте сделаем все по-другому. Вы говорите мне, я передаю это Дипе, она сообщает Гаргу, а Гарг рассказывает девочке, — предложил карлик.

Дарувалле было трудно принять это предложение в качестве варианта, однако доктор начинал понимать суть того, почему карлик выступал в роли доброго самаритянина. Вайнод и Дипа свободное от работы время отдавали спасению девочек из борделей. И нельзя было ждать от них постоянного успеха в этом деле.

— Скажите Гаргу, что его неправильно проинформировали. Сообщите ему, что тест Мадху на СПИД подтвердился, — сказал доктор Вайноду.

Если Гарг еще не заражен, у него хорошие шансы выжить. Вероятно, он не получит вирус от Мадху: женщина не так легко передает его мужчине. Самое худшее, если Торг инфицирован, а Мадху подцепила вирус от него.

Вайнод знал, что всякий добрый самаритянин не должен падать духом от маленькой неудачи.

— Мы только показываем им, где находится страховочная сетка. Мы же не выступаем для них в роли крыльев, — попытался объясниться Вайнод.

— Каких крыльев? — спросил Фарук.

— Не каждая девочка может летать. Они не все падают в сетку.

Доктор решил, что он должен передать содержание этих слов Мартину Миллсу, однако будущий священник анализировал в это время Грэхема Грина, рассказывая о нем мальчикам старших классов колледжа, и доктор позвонил заместителю комиссара полиции.

— Пател у телефона, — ответил ледяной голос.

Где-то в телефонной трубке различался стук печатных машинок, бессмысленный рев мотоцикла то усиливался, то совсем затихал, лай доберманов был подобен точкам и запятым в предложениях. Собаки на что-то жаловались в дворовых будках. Доктор Дарувалла представил, как где-то вне пределов его слышимости заключенный доказывает свою невиновность, утверждая, что он сказал правду. Доктор подумал, не Рахул ли у него в кабинете. Во что он одет?

— Я понимаю, это напрямую не относится к деятельности отдела уголовных преступлений, — начал извиняться Фарук перед тем как сообщил заместителю комиссара полиции все, что он знал относительно Мадху и Гарга. — Очень многие сводники женятся на самых лучших своих девчонках. Гарг возглавляет «Мокрое кабаре», однако во всем остальном он сводник. А мне нужно передать Мадху, чего ей следует ожидать, — сказал Дарувалла.

— Сейчас она жена постороннего для вас мужчины. Вы хотите сообщить жене этого постороннего мужчины о том, что она должна поговорить с вами? — расставил все на свои места Пател.

— А вы не можете попросить ее? — спросил Фарук.

— Мне не верится, что я говорю с создателем образа Инспектора Дхара, — сказал заместитель комиссара полиции. — Как там у вас в тексте? Это самые мои любимые слова: «Полиция не просит, она арестовывает или тревожит вас». Я правильно процитировал? — осведомился Пател.

— Да, именно так это и звучит, — признался Дарувалла.

— Итак, вы хотите, чтобы я потревожил и ее, и Гарга тоже? — спросил полицейский. Когда доктор промолчал, заместитель комиссара полиции продолжил: — Когда Гарг выбросит ее на улицу или когда она убежит, тогда я смогу взять ее на допрос. Вот тогда и вы сможете поговорить с девочкой. Однако проблема в том, что, если он ее выбросит или она убежит, я не смогу ее найти. Из того, что вы рассказываете, она слишком хорошенькая и привлекательная, чтобы стать уличной проституткой. Она попадет в бордель и уже не будет выходить на улицу. Кто-нибудь станет приносить ей еду, а одежду будет покупать мадам, — сказал Пател.

— А когда она заболеет? — спросил доктор.

— Имеются врачи, которые ходят в бордели. Если она настолько сильно заболеет, что не сможет работать проституткой, мадам выбросит ее на улицу. Но тогда она станет иммунной, — ответил Пател.

— Что вы подразумеваете под этим словом? — спросил Дарувалла.

— Когда ты валяешься на улице и сильно болеешь, все оставляют тебя в покое. Когда никто не подходит к тебе близко, то ты — иммунная, — пояснил полицейский.

— И тогда вы сможете ее найти, — заметил Фарук.

— Тогда у нас появится возможность найти ее. Но к тому времени вам едва лл нужно будет сообщать ей, чего следует ожидать, — объяснил Пател.

— Итак, вы утверждаете, что я должен оставить все как есть. Правильно? — спросил доктор.

— Ваша профессия заключается в том, что вы лечите детей-калек? — ответил вопросом на вопрос заместитель комиссара полиция.

— Да, это так.

— Ну, я мало что знаю о вашей сфере деятельности, однако предполагаю, что в ней вы достигаете большего успеха, чем в районе красных фонарей, — сказал детектив Пател.

— Я вас понял. А какова вероятность того, что Рахул будет болтаться на веревке?

На какое-то время полицейский замолк, слышался лишь перестук печатных машинок. На этом фоне изредка возникал рев мотоциклов, сопровождаемый какофонией собак-доберманов.

— Вы слышите, как стучат печатные машинки? — наконец спросил заместитель комиссара полиции.

— Разумеется, — подтвердил доктор.

— Дело Рахула будет очень длинным, — пообещал Пател. — Однако судью даже не поразит сенсационное количество жертв. Понимаете, что я имею в виду? Вспомните, кем были большинство этих жертв. Они не занимали важного положения, — сказал Пател.

— Вы имеете в виду, что они являлись проститутками.

— Точно так. Нам требуется найти другие аргументы в основном для того, чтобы содержать Рахула вместе с другими женщинами. Анатомически она женщина… — ответил Пател.

— Итак, операция была проведена комплексно? — прервал его доктор.

— Так мне сказали. Естественно, я не осматривал ее сам, — добавил заместитель комиссара полиции.

— Разумеется, — откликнулся доктор.

— Значит, Рахула нельзя сажать в тюрьму вместе с мужчинами, поскольку он женщина. А содержание в камере-одиночке слишком дорогостояще. В случае пожизненного заключения оно невозможно. При содержании Рахула с заключенными женщинами возникает немало проблем. Она сильна как мужчина, вдобавок у нее есть опыт убийства женщин. Вы меня понимаете? — спросил детектив.

— Итак, вы считаете, она может получить смертный приговор лишь потому, что слишком неудобно содержать ее в заключении с другими женщинами? — спросил Фарук.

— Именно так. Это самый убедительный аргумент. Однако я не верю, что ее повесят, — сказал Пател.

— А почему бы и не повесить ее?

— Почти никого не вешают. В случае с Рахулом они, вероятно, попробуют осудить его на особый режим работ и пожизненное заключение. Потом что-нибудь случится. Может, он убьет другую заключенную, — ответил заместитель комиссара полиции.

— Или укусит ее, — добавил доктор.

— За укус его не повесят. Но что-то должно случиться. После этого они будут вынуждены его повесить, — объяснил полицейский.

— Естественно, на это уйдет много времени, — предположил Фарук.

— Точно. И не принесет нам никакого удовлетворения, — добавил детектив.

Доктор Дарувалла уже знал, что это любимая тема заместителя комиссара полиции, поэтому он задал детективу другой вопрос:

— А что будете делать лично вы и ваша жена?

— Что вы имеете в виду? — удивился Пател. Доктор впервые услышал у него такой голос.

— А то, останетесь ли вы в Бомбее и в Индии? — спросил доктор.

— Вы предлагаете мне работу? — поинтересовался полицейский.

Фарук засмеялся.

— Конечно, нет. Мне просто интересно, остаетесь ли вы, — признался доктор.

— Это же моя страна, а вот вы здесь в гостях, — сказал ему заместитель комиссара полиции.

Это было ужасно. Вначале от Вайнода, а теперь от детектива Патела доктор узнает то, что ему неприятно слышать.

— Если вы когда-либо приедете в Канаду, буду счастлив принять вас и покажу все достопримечательности, — выпалил доктор Дарувалла свое приглашение.

Теперь засмеялся заместитель комиссара полиции.

— Более вероятно, что я увижу вас, когда вы снова вернетесь в Бомбей, — сказал он.

— Я не вернусь в Бомбей, — отрезал Дарувалла. Доктор не в первый раз принимал такое решение и безапелляционно сообщал о нем. Хотя Пател вежливо его выслушал, доктор мог поклясться в том, что заместитель комиссара полиции ему не верит.

— Ну, пока, — произнес Пател.

Вот все, что ему оставалось сказать. Не «до свидания», а просто «ну, пока».

Ни слова

Мартин Миллс снова исповедовался отцу Сесилу, который на этот раз не смог заснуть. Дэнни умер, и мать потребовала приехать в Нью-Йорк и помочь ей. Будущий священник узрел в этом знак свыше — все иезуиты проявляют упорство в поисках воли Всевышнего, а Мартин был фанатичным иезуитом. Будущий священник не только искал ее, но и полагал зачастую, что совершенно спонтанно ощущает ее присутствие. Мартин исповедывался сейчас в том, что мать все еще может заставить его испытывать чувство вины, поскольку зовет приехать в Нью-Йорк, а ехать туда ему не хочется. Это противоречие угнетало будущего священника, подобная слабость и невозможность отказать Вере были для него свидетельствами отсутствия настоящей веры, без чего невозможно посвящение в духовный сан. К тому же девочка-проститутка, которую он невзлюбил, не только предала цирк и возвратилась к жизни в грехе, но и обрела перспективу погибнуть от СПИДа. В напастях, свалившихся на Мадху, Мартин углядел мрачный знак, своего рода предупреждение, что он окажется несостоятельным в роли священника. — Очевидно, мне дано знать, что на меня не снизойдет благодать Божья во время посвящения в духовный сан, — каялся Мартин престарелому отцу Сесилу.

Пастор хотел, чтобы эти слова услышал отец-ректор и поставил бы на место зазнавшегося дурака. Как это дерзко и нескромно — анализировать свои сомнения, принимая их за знак Всевышнего! Какой бы ни была воля Всевышнего, отец Сесил был уверен, что не Мартина Миллса избрали для того, чтобы он почувствовал волю Бога так сильно; как ему казалось.

Отец Сесил всегда защищал Мартина, поэтому его слова поразили Миллса.

— Если вы так сильно в себе сомневаетесь, Мартин, может быть, вам не следует становиться священником? — спросил его отец Сесил.

— О, благодарю вас, святой отец! — Отца Сесила удивило явное облегчение в голосе теперь уже бывшего кандидата в священники.

Новость о шокирующем решении Мартина вернуться к мирской жизни (и не становиться «одним из наших», как говорят о себе иезуиты) не доставила удовольствия отцу-ректору, однако он отнесся к ней философски.

— Индия не та страна, где может жить каждый, — заметил отец Джулиан, предпочитая дать светское объяснение поведению Мартина. Он как бы сваливал всю вину на Бомбей. Кроме того, как англичанин, отец Джулиан с сомнением относился к возможностям американских миссионеров. Ведь даже на основе немногих фактов из досье Мартина Миллса отец-ректор высказал ряд сомнений. Индиец отец Сесил пожалел, что молодой Мартин уезжает, поскольку его преподавательская энергия очень подошла колледжу Святого Игнатия.

Брат Габриэль, который любил Мартина и восхищался им, тем не менее вспомнил окровавленные носки в руках будущего священника, не говоря уже о молитве «Я закажу индюшку». Престарелый испанец по своему обыкновению удалился в комнату с коллекцией икон, где изображения страданий на русских и византийских иконах его хорошо утешали. Усекновение головы Иоанна Крестителя, Тайная вечеря, даже такие ужасные сцены, как снятие с креста тела Христова, были для него более предпочтительны, чем тогдашний вид Мартина Миллса, который невольно врезался в память бедного старого брата Габриэля. Этот придурок из Калифорнии, обмотанный бинтами. выглядел как обобщенный образ погибших миссионеров прошлого. Вероятно, Божья воля состоялась в том, что Мартина Миллса следовало вызвать в Нью-Йорк.

— Что ты собираешься сделать? — не веря себе, закричал доктор Дарувалла.

Ибо пока доктор переговаривался по телефону с Вайнодом и детективом Пателом, Мартин не только дал католическую интерпретацию произведения Грэхема Грина, но и объяснил для себя волю Бога: Мартин понял, Всевышний не хочет, чтобы он становился священником. Ему следует вернуться в Нью-Йорк!

— Правильно ли я тебя понял? — спросил его Дарувалла. — Ты решил, что трагедия Мадху является твоей личной неудачей. Мне знакомо это чувство. Оба мы хорошие дураки. Вдобавок ты не уверен в необходимости принять духовный сан, потому что тобой все еще можно манипулировать, как это делает твоя мамаша, построившая карьеру на манипулировании всеми людьми. Итак, ты едешь в Нью-Йорк только для того, чтобы утвердить власть над тобой, а также для того, чтобы исполнить волю Дэнни, хотя Дэнни уже не узнает, ездил ли ты в Нью-Йорк или нет. Или ты думаешь, что Дэнни это станет известно?

— Это очень упрощенный вариант объяснения. У меня, возможно, отсутствует необходимая воля для того, чтобы стать священником, однако я не до конца потерял свою веру, — сказал Мартин.

— Твоя мать — сука, — не отступал доктор.

— Это упрощенный вариант объяснения. Кроме того, мне давно ясно, кто она такая, — повторил Мартин.

Теперь доктора одолело искушение сообщить Мартину все, и сообщить немедленно.

— Естественно, я верну вам деньги и не возьму билет в качестве подарка. В конце концов меня больше не сдерживает обет жизни в нищете. У меня есть академические удостоверения на право преподавания. Больших денег я не получу, но долг вам возвращу, если вы дадите мне немного времени, — объяснял Мартин.

— Дело не в деньгах. Я в состоянии купить тебе билет на самолет. Я могу позволить себе двадцать таких билетов! — воскликнул Фарук. — Ты ведь отказываешься от своей цели, вот что меня смущает. Ты сдаешься — и по таким глупым причинам! — рассердился Дарувалла.

— Это не причины, а мои сомнения. Судите сами — мне уже тридцать девять лет и если бы я хотел стать священником, то давно бы уже им стал. Ни на кого из людей, которые и в тридцать девять лет все еще ищут себя, нельзя положиться, — произнес Миллс.

Дарувалла подумал, что как раз сам хотел сказать эти слова, но получилось у него совсем иное:

— Не переживай о билете. Я его тебе куплю. Каким потерянным казался этот дурак! Мартин действительно был дураком, но дураком-идеалистом, в чем немалая доля вины его, доктора Даруваллы. Мартина отличала от его брата-близнеца искренность, меньше чем за неделю доктор узнал от него больше, чем от Джона Д за тридцать девять лет.

Являлись ли отстраненность Джона Д от этого мира и тяжелый характер частью его сути? Возникли они изначально или тогда, когда он стал Инспектором Дхаром? Если один близнец гомосексуалиста-отца имеет 52%, чтобы стать ему подобным, то равны ли при этом возможности у Джона Д и Мартина? Ведь у них остается 48% чтобы не походить друг на друга. Кроме того, что доктор сомневался в отцовстве Дэнни Миллса, ему все больше нравился Мартин и было стыдно его обманывать.

«Скажи ему, скажи ему сейчас», — приказывал себе Фарук, но… не мог произнести ни слова. Только самому себе не раз повторял он то, что хотел бы сообщить Мартину.

Не следует тебе возиться с останками Дэнни, сказал бы он ему. Скорей всего твой отец — Невил Иден, а его останки похоронены много лет назад. И не надо помогать матери, которая хуже, чем сука. Тебе неизвестно, что она собой представляет, или ты не знаешь всю ее подноготную. Но в то же время существует один человек, которого ты, быть может, захочешь узнать. Вы можете оказаться полезны друг другу. Он научит тебя расслабляться, научит развлекаться. Ты дашь ему уроки искренности, того, как не быть актером, по крайней мере, все время.

Но доктор промолчал. Он не произнес ни слова.

Доктор Дарувалла принимает решение

— Итак, он человек, который пасует перед трудностями, — сказал Инспектор Дхар о своем брате-близнеце.

— Во всяком случае сейчас он в смятении чувств, — отозвался Фарук.

— В тридцать девять лет мужчина не должен все еще заниматься поисками себя, — объявил Джон Д.

Актер произнес это почти с искренним негодованием, забыв, что эта проблема в свое время не обошла и его.

— Думаю, тебе он понравится, — осторожно предположил Фарук.

— Конечно, ты ведь — писатель, — заметил Дхар.

Прозрачная двусмысленность его слов направила размышления доктора по новому руслу. Не намекает ли актер, что в его руках возможность их будущей встречи? Или его ирония означает, что это не более чем фантазия — надежда доктора на встречу близнецов.

Они стояли на балконе квартиры Даруваллы при закате солнца. Аравийское море обрело цвет угасающего пурпура, наподобие медленно заживающей губы Джона Д. Шина на выбитом пальце актера служила ему указкой, поскольку Дхар любил сопровождать свою речь жестами.

— Помнишь, как Нэнси среагировала на этот вид? — спросил актер, направляя палец-указку на Запад.

— Она описала весь путь до Айовы, — заметил доктор.

— Если ты больше не вернешься в Бомбей, Фарук, то можешь отдать заместителю комиссара полиции и миссис Пател эту квартиру, — сказал актер с полным безразличием, заставив сценариста в очередной раз подивиться его скрытности. Дхар не терял своей таинственности. — Я не советую тебе просто так отдать им квартиру, потому что полицейский воспримет это как взятку, — продолжал Дхар. — Но ты можешь продать им квартиру за смехотворную цену, например, за сто рупий. Разумеется, поставить условие, чтобы супруги Пател оставили работать твоих слуг, пока они живы. Я знаю, ты не хотел бы выбрасывать их на улицу. А совет жильцов дома, уверен, не станет возражать против супругов Пател. Какой жилец не хочет, чтобы в его доме жил полицейский. — Дхар снова указал на Запад забинтованной рукой. — Думаю, этот вид чем-то поможет Нэнси, — добавил он.

— Занятно, что ты обдумываешь этот вопрос, — произнес Фарук.

— Это просто идея, на тот случай, если ты никогда не вернешься в Индию. Я имею в виду, по-настоящему не вернешься, — уточнил Джон Д.

— А ты когда-нибудь возвратишься? — спросил его доктор.

— Никогда в следующий миллион лет, — ответил Инспектор Дхар.

— Это уже затасканная реплика, — рассмеялся Фарук.

— Ты написал ее, — напомнил ему Джон Д.

— А ты мне ее постоянно напоминаешь.

Они стояли на балконе до тех пор, пока Аравийское море не стало цвета переспелой вишни, а затем почти черным. Джулия убрала со стеклянной поверхности стола содержимое карманов Джона Д, чтобы они смогли поужинать. Эту привычку актер приобрел еще в молодые годы. Приходя в дом, он снимал плащ, туфли или сандалии и выкладывал содержимое карманов на ближайший стол. Это не означало желания почувствовать себя дома — причина была в другом. Когда маленькие дочери доктора жили с ним, ничего так сильно они не любили, как шутливую борьбу с Джоном. Он ложился на ковер или на кушетку, а девицы нападали на него. Джон умело сносил их наскоки, не причиняя боли, поэтому Фарук и Джулия воздерживались от замечаний по поводу содержимого его карманов, которое в беспорядке валялось на столах в любом доме или квартире, где они жили. Потом уже не было детей, которые могли бы шумно бороться с Джоном Д, но привычка осталась.

Ключи, бумажник, иногда паспорт… В этот вечер на стеклянной поверхности стола в квартире на улице Марин-драйв лежал и билет на самолет.

— Ты уезжаешь в четверг? — спросила его Джулия.

— В четверг? Значит, послезавтра! — воскликнул доктор Дарувалла.

— На самом деле мне нужно поехать в аэропорт вечером в среду. Этот рейс отбывает рано утром. Ты же знаешь, — обратился к нему Джон Д.

— Но это уже завтра ночью! — воскликнул Фарук. Он взял бумажник, ключи и билет на самолет у

Джулии и положил на сервант.

— Не сюда, — попросила Джулия, вынимая из серванта блюдо для ужина.

Доктор понес содержимое карманов Джона Д в холл и положил на низенький столик рядом с дверью. Так Джон обязательно увидит свои веши и заберет, когда станет уходить.

— А для чего мне задерживаться? Ты же не собираешься оставаться еще на некоторое время? — спросил актер Джулию.

Доктор развернул авиабилет Дхара. Прямой самолет до Цюриха, рейс 197, вылетает в четверг в 1.45. Место 4Б в первом классе. Дхар всегда выбирал места у прохода, поскольку любил пить пиво. За девятичасовый полет ему придется много раз вставать по малой надобности, поэтому он не хотел тревожить других пассажиров.

Не возвращаясь к Джулии и Дхару, чтобы сесть с ними за ужин, доктор принял быстрое решение. В конце концов, сам Дхар сказал, что он — писатель. А писателю под силу устроить какие-то события. Ведь они — братья-близнецы, им не следует быть одинокими, пусть они и не любят друг друга.

Фарук сидел за ужином, любовно улыбаясь Джону Д. «Я проучу тебя за двусмысленность», — подумал доктор, однако сказал совсем другое:

— Зачем же тебе оставаться подольше! Уезжать завтра так же хорошо, как и в любое другое время.

И Джулия и Джон Д посмотрели на него так, будто у доктора начался припадок.

— Разумеется, я буду по тебе скучать, это правда. Но мы же вскоре увидимся где-нибудь, в Канаде или Швейцарии… Мечтаю провести побольше времени в горах, — спохватился Фарук.

— Неужели? — спросила его Джулия, поскольку Фарук ненавидел горы.

Инспектор Дхар просто вытаращил глаза.

— Да, там очень полезно для здоровья, — продолжил доктор, словно не замечал их реакции. — Этот швейцарский … воздух, — заметил он с отсутствующим видом.

Фарук думал о том, как он купит авиабилет в первом классе для Мартина Миллса на рейс 197 до Цюриха, отлетающий ранним утром в четверг. Место 4А. Оно у окна. Дарувалла надеялся, что бывший миссионер оценит это место, а также своего интересного попутчика.

Ужин прошел в натянутой обстановке. Обычно перед отъездом Джона Д доктор был мрачнее тучи. Сейчас его переполняла радостная энергия.

— У Джона возникла замечательная идея относительно этой квартиры, — сказал Фарук жене.

Джулии она очень понравилась. Все трое долго это обсуждали. Детектив Пател человек гордый, как и Нэнси. Они обидятся, если почувствуют в их предложении даже намек на благотворительность. Как заставить их поверить, что они оказывают супругам Дарувалла услугу, поддерживая жизнь старых слуг? Все трое восторженно говорили о заместителе комиссара полиции. Они часами могли говорить и о Нэнси, которая, несомненно, оказалась такой сложной женщиной.

С Джоном Д всегда было легко, когда разговор шел о ком-нибудь другом, но не о нем. А тут они обсуждали конфиденциальную информацию заместителя комиссара полиции о Рахуле, о том, что его вряд ли повесят.

Джулия и Джон Д редко видели Фарука таким расслабленным. Доктор не переставая говорил, что хочет почаще видеться с дочерьми и внуками, с Джоном Д в «швейцарской обстановке». Оба они воздали должное пиву и допоздна засиделись на балконе — до тех пор, пока Марин-драйв не опустела и не затихла. Джулия составила им компанию.

— Знаешь, Фарук, я очень ценю все, что ты для меня сделал, — сказал актер.

— Я делал это с удовольствием, — ответил сценарист.

Будучи человеком сентиментальным, он изо всех сил боролся с тем, чтобы не расплакаться. Хорошо, что на балконе было темно. Какое это счастье — быть в кругу близких людей! Вокруг поднимались различные запахи Аравийского моря и города. Даже запах постоянно забитых сточных колодцев и человеческих экскрементов в этот момент казался ему почти приятным. Доктор Дарувалла заставил всех поднять бокал за Дэнни Миллса, и Дхар вежливо выпил за упокой его души.

— Он не был твоим отцом. Я в этом совершенно уверен, — сказал Фарук Джону Д.

— Я также совершенно уверен в этом, — согласился актер.

— Что случилось? Почему ты весь светишься от счастья, дорогой? — спросила Джулия Фарука.

— Он счастлив оттого, что уезжает из Индии и никогда не вернется, — ответил за него Инспектор Дхар.

Реплика прозвучала слишком авторитетно — Фарука это слегка задело, поскольку он подозревал, что и отъезд из Индии, и желание никогда в страну не возвращаться было проявлением трусости с его стороны. Значит, и доктора, и своего брата-близнеца Джон Д воспринимал как людей, пасующих перед трудностями? Такое могло быть, если Джон Д действительно верил в то, что доктор больше никогда не вернется.

— Вы позже поймете, почему я так счастлив, — пообещал им Дарувалла.

Когда доктор заснул на балконе, Дхар перенес его в постель.

— Посмотри на него. И во сне он улыбается, — удивилась Джулия.

На следующий день у него найдется время погоревать о Мадху, найдется время погоревать и об искалеченном слоном мальчике Ганеше. Кроме того, в следующем году ему исполнится шестьдесят лет. А сейчас он представлял братьев-близнецов, летящих рейсом 197. Девяти часов в воздухе будет достаточно, чтобы завязать знакомство.

В постели Джулия попыталась читать, однако Фа-рук ее отвлекал. Во сне он громко смеялся, и она решила, что он много выпил. Потом жена увидела, как по его лицу пробежала тень недовольства. В этот момент доктор представил, что неплохо бы и ему быть с ними в одном самолете: смотреть на них, слушать их разговор. Какое место напротив через проход от места , 4Б? Кажется, 4В? Много раз Фарук летал этим рейсом в Цюрих. Всегда рейс выполнял «Боинг-747», и он помнил, где это место.

— Место 4В, — сказал Фарук стюардессе. Джулия положила книгу и уставилась на мужа.

— Дорогой, или просыпайся, или засыпай, — прошептала она.

Ее муж в очередной раз глупо улыбался: он находился там, где ему хотелось. Для него уже наступило раннее утро четверга, точнее 1.45 утра, когда рейс 197 уже взлетал из аэропорта Сохар. В ряду напротив улыбались друг другу братья-близнецы. Но они молчали. Некоторое время понадобится им, чтобы разбить этот лед. Не станут же они молчать все девять часов! Хотя актер обладал более интересной информацией, доктор мог поклясться, что первым начнет трепаться бывший миссионер и не закроет рот всю ночь, если Джон Д не заговорит, чтобы защитить себя.

Джулия наблюдала, как во сне ее муж трогает руками живот. Доктор Дарувалла хотел убедиться, что правильно пристегнул ремень безопасности. Затем он откинулся в кресле, готовый насладиться длительным полетом.

Просто закрой глаза

На следующий день в среду заход солнца доктор наблюдал с балкона с братом Дхара. Мартин задавал вопросы об авиабилетах, сценарист уклонялся от ответов на них с мастерством человека, который мысленно уже проработал возможный диалог.

— Я лечу в Цюрих? Как странно. Совсем не так, как я сюда прилетал, — заметил бывший миссионер.

— У меня хорошие связи с этой авиакомпанией. Поскольку я часто летаю их самолетами, мне делают специальную скидку, — сказал ему Фарук.

— А, тогда понятно. Разумеется, я вам очень признателен. По слухам, это прекрасная авиакомпания, — отозвался бывший кандидат в священники. — Но это же билеты в первый класс! — спохватился он. — Я не смогу вернуть вам деньги за первый класс! — воскликнул Мартин.

— А я не позволю возвращать мне деньги. Повторяю: у меня хорошие связи, мне делают скидку при покупке билета в первый класс, мне это практически ничего не стоит, значит, и отдавать нечего, — отбивал доктор все его наскоки.

— А… понятно. Никогда не летал первым классом, — признался бывший фанатик.

Вряд ли Мартин разберется с этим билетом в течение рейса из Цюриха в Нью-Йоцк. Он прилетит в Цюрих в 6.00 утра, а рейс на Нью-Йорк только в 13.00 дня. Бывший иезуит размышлял, что разрыв между рейсами непонятно длинный. В билете на Нью-Йорк также имелась какая-то странность.

— Это — открытый билет на любой рейс до Нью-Йорка, — пояснил Дарувалла. — Можно зарегистрироваться на любой прямой рейс каждый день. Совсем не обязательно вылетать в Нью-Йорк в день прилета в Швейцарию. Ваш билет действителен на любой день, когда в самолете имеется свободное место в первом класса. Может быть, захочется провести день или два в Цюрихе, а может быть, и уик-энд. Лучше отдохнуть хорошенько перед приездом в Нью-Йорк.

— Это очень благородно с вашей стороны. Но я не уверен в том, что стану делать в Цюрихе… — Тут Мартин остановился, наткнувшись среди билетов на справку об оплате номера в отеле.

— Трое суток в отеле «Сторхен». Это очень приличный отель, а окна вашего номера будут выходить на Лиммат. Вы сможете пройтись по старому городу или к озеру. Вы когда-нибудь были в Европе? — спросил доктор.

— Нет, ни разу, — ответил Мартин Миллс, глядя на справку об оплате номера отеля, завтрака, обеда и ужина.

— Ну, тогда пока.

Вследствие того, что заместитель комиссара полиции находил эту фразу очень глубокомысленной, доктор тоже решил ею воспользоваться. На Мартина Миллса она подействовала: в течение всего ужина реформировавшийся иезуит ни о чем не спорил и казался умиротворенным. Джулия даже забеспокоилась, не отравился ли едой и не заболел ли несчастный брат-близнец Дхара. Доктора не удивило такое поведение, он понимал, что сейчас заботит бывшего миссионера.

Джон Д ошибался — Мартин вовсе не пасовал перед трудностями. Брат актера отказался от возможности стать священником, однако он сделал это, когда достигнуть желаемого было легче легкого, когда он уже видел сутану священника. Он не потерпел неудачу, я всего лишь усомнился, может ли стать священнослужителем. Решение об отступлении, казавшееся таким спонтанным и неожиданным, на самом деле таким не было. У Мартина оно заняло всю жизнь.

Вследствие тщательного контроля сил безопасности Мартин Миллс приехал в аэропорт Сохар за несколько часов до вылета. Фарук не позволил ему взять любое другое такси, кроме как автомашину из компании Вайнода — сам карлик в это время был занят, поскольку вез Дхара в аэропорт. Дарувалла заказал так называемое «такси-люкс» из машин компании «Блю Нил, Лтд». По дороге в аэропорт доктор впервые осознал, как сильно он будет скучать по бывшему миссионеру.

— Я уже привыкаю к этому, — произнес Мартин, когда они проезжали мимо мертвой собаки на дороге.

Фарук подумал, что это относится к виду убитых животных, однако Мартин объяснил, что он стал покидать любые места с чувством некоторого неудовольствия.

— Меня никогда не выгоняют из города за скандальную провинность. Отъезд больше напоминает незаметное бегство. Не думаю, что люди воспринимают меня больше, чем какое-то временное неудобство. К самому себе я отношусь точно так же, правда, без ощущения сильного разочарования. Скорее это похоже на мимолетный позор, — объяснил Миллс.

Доктор снова подумал, что будет скучать по этому сумасшедшему, но вслух произнес совершенно другое.

— Пожалуйста, окажите мне услугу и просто закройте глаза, — попросил Дарувалла.

— Что, на дороге лежит какая-то падаль? — спросил Мартин.

— Может быть, однако дело не в этом. Просто закройте глаза. Уже закрыли? — спросил доктор.

— Да, закрыл, — ответил бывший кандидате священники. — Что вы собираетесь делать? — спросил он нервно.

— Расслабьтесь, сейчас мы поиграем в игру, — сказал ему Фарук.

— Я не люблю игр!

Мартин открыл глаза и подозрительно огляделся.

— Закрой глаза! — заорал Дарувалла.

Хотя обет послушания был уже в прошлом, однако Мартин повиновался.

— Я хочу, чтобы ты представил ту самую автостоянку со статуей Иисуса. Можешь ты ее увидеть? — спросил его доктор.

— Разумеется, могу, — подтвердил Мартин Миллс.

— А Иисус все еще на автостоянке? — спросил его Фарук.

Мартин сделал большие глаза.

— Ну, этого я не знаю, поскольку они ее постоянно расширяют. Вокруг автостоянки всегда много строительной техники. Они могли разрыть ту ее часть, могли перенести статую, — произнес Мартин.

— Я не это имел в виду! Закрой глаза! — заорал Дарувалла. — Можешь ли ты еще видеть эту статую в своем воображении? Иисуса Христа на ночной автостоянке! Все еще можешь видеть его? — воскликнул доктор.

— Ну, естественно, могу, — признался Мартин Миллс.

Он крепко сомкнул глаза, словно ощущал боль. Рот у него тоже был закрыт, на носу появились морщинки. В это время они проезжали трущобы, освещенные лишь кострами из мусора. Запах человеческих испражнений пересиливал вонь горящих отбросов.

— Все закончилось? — спросил Мартин с закрытыми глазами. .

— А разве этого недостаточно? Боже мой, открой наконец глаза! — попросил Дарувалла.

— Это была игра и она уже кончилась? — поинтересовался Мартин.

— Ты видел Иисуса Христа, правда? Что тебе еще надо? Тебе следует понять, что можно быть хорошим христианином и в то время не быть католическим пастором, — произнес Фарук.

— А… вот что вы имели в виду. Ну, конечно, я это понял! — ответил Мартин Миллс.

— Не мог поверить, что буду без вас скучать, но это действительно так, — признался Дарувалла.

— Разумеется, я тоже буду скучать. Особенно без наших маленьких бесед, — ответил брат-близнец Дхара.

В аэропорту после обычного комплекса проверочных мероприятий, после слов прощания они даже обнялись, и доктор следил за Мартином с большого расстояния. Он даже зашел за барьер полицейской службы, чтобы видеть Миллса. Трудно сказать, что привлекало к бывшему миссионеру всеобщее внимание. Может быть, его бинты или сходство в Дхаром, которое одним наблюдателям бросалось в глаза, а другие его просто не замечали. Доктор еще раз сменил Мартину бинты, минимально прикрыв рану на шее, а покалеченное ухо оставил вовсе незабинтованным. Хотя выглядело оно ужасно, но в основном уже зажило. Рука все еще была обмотана бинтом. Жертва нападения шимпанзе подмигивал и улыбался всем, кто на него пристально смотрел. Улыбка казалась естественной, она не была усмешкой Дхара. Тем не менее бывший миссионер впервые напомнил ему загнанное животное.

В конце любого фильма об Инспекторе Дхаре актер всегда удаляется от камеры. Фарук почувствовал, что его трогает вид Миллса — то ли потому, что он все больше напоминал ему Джона Д, то ли потому, что Мартин умилял его сам.

Джона Д нигде не было видно. Доктор Дарувалла знал, что обычно актер садился в самолет одним из первых, однако продолжал искать его глазами. С эстетической точки зрения его бы разочаровало, если бы инспектор Дхар и Мартин Миллс встретились в очереди контроля службы безопасности. Сценарист мечтал, чтобы близнецы увиделись только в самолете, идеальный вариант — чтобы они уже сидели на своих местах.

Пока бывший миссионер стоял в очереди, проходил сквозь толпу вперед и затем снова ждал, он выглядел почти нормальным человеком. Что-то патетичес-кое просматривалось в том, что на гавайскую рубашку он надел легкий черный костюм из ткани для тропиков. В Цюрихе ему придется купить нечто более теплое. Внушительная стоимость такой покупки побудила Даруваллу вручить ему несколько сотен швейцарских франков в последнюю минуту, так, чтобы у Мартина не оставалось времени отказаться он денег.

Пока Миллс ожидал в очереди, его привычка закрывать глаза казалась малозаметной, но немного странной. Когда очередь замирала, Мартин прикрывал глаза и улыбался. Когда очередь продвигалась вперед, Мартин двигался вместе с ней с видом отдохнувшего человека. Фарук понимал, что делает этот чудак: он еще раз проверял, есть ли статуя Христа на автомобильной стоянке.

От этих духовных упражнений бывшего иезуита не могла оторвать даже толпа рабочих-индийцев, возвращавшихся их стран Персидского залива. Мать Фарука, Мехер, обычно называла их толпой «возвращенцев из Персии», однако они-то ехали из Кувейта — со связанными по двое или по трое раздутыми от вещей чемоданами, надувными матрацами, с пластиковыми пакетами через плечо, грозившими разорваться от бутылок виски, наручных часов, баночек крема после бритья и карманных калькуляторов. Некоторые даже своровали столовые приборы из салона самолета. Такие рабочие ездили на заработки иногда в Оман, Катар или Дубай.

Во времена Мехер «возвращенцы из Персии» несли в руках золотые слитки или по крайней мере один-два золотых соверена. Фарук предположил, что вряд ли они теперь привозят домой золото, поскольку напиваются уже в самолете. Даже толчки наиболее бесцеремонных «возвращенцев из Персии» не заставили Мартина Миллса открыть глаза и не стерли с его лица улыбку. В его душе царил полный порядок, поскольку Иисус все еще находился на автомобильной стоянке.

Все оставшиеся до отъезда дни доктор будет завидовать ему — когда он закрывал свои глаза, перед его внутренним взором не возникала такая жизнеутверждающая картина. Он не видел ни Иисуса, ни автомобильной стоянки. Он рассказал Джулии, что страдает от сна-наваждения, не повторявшегося со времен его первого отъезда из Индии в Австрию. Старый Ловджи сказал ему, что такой сон обычно видят подростки: когда ты вдруг оказываешься голым в общественном месте. Давным-давно субъективно мыслящий отец Фарука предложил и другую интерпретацию.

— Это — сон нового иммигранта, — объявил он. Сейчас Фарук готов был с ним согласиться. До этого он много раз уезжал из Индии, однако впервые покидал страну, где родился, чувствуя, что это навсегда. Никогда не было у него такой уверенности.

Большую часть своей взрослой жизни он прожил в дискомфорте, особенно в Индии, ощущая, что он не настоящий индиец. Как теперь станет он жить в Торонто, зная, что по-настоящему не ассимилировался там? Доктор — гражданин Канады, но он-то не канадец. Никто лучше Фарука не знал этого. Не канадец и не будет им.

— Иммигранты остаются иммигрантами всю свою жизнь! — сказал старый Ловджи, и это отвратительное высказывание будет всегда преследовать Фарука. Когда кто-либо это утверждает, ты можешь с ним не согласиться, однако такое утверждение уже не забудешь. Некоторые мысли настолько сильно пускают корни в сознание, что обретают облик видимых объектов и настоящих вещей. Например, это оскорбление на расовой почве, а также связанная с ним потеря личного достоинства. И еще многие особенности отношения к нему англосаксонцев в Канаде заставляли Фарука чувствовать себя на периферии общества. Это мог быть просто злой взгляд, угрюмое выражение лица при самом обычном обмене взглядами, это проявлялось в том, как изучали подпись на твоей кредитной карточке, словно она могла не совпасть с твоей подписью. Взгляд того, кто давал тебе сдачу, всегда задерживался на твоей развернутой ладони, потому что она была другого цвета. Это отличие оказывалось почему-то больше, чем то, которое реально существовало у всех как само собой разумеющееся: ведь цвет ладоней у всех отличался от цвета кожи рук. Тогда и напоминало о себе высказывание Ловджи: «Иммигранты остаются иммигрантами всю свою жизнь! ».

Когда в «Большом Королевском цирке» Фарук впервые увидел, как Суман шла вниз головой под куполом, он не мог поверить, что она способна упасть, настолько она была изумительна, а шаги ее точны. Потом как-то он увидел актрису в боковом отделении главного шатра перед выступлением Его удивило, что женщина не разминает свои мускулы, даже не двигает ногами. Она стояла совершенно неподвижно. Решив, что женщина сосредотачивается, Дарувалла не хотел, чтобы Суман заметила его.

Когда Суман повернулась в его сторону, Фарук обнаружил, что она действительно сосредотачивалась, поскольку артистка его не узнала, хотя всегда была с ним приветлива. Женщина смотрела мимо и даже сквозь него. Свежее пятнышко красного цвета на лбу между глазами оказалось немного смазано. Его целостность нарушала едва заметная черточка, но увидев ее, Дарувалла вдруг понял, что Суман смертна. С этого момента Фарук уже знал: она может упасть. После этого он уже никогда не мог расслабиться, пока Суман выполняла свой номер. Если бы когда-либо он узнал, что Суман упала и разбилась, Дарувалла представил бы ее лежащей в грязи с размазанной красной точкой на лбу. Именно такого рода отметиной и стало высказывание Ловджи: «Иммигранты остаются иммигрантами всю свою жизнь! ».

Доктор Дарувалла не мог расстаться с Бомбеем так же быстро, как это сделали близнецы — уходящие на пенсию киноактеры и бывшие миссионеры уезжают из города быстрее хирургов, имеющих плановые операции и выздоравливающих пациентов. Что же касается сценаристов, то и они, как и обычные писатели, должны позаботиться о завершении каких-нибудь незначительных маленьких делишек.

Фарук знал, что ему не поговорить с Мадху. Хорошо, если он свяжется с ней или узнает о состоянии ее здоровья через Вайнода или Дипу. Если бы девочка умерла в цирке, так, как придуманная им Пинки, которую убивает лев, принимающий ее за павлина! Смертью более быстрой, чем гибель, которая ждет Мадху.

У сценариста оставалась очень небольшая надежда на то, что настоящий Ганеша выживет в цирке, не достигнув той степени успеха, которым он наделил Ганешу в своем сценарии. Калека не будет прогуливаться по небу под куполом цирка. Об этом можно только сожалеть. Фарук был бы доволен, если бы настоящий калека стал хорошим помощником повара. Думая об этом, доктор написал дружеское письмо мистеру и миссис Дас в цирк «Большой Голубой Нил». Хотя они никогда не смогут тренировать мальчишку-калеку для акробатических номеров, доктор просил, чтобы инспектор манежа и его жена поощряли Ганешу в стремлении стать хорошим помощником повара Дарувалла написал также мистеру и миссис Бхагван, которые выполняли номер по бросанию ножей, а женщина еще и участвовала в номере под куполом цирка. Быть может, артистка возьмет на себя труд очень мягко развеять глупую идею калеки, мечтающего выполнять номер «Прогулка по небу». Если появится возможность, пусть миссис Бхагван покажет Ганеше, насколько это трудный номер. Пусть он это почувствует, , используя модель устройства, похожего на лестницу, которое висит в ее личной палатке. Он убедится, что не сможет ходить вверх ногами, и при этом не навредить себе.

Оставался еще новый сценарий, Фарук снова вернулся к названию «Рулетка лимузинов». «Бегство из Махараштры» сейчас звучало для него слишком оптимистично. По прошествии даже небольшого времени сценарий показался ему убогим. Весь этот ужас, исходящий от Кислотного человека, и мелодраматичность истории, когда лев нападает на звезду цирка — невинную маленькую девочку… Фарук боялся, что сценарий повторяет драму «Гранд Гуигнол», бывшую основой истории об Инспекторе Дхаре. Может быть, сценарист и не отошел от своего старого жанра, как ему вначале показалось.

Тем не менее Фарук не мог согласиться со многими печатными обзорами, которые высказывали о нем такое мнение. Его называли писателем, прибегающим к помощи богов и машин, которые бы вытащили его из трясины сюжета. Настоящая жизнь и является тем хаосом, в котором они действуют. Так думал Дарувалла. Посмотрите, как он свел вместе Дхара и его брата-близнеца. Кто-то ведь должен был это сделать! А разве не он вспомнил о сверкающей вещичке, которую испражнявшаяся ворона держала в клюве, а затем потеряла? Это и был мир, где действовали боги и машины!

Но, тем не менее, сценарист был обеспокоен. Он подумал, что до отъезда из Бомбея хорошо бы встретиться с режиссером Балраем Гуптой. «Рулетка лимузинов» явно представляла некоторое отступление от его традиционной темы, однако Дарувалла хотел услышать мнение Гупты. Конечно, Балрай Гупта не возьмется за разработку такого фильма, но это был единственный режиссер, которого знал сценарист.

Однако Дарувалла ошибался, думая что знает Балрая Гупту и что может говорить с ним об искусстве, даже имеющем определенные недостатки. Режиссеру не потребовалось много времени, чтобы почувствовать «искусство» в этой истории. Фарук даже не успел закончить конспективное изложение сценария.

— Вы говорите, ребенок умирает? Вы его возвращаете к жизни? — спросил режиссер.

— Нет, — признался Фарук.

— Разве Бог не может спасти ребенка, Бог или еще кто-нибудь? — осведомился Балрай Гупта.

— Это не такой фильм, и я пытаюсь вам все объяснить, — сказал Фарук.

— Лучше отдайте сценарий режиссерам-бенгальцам. Если это художественный реализм, к которому вы склонны, снимайте ленту в Калькутте, — посоветовал Гупта безмолвному доктору. — Может, это — иностранный фильм? «Рулетка лимузинов» — звучит как-то по-французски, — поджал губы режиссер.

Фарук думал сказать ему, насколько образ миссионера подходит Джону Д. Как настоящая звезда индийского кинематографа, Инспектор Дхар может сняться сразу в двух ролях. Сюжет, построенный на ошибках людей, принимающих его за другого человека, может оказаться занимательным. Джон Д может играть миссионера и одновременно появляться на экране как Дхар! Однако доктор Дарувалла наперед знал, как Балрай Гупта отзовется на такую идею.

— Пускай над ним издеваются критики. Он все же кинозвезда, а кинозвезды не должны издеваться над самими собой, — скажет режиссер.

Мысленно услышав эту фразу, Фарук решил, что Балрая Гупту рассердило завершение серии фильмов об Инспекторе Дхаре. Кроме того, Гупта сердит на Джона Д, который уехал из города, не сделав попытки разрекламировать фильм «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия».

— Думаю, вы на меня сердитесь, — осторожно начал Фарук.

— О нет, ни в коем случае! — воскликнул Гупта. — Я никогда не сержусь на людей, которые решили, что устали делать деньги. Такие люди тоже нужны, вы со мной согласны? — спросил режиссер.

— Я так и знал: вы на меня сердиты, — ответил доктор Дарувалла.

— Расскажите лучше, что представляет любовный сюжет в этом художественном фильме. Это либо вознесет вас до небес, либо низвергнет с пьедестала, несмотря на все остальные глупости. Мертвые дети…

Почему бы не показать это социалистам из южной части Индии? И м это может понравиться! — не унимался Гупта.

Доктор попытался добросовестно рассказать о любовном сюжете в сценарии. Американский миссионер, который собирается стать священником, влюбляется в прекрасную цирковую акробатку… Сценарист объяснил, что Суман — настоящая акробатка, а не актриса.

— Акробатка? Да вы спятили? Вы видели их бедра? У женщин-акробаток они ужасные! К тому же на пленке они получаются огромными! — воскликнул Гупта.

— Я рассказываю это не тому, кому следует. Наверное, я сошел с ума, — не утерпел Фарук. — Каждому, кто станет обсуждать с вами серьезный фильм, можно выдавать справку о психическом заболевании, — добавил он.

— Контрольное слово, свидетельствующее о болезни, это — слово «серьезный». Вижу, вы ничего не извлекли из своего успеха. Вы что, потеряли свои бананы9 Или вы стеклянные шарики? — заорал режиссер.

Сценарист попытался помочь режиссеру справиться с английской фразеологией.

— Правильно фраза звучит так: «Вы что, потеряли свои стеклянные шарики? Вы что, бананы? ». Так я полагаю, — сказал ему Дарувалла.

— Я сказал то, что хотел сказать! — прокричал Гупта. Как большинство режиссеров, Балрай Гупта всегда был прав.

Доктор повесил телефонную трубку. «Рулетка лимузинов» первая заняла свое место в чемодане. После чего он прикрыл сценарий вещами, которые носил в Торонто.

Просто Индия

Вайнод вез их в аэропорт. Всю дорогу до Сохара карлик плакал, и Фарук боялся, что они попадут в аварию. Шофер-убийца уже потерял своего клиента Инспектора Дхара, а в дополнение к этой трагедии терял еще и своего личного врача. Этот понедельник уже кончался, стрелки часов почти приблизились к двенадцати ночи. Как бы символизируя другой конец — конец серии их фильмов, на рекламные плакаты «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия» расклейщики наклеивали новые листы. Но уже не рекламу фильмов, а объявления о праздновании Дня борьбы с проказой, намеченного на вторник, 30 января. Джулия и Фарук покинут Индию в День борьбы с проказой рейсом компании «Эйр Индия» 185 в 2.50. Полет будет проходить по маршруту Бомбей — Дели — Лондон — Торонто, зато не придется пересаживаться в другой самолет. Однако супруги на несколько ночей задержатся в Лондоне.

До отъезда их из Бомбея от Дхара и его брата почти не поступало никаких вестей. Вначале Фарук подумал, что они на него сердятся или что их встреча не состоялась. Затем пришла открытка из Аппер Энгадине с изображением лыжника, пересекающего замерзшее озеро — белое, окруженное горами, с безоблачным голубым небом над ним. Послание, написанное рукой Джона Д, было знакомо Фаруку, поскольку оно повторяло реплики из фильма об Инспекторе Дхаре. Сюжет их строился так, что холодному детективу, переспавшему с очередной женщиной, что-то всегда мешало, осложняя их встречу. Они никогда не успевали поговорить. Или начиналась перестрелка, или какой-то негодяй поджигал либо их отель, либо их кровать В круговерти действий, от которых захватывало дух, Инспектор Дхар и его любовница едва находили момент, чтобы обменяться любезностями. Обычно они отчаянно сражались за свои жизнь, после чего следовал перерыв в действиях, короткая пауза перед тем, как в них бросят гранату. Зрители, содрогаясь от ненависти к актеру, уже предвидят развязку — записку, которую Дхар оставляет своей любовнице.

«Между прочим, спасибо», — сообщает он ей.

Именно таким оказалось послание Джона Д на открытке из Аппер Энгадине.

Джулия нашла послание очень трогательным, поскольку оба близнеца подписали открытку. По ее словам, так поступают молодожены, посылая поздравления с Новым годом или по случаю дня рождения. Однако Дарувалла, имевший опыт другого рода, сказал, что это стиль работников медицинских учреждений, которые вручают групповой подарок. Вначале ставят свои подписи те, кто ведет прием и запись больных, затем — медицинские секретари, после них — медицинские сестры, а в конце — хирурги. Что оказалось особенного или трогательного в этой открытке? Джон Д всегда подписывал свое имя только одной буквой «Д». Незнакомым почерком на открытке было написано имя «Мартин». Итак, они были где-то в горах.

Фарук надеялся, что Джон Д не пытался научить своего брата-чудака тому, как кататься на лыжах!

— По крайней мере они вместе и наслаждаются этим, — сказала ему Джулия.

Фарук жаждал большего. Его убивало то, что он не знал каждую строчку их диалога.

В аэропорту заплаканный Вайнод вручил доктору подарок.

— Может быть, вы меня больше никогда не увидите, — сказал карлик.

Завернутый в газеты подарок оказался тяжелым, твердым и угловатым. Всхлипывая, карлик пробормотал, чтобы Фарук не открывал пакет до того, как сядет в самолет. Позже доктор подумает, что, вероятно, то же самое говорят террористы ничего не подозревающим пассажирам, вручая им бомбу. При досмотре доктора сразу же зазвенел детектор, реагирующий на металл, и его быстро окружили испуганные мужчины с пистолетами. Что завернуто в газеты, спрашивали они. Что он мог им ответить? Они заставили доктора развернуть подарок карлика, отойдя на некоторое расстояние. Кажется, полицейские приготовились убежать, а не стрелять. Если бы инцидент описывала газета «Таймс оф Индиа», она бы употребила глагол «смываться». Однако инцидента не случилось.

В газетах оказалась бронзовая плита с надписью из огромных букв. Доктор узнал ее тотчас же. Вайнод снял так обижавшую его надпись из лифта дома на улице Марин-драйв.

СЛУГАМ НЕ РАЗРЕШАЕТСЯ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЛИФТОМ, ЕСЛИ ОНИ НЕ СОПРОВОЖДАЮТ ДЕТЕЙ.

Джулия сказала, что подарок Вайнода очень трогательный. Хотя у офицеров службы безопасности отлегло от сердца, они стали задавать Дарувалле вопросы относительно того, откуда у него эта надпись. Они хотели полностью удостовериться, что плита не принадлежит историческому зданию, находящемуся под защитой государства. Их не волновало, что она снята с какого-то другого здания. Быть может, им не понравилась сама надпись — не зря же Фарук и Вайнод ее не любили.

— Это — сувенир, — заверил их доктор.

К удивлению Фарука, офицеры службы безопасности оставили ему плиту. Та шить эту штуковину на борт самолета было довольно обременительно. И даже в салоне первого класса стюардессы поморщились, когда он попросил их поставить плиту так, чтобы она никому не мешала. Вначале они предложили доктору опять развернуть ее, а потом оставили вместе с ненужными ему газетами.

— Напомни, чтобы я никогда больше не летал самолетами «Эйр Индиа», — пожаловался доктор жене так громко, чтобы его услышала ближайшая стюардесса.

— Я напоминаю тебе об этом все время, — ответила Джулия также достаточно громко.

Любому пассажиру первого класса, слышавшему их, супруги могли показаться образцом богачей, которые привыкли оскорблять людей, обязанных им прислуживать. Однако любой осуждавший их пассажир был бы не прав. Просто они принадлежали к тому поколению людей, которые очень резко реагировали на всякое проявление грубости. Слишком хорошо они были образованы и уже в достаточной мере мудры, чтобы демонстрировать нетерпимость в ответ на такую же нетерпимость. Фаруку и Джулии не пришло в голову, что, может быть, стюардессы так себя вели только из-за содержания надписи. Вероятно, их также уязвило, что слуги не могли пользоваться лифтом без сопровождения детей.

Инцидент оказался один из тех мелких случаев взаимного непонимания, который никто никогда не решит. Фарук подумал, что не случайно он покидает страну с таким неприятным настроением. Ему также не понравилось сообщение в газете «Таймс оф Индия», в которую Вайнод завернул украденную плиту. Раздел новостей информировал читателей о случае пищевого отравления в Ист-Дели. Двое детей умерли, а восемь других госпитализированы после того, как они съели «залежавшуюся» пищу с помойки в районе Шакурпур. Доктор Дарувалла еще раз прочитал это сообщение. Он знал, что дети умерли вовсе не от «залежавшейся» еды. Тупая газетенка имела в виду «протухшую» или «отравленную» еду.

Фаруку казалось, что самолет взлетает недостаточно быстро. Как и Дхар, он предпочитал место рядом с проходом, и по тем же соображениям: пиво и туалет. Поэтому Джулия будет сидеть у окна. В Лондоне они приземлятся почти в 10 часов утра. Весь полет до Дели пройдет ночью. Самолет был еще на земле, а доктор подумал, что видит Индию в последний раз.

Мартин Миллс мог бы сказать, что он прощается с Бомбеем по воле Всевышнего, однако Фарук считал. что это не так. Здесь не было воли Бога. Просто Индия не для каждого, как говорил небезызвестный отец Джулиан. Не воля Господа, а просто Индия, и этого вполне достаточно.

Когда рейс 185 авиакомпании «Эйр Индиа» покинул взлетную полосу аэропорта Сохар, шофер-убийца в такси уже курсировал по улицам Бомбея. Карлик все еще плакал, он был слишком огорчен, чтобы спать. Вайнод возвратился в город слишком поздно, чтобы успеть на последнее шоу в «Мокром кабаре», где он надеялся увидеться с Мадху. Придется искать ее на следующую ночь. От привычного мотания по району красных фонарей карлик пришел в угнетенное состояние, хотя ночь была такой же, как и все другие. Но Вайнод мог найти и спасти сбившегося с пути истинного человека. В 3. 00 бордели стали напоминать ему разорившийся цирк. Бывший клоун представлял себе клетки с безжизненными животными, ряды палаток, заполненных обессиленными и ранеными акробатами. Почти в 4. 00 утра Вайнод припарковал свой «Ам-бассадор» в аллее дома Даруваллы на улице Марин-драйв. Никто не видел, как он проскользнул в здание. Карлик топтался по холлу и тяжело дышал до тех пор, пока все собаки первого этажа не залаяли. После этого Вайнод вернулся в такси, не слишком удовлетворенный воплями жильцов, уже озабоченных кражей важной надписи в лифте.

Куда бы не направлялся карлик, ему казалось, что жизнь города от него ускользает. Но он не хотел возвращаться домой. В предрассветной мгле Вайнод остановил «Амбассадор», чтобы перекинуться шутками с транспортным полицейским в районе Мазагаон.

— Куда подевались аре машины? — спросил Вайнод полицейского констебля.

Полицейский махнул в сторону своим жезлом, будто направлял толпу или указывал на какие-то беспорядки. Но кругом было пусто: ни одной машины, ни одного велосипеда или пешехода. Кто-то из людей, спавших на тротуаре, проснулся, но не встал.

Констебль узнал шофера-убийцу Дхара, потому что каждый полицейский знал Вайнода. Констебль рассказал, что случились беспорядки — религиозная процессия вышла из района улицы Софиа Зубер, однако Вайнод и ее не заметил. Не нужный здесь ночью транспортный полицейский попросил Вайнода провезти его по всей длине Софиа Зубер, чтобы проверить, нет ли каких нарушений. Так с полицейским в салоне автомобиля Вайнод осторожно проследовал через одну из самых знаменитых трущоб Бомбея.

Никаких нарушений там не оказалось. Обитатели трущоб все еще досматривали свои сны. В той части Софиа Зубер, где почти месяц назад Мартин Миллс увидел смертельно раненую корову, Вайнод и транспортный полицейский застали конец какой-то процессии. В ней пели несколько святых и, как обычно, разбрасывали цветы. В канаве у дороги виднелось огромное кровавое пятно там, где в конце концов умерла корова. И беспорядки, и религиозная процессия связаны были с похоронами ее трупа: какие-то фанатики поддерживали жизнь коровы все это время.

Доктор Дарувалла по этому поводу сказал бы, что такого рода фанатизм также не является волей Бога. Обреченная на неудачу попытка тоже принадлежала «просто Индии», и этого оказалось больше чем достаточно.

27. ЭПИЛОГ

Доброволец

Однажды майским днем Фарук вдруг решил показать своему другу Макфарлейну район под названием «Маленькая Индия». Было это спустя два года после его возвращения из Бомбея, в пятницу. Они поехали на машине Мака, имея в своем распоряжении лишь перерыв для ленча длиною в один час. Однако движение на улице Джерард показало, что на еду остается совсем мало времени и они успевают только доехать до «Маленькой Индии» и возвратиться в госпиталь.

Последние полтора года они подкреплялись всегда вместе, это случилось сразу же после того, как подтвердился анализ на СПИД у Макфарлейна, а его друг, гомосексуалист-генетик доктор Фрейзер, умер более года назад. Фарук не нашел никого, кто бы заменил ему Фрейзера для обсуждения достоинств проекта по исследованию крови карликов, а Макфарлейн не нашел нового друга.

Разговоры между доктором Даруваллой и доктором Макфарлейном по поводу того, как Маку живется с вирусом СПИДа, напоминали сдержанную стенографическую запись.

— Как дела, как поживаешь? — обычно спрашивал Дарувалла.

— Хорошо. Я не принимаю больше препарат AZT и переключился на ДД1, разве я не говорил тебе этого — отвечал Макфарлейн.

— Нет, не говорил. Но почему? У тебя уменьшается количество Т-клеток? — говорил Фарук.

— Что-то в этом роде. Они уменьшились до двух сотен. С препаратом AZT я чувствовал себя дерьмом, поэтому Шварц решил заменить его на ДД1. Стало веселее. Для профилактики я принимаю бактрим… чтобы не заболеть воспалением легких, — уточнял Макфарлейн.

— О… — произносил Дарувалла.

— Все не так плохо, как кажется. Если ДД1 перестанет действовать, есть еще ДДС и многое другое, я надеюсь.

— Рад, что ты так себя чувствуешь, — сообщал Фарук.

— Между прочим, я начал маленькую игру. Сижу и рассматриваю свои здоровые Т-клетки, представляя, как они сопротивляются вирусу. Вижу, как эти клетки обстреливают вирус, и он погибает, — объяснял Мак.

— Это идея Шварца? — спрашивал Дарувалла.

— Нет, это моя личная идея! — восклицал Мак.

— А сильно напоминает мысли Шварца, — отвечал Фарук.

— Я тоже хожу в группу поддержки. Такие группы нацелены на долгосрочное выживание, — добавлял Мак.

— Неужели? — удивлялся Дарувалла.

— Точно. Разумеется, они берут на себя ответственность за твою болезнь. К ней нельзя относиться пассивно. Но и нельзя соглашаться со всем, что говорит твой доктор, — сообщал Макфарлейн.

— Бедный Шварц. Я рад, что не являюсь твоим врачом.

— Я тоже рад этому, — говорил Гордон.

Это была их двухминутная тренировка, когда они могли быстро обсудить весь комплекс вопросов болезни, по крайней мере пытались сделать это. Им нравилось использовать перерыв на ленч для других вещей, например, осуществить внезапную прихоть Даруваллы, решившего показать доктору Макфарлейну район «Маленькая Индия».

Когда-то давно в мае расистские вандалы привезли Фарука в «Маленькую Индию» против его воли. Тот день тоже был пятницей, когда большинство магазинчиков в районе закрыто. А может, лишь лавки мясников были тогда закрыты? Происходило ли это потому, что местные мусульмане честно посещали мечети по пятницам, этого доктор не знал. Фарук лишь хотел показать Макфарлейну «Маленькую Индию». Внезапно он почувствовал, как жаждет повторения всех прошлых обстоятельств; чтобы стояла такая же погода, были те же самые магазины, такие же манекены и даже те же самые сари.

Несомненно, Даруваллу вдохновили газеты, наверное, информация о Херитидж Фронт, об этих белых высокопоставленных неонацистских негодяях, этой деревенщине. В Канаде существовали законы против разжигания расовой ненависти, поэтому Дарувалла недоумевал, откуда у таких групп накопилось столько расистской ненависти.

Макфарлейн без всякого труда нашел место для стоянки. Как и раньше, «Маленькая Индия» поражала безлюдием и в этом отношении совсем не походила на Индию. Фарук оказался на улице Джерард у овощного магазина «Ахмад». На пересечении ее с улицей Коксвел он показал Маку по диагонали учреждение под названием Канадская служба этнической иммиграции. Казалось, что эта организация закрыта навсегда, а не из-за того, что была пятница.

— Здесь меня вытащили из машины, — объяснил Фарук.

Они продолжали идти по улице Джерард и прошли «Пинди Эмброидери», где на тротуаре на веревке болтались какие-то вещи.

— В день, когда я здесь оказался, было ветрено, и они танцевали изо всех сил, — поведал Фарук Макфарлейну.

На углу улиц Джерард и Родез действовал магазин «Нимра фашнз». Они заметили, что магазин «Сингх фарм» рекламировал свежие овощи и фрукты. Друзья рассматривали фасад объединенного молельного дома, служащего также храмом Шри Рама. На воскресенье намечалась интересная проповедь — «Всего достаточно, чтобы удовлетворить потребности каждого, но не алчность людей».

Тяжелые времена наступили не только для Канадской службы этнической иммиграции, но и для китайцев. Компания «Лаки Сити Поултри» также закрылась. На углу улиц Крейвен и Джерард бывший ресторан под названием «Нирала», где работали специалисты индийской кухни, теперь называл себя «Хира Моти». Только знакомая реклама пива «Кингфишер» обещала, что, как и всегда, оно «наполнено внутренней силой». Плакат под названием «Мегастар» рекламировал прибытие Джитендра и Бали из группы «Пател Рэп» и сообщал, что на концерте выступит и Сапна Мукерджи.

— Я шел по этой улице, истекая кровью, — вспоминал Фа рук.

В витрине магазинов «Кала Кендор» и «Сонали» те же блондинки-манекены в сари выглядели столь же неуместно среди других манекенов, как и прежде. Доктор Дарувалла подумал о Нэнси.

Они прошли магазин «Сатьям», заявлявший о себе как о магазине «для всех членов семьи». Мужчины прочитали старое объявление о проводимом мисс Дивали соревновании, и пошли дальше без всякой цели, переходя с одной стороны улицы на другую. Фарук произносил названия встречавшихся им заведений. Универмаг «Кохинур», «Мадрас Дурбан», видеозал «Аполло», обещавший любые азиатские кинокартины, индийский театр, в котором сейчас демонстрировались тамильские кинофильмы. Рядом с «Чаатс Хат» Фарук объяснил Маку, что означает в объявлении «все виды чаатов». В ресторанчике «Бомбей Бел» они едва успели съесть индийское блюдо «алу тикки» и выпить пива «Тандерболт».

Перед тем, как возвратиться в госпиталь, друзья остановились на углу улицы Вудфилд у паяльной мастерской «Дж. С. Эддисон». Доктор Дарувалла искал великолепную медную ванну с орнаментированными кранами, с ручками в форме тигриных голов. Тигры рычали, ванна напоминала ему ту, в которой он мылся в доме на Ридж-роуд района Малабар-Хилл, когда был мальчишкой. Со времени своего последнего незапланированного визита в район «Маленькая Индия» он постоянно ее вспоминал. Ванну продали, и вместо нее Фарук увидел другую вещь, тоже с исключительно красивым орнаментом, тоже в викторианском стиле. Это была такая же раковина с кранами в виде слоновьих бивней, которая захватила воображение Рахула в дамской комнате клуба Дакуот. Затычка имела форму слоновьей головы, а вода лилась из крана, имеющего форму хобота. Фарук потрогал оба бивня, один предназначался для горячей, а другой — для холодной воды. Макфарлейн подумал, что это выглядит ужасно, однако Дарувалла, не задумываясь, купил раковину, поскольку она являлась продуктом английского воображения, хотя и была сделана в Индии.

— С ней связаны какие-то сентиментальные воспоминания? — поинтересовался Мак.

— Не совсем так, — ответил Фарук.

Доктор Дарувалла недоумевал, что ему делать с этой отвратительной штуковиной, и представлял, как отнесется к ней Джулия. С ненавистью.

— Те мужчины, которые привезли и бросили тебя здесь… — внезапно начал Мак.

— Что ты хочешь узнать о них? — спросил Фарук.

— Тебе не кажется, что они привозят сюда и других людей, как привезли тебя? — спросил Гордон.

— Все время кажется. Я себе это хорошо представляю, — ответил Дарувалла.

Мак подумал, что его друг выглядит смертельно уставшим, и сказал ему об этом.

— Разве я могу чувствовать, что ассимилировался? Что я канадец? — спросил Фарук друга.

Разумеется, если верить сообщениям газет, в обществе отмечалось растущее сопротивление процессу иммиграции. Демографы предсказывали «ответный удар расистов». Дарувалла полагал, что сопротивление иммиграции имело расистский характер. Он очень обостренно воспринимал фразу «видимые национальные меньшинства» и знал, что она не подразумевает ни немцев, ни итальянцев, ни португальцев, приехавших в Канаду в 50-е годы. До последнего десятилетия самую большую часть иммигрантов составляли выходцы из Англии.

Но потом многое изменилось. Новые иммигранты прибывали в Канаду из Гонконга, Китая и Индии. В Торонто почти сорок процентов населения являлись иммигрантами, что превышало миллион человек.

Макфарлейн переживал, видя, как подавлен Фарук.

— Поверь мне, Фарук, я знаю, каково тебе приходится. Вполне вероятно, убийцы, которые выбросили тебя в районе «Маленькая Индия», нападают и на других иммигрантов, однако я не представляю, чтобы они это делали все время, как ты говоришь, — утешал его Гордон.

— Ты знаешь, что говорил мне отец? — спросил Дарувалла.

— Наверное, это: «Иммигранты остаются иммигрантами всю свою жизнь»? — предположил Макфарлейн.

— А… я уже тебе говорил, — сказал Фарук.

— Так часто, что и не сосчитать. Видимо, у тебя это навязчивая идея и слова отца вертятся в голове постоянно, — пояснил Мак.

— Постоянно, — мрачно подтвердил Дарувалла. Макфарлейн был ему чутким другом, Фарук это очень ценил. Именно Мак убедил доктора Даруваллу в свободное время работать добровольцем в приюте для больных СПИДом в Торонто, где умер Дункан Фрейзер.

Дарувалла проработал в приюте уже более года. Вначале он подозревал, что привел его туда собственный интерес. Он поделился этими мыслями с Маком, а тот посоветовал Фаруку обсудить все с директором приюта.

Дарувалла чувствовал страшное неудобство, рассказывая незнакомому человеку историю своих отношений с Джоном Д, о том, что этот молодой человек, фактически его приемный сын, видимо, давно был гомосексуалистом, однако доктор не знал об этом до тех пор, пока Джону Д не исполнилось почти сорок лет. Но и сейчас, когда проблема Джона обнаружилась, доктор и «молодой человек» все еще делают вид, что ее нет. Соглашаясь ухаживать за больными в приюте, Дарувалла хочет побольше узнать о самом Джоне Д. Фарук признался, что его страшит судьба Джона: ведь его любимый «почти сын» может умереть от СПИДа. Об этом страшно даже подумать. Разумеется, боялся он и за Мартина.

Существовала еще одна причина, о которой не принято было говорить вслух — Макфарлейн, носитель вируса СПИДа, состояние его здоровья. Фарук не хотел признаваться себе, что он также боялся увидеть, как его друг умрет от спила. Однако оба врача и директор приюта отдавали себе отчет, почему Фарук там появился.

Доктор представлял ход дела так: чем естественнее он научится вести себя в присутствии больных СПИДом, а также и гомосексуалистов, тем доверительнее будут его отношения с Джоном Д. Они уже сблизились после того, как Джон признался Дарувалле, что всю жизнь был гомосексуалистом. Несомненно, этому помогла дружба Даруваллы с доктором Макфарлейном. Фарук спросил Мака, что «отец» в этом случае может чувствовать, чтобы стать ближе к «сыну».

— Не пытаться слишком тесно сблизиться с Джоном Д, — посоветовал Макфарлейн. — С одной стороны, вы не его отец, с другой — не гомосексуалист, — добавил он.

Первая попытка доктора Даруваллы вписаться в коллектив приюта выглядела очень неуклюже. Как и предупреждал его Мак, Фаруку следовало осознать, что он не доктор этих пациентов, а простой доброволец. Он задавал много вопросов, обычных для врачей, и привел медицинских сестер в бешенство. Теперь он должен был исполнять приказы медсестер, должен был отказаться от своих профессиональных знаний по вопросам пролежней. Дарувалла не представлял, как это трудно. Он не смог остановиться, чтобы не назначать небольшие упражнения для борьбы с атрофией мышц пациентов, и так часто раздавал им теннисные мячи для тренировки рук, что одна из медицинских сестер дала ему кличку «доктор Мяч». Через некоторое время прозвище ему уже нравилось.

У него не было проблем с катетерами, он мог делать инъекции морфия, когда его об этом просил кто-нибудь из докторов или медицинских сестер приюта. Фарук научился вводить в пищевод трубки для растворов, заменяющих пишу. Его потрясал вид судорог у больных. Фарук надеялся, что никогда не увидит, как Джон Д скончается от кровавого поноса, от инфекции или от тяжелой формы лихорадки.

— Я тоже надеюсь, что ты этого не увидишь, однако если ты не будешь готов увидеть, как я умираю, то для меня ты окажешься бесполезен, когда этому придет время, — сказал ему Мак.

Дарувалла хотел быть готовым ко всему. Обычно его работа в качестве добровольца не отличалась разнообразием. Ночами он занимался стиркой белья — об этом ему несколько лет назад с гордостью рассказывал Макфарлейн. Фарук стирал постельное белье вместе с полотенцами. Он читал вслух тем пациентам, которые сами не могли читать, и писал для них письма.

Однажды ночью позвонила разъяренная женщина. Она исходила негодованием, узнав, что единственный ее сын умирает в приюте, а ее даже не известили об этом и сын ей ничего не сказал. Она даже не попросила позвать его к телефону.

Хотя Дарувалла не был его лечащим врачам, он предложил женщине поговорить с ним. Он уже хорошо знал приют и его требования, мог посоветовать ей. как и когда прийти, как сохранить необходимую в таких случаях тайну. Однако женщина и слушать не захотела о таких вещах.

— Вы же не лечащий врач! — возмущалась она. — Я хочу переговорить с доктором! Мне нужен самый главный в вашей организации! — кричала она.

Доктор Дарувалла мог бы сказать ей свое имя и фамилию, профессию, возраст и даже количество детей и внуков, если бы она пожелала. Однако женщина не дала ему заговорить — она продолжала бушевать:

— Вас-то как зовут, тем не менее? Кто вы по профессии?! — орала женщина.

Доктор Дарувалла ответил с такой убежденностью и гордостью, что даже сам удивился.

— Я — доброволец, — объяснил он.

Такая формулировка ему понравилась и дала повод размышлять о том, насколько приятно чувствовать себя ассимилировавшимся, как приятно называть себя добровольцем.

Самый нижний ящик

После того, как доктор Дарувалла покинул Бомбей, другие люди также уезжали или приезжали. В одном случае случился отъезд и возвращение. Изумительнейшая артистка Суман, исполнявшая номер «Прогулка по небу», вышла замуж за мужчину, который связан был с производством и продажей молочных продуктов. Затем после многочисленных переговоров с владельцем цирка Пратапом Вавалкаром Суман возвратилась в «Большой Королевский цирк» вместе с мужем, занимавшимся молочными продуктами. Недавно доктор узнал, что муж артистки стал одним из управляющих «Большого Королевского цирка», а Суман снова ходит вверх ногами под куполом цирка. Она все еще признанная звезда.

Оказывается, Пратап Сингх уволился из «Большого Королевского цирка». Инспектор манежа и одновременно дрессировщик животных покинул его вместе со своей женой Сумм и их труппой детей-акробатов, среди которых была и настоящая Пинки. Они влились в труппу «Нового Большого цирка». В отличие от Пинки в сценарии «Рулетка лимузинов» настоящая Пинки не была убита львом, принявшим ее за павлина. Артистка все еще выступала, переезжая из города в город. Фарук предположил, что сейчас ей уже одиннадцать или двенадцать лет.

Доктор Дарувалла услышал о том, что в «Новом Большом цирке» «Прогулку по небу» исполняет девочка по имени Ратна. Невероятно, но в этом номере Ратна могла ходить спиной вперед! Доктору впоследствии сообщили, что ко времени выступления «Нового Большого цирка» в Чанганачери имя Пинки сменили на Чоти Рани, в переводе означавшее «маленькая королева». По-видимому, Пратап Сингх выбрал новое имя не только оттого, что оно гораздо больше подходило для артистки, но и потому, что Пинки для него значила особенно много. Пратап всегда подчеркивал, что эта артистка лучше всех. И сейчас обычная Пинки превратилась в маленькую королеву.

Что касается Дипы и ее сына-карлика Шивайи, то они ушли из цирка «Большой Голубой Нил». Шивайи, как и его отец Вайнод, имел сильную волю. Акробатом он был лучшим, чем его отец, и как клоун не уступал ему. Так что вместе с матерью молодой человек перешел в «Большой Королевский цирк», что означало несомненное повышение после «Большого Голубого Нила» и что у Дипы и Вайнода никогда не получилось бы — не того уровня были артистические данные мужа — карлика. Фарук слышал, что искусство, с которым Шивайи исполнял свои клоунские номера, не говоря уже о его фирменном номере со слоном, превзошло всех других клоунов Индии.

Менее значительным артистам цирка «Большой Голубой Нил» судьба не благоволила. Они не смогли перейти на другую работу. Мальчик-калека никогда не смирился со своей участью помощника повара Его обуревали более высокие стремления. Самой неартистичной из всех женщин-исполнительниц номера «Прогулки по небу» миссис Бхагван, являвшейся женой метателя ножей, так и не удалось развеять иллюзии Ганеши относительно занятий атлетизмом. Несмотря на многочисленные падения с тренировочного устройства, установленного под потолком палатки супругов Бхагван, калека так и не оставил мечту научиться ходить вверх ногами.

Настоящий Ганеша не угомонился до тех пор, пока не попробовал себя в роли исполнителя номера. Все случилось почти так, как представлял себе доктор Дарувалла, и почти так, как он это описывал. Не было только голоса за кадром и романтических размышлений на такой высоте. Мальчик-калека, должно быть, посмотрел вниз по крайней мере один раз, чтобы понять: больше этого делать нельзя. С вершины основного купола цирка до земли оставалось более двадцати семи метров. О чем у Фарука думает сценарный Ганеша?

«Наступает такой момент, когда ты должен отпустить руки, — пронеслось у него в голове. — В этот момент ты уже ни в чьих руках. В этот момент все идут по небу».

Вряд ли это пронеслось в голове помощника повара.

Искалеченный слоном мальчик, вероятно, ошибся в подсчете пройденных петель. Считал ли он или нет — все равно очень трудно представить, как он там вверху шел вдоль лестницы. И что думал. «Я говорю себе, что иду, не прихрамывая», — придумал за него Дарувалла.

Судя по тому, где нашли тело калеки, реальный Ганеша сорвался, когда не прошел и половины пути через вершину циркового шатра. На восемнадцать петель требовалось сделать шестнадцать шагов. Миссис Бхагван как специалистка полагала, как калека упал после четырех или пяти шагов. Она сказала, что в ее палатке ему не удавалось сделать больше.

Эта новость не сразу достигла Торонто. Мистер и миссис Бхагван выразили свое сожаление доктору Дарувалле в письме, которое запоздало, будучи отправлено по неверному адресу. Инспектор манежа и его жена сообщали, что миссис Бхагван винила себя за случившуюся трагедию. Несомненно, смерть калеки растревожила женщину. Ей была посвящена следующая новость мистера и миссис Дас: исполняя номер с ножами, муж ранил свою жену, когда она крутилась привязанная за руки и ноги на круге. Хотя рана оказалась несерьезной, но она так и не зажила, поскольку в тот же самый вечер артистка упала в своем номере «Прогулка по небу». Она немного прошла под куполом циркового шатра, столько же, сколько и Ганеша, и падала без крика. По словам мужа, у артистки возникли трудности на четвертом и пятом шаге…

Мистер Бхагван перестал бросать ножи и отказался от номера, даже когда ему были предложены на выбор несколько мишеней — все маленькие девочки. Вдовец оставил за собой лишь участие в номере с прохождением слона. Как предполагал инспектор манежа, и этой мыслью он поделился с доктором, в его поступке таилось некое самонаказание. Мистер Бхагван вначале оставлял на себе все меньше и меньше матрасов, которые лежали под доской и на которые наступал слон, а потом начал уменьшать количество матрасов на земле. Наконец он исполнил номер вовсе без матрасов. Инспектор манежа и его жена считали, что у артиста имелись внутренние ранения. Когда мистер Бхагван заболел, его отпустили домой, а впоследствии супруги Дас узнали, что метатель ножей умер.

Через некоторое время Дарувалла узнал, что они все заболели, так как писем от супругов Дас больше не поступало. Цирк «Большой Голубой Нил» исчез. Последним местом их гастролей оказалась Пуна, где рассказывали, что цирк доконало наводнение. Хотя само наводнение оказалось небольшим и не напоминало катастрофу. Однако санитарная обстановка в цирке очень ухудшилась. Какая-то непонятная болезнь поразила тигров, а приступы кровавого поноса и гастроэнтерита так и косили акробатов. Очень скоро «Большой Голубой Нил» приказал долго жить.

Являлась ли смерть Гаутамы предвестником катастрофы? Старый шимпанзе умер от бешенства менее чем через две недели после того, как укусил Мартина Миллса. Попытки Кунала дисциплинировать человекообразную обезьяну при помощи избиений оказались тщетными. Из всех членов труппы доктор Дарувалла в основном вспоминал миссис Бхагван, ее мозоли на ногах и черные блестящие волосы.

Смерть мальчика-калеки уничтожила какую-то маленькую, но важную часть личности Фарука. Трагедия с настоящим Ганешей поубавила веру специалиста в силу своего творческого воображения, и без того уже ослабевшую. Сценарист фильма «Рулетка лимузинов» проигрывал от сравнения с настоящей жизнью. В конце концов самой достоверной репликой оказалось замечание реального Ганеши.

— Ты не можешь исправить того, что сделал слон, — когда-то сказал калека.

Подобно мистеру Бхагвану, который оставил все номера, кроме номера со слоном, который его и погубил, сценарист навсегда отставил в сторону «Рулетку лимузинов». В доме Даруваллы сценарий лежал на дне самого нижнего ящика стола. Доктор не хранил второй экземпляр в своем госпитальном кабинете. В случае внезапной смерти он не хотел, чтобы кто-либо, кроме Джулии, обнаружил этот нереализованный сценарий. Единственный экземпляр имел обложку с надписью

СОБСТВЕННОСТЬ ИНСПЕКТОРА ДХАРА.

Фарук был убежден, что только Джон Д однажды поймет, что следует делать со сценарием.

Несомненно, съемки фильма по сценарию «Рулетка лимузинов» не обойдутся без компромиссов. В кинобизнесе они всегда встречаются. Кто-нибудь скажет, что голос за кадром «сохраняет эмоциональную дистанцию» от действий на экране. Кто-нибудь будет сетовать на неуместность сцены с убийством девочки львом. (Разве нельзя сделать так, что Пинки всю оставшуюся жизнь будет ездить на инвалидной коляске, но обретет счастье?) Несмотря на трагедию с реальным Ганешей, сценаристу нравилось собственное окончание сценария. Если кто-нибудь захочет переделать его, доктор никогда этого не допустит. Дарувалла чувствовал, что «Рулетка лимузинов» никогда не станет хорошей картиной, как в те дни, когда он ее написал. Иногда доктору казалось, что он более значительный писатель, чем был на самом деле.

Для 118 страниц отвергнутого сценария ящик стола оказался слишком большим и чтобы он не чувствовал себя одиноким, Фарук добавил туда фотографии хромосом. Со времени смерти Дункана Фрейзера проект Даруваллы по изучению крови карликов тоже почил. Энтузиазма доктора в отношении взятия проб крови у карликов не стало, как и генетика-гомосексуалиста. Если бы кто-нибудь или что-нибудь заставило доктора возвратиться в Индию, то сейчас Фарук уже не мог бы сказать, что его заставляют возвращаться карлики.

Временами доктор вынимал сценарий и читал любимую концовку «Рулетки лимузинов», там, где калека идет вверх ногами «по небу». Только таким способом он мог заставить настоящего Ганешу оставаться живым. Сценаристу нравился тот момент в «Прогулке по небу», когда мальчик благополучно спускается вниз, зажав зубами приспособление на трапеции. Он вращается в свете прожекторов и блестки на его майке отражают падающий свет. Фарук снова переживал сцену, в которой калека не становился на землю, а опускался в руки Пратапа Сингха. Он поднимал героя вверх под беснование публики. Потом Пратап убегал с арены с Ганешей на руках, поскольку никто не должен видеть, как артист хромает. Это могло бы получиться, думал сценарист. Это должно получиться.

Доктору Дарувалле исполнилось шестьдесят два года и для своего возраста он был вполне здоровым. Небольшой проблемой оставался избыточный вес, но он не исключал из диеты то, что сам признавал излишествами, и думал прожить еще лет десять или двадцать. Джону Д может исполниться пятьдесят или шестьдесят лет, когда «Рулетка лимузинов» попадет ему в руки. Бывший Инспектор Дхар узнает, кому предназначалась роль миссионера. Актер уже не будет связан какими-то сравнениями с героями этой истории и с ней самой. Он сможет объективно оценить сценарий, если придется пойти на компромиссы, чтобы снять фильм «Рулетка лимузинов». Доктор Дарувалла не сомневался, что бывший Инспектор Дхар поймет, что ему делать дальше.

Но сейчас и на протяжении всей его оставшейся жизни сценарий останется в самом нижнем ящике стола.

Плавное угасание

Почти через три года после отъезда из Бомбея ушедший на покой сценарист узнал о разрушении мечети Бабар. Враждебные действия, которые он высмеивал в фильме «Инспектор Дхар и повешенный садовник», привели к тому, что фанатичные индусы уничтожили построенную в XVI веке мечеть, а в итоге беспорядков погибло более четырехсот человек. Премьер-министр Рао отдал приказ стрелять по их участникам без предупреждения как в Бхопале, так и в Бомбее. Индусские фундаменталисты не испытывали благодарности, слушая обещания Рао восстановить мечеть. Эти фанатики продолжали утверждать, что построена она на месте рождения бога Рамы. Они уже начали возводить здесь храм в его честь. Доктор Дарувалла представлял, что враждебным действиям конца не будет. Беспорядки не прекращаются, поскольку они держатся дольше всего.

Детектив Пател продолжал наводить справки о Мадху, но безуспешно. Девочка-проститутка сейчас уже взрослая женщина, если только она живет с вирусом иммунодефицита, хотя это и маловероятно.

— Если мы попадем в аварию, то сгорим или разлетимся на маленькие кусочки? — спросила Мадху доктора. — Что-то со мной случится, — сказала она Дарувалле.

Фарук не мог не вспоминать девочку. Ему она всегда представлялась с мистером Гаргом. Они ехали вместе из Джунагада в Бомбей, убегая из цирка «Большой Голубой Нил». Несмотря на то, что в глазах окружающих это выглядело большим бесстыдством, они, вероятно, обнимали друг друга, не делая из этого никакого секрета. Эта пара чувствовала себя в безопасности вследствие неправильной информации о том, что единственной неприятностью для них является заражение хламидиозом.

Как и предсказывал заместитель комиссара полиции, вторая миссис Догар не смогла преодолеть огромное искушение от содержания ее в заключении с женщинами. Она откусила нос одной сокамернице, восстала против постоянного и очень тяжелого труда, к которому была осуждена. Вешать ее не пришлось — стража избила Рахула до смерти.

А Ранджит ушел на пенсию и вновь женился. Доктор Дарувалла никогда не увидит ту женщину, чье брачное объявление в газете «Таймс оф Индиа» в конце концов сразило его верного медицинского секретаря. Однако он прочитал объявление, которое Ранджит ему переслал по почте.

«Симпатичная женщина с хорошими внешними данными, разведенная без оснований по желанию мужа, ищет мужчину средних лет, желательно вдовца. Особо требовательна к аккуратности и цивилизованным манерам».

Доктор подумал, что такая требовательность совершенно уместна. Джулия шутливо заметила, что Ранджита, вероятно, привлекла грамотность писавшей и правильно расставленные знаки препинания.

Другие супружеские пары женились и умирали, оставаясь прежними, особо не меняясь. Вышла замуж даже Эми Сорабджи (Помоги Господи ее мужу!). Хотя миссис Сорабджи отошла в мир иной, ее супруг не долго оставался одиноким, поскольку женился на вдове Лала. Не изменивший себе мистер Сетна резко осуждал такую неразборчивость при вступлении в брак.

Живущий по своим законам пожилой старший официант все еще царствовал в обеденной зале клуба Дакуорт и в Дамском саду — к прежней его уверенности в своей непогрешимости добавилось твердое убеждение в том, что он — многообещающий актер. Доктор Сорабджи написал Дарувалле, что мистера Сетну видели в мужском туалете, когда он выступал, обращаясь к своему отражению в зеркале. Он произносил длинные монологи на какие-то трагические темы. Также заметили, что пожилой старший официант рабски предан заместителю комиссара полиции Пателу и даже его огромной блондинке жене, которая везде появляется с известным детективом. Явно, что знаменитый перс, выливший чай на голову клиента, видел в себе еще и перспективного полицейского. Расследование уголовных преступлений, несомненно, воспринималось мистером Сетной как высшая форма шпионажа за людьми.

Удивительно, но старший официант что-то одобрял в окружающем мире! Мистера Сетну не волновало нарушение традиций, то, что заместитель комиссара полиции и его американская жена стали членами клуба Дакуорт, хотя это очень озаботило ортодоксальных членов клуба. Понятно, заместитель комиссара полиции не стал ждать двадцать два года, чтобы его приняли в клуб. Хотя детектив Пател и соответствовал тому требованию, что член клуба должен принадлежать к «городскому руководству», его моментальное членство в клубе предполагало нарушение правила: кто-то искал и нашел какую-то лазейку. Многим членам клуба это казалось чудом, пребывание полицейского в клубе они считали скандальным.

По мнению детектива Патела, маленьким чудом являлось то, что убежавшие в Махалакшми кобры не укусили ни одного человека. В соответствии с информацией заместителя комиссара полиции, эти кобры «ассимилировались» к жизни в Бомбее, не было ни одного сообщения ни об одном их нападении на человека.

Даже маленьким чудом не стало то, что продолжались звонки с угрозами от женщины, которая хотела, чтобы ее голос звучал как мужской. Это случалось и, после смерти Рахула. Доктора Даруваллу как-то странно успокаивало осознание того, что звонил не Рахул. Каждый раз, будто читая текст сценария, она не упускала из текста ни слова.

— Голова твоего отца отлетела, отлетела совсем от тела! Я видел, как тело осталось сидеть на месте, пока пламя не охватило машину! » — говорил голос.

Фарук научился прерывать этот звенящий энтузиазмом голос.

— «А его руки все не могли отпустить руль, даже несмотря на то, что пальцы уже горели! » Это вы мне хотите рассказать? Я уже слышал это, — говорил доктор Дарувалла.

Однако голос никогда не менялся.

— Я оторвал ему голову! Я смотрел, как он горит. Говорю тебе, что он это заслужил. Этого заслуживает вся ваша семья! — Голос женщины звучал так, будто она подражала мужчине.

— А, пошла ты на …! — научился говорить Фарук, хотя ему и не нравился такой язык.

Иногда он смотрел видеофильм «Инспектор Дхар и убийца „девочек в клетке“» — это был его любимый фильм. Он смотрел также «Инспектор Дхар и Башни Безмолвия» — бывший сценарист считал, что из всех фильмов о нем этот больше всего не оценен зрителями. Однако даже своему лучшему другу Маку Фарук не обмолвился, что он что-либо написал. Инспектор Дхар принадлежал прошлому доктора. Джон Д забыл даже думать о Дхаре, а Дарувалла только пытался сделать это.

Все три года братья-близнецы держали его в напряжении. Ни Джон Д, ни Мартин Миллс не рассказывали доктору Дарувалле того, что произошло между ними во время полета в Швейцарию. Едва он пытался выяснить какие-то детали этой встречи, братья-близнецы умышленно его запутывали. Они это делали, чтобы разозлить его, потому что Фарук выглядел очень смешным, когда сердился.

— Я не помню, — отвечал бывший Инспектор Дхар, что сильно раздражало доктора и чему он ни капельки не верил.

Мартин Миллс заявлял, что он помнит все, однако никогда не рассказывал одну и ту же историю дважды. Когда же Джон Д наконец признался в том, что кое-что помнит, то его версия полностью противоречила варианту бывшего миссионера.

— Давайте начнем с самого начала. Вот вы лицом к лицу сталкиваетесь со своим вторым «я», как это обычно говорится, — просил доктор Дарувалла.

— Я сел в самолет первым, — заявляли ему оба брата-близнеца.

— Я всегда делаю так, когда покидаю Индию, — настаивал на своем бывший Инспектор Дхар. — Нахожу свое место и беру маленький набор для утреннего туалета у стюардессы. После чего направляюсь в туалетную комнату и сбриваю усы в то время, когда пассажиры еще садятся в самолет, — сказал актер.

Пока все в рассказе казалось правдой. Именно так делал Джон Д, чтобы расстаться с обликом Дхара. Доктор это хорошо знал. Судя по одному этому факту, у братьев не было усов в момент встречи.

— Я сидел на своем месте, когда этот мужчина вышел из туалетной комнаты, и я подумал, что узнал его, — говорил Мартин.

— Ты смотрел через иллюминатор и не обернулся до тех пор, пока я не сел рядом и не назвал тебя по имени, — объявил Джон Д.

— Ты произнес его имя? — всегда спрашивал Дарувалла.

— Разумеется, я сразу же понял, кто он. Про себя я подумал, что Фарук представляет себя исключительно умным, потому и пишет для каждого сценарий, — отвечал бывший Инспектор Дхар.

— Он никогда не называл моего имени. Припоминаю, что подумал, будто он Сатана. Сатана решил выглядеть так, как и я, принять мою форму. Какой ужас! Я думал, что ты — это набор моих самых плохих качеств и всего, что во мне есть греховного, — так рассказывал Мартин.

— Ты имеешь в виду свою самую лучшую половину, — неизменно отвечал Джон Д.

— Он походил на дьявола и казался до ужаса высокомерным, — говорил Мартин Фаруку.

— Я просто сообщил ему, что знаю, кто он такой, — заспорил Джон Д.

— Ничего подобного ты не говорил. Ты произнес: «Застегни свой е…ный ремень безопасности, парень, потому что сейчас для тебя будет невероятный сюрприз! » — перебил его Мартин.

— Это похоже на то, что ты мог бы сказать, — заметил Фарук, обращаясь к бывшему Дхару.

— Я не мог вставить ни слова в паузы между его трескотней, — пожаловался Джон Д. — Несмотря на то, что я знал о нем все, он говорил, не умолкая. Так всю дорогу и не заткнулся ни разу до Цюриха, — сказал актер.

Доктор Дарувалла вынужден был признать, что это похоже на правду.

— Я продолжал думать, что это — Сатана. Поскольку я не стал священником, то встретился с дьяволом в салоне первого класса! И ухмылка у него! на лице сатанинская, думал я, — сказал Мартин Миллс.

— Он сразу же начал рассказывать о нашей святой мамочке Вере. Мы еще летели над Аравийским морем, вверху и внизу самолета был полнейший мрак, и в это время он как раз дошел до самоубийства его товарища по комнате. Я не произнес ни слова! — вспоминал Джон Д.

— Неправильно. Он постоянно меня перебивал. Он спрашивал меня: «Ты что, педик или до сих пор в этом не разобрался? » Говоря честно, я подумал, что встретил самого грубого человека в своей жизни, — пожаловался Мартин.

— Послушай, ты встретил в самолете своего брата-близнеца и сразу же начал с перечисления всех мужиков, с которыми переспала твоя мамаша. И ты думаешь, что я грубый? — осведомился актер.

— Ты назвал меня «трусом, пасующим перед трудностями» еще до того, как самолет набрал необходимую высоту, — сказал Мартин.

— Но ты должен был прежде всего сообщить ему о том, что являешься его братом-близнецом, — не утерпел Фарук, обращаясь к Джону Д.

— Ничего подобного он не сказал. Он произнес: «Ты уже знаешь плохую новость о том, что твой отец умер. А теперь слушай хорошую новость о том, что он не был твоим отцом», — произнес Мартин Миллс.

— Ты действительно это сказал? — спросил Дарувалла Джона Д.

— Я не помню, — отозвался актер.

— Просто скажи, кто первым произнес слово «брат-близнец»? — попросил доктор.

— Я спросил стюардессу, видит ли она что-нибудь общее между нами. Именно она первой назвала нас братьями-близнецами, — ответил Джон Д.

— Не совсем так. Стюардессе он сказал: «Нас разъединили при рождении. Постарайтесь угадать, кто из нас лучше провел время? » — заспорил Мартин.

— Он просто все отрицал и потребовал привести ему доказательства нашего родства, — отвечал Джон Д.

— А ты повел себя совершенно бессовестным образом и сказал: «Ты же не можешь отрицать, что в жизни не испытывал гомосексуальных чувств к кому-нибудь? ».

В этом и заключается доказательство, — рассказывал Мартин Фаруку.

— Это очень смело с твоей стороны, — обратился доктор к Джону Д. — На самом деле, в этом случае вероятность 1гомосексуальности составляет только пятьдесят процентов.

— В ту же секунду, когда я его увидел, то понял, что он — педик, — произнес бывший популярный актер кино.

— Но когда вы поняли, что у вас есть еще много общего? Когда стали осознавать наличие характерных черт характера? Когда стало ясно ваше явное сходство? — допытывался Дарувалла.

— О, задолго до того, как мы долетели до Цюриха, — первым ответил Мартин.

— Какое сходство? — спросил Джон Д.

— Именно это я имел в виду, говоря о том, что он высокомерен и груб, — сказал Мартин Фаруку.

— А когда ты решил не ехать в Нью-Йорк? — спросил доктор бывшего миссионера. Даруваллу особенно интересовала та часть истории, в которой братья-близнецы послали Веру подальше.

— Мы сочиняли текст телеграммы этой суке перед тем, как самолет приземлился, — ответил Джон Д.

— И что было в телеграмме? — спросил Фарук.

— Я не помню, — это Джон Д говорил всегда.

— Разумеется, ты помнишь! Ведь ты писал текст, настаивая на том, что признаешь только единоличное авторство и хочешь написать все самостоятельно, — сообщил Мартин доктору.

— То, что ты хотел ей сообщить, не вошло бы в телеграмму, — напомнил Джон Д своему брату.

— То, что он ей написал, было ужасно жестоким. Не могу представить, насколько он может быть жестоким. А ведь он ее даже не знал! — сказал Мартин Миллс.

— Он попросил меня послать телеграмму и потом не менял своего решения, — объяснил Джон Д.

— Однако, что же было в этой проклятой телеграмме? — воскликнул доктор.

— Она была невыразимо жестокой, — повторил Мартин.

— Она получила ее, и вы об этом знаете, — произнес бывший Инспектор Дхар.

Что бы ни говорилось в этой телеграмме, Дарувалла знал, что Вера ее не пережила. Она сделала только один истерический телефонный звонок Фаруку, который все еще оставался в Бомбее. Вера позвонила в офис доктора и оставила сообщение Ранджиту.

— Это Вероника Роуз, актриса.

Ранджит знал, кто она такая, поскольку не смог забыть, как печатал текст о проблеме с ее коленками, которая потом оказалась гинекологической. Впоследствии Дарувалла сказал, что у нее «чешется влагалище».

— Скажите вашему с. ному доктору о том, что я знаю, как он меня предал! — сказала Вера Ранджиту.

— Опять что-то не в порядке… с вашими коленками? — спросил ее старый секретарь.

Дарувалла не ответил на ее звонок. Перед смертью Вера снова возвратилась в Калифорнию. Причиной смерти оказались таблетки снотворного, которые она регулярно принимала, но в этот раз очень сильно смешала с водкой.

Мартин остался в Европе. Он сказал, что Швейцария ему подходит. Хотя бывший кандидат в священники никогда не занимался спортом, он нашел прекрасными совместные походы в Альпы с Джоном Д. Его не смогли научить искусству правильно спускаться на лыжах по склону горы, поскольку у него оказалась плохая координация движений, однако Мартину нравилось ходить на лыжах и совершать пешие прогулки. Ему нравилось быть вместе с братом. Далеко не сразу Джон Д также признал, что им хорошо вместе.

Бывший миссионер находил себе много работы. В городском университете он преподавал программы общего обучения, работал в Американской интернациональной школе, расположенной в Цюрихе, дополнительно к этому активно участвовал в деятельности швейцарского иезуитского центра. Время от времени Мартин ездил в другие иезуитские организации, чаще всего в молодежные центры и студенческие дома в Базеле и Берне, а также в центры обучения взрослых во Фрибурге и Бад-Шёнбрунне. Несомненно, Мартина Миллса признавали, поскольку он был хорошим оратором. Фарук представил себе, как он выступает с проповедями в духе своего рассказа о Христе на автомобильной стоянке. Бывший фанатик не отказался от дела нравственного улучшения людей.

А Джон Д продолжал заниматься своим делом. Этому своеобразному актеру-поденщику предоставляли роли в театре «Шаушпилъхаус Цюрих», благо у него было немало влиятельных друзей, работавших в театре, в издательских фирмах с хорошей репутацией.

Разумеется, он часто виделся с братом Фарука Джамшедом и его женой Джозефиной, которая приходилась сестрой Джулии.

Именно в эту социальную среду Джон Д ввел своего брата-двойника. Вначале его восприняли как человека необычного, поскольку всем интересна история о разъединении близнецов при рождении, однако бывший миссионер легко вошел в это общество и уже через три года имел там больше друзей, чем актер. Первым любовником Мартина оказался бывший дружок Джона Д, и доктор Дарувалла нашел это странным. Он даже подумал, что близнецы решили над ним подшутить, сообщая о таких вещах, которые могут его разозлить.

Что же касается других любовников, то Матиас Фрей умер. Тот, кто когда-то наводил ужас на авангардистов Цюриха, многие годы был партнером Джона Д. Об этом сказала ему Джулия — она давно знала, что Джон Д и Фрей жили как муж и жена.

— Фрей умер от СПИДа? — спросил ее доктор. Она посмотрела на него таким же взглядом, каким бы окинул Фарука сам Джон Д и улыбнулась его улыбкой со старых рекламных плакатов.

— Нет, Фрей умер не от СПИДа. У него был сердечный приступ, — успокоила Джулия мужа.

Доктор подумал, что никто ему никогда ничего не сообщает. Это так похоже на секретный разговор близнецов во время их полета рейсом 197 из Бомбея в Цюрих, который сильно занимал воображение Фарука, поскольку Джон Д и Мартин Миллс делали из него большую тайну.

— А теперь послушайте меня оба, — говорил Дарувалла братьям-близнецам. — Я не вторгаюсь в вашу личную жизнь и на самом деле уважаю ваши тайны. Все дело в моем интересе к сочинению диалогов. Меня занимает ощущение близости между вами, а оно бесспорно — это ощущение возникло с самой первой встречи? Это случилось в самолете? Должно было случиться. Вас объединяет нечто большее, чем общая ненависть к почившей мамаше. А может, телеграмма ей сплотила вас по-настоящему? — подступал к братьям Фарук.

— Телеграмма — это не диалог. Я думал, ты интересуешься только диалогом, — ответил Джон Д.

— Такая телеграмма мне никогда бы не пришла в голову! — воскликнул Мартин Миллс.

— Я не мог вставить ни слова в его речи. Не было у нас никакого диалога. Мартин произносил один монолог за другим, — повторил Джон Д.

— Он — хороший актер. Я знаю, он может «создать характер», как у них говорят. Но передо мной в самолете был сам Сатана. Я имею в виду, настоящий дьявол, — тоже повторил Мартин Миллс.

— Девять часов — очень большой срок для того, чтобы поговорить с кем угодно, — произнес Джон Д свою любимую реплику.

— Полет продолжался девять часов и пятнадцать минут, если быть точным, — поправил его Мартин.

— Самое главное заключалось в том, что мне до смерти хотелось покинуть самолет, а он продолжал твердить о воле Господа, по которой мы встретились. Я думал, что сойду с ума. Избавиться от него я мог, только посещая туалет, — пожаловался Джон Д.

— Говоря по правде, ты буквально ж и л в туалете! Да, это была воля Бога, теперь-то ты это понимаешь, не так ли? — спросил Мартин Джона Д.

— Это была воля Фарука, — ответил Джон Д.

— Ты на самом деле дьявол! — сказал Мартин своему брату-близнецу.

— Нет, оба вы составляете одного дьявола! — рассердился Дарувалла.

Доктор любил обоих, но по-разному. Он хотел их видеть, ждал от них писем или звонков. От Мартина приходили длинные письма. Джон Д писал редко, но часто звонил, хотя при этом трудно было понять, что ему надо. Подчас Фарук не знал, кто говорит — Джон Д или прежний Инспектор Дхар.

— Привет, это я, — объявился он по телефону как-то утром.

Судя по голосу, Джон Д был расстроен. В Цюрихе, должно быть, наступил полдень. Джон Д сообщил, что он только что присутствовал на каком-то дурацком ленче. Когда актер называл ленч или обед «дурацким», обычно это означало, что ему пришлось выпить что-нибудь более крепкое, чем пиво. Он пьянел от двух рюмок вина.

— Надеюсь, сегодня вечером ты не играешь? — спросил его Дарувалла сварливым тоном отца, недовольного поведением сына, и переживая от этого.

— Сегодня вечером я только дублер, — пояснил актер.

Фарук знал о театре очень мало и представления не имел, что там существуют дублеры. Кроме того, доктор был уверен, что Джон Д сейчас занят в какой-то небольшой, второстепенной роли.

— И ты должен дублировать такую небольшую роль? — осторожно поинтересовался доктор.

— Я дублирую Мартина, — признался брат-близнец. — Мы решили проверить, заметит ли это кто-нибудь, — сказал Джон Д.

В Дарувалле снова проснулся рассерженный отец.

— Тебе следует более осторожно относиться к своей театральной карьере, чем ты себе это позволяешь, — начал распекать он Джона Д. — Мартин может оказаться на сцене болваном! А вдруг он вообще не может играть? Он же тебя полностью дискредитирует!

— Мы просто тренируемся, — произнес бывший Инспектор Дхар.

— А я предполагаю, что ты выступаешь в его роли — читаешь лекции по Грэхему Грину. Не сомневаюсь, это любимая католическая интерпретация Мартина. А еще ты произнес несколько вдохновенных речей в иезуитских центрах о том, что Иисус присутствует на каждой стоянке для автомобилей. И все в этом же духе, — заметил Фарук.

— Да, и это было занятно, — признался Джон Д.

— Вам обоим должно быть стыдно! — воскликнул Дарувалла.

— Ты говоришь о нас, как об одном человеке, — заметил Джон Д.

Фарук знал, что сейчас близнецы намного больше походили друг на друга. Джон Д похудел, а Мартин прибавил в весе. Невероятно, но бывший иезуит стал ходить в гимнастический зал. Они бывали у одного и того же парикмахера и одинаково стриглись. После разлуки в тридцать девять лет близнецы с излишней серьезностью относились к своему внешнему сходству.

В трубке установилась какая-то особенная трансатлантическая тишина, прерываемая ритмическими гудками, словно отсчитывающими время.

— Итак… наверно, у них там заходит солнце, — заметил актер.

Когда Джон Д произнес «у них там», он подразумевал Бомбей.

Отсчитав десять с половиной часов и отняв их от местного времени, Дарувалла прикинул, что закат вполне вероятен.

— Держу пари, она на балконе и смотрит на закат, — продолжил Джон Д. — А ты на что держишь пари? — спросил он.

Доктор Дарувалла знал: бывший Инспектор Дхар имел в виду Нэнси и то, как она смотрит на запад.

— Предполагаю, что сейчас самое для этого время, — осторожно подтвердил доктор.

— Вероятно, сейчас слишком рано для того, чтобы образцовый полицейский был дома. Она одна, но держу пари: она сидит на балконе и просто смотрит, — продолжал Джон Д.

— Да, вероятно, — согласился Дарувалла.

— Хочешь пари? Почему бы тебе не позвонить и не убедиться, так ли это? Ты убедишься в этом по тому, как скоро она подойдет к телефону, — предложил Джон Д.

— А почему бы не позвонить тебе? — спросил Фарук.

— Я никогда не звоню Нэнси, — ответил актер.

— Вероятно, она обрадуется, услышав твой голос, — солгал Фарук.

— Нет, не обрадуется. Но я готов поспорить на что угодно: сейчас она на балконе. Давай звони ей, — попросил Джон Д.

— Я не хочу ей звонить! — возмутился доктор. — Я согласен с тобой, скорей всего, она на балконе. Считай, ты выиграл пари. И оставим эту тему, — сказал Дарувалла.

Где же еще могла быть Нэнси? А вот Джон Д пьян, в этом Фарук был убежден на все сто процентов.

— Пожалуйста, позвони ей. Пожалуйста, сделай это для меня, Фарук, — настаивал актер.

Доктор сдался. Он набрал номер своей бывшей квартиры на улице Марин-драйв. Телефон звонил и звонил. Гудки шли так долго, что доктор решил уже повесить трубку, когда Нэнси ответила. Он услышал ее усталый, угасший голос. Совершенно безжизненный. Некоторое время доктор говорил без всякой цели, притворившись, что звонит просто так. Нэнси сказала, что Вайджей еще не вернулся из управления. Они будут ужинать в клубе Дакуорт, но немного позже обычного. Ей известно, что взорвалась еще одна бомба, однако она не знает деталей.

— Красивый сейчас закат? — спросил Фарук.

— О, да… он сейчас плавно угаснет.

— Ну, я отпускаю тебя досмотреть его, — радушно попрощался доктор. Излишне радушно.

После этого он перезвонил Джону Д. Да, она на балконе. И повторил замечание Нэнси о «плавном угасании» заката.

Ушедший на пенсию Инспектор Дхар уцепился за эту фразу и не остановился до тех пор, пока доктор не убедил актера, что он передает ее интонацию правильно и произносит слова совершенно так, как говорила Нэнси. Бывший сценарист подумал, что Джон по-настоящему хороший актер. Удивительно, как верно воспроизвел он эту безжизненность интонации в голосе Нэнси.

— Он сейчас плавно угасает, — повторял и повторял Джон Д. — А как сейчас получилось? — спрашивал актер.

— Очень точно. Ты правильно уловил интонацию, — подтвердил Фарук.

— Он сейчас плавно угасает. А теперь не лучше?

— Да, отлично получилось, — признал Дарувалла.

— Он сейчас плавно угасает.

— Прекрати, — потребовал бывший сценарист.

Пользоваться лифтом наконец разрешено

Как бывший председатель комитета по приему новых членов доктор Дарувалла знал правила клуба Дакуорт: желающие ждут своей очереди двадцать два года. Фатальная смерть от сердечного приступа мистера Догара, последовавшая сразу же после известия о том, что вторая миссис Догар забита насмерть стражниками в тюрьме, ускорила этот процесс. Комитет по приему новых членов никогда не рассматривал смерть товарища по клубу как освобождение места для новенького. Даже смерть мистера Дуа. О нем сильно горевали. Легендой стала его глухота на одно ухо. Такое ранение не забывалось, поскольку это был безжалостный удар ракеткой, когда партнер по игре сделал двойной промах. Перейдя в мир иной, бедный мистер Дуа оглох на оба уха, однако никто не мог представить, чтобы после этой смерти в клуб приняли новеньких.

Тем не менее Фарук знал о существовании в строгих правилах клуба одной интересной прорехи. В них значилось, что человек, добровольно выходящий из его состава, имеет право предложить на свое место нового члена клуба. Никаких выборов и ожидания своей очереди в течение двадцати двух лет. Если бы этим исключением из правил злоупотребляли, то несомненно, его бы начали критиковать и затем бы отменили. Однако такого не было, чтобы члены клуба по собственной воле выходили из его состава. Даже переезжая из Бомбея в другие города, они платили взносы. Став членом этого клуба, человек оставался им навсегда.

И через три года после того, как он покинул Индию «навсегда» (так он тогда заявил), доктор Дарувалла так же аккуратно платил клубу взносы. Даже в Торонто он читал ежемесячные отчеты о его деятельности. Однако Джон Д совершил нечто такое, чего никакой член клуба никогда бы не сделал. Он добровольно его покинул, а заместитель комиссара полиции Пател оказался «сразу же назначенным» на место ушедшего в отставку Инспектора Дхара. Герой кино был заменен настоящим полицейским, который, по общему мнению, выделялся среди городского руководства. Даже если кто-нибудь и возражал против его крупной белокурой жены, всюду появлявшейся с авторитетным детективом, то эти возражения не звучали слишком явно, хотя мистер Сетна не забыл ни волосатый пупок Нэнси, ни день, когда она залезла на стул, чтобы достать нечто в механизме потолочного вентилятора. Нечего и говорить о том, что он всегда помнил вечер, когда она танцевала с Дхаром и покидала клуб в слезах, а также и следующий день, когда разгневанная американка уезжала из клуба вместе с личным карликом киноактера.

Доктор поймет впоследствии, насколько клуб Дакуорт восполнил жизнь детектива Патела и Нэнси. Он это предполагал, рисуя себе картины, как супруги Пател отдыхают в Дамском саду, наблюдая, как жизнь движется мимо них гораздо медленнее, чем несется их собственная жизнь. Нэнси нашла здесь оазис, чтобы сохранить себя, заместитель комиссара полиции мог немного расслабиться. Плавательный бассейн наконец починили, несмотря на то, что для этого потребовалось долгих три года, и для Нэнси он оказался очень полезным, особенно в самые жаркие месяцы перед муссоном.

Никто никогда так и не догадался, что Джон Д выступил в роли благодетеля супругов Пател, ангела-хранителя Нэнси. Но его добровольный выход из состава членов клуба обеспечил место для четы Пател, ему принадлежала и идея передать им квартиру доктора с балконом, откуда Нэнси может смотреть на запад. Не ставя под сомнение причины такого предложения, супруги Пател заняли квартиру на улице Марин-драйв для того, якобы, чтобы присматривать за старыми слугами.

В одном из напечатанных на машинке писем доктору заместитель комиссара полиции Пател сообщил, что хотя доску с оскорбительной надписью не восстановили после того, как ее во второй раз украли, тем не менее престарелые слуги их семьи из последних сил пользуются только лестницей. Лифт для них как бы не существует. Старые правила, пережив украденную надпись, въелись в них до костей и с этим ничего нельзя было поделать. Полицейский выразил глубочайшую признательность вору, хотя комитет жильцов поручил детективу Пателу поймать преступника. Заместитель комиссара полиции признался доктору, что он не преуспел в выполнении этой задачи, однако он подозревает, что вторым после Вайнода вором была его жена.

Случалось, жильцы первого этажа просыпались от лая собак в самые неподходящие часы раннего утра. Жильцы первого этажа утверждали, что дразнил собак этот ужасный карлик, бывший шофер доктора Даруваллы и ушедшего на пенсию Инспектора Дхара. Однако детектив Пател склонен был возложить ответственность за нарушение тишины на вездесущих нищих с пляжа Чоупатти. Даже после того, как на двери холла установили замок, кто-то изредка все же доводил собак до бешенства, поэтому жильцы первого этажа настаивали на том, что карлик незаконно получил доступ к ключу от двери в холл. Несколько жильцов якобы видели отъезжающий от дома белый «Амбассадор». Однако заместитель комиссара полиции не принял во внимание их заявления, поскольку собаки на первом этаже лаяли в мае 1993 года, то есть через месяц после взрыва в Бомбее, унесшего более двухсот человеческих жизней. От этого взрыва погиб и Вайнод.

Детектив Пател написал доктору, что собаки все еще лают. Фарук совершенно точно знал, что их беспокоит призрак Вайнода.

На двери ванной в доме Даруваллы на улице Рассел-Хилл висела надпись, украденная карликом и подаренная доктору. Эта надпись пользовалась большой популярностью у друзей их семьи в Торонто.

СЛУГАМ НЕ РАЗРЕШАЕТСЯ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЛИФТОМ, ЕСЛИ ОНИ НЕ СОПРОВОЖДАЮТ ДЕТЕЙ

Да, карлик… Словно боги играли судьбой Вайнода. Он уцелел, сорвавшись с качелей в цирке «Большой Голубой Нил». Слон запустил клоуна в верхние ряды публики и сделал его местной достопримечательностью в деле с частным таксомоторным парком. Карлик пришел на помощь Мартину Миллсу, когда он оказался один в кругу озлобленных, жестоких проституток — теперь это кажется не героическим, а смешным на фоне того, что погиб Вайнод при взрыве здания компании «Эйр Индиа». Разве это справедливо?

Вечером 12 марта 1993 года взорвалась бомба, заложенная в машине, припаркованной у выхода из офиса «Бэнк оф Оман». Жертвы были как на улице, так и в офисе банка, находящегося в здании компании «Эйр Индиа» и оказавшегося совсем близко от места взрыва. «Бэнк оф Оман» разнесло на кусочки. Вероятно, Вайнод ожидал пассажира, у которого оказались дела в банке. Карлик сидел за рулем такси сразу же за машиной, в которую заложили бомбу. Только заместитель комиссара полиции Пател смог объяснить, почему по всей улице оказалось так много обломков теннисных ракеток и старых теннисных мячей.

На здании «Эйр Индиа» имелась надстройка с часами, на которых время остановилось в 2. 48. Странно, что доктор Дарувалла все время размышлял, заметил ли Вайнод это время перед гибелью? Заместитель комиссара полиции сообщил, что карлик погиб мгновенно.

Как написал Пател, остатки денег от компании «Вайнод Блю Нил, Лтд» едва ли обеспечат вдову карлика и его сына. Однако успешные выступления Шивайи в «Большом Королевском цирке» поправят их материальное положение. Кроме того, Дипа получила наследство. К ее удивлению, в завещании мистера Гарга ее фамилия упоминалась неоднократно. (Кислотный человек умер от СПИДа через год после отъезда Даруваллы из Бомбея.) Средства от продажи «Мокрого кабаре» намного превосходили предприятие Вайнода. Полученной суммы оказалось достаточно, чтобы закрыть кабаре со стриптизом.

Экзотические танцы никогда не имели ничего общего с настоящим стриптизом, поскольку он в Бомбее запрещен. То, что в «Мокром кабаре» сходило за «экзотические танцы», лишь намекало на стриптиз и будило воображение. Как однажды заметила Мюриэл, клиентура в кабаре была по-настоящему дикой, кто-то из зрителей запустил в танцовщицу апельсином из-за того, что она не снимала своей одежды. Мюриэл-стриптизерка никогда не раздевалась догола. Точно так же Гарг был добрым самаритянином, на самом деле им не являвшимся, по крайней мере так предполагал доктор Дарувалла.

Джон Д вставил в рамочку фотографию Вайнода и держал ее на столе в цюрихской квартире. Фото не относилось ко временам таксомоторного бизнеса, когда бывший Инспектор Дхар знал его лучше всего. Оно было из старых цирковых дней, и этот Вайнод в своем клоунском костюме особенно нравился Джону. Мешковатые штаны с разноцветными кругами настолько ему коротки, что кажется, будто Вайнсл стоит на коленях. Он в облегающей тенниске, подчеркивающей его мускулатуру. На тенниске нанесены спирально расходящиеся полоски, похожие на те, что нарисованы на шесте, воткнутом рядом с парикмахерской. Клоун ухмыляется в объектив фотоаппарата широченной улыбкой намалеванного на его лице рта. Кончики его достигают уголков сияющих глаз карлика. Прямо за Вайнодом, повернувшись в профиль к фотографу, стоит бегемот с открытым ртом. И видно, что даже возвышающийся в полный рост карлик без труда уместится во рту зевающего гиппопотама Нижние его зубы, странно выпяченные вперед, находятся совсем рядом с Вайнодом, зубы такие же длинные, как руки карлика. Во время съемки маленький клоун должен был чувствовать жар изо рта гиппопотама, пахнущий гнилыми овощами. Вайнод вспоминал, что комил животное салатом, а бегемот заглатывал салат целиком.

— Как виноградинки, — сказал тогда карлик.

Даже Дипа не полшила, как давно цирк «Большой Голубой Нил» держал гиппопотама, поскольку к тому времени, когда будущая жена Вайнода поступила в цирк, бегемот уже умер. Джон Д напечатал на обороте фотографии Вайнода эпитафию. Совершенно естественно, что сочинил он ее в память о запретном для карлика лифте, которым Вайноду не разрешалось пользоваться. Надпись на фотографии гласила: «В настоящее время находится в сопровождении детей».

Ушедший на покой сценарист признал эпитафию неплохой. У Фарука собралась настоящая коллекция фотографий, которые карлик дарил ему в течение многих лет. Когда доктор захотел выразить свои соболезнования Дипе, он решил положить в конверт ту фотографию, которая, по его мнению, понравится и вдове, и сыну Вайнода. Это оказалась нелегкая задача — доктору было трудно остановиться на одном его снимке. Разумеется, еще больше образов сохраняла его память.

Пока Фарук пытался найти самую хорошую фотографию Вайнода, чтобы отослать ее Дипе, жена карлика сама ему написала. Почтовая карточка от нее пришла из Ахмадабада, поскольку в этом городе выступал тогда «Большой Королевский цирк». Дипа хотела, чтобы доктор знал: она и Шивайи чувствуют себя хорошо. «Падаем пока что в сетку», — написала жена карлика.

Эти слова помогли Фаруку отыскать нужную фотографию Вайнода, находившегося в палате карликов в госпитале для детей-калек. Он поправлялся после операции, сделанной из-за слона и номера с качелями. На этом снимке Вайнод улыбался своей обычной, неклоунской улыбкой. В похожей на трезубец руке с толстыми пальцами он держит листок бумаги, где перечислены его таланты, в том числе умение водить автомобиль. В этой руке карлик держит все свое будущее. Доктор Дарувалла смутно помнил, что именно он сфотографировал тогда Вайнода.

В соответствии с обстоятельствами Фарук почувствовал необходимость сделать какую-нибудь надпись на обороте снимка. Дипе незачем напоминать, по какому случаю сделано фото, поскольку в это же время она лежала в своей палате, выздоравливая после операции, которую доктор проделал на ее бедре. Вдохновившись эпитафией Джона Д, доктор продолжил тему о запретном лифте.

«Наконец получил разрешение пользоваться лифтом», — написал бывший сценарист. Хотя Вайнод и упал «мимо сетки», карлик наконец мог больше не обращать внимания на правила, установленные комитетом жильцов.

Не карлики

Как однажды вспомнят Фарука Даруваллу? Разумеется, как хорошего доктора, хорошего мужа, хорошего отца, хорошего мужчину. Хороший во всех отношениях, он, однако, никогда не станет хорошим писателем. Когда Фарук прогуливался по Блур-стрит или садился в такси на Авеню-роуд, почти никто из встречных не посмотрел бы на него и не обернулся. Доктор явно ассимилировался. Вероятно, он стал хорошо одетым иммигрантом. Можно было подумать, что это милый, натурализованный канадец или преуспевающий турист. Хотя доктор и невелик ростом, прохожему придется поломать голову над тем, сколько он весит. Конечно, человеку в его возрасте следовало бы об этом задуматься, тем не менее, он выглядел неординарно.

Иногда доктор казался немного уставшим, судя по уголкам его глаз. В других случаях усталость шла от каких-то его неясных мыслей, которые в основном он держал при себе. Никто бы не догадался, какую жизнь он ведет, поскольку эта жизнь проносилась в его сознании в виде многих образов. Возможно, его усталость или то, что за нее принимали, на самом деле являлась следствием излишне развитого воображения, которому он лишь изредка давал возможность выплеснуться наружу.

В приюте больных СПИДом Фарука всегда будут вспоминать под именем Доктор-Мяч, что тоже объяснялось симпатией к нему. Один пациент, который кидал мяч в стенку вместо того, чтобы сжимать его, не слишком долго раздражал медсестер и весь медперсонал. Когда пациент умер, то мяч возвратили доктору Дарувалле. Фарук, который недолго был под воздействием религии, теннисные мячи бывших пациентов воспринимал почти как священные объекты.

Вначале он не знал, что с ними делать, но и выбросить их не мог. Не разрешал он раздавать эти мячи новым пациентам. В конце концов Фарук расстался с мячами, но сделал это в какой-то странной ритуалистической манере. Доктор зарыл их на цветочной клумбе Джулии, где собаки время от времени выкапывали их обратно. Дарувалла не возражал против того, что собаки играли старыми теннисными мячами. Доктор видел в этом некое продолжение жизни старых мячей, то, что оно осуществлялось в новом цикле.

А Джулия смирилась с ущербом, наносимым цветочной клумбе, поскольку это не составляло единственную странность ее мужа. Жена уважала его богатую и скрытую внутреннюю жизнь, она знала, насколько Фарук скрытный человек. И он всегда грезил наяву. Теперь, когда доктор прекратил писать, казалось, он стал фантазировать еще больше.

Однажды Фарук признался Джулии, что размышляет о том, не является ли он аватара? В индуистской мифологии аватара — это нисхождение божества на землю в виде смертного существа. Неужели Дарувалла действительно верит, что он — воплотившееся божество?

— Какое божество? — спросила его Джулия.

— Я не знаю, — застенчиво ответил Фарук. Разумеется, это никак не связано со знаменитыми воплощениями Вишну. Доктор был аватара в той же степени, в какой он казался себе писателем. Как и многие мужчины, на самом деле он являлся мечтателем.

Лучше всего можно было представить Фарука во время снегопада вечером, когда на Торонто опускалась темнота. Снег всегда погружал его в меланхолию, поскольку он падал всю ночь, когда умерла его мать. В такое утро Фарук шел в спальню для гостей, где Мехер отдала Богу душу. Некоторые ее вещи все еще висели в шкафу, а сари до сих пор хранили неистребимый запах другой страны и заморских кушаний.

Вечером шел снег, косым потоком пролетая в свете уличного фонаря. Фарук хорошо знал этот перекресток и испытывал к нему особые чувства не только потому, что находился в квартале от своего дома, но и оттого, что с этого места мог обозревать весь маршрут, которым он ходил так много дней, провожал дочерей в школу. А в церкви напротив он провел довольно много часов, чувствуя себя под защитой своей веры. С угла этой улицы Дарувалла мог видеть и часовню, и школу, где блистали его дочки. Задним числом доктор пришел к мысли, что были у него и двое сыновей, если первым считать Джона Д, а вторым — ушедшего на пенсию Инспектора Дхара.

Фарук приподнял лицо навстречу падающим снежинкам, чувствуя, какими мокрыми стали его брови. Хотя рождественская неделя давно прошла, с некоторых домов его соседей еще не сняли гирлянды, и они создавали радостное настроение. Снег на улице, падавший в светлый круг от фонаря, заставил доктора ощутить такое же светлое чувство одиночества. Фарук совсем забыл, зачем он здесь, на углу улицы. Доктор ждал жену. Бывшая Джулия Зилк, возвращаясь с одного из мероприятий женских организаций, приказала Фаруку ждать ее на углу. Отсюда супруги поедут обедать в новый ресторан, затем в Харбофонт, чтобы слушать писателя, выступающего со своим произведением.

Ресторан доктор находил самым заурядным, кроме того, по его мнению, было еще слишком рано для обеда. А чтение вслух… Дарувалла ненавидел его по той причине, что очень немногие писатели умели как следует читать для публики. Когда ты читаешь книгу про себя, то можешь без стеснения закрыть ее, взять что-либо другое или посмотреть видиофильм, к чему бывший сценарист пристрастился в последнее время. Во время обеда он имел привычку выпить вино или пиво, что не способствовало восприятию чтения. Больше всего он боялся захрапеть в зале и шокировать Джулию, которая добросовестно внимала всему, словно соревнуясь в терпимости с другими слушателями. Зачастую слишком много писателей желали читать свои рассказы в один вечер, а перерыв вызывал у Даруваллы принципиальную ненависть: в это время их окружали очень начитанные друзья Джулии, более начитанные, чем Фарук, и знающие об этом.

Джулия сказала, что именно сегодня какой-то индийский писатель (или писательница) ознакомит их со своей работой. Такое предупреждение таило в себе некую проблему. В воздухе так и витало ожидание: доктор «поможет» определить, что там изображено правильно, а что — неправильно. В случае с индийским писателем даже Джулия и ее начитанные друзья будут прислушиваться к мнению Фарука. Ему придется выработать мнение и высказать свои взгляды. Часто он не имел никакого мнения и прятался во время перерыва. К своему стыду бывший сценарист скрывался в мужском туалете.

Не так давно какой-то известный писатель из клана Парси читал в Харбофонте и Дарувалла чувствовал, как Джулия и ее друзья ждали, чтобы он заговорил с ним. Фарук читал этот роман и даже восторгался им. Речь там шла о небольшом, но крепком ответвлении общины Парси в Бомбее, в которой почтенный и сострадательный к ближним, хороший семьянин попал в переделку и прошел проверку на предательство, коррупцию во времена войны Индии и Пакистана.

Как Джулия и ее друзья могли представить, что Фарук сможет заговорить с писателем? Что доктор знал о настоящей персидской общине в Бомбее или в Торонто? О какой общине, как предполагали они, будет от говорить?

Фарук мог рассказать лишь истории о клубе Дакуорт, о том, как леди Дакуорт обнажалась, показывая свои знаменитые груди. Но даже не члены клуба уже их слышали. Какие еще истории знал доктор Дарувалла? Лишь повесть собственной жизни, а ее не доверишь первому встречному. Изменение пола, маньяк-убийца, вступление в лоно церкви вследствие любовного укуса, дети-беспризорники, которых не спас цирк, разнесенный на кусочки отец Фарука… А как расскажешь незнакомцу о братьях-близнецах?

Дарувалле казалось, что история его жизни слишком нетипична, если не странна. Да и сам он казался одиноким чужаком. С чем бы Фарук ни сталкивался, где бы ни появлялся, всюду возникала некая отчужденность, бывшая отражением той отчужденности, которую он носил в самом себе, в тайниках своей души.

Так и стоял этот выходец из Бомбея под летевшим снегом, ожидая свою родившуюся в Вене жену, чтобы ехать в центр Торонто, где им придется слушать какого-то неизвестного индийского писателя. Может, это будет сикх, возможно, индуист, если не мусульманин или не очередной представитель клана Парси. Весьма вероятно, кроме него будут читать свои произведения и другие авторы.

На противоположной стороне улицы Рассел-Хилл снег налипал на плечи и волосы мамаши и ее маленького сынишки. Как и Дарувалла, они стояли под фонарем, тоже ожидая кого-то. Малыш держался более беспокойно, чем его мать. Лицо он запрокинул вверх и высунул язык, чтобы поймать снежинки. Ребенок безотчетно высвободился из рук матери, а она, пытаясь его удержать, безуспешно дергала мальчика, чтобы он перестал крутиться. Ничего не могло заставить мальчишку закрыть рот и успокоиться. Он не прекращал своей игры со снежинками.

Как врач-ортопед Дарувалла осуждал способ, которым мамаша дергала сына за руку, к тому же полностью расслабленную. Мальчишка выглядел мягким, как воск, доктор опасался за его локоть или плечо. Мамаша отнюдь не хотела нанести вред ребенку — просто ее беспокоило и раздражало поведение сына.

В какой-то момент доктор открыто улыбнулся этой мадонне с младенцем. Они были ярко освещены фонарем, и доктор надеялся, что они так же хорошо видят его, тоже стоящего под фонарем. Однако Фарук забыл, где он находится. Это не Индия. Он не подумал, что может встревожить женщину своим неевропейским видом. Смуглое лицо этого незнакомого человека, освещенное уличным фонарем и оттененное белизной падавшего снега, было для нее все равно, что внезапное появление огромной собаки на привязи. Почему иностранец улыбался ей?

Явный страх женщины оскорбил и обидел Даруваллу — он перестал улыбаться и отвернулся. Затем доктор обнаружил, что стоит он не там, не на перекрестке, который назвала ему Джулия. Оказывается, его место на северо-западном углу улиц Лонсдейл и Рассел-Хилл, именно там, где находятся мать и сын. Фарук понимал: если он перейдет дорогу и окажется за ними, женщина может испугаться и забеспокоиться. Не исключено, станет громко звать на помощь. Могут возникнуть обвинения, сбегутся свидетели, а это уже запахнет вызовом полиции!

Поэтому Дарувалла начал неторопливо переходить Рассел Хилл, глядя под ноги что, несомненно, только укрепило женщину в ее подозрениях. Фарук выглядел так, будто задумал что-то нехорошее. Он прошмыгнул мимо женщины и ребенка без всякого приветствия, думая, что если произнесет хоть слово, женщина испугается до такой степени, что может ринуться под идущий транспорт. (Никаких машин по улице н е проезжало.) Доктор встал в пяти метрах от того места, где его ожидала увидеть Джулия, напоминая сексуального извращенца, собиравшегося с силами для трусливого нападения. Уличное освещение едва достигало той канавы, где он стоял.

Женщина заволновалась и сделала несколько шагов назад, волоча за собой маленького ребенка. Это была элегантная женщина лет двадцати, невысокая, худенькая и откровенно испуганная. Выражение ее лица не оставляло в этом никаких сомнений: она подозревала доктора в преступных намерениях. Под респектабельным пальто из черной шерсти с черным вельветовым воротником и такими же лацканами совершенно точно скрывался голый мужчина, изнывающий от желания эксгибиционизма, демонстрации себя ей и ее ребенку. Дрожа от страха, она повернулась спиной к опасной фигуре, но в этот момент незнакомца заметил ее сын. В отличие от мамаши, он не испугался. Продолжая тянуть ее за руку, он все еще языком ловил снежинки, не отводя взгляда от доктора.

Импульсивно сам доктор тоже высунул язык, пытаясь повторить действия малыша. Вряд ли Фарук мог вспомнить, когда в последний раз делал такое. Однако сквозь падающий снег молодая женщина увидела психически ненормального иностранца, который открыл рот и вывалил наружу огромный язык. Глаза его мигали, когда снежинки падали ему на ресницы.

И веки у незнакомца были опухшие. Откуда ей было знать, что доктор в последнее время сильно постарел, устал, к тому же годами пил пиво с вином. Однако паническое воображение молодой мамаши, должно быть, приписало их демоническому Востоку. Из-за того, что Дарувалла стоял немного в стороне от светового пятна, его глаза казались прикрытыми своеобразным капюшоном, как у змеи.

Ничего этого не видел сынишка женщины. Казалось, одинаковая охота за снежинками, братство высунутых языков как-то сблизило их. Понятное поведение Фарука смяло дистанцию между ним и незнакомцем. Он внезапно оторвался от матери и, распахнув руки, бросился к опешившему индийцу.

Мамаша настолько испугалась, что не смогла даже внятно позвать ребенка. Ей удалось выдавить из себя какой-то клокочущий звук, похожий на подавленный вздох. Она не бросилась вслед за сыном, будто ее ноги превратились в лед или камень. Женщина смирилась с судьбой, поскольку хорошо представляла, что случится: черное пальто раскроется, когда она приблизится к незнакомцу, и она столкнется с видом мужских гениталий загадочного Востока!

Чтобы еще больше не напугать женщину, доктор притворился, что не замечает подбегавшего к нему ребенка.

Он мог представить, о чем она думает. «Какие же эти сексуально извращенные мужчины хитрецы!» Он с горечью про себя дополнил ее мысли: особенно хитры те из них, у кого другой цвет кожи. Ситуация оказалась именно такой, которую иностранцев с другим цветом кожи учат опасаться. Хотя ничего не происходило, молодая женщина замерла в ожидании шокирующего и ужасного поворота событий.

«Простите, милая леди, ничего такого не случится! » — мысленно прокричал Фарук.

Он бы убежал от мальчишки, если бы не думал, что тот бегает гораздо быстрее него. К тому же Джулия с минуты на минуту могла увидеть, как он убегает от мамаши и ее маленького сына.

Именно в этот момент мальчик, подбежав, дотронулся до него и не сильно потянул доктора за рукав. Затем детская ручонка схватилась за его указательный палец в перчатке. Дарувалле только и оставалось посмотреть вниз, в широко открытые глаза, которые на него уставились. Бело-розовые, отливающие глянцем щеки мальчишки казались фарфоровыми.

— Извините, откуда вы? — спросил маленький джентльмен.

«Вот это вопрос! » — мысленно восхитился Дарувалла.

Он часто слышал этот вопрос и всю жизнь отвечал на него в меру искренно, но чувствуя в душе, что лжет.

«Я из Индии», — ответил бы доктор, не будучи в этом достаточно убежден. «Я из Торонто», — говорил он иногда, но в тоне его звучало слишком много злости, чтобы это была правда. Порой он прибегал к другому варианту: «Я из Торонто пролетом через Бомбей». Когда же ему хотелось по-настоящему понравиться, ответ звучал так: «Я из Торонто, пролетом через Вену и Бомбей».

Дарувалла мог бы и дальше развивать эту ложь, поскольку на самом деле он был ниоткуда.

Используя свое европейское образование, он мог бы сочинить занимательную историю о своем детстве в Бомбее, рассказывая ее с индийским акцентом, придающим повествованию дополнительный колорит. А мог бы оборвать разговор одной фразой:

«Как вам известно, в Торонто проживает много индийцев», — он мог бы и так ответить, если бы это понадобилось.

Когда требовалось, доктор Дарувалла хвалил место, где жил, хотя на самом деле чувствовал себя там неуютно.

Но сейчас от него ожидался совсем другой ответ, совершенно иной тип правды. Доктор увидел честный к себе интерес, неподдельное желание узнать истину Фарука очень тронула то, что малыш не отпустил его указательный палец. У него не оставалось времени на шутливый ответ или на двусмысленное замечание. Испуганная мамаша могла в любую секунду прервать их разговор, а такой момент больше не повторится.

— Откуда вы? — спросил его ребенок. Дарувалла и сам хотел бы услышать ответ. Никогда раньше его не одолевало такое желание сказать правду, столь же чистую, как падающий сейчас снег. Наклонившись к малышу так, чтобы ребенок понял каждое его слово и сжав доверчиво держащую его ручонку, доктор услышал свой ответ, четко прозвучавший в зимнем вечернем воздухе:

— Я из цирка!

По веселой широкой улыбке и восторженным глазам малыша доктор Дарувалла понял, что совершенно правильно ответил на вопрос. Улыбающееся, счастливое лицо ребенка оказалось чем-то таким, чего он никогда не чувствовал в этой холодной стране, оказавшейся для него мачехой. Такое полное восприятие его личности доставило Фаруку небывалую радость, которую он, как цветной иммигрант, никогда еще не ощущал.

Тут же послышался гудок автомобиля и женщина оттянула он него ребенка. Отец мальчика, должно быть, муж этой женщины, впрочем, неважно, кем он был, помогал им сесть в машину. Даже не расслышав, что мамаша сказала мужу, доктор запомнил слова малыша, обращенные к отцу.

— В город приехал цирк! — произнес мальчик.

И они уехали, оставив Даруваллу на том же месте. Угол улицы казался теперь в полном распоряжении доктора.

Джулия явно опаздывала. Фарук подумал, что у них не останется времени на еду перед нескончаемыми чтениями в Харбофонте. Тогда он не заснет, не будет храпеть, но публике и несчастным писателям придется слушать урчание его пустого желудка.

Снег все продолжал падать, заметая пустую улицу. В каком-то далеком окне мигали огоньки новогодней елки. Доктор попытался сосчитать, сколько там оттенков. Цветные огоньки в оконном стекле напоминали ему лучики света, отражавшиеся от блесток, пришитых на майки цирковых акробатов. Могло ли на свете быть что-либо более замечательное, чем этот отраженный свет?

Мимо проезжала машина, грозившая разрушить эйфорию доктора, мысленно находившегося сейчас совсем на другом конце планеты.

— Убирайся к себе домой! — прокричал кто-то из окна проезжавшей машины.

По иронии судьбы, доктор не расслышал этих слов, ибо выстрелить ими было гораздо легче, чем практически выполнить. Другие звуки, доносившиеся из окна машины, заглушил снег. Послышался затихающий хохот, а может, какие-то невнятные расистские выкрики. Однако они пролетели мимо доктора, вместе с машиной. Он не отрывал взгляд от окна с новогодней елкой, смахивая ресницами падающие снежинки, а потом закрыл глаза и они холодным слоем покрыли его веки.

Фарук увидел обезображенного слоном мальчишку в майке с голубовато-зелеными блестками — маленький попрошайка в реальной жизни никогда так не одевался. Фарук увидел Ганешу опускающимся вниз в свете прожектора. Он вращался вокруг своей оси, зубы калеки были крепко сжаты. Завершалась очередная «прогулка по небу», которой в реальности никогда не было и никогда не будет. Настоящий калека мертв. Только в мыслях ушедшего на покой сценариста Ганеша исполнял номер «Прогулка по небу». Вероятно, и фильма никогда не снимут. Однако Фарук видел, как обезображенный слоном мальчишка шел по небу цирка совсем не хромая. Для него это видение существовало в реальности. Образ мальчика оказался настолько же реальным, как и Индия, которую оставил доктор. Ему предназначено снова увидеть Бомбей. Фарук теперь знал: из штата Махараштра невозможно убежать и это вовсе не цирк.

Именно тогда он понял, что возвращается опять и опять. И будет возвращаться. Индия тянет его, сейчас карлики не имели к этому никакого отношения. Фарук почувствовал это с такой же непреложностью, с какой он слушал шум цирка, аплодирующего артисту под куполом. Люди бьют в ладоши, а мальчик-калека спускается на трапеции. И они кричат что-то одобрительное.

Джулия остановила машину и, глядя на своего задумавшегося мужа, нажала гудок автомобиля. Но доктор не услышал сигнал — он ловил шум аплодисментов. Фарук все еще находился в цирке.

Content

Джон Ирвинг
Сын цирка

ОТ АВТОРА

1. ВОРОНА НА ПОТОЛОЧНОМ ВЕНТИЛЯТОРЕ

2. ПЛОХИЕ НОВОСТИ

3. НАСТОЯЩИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ

4. СТАРЫЕ ВРЕМЕНА

5. ПОДОНКИ

6. ПЕРВЫЙ ВЫБЫЛ ИЗ ИГРЫ

7. ДОКТОР ПРЯЧЕТСЯ В СПАЛЬНЕ

8. СЛИШКОМ МНОГО СООБЩЕНИЙ

9. ВТОРОЙ МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

10. ПЕРЕКРЕЩИВАЮЩИЕСЯ ПУТИ

11. ДИЛДУ

12. КРЫСЫ

13. ЭТО ВОВСЕ НЕ СОН

14. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

15. БРАТ-БЛИЗНЕЦ ДХАРА

16. ДЕВОЧКА МИСТЕРА ГАРГА

17. СТРАННЫЕ ОБЫЧАИ

18. ИСТОРИЯ, ЗАПУЩЕННАЯ ДЕВОЙ МАРИЕЙ

19. ПРЕСВЯТАЯ ДЕВА-ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА

20. ВЗЯТКА

21. БЕГСТВО ИЗ ШТАТА МАХАРАШТРА

22. ИСКУШЕНИЕ ДОКТОРА ДАРУВАЛЛЫ

23. ДЕТИ ОСТАЛИСЬ ОДНИ

24. ДЬЯВОЛИЦА СОБСТВЕННОЙ ПЕРСОНОЙ

25. ДЕНЬ ЮБИЛЕЯ

26. ПРОЩАЙ, БОМБЕЙ!

27. ЭПИЛОГ