Жорж Сименон

Человек из Лондона

Роман

Перевод Л. Богомоловой и Ф. Флорич под редакцией Ю. Корнеева

I

Даже в самый момент событий кажется, что часы идут своим чередом, и лишь после неожиданного удара приходит сознание, что прожитые часы были из ряда вон выходящими, и тогда стараешься поймать потерянную нить происходившего, собрать воедино разрозненные мгновения.

Почему в тот вечер Малуан вышел из дома в плохом настроении? Поужинали, как обычно, в семь вечера. Ели жареную селедку, был сезон ее лова. Маленький Эрнест хорошо поел.

Малуан припомнил, что жена сказала:

— Недавно забегала Анриетта.

— Опять?

Если девчонка находится в услужении в том же городе, почти в том же квартале, это вовсе не значит, что она должна под любым предлогом забегать домой. Да и приходит она только затем, чтобы пожаловаться: то что-то не так сказал мсье Ленэ, то что-то натворила мадам Ленэ.

«Хорошо, если бы освободилось место у аптекаря, — подумал Малуан, — там все-таки лучше, чем у мясника».

Все это было не так уж и важно, но Малуан ушел из дома не в духе. Впрочем, это не помешало ему, как обычно, прихватить голубой эмалированный бидончик с кофе и бутерброды с колбасой, приготовленные женой.

Каждый вечер он уходил в одно и то же время, точно без шести восемь. Его дом, как и два-три других, стоял наверху скалы, и, выйдя за порог, он видел внизу море, длинную линию портовой набережной, а еще левее — гавань и город Дьепп. Но так как был разгар зимы, то весь ландшафт в этот час состоял из огней: красных и зеленых огней причалов, белых, отсвечивающих в воде, огней набережной, а далее виделось скопище огней города.

«Туман не так уж густ», — отметил про себя Малуан.

Последние четыре дня туман был таким плотным, что прохожие на улицах буквально наскакивали друг на друга.

Малуан спустился по крутой тропе, свернул налево и направился к мосту. Без двух минут восемь он прошел мимо морского вокзала, без одной минуты восемь начал подниматься по железной лестнице, ведущей на его самую высокую площадку.

Он работал стрелочником. Но в отличие от других стрелочников, чьи будки стоят в стороне от городской суеты, разбросанные среди путей, железнодорожных насыпей и семафоров, его будка находилась в городе, даже в самом сердце его. Дело в том, что он работал стрелочником на морском вокзале. Суда, прибывающие из Англии дважды в сутки — в час дня и в двенадцать ночи, — швартовались прямо к набережной. Парижский скорый поезд, покидая железнодорожный вокзал на другом конце Дьепа, проходил по улицам, словно трамвай, и останавливался в нескольких метрах от судна.

Всего пять подъездных путей, никаких оград и насыпей, ничего, что отделяло бы мир рельсов от остального мира.

Поднявшись на тридцать две ступеньки, Малуан оказался у стеклянной будки, где, застегивая пальто, уже ждал его сменщик.

— Все в порядке?

— В порядке. На второй путь прибывают четыре рефрижератора.

Малуан не обратил внимания на это сообщение. А между тем он не должен был упустить ни малейшей подробности той ночи. На его коллеге было шерстяное кашне, и Малуан подумал, что попросит жену связать ему такое же, но более темное и скромное по расцветке. Он набил первую в тот день трубку и положил кисет с табаком на стол, рядом с флаконом фиолетовых чернил.

Это было и впрямь приятное местечко, лучший наблюдательный пункт во всем городе. На рейде виднелись огни двух траулеров, которые вернутся в порт с началом прилива. На суше, неподалеку от крытого рынка, сверкало огнями кафе «Швейцария», за ним тянулась вереница освещенных витрин.

А поблизости было темно и тихо, закрыты окна и двери, если не считать разноцветную дверь кабаре «Мулен Руж», куда только что прошли музыканты. Малуан знал, что примерно до десяти они будут играть в пустом зале — первые клиенты приходили только к этому времени. Но играть все равно будут, как и будут стоять на своих местах официанты.

Чугунная печь раскалилась докрасна. Малуан поставил на нее бидончик с кофе, открыл шкафчик, достал бутылку водки.

Вот уже тридцать лет он проделывает одно и то же, в том же месте, в то же время. В девять часов он открыл путь четырем рефрижераторам, затем самоходному крану, который возвратился на вокзал. В десять он увидел, как погас свет в его доме на скале, а у Бернаров горел — они никогда не ложились спать раньше одиннадцати.

Как всегда, Малуан первым увидел на темном горизонте огни судна из Ньюхевена. И сразу вокруг его будки появились признаки жизни. Не спеша прошли четверо дежурных таможенников, затем показались носильщики, буфетчик, и вместе с первым пароходным гудком вся набережная засверкала, как во время праздничной иллюминации.

Малуан знал, что поезд покинет железнодорожный вокзал Дьепа задолго до того, как дым парохода окутает гавань.

Естественно, что он занимался поездом, но невольно продолжал наблюдать за тем, что происходило вокруг, в частности заметил, как в «Мулен Руж» направилась Камелия, закашлялась у входа, постояла немного и открыла дверь.

Начинался самый короткий отрезок ночи. Пока открывались двери товарных вагонов, судно прошло вдоль причалов, развернулось посреди гавани и пришвартовалось. На набережной находился только служебный персонал, поэтому сразу можно было подсчитать, что первым классом прибыло пять, а вторым двенадцать пассажиров.

Малуан налил себе кофе, добавил туда водки и набил третью трубку, которую курил стоя, поглядывая на проходящих внизу людей.

Почему один человек заинтересовал его больше остальных? Как обычно, вход загородили, чтобы пассажиры не могли пройти без таможенного досмотра. Так вот, человек, о котором шла речь, пришел со стороны города и стоял по другую сторону загородки, как раз под будкой Малуана, и тот даже подумал, что мог бы плюнуть ему на голову.

На этом человеке было серое пальто, серая фетровая шляпа, кожаные перчатки, он курил сигарету. Это все, что Малуан рассмотрел. Носильщики, таможенники, служащие вокзала занимались пассажирами, сходившими по трапу. Только Малуан, да еще человек в сером могли заметить силуэт на самом носу судна, в тот же миг человек, которому принадлежал силуэт, что-то бросил на набережную.

По точности броска это было нечто примечательное, ну просто акробатический номер. Пролетев метров пятьдесят, чемодан очутился по другую сторону ограды, и незнакомец в серой шляпе, пришедший из города, как ни в чем не бывало уже держал его в руке, продолжая курить сигарету.

Он мог уйти. Никому бы и в голову не пришло его задержать. Но он остался на месте, в нескольких шагах от скорого поезда, как обыкновенный пассажир, ожидающий приятеля. Чемодан на вид казался легким. Это был небольшой фибровый саквояж, в котором обычно помещается запасной костюм и немного белья. У Анриетты был такой же.

«Что это они провозят тайком»? — задал себе вопрос Малуан.

Но он и не подумал, что можно выдать двух незнакомцев, причем второго, на судне, он так и не разглядел. Все это его не касалось. Случись Малуану поехать в Англию, он бы тоже провез тайком табак, или спиртное, — так уж было принято.

Первой из таможенного зала вышла дама и направилась в купе первого класса. Пожилой господин в сопровождении двух носильщиков прошел в спальный вагон. Почти ежедневно, особенно на ночных пароходах, прибывали пассажиры «люкс», и Малуану из его будки доводилось видеть министров, делегатов ООН, знаменитых актеров и кинозвезд. Порой их встречали на набережной фоторепортеры.

Человек с чемоданом оставался на месте. Он походил скорее на англичанина, чем на француза. Наконец из таможенного зала вышел высокий, худой пассажир в бежевом плаще и направился к человеку в серой шляпе. Все очень просто. Они в сговоре. Человек из Лондона перебросил чемодан сообщнику, и теперь они пожмут друг другу руки.

«Поедут ли они поездом?» — задал себе вопрос Малуан, когда заметил, что оба пересекли улицу и вошли в «Мулен Руж», откуда на миг донеслись звуки музыки.

Начальник вокзала дал свисток. В будке тут же раздался звонок. Малуан до отказа нажал на второй рычаг, и спустя несколько секунд поезд двинулся ко второму, настоящему вокзалу, откуда должен был отправиться в Париж.

Стали гаснуть огни, закрываться двери. Таможенники расходились группами, двое из них вошли в кафе «Швейцария». Один за другим гасли огни и на пароходе, только корма была освещена — кран с шумом выгружал из трюма ящики.

Каждую ночь все шло заведенным порядком. Еще два-три часа будет скрипеть лебедка, гореть прожектор, освещающий трюм.

Сам не зная почему, Малуан следил за «Мулен Руж», за его разноцветными окнами, в которых мелькали тени танцующих.

«Быть может, Камелия выйдет с одним из тех двух», — подумал он.

Как правило, Камелия время от времени покидала кабаре с каким-нибудь клиентом, заворачивала за ближайший угол, и минутой позже раздавался звонок у входа в небольшую гостиницу. Малуан и сам ходил туда с ней, просто из любопытства, как и многие другие. Камелия — славная девушка, всегда доброжелательная, постоянно с ним здоровалась, когда он проходил мимо.

— Нет, они выходят без нее, — пробормотал Малуан.

Он часто разговаривал сам с собой, и тогда ему казалось, что он не один. «Держу пари, что сейчас они начнут дележ!»

Но те двое, вместо того чтобы направиться к городу, пересекли улицу, подъездные пути и забрались в самое пустынное место набережной. Это вызвало у Малуана улыбку — о нем, Малуане, никто и не думал. Никому не приходило в голову, что там, наверху, в стеклянной будке, где горит красноватый свет, сидит человек и все видит! Меньше других об этом думали влюбленные, и у стрелочника накопилось немало пикантных воспоминаний.

Он отвернулся на миг, чтобы взять чашку с кофе и отпить глоток. За это время он, наверное, что-то упустил в поведении незнакомцев, потому что когда он снова взглянул на них, то увидел, что худой верзила с удивительной быстротой бьет по лицу своего спутника.

Бил он правой рукой, не выпуская чемодана из левой. Кулак казался темным, будто зажимал кастет. По-прежнему не умолкала лебедка.

Припав лицом к стеклу, Малуан видел, что тот, которого бьют, стоит у самой кромки набережной и вот-вот упадет в воду. Другой это знал и с расчетом наносил удары. Но он, очевидно, не мог предвидеть, что его жертва, падая, инстинктивно вцепится в чемодан и потянет его за собой.

Раздался всплеск, затем второй — более слабый. Первым упал человек. Затем чемодан. Худой верзила, торопливо оглянувшись, склонился над водой.

Лишь много дней спустя Малуан спросит себя, почему он тут же не позвал на помощь. Откровенно говоря, он просто об этом не подумал. Когда воображаешь себя участником драмы, то предполагаешь, что поступишь так или этак. А в действительности все происходит по-иному: он наблюдал эту сцену, как любое уличное происшествие — с любопытством, и лишь когда высокий человек выпрямился, проворчал: «Видно, тот уже умер!»

Трубка погасла, и он разжег ее вновь, в расстройстве осматривая набережную. Долг повелевал ему спуститься, но было страшно. Разве человек поколеблется после одного убийства совершить и второе? Все же он открыл дверь будки. Убийца, находившийся под ней, услышал шум, поднял голову и бегом направился к городу.

Тяжело ступая, Малуан все-таки спустился вниз. Как он и предполагал, вода у набережной была спокойной. В пятидесяти метрах вырисовывался форштевень прибывшего судна, из его трюма продолжали выгружать ящики.

Не пойти ли в кафе «Швейцария», где дежурит полицейский?

Но вместо этого он зашел в «Мулен Руж» и сел у стойки близ двери.

— Порядок? — спросила Камелия.

— Порядок. Рюмку кальвадоса…

В глубине зала, под розовым освещением, играл джаз, кружилось несколько пар.

Камелия ждала, что Малуан подаст ей знак, и на миг его было потянуло так сделать, но он выпил вторую рюмку кальвадоса и больше об этом не думал.

Настроение было тяжелое, Малуан припомнил, что уже из дома вышел не в духе. Но тут уж дело было серьезное. Он не позвал сразу на помощь, и это, конечно, поставят ему в вину. Все же он не считал себя виновным, раз уж просто не подумал.

— Уже уходишь? — спросила Камелия.

— Ухожу.

…Он снова поглядел на воду у набережной и стал в раздумье подниматься по лестнице. При любых обстоятельствах тело искать бесполезно, ибо человек был мертв, абсолютно мертв. А тот, другой, уже ушел далеко.

Малуан посмотрел на пульт сигналов и открыл третий путь, который запросили для товарных вагонов. К «Мулен Руж» подкатило такси, вышли какие-то два весельчака.

— К тому же меня это не касается, — проговорил Малуан вслух.

Он подбросил уголь в печку и выпил остатки кофе. Наступила самая неприятная часть ночи, самая холодная. Ветер дул с запада, небо было ясное, через час осядет изморось. Нечего будет делать и не на что смотреть, пока не откроется рыбный рынок, который оживал затемно и закрывался днем.

«Он убил, чтобы завладеть всем содержимым чемодана, а в результате остался ни с чем», — подумал Малуан.

Что же находилось в том чемодане? За безделицу не убивают.

Наступил отлив. Через час глубина воды у берега не превысит и трех метров, а то и меньше, как обычно бывает в полнолуние. Малуан нахмурился, поморщил нос, почесал затылок и вздохнул. Все эти привычки приобретаешь, когда часами находишься в одиночестве: гримасничаешь, жестикулируешь, бормочешь, время от времени произносишь какие-то слова.

А почему бы нет? Почему бы не попытаться достать чемодан?

Конечно, холодно. Но игра стоит свеч.

Он расхаживал по своей клетке, споря с самим собой. Наконец быстро спустился по железной лестнице и направился к набережной. «Ну и пусть!» — проворчал еще раз.

Сняв ботинки, пиджак, он взглянул на затихшее английское судно и нырнул. До отбывания воинской повинности Малуан рыбачил на траулере, а потом пять лет отслужил на флоте.

Он нырнул раз, второй, третий. Руки напряженно прощупывали теплое дно. В четвертый раз он нашел старый стальной кабель. И лишь в пятый, когда уже стал испытывать чувство страха, наткнулся на чемодан.

И тогда его охватила паника. Он сожалел о том, что сделал. Что будет, если его заметят?! Схватив пиджак, он пустился бежать, оставив на набережной ботинки.

Никогда еще он не поднимался по железной лестнице так быстро. Из чемодана текла вода. Малуан тоже был весь мокрый. Но в шкафу лежал рабочий костюм, и он переоделся, то и дело с опаской поглядывая на чемодан. Пришлось снова спуститься за ботинками. К себе в будку он вернулся в тот момент, когда закрывалось кабаре «Мулен Руж».

Камелия вышла последней, посмотрела в его сторону, чтобы удостовериться, что этой ночью она и в самом деле ему не нужна. А он в это время бормотал:

— Что же мне делать?

Открыть чемодан, конечно! От этого не уйти!

Если понести находку в полицию, там его поведение сочтут непонятным, к тому же в чемодане, может, и нет ничего, кроме контрабандного табака.

Чемодан даже не был закрыт на ключ. Когда Малуан поднял крышку, то сперва увидел что-то мягкое, мокрое — бесформенную кучу. Чтобы удостовериться, что ничего другого там нет, Малуан сунул руку поглубже и извлек банкноты.

Первая реакция его была такой же, как в тот момент, когда было совершено преступление: он не испытал никакого чувства, лишь с глупым видом уставился на кучу слипшихся от влаги белых английских банкнот по пять и десять фунтов.

Малуану и раньше доводилось видеть десятифунтовые билеты. У него лежало в сберегательной кассе более пяти тысяч франков, и дом тоже принадлежал ему.

Но здесь речь шла не о десяти или пятидесяти банкнотах. Перед ним лежало невообразимое количество денег!

Малуан прошелся по своей клетке, осматриваясь вокруг. Море посветлело. По ту сторону набережной, у рыбного рынка, остановилось несколько грузовых и легковых машин, засветились окна двух бистро.

Он отодвинул от себя груду банкнот и, словно не было у него более срочного дела, вылив из чемодана воду, поставил его сушить перед огнем. Затем развесил на стуле мокрые брюки и зажег трубку.

— Может, даже и миллион, — сказал он вполголоса.

Присев к столу, Малуан принялся считать купюры, откладывая десятифунтовые в одну сторону, пятифунтовые — в другую. Затем, вынув ручку, занялся умножением и сложением и получил сумму в 540 тысяч франков.

Вот оно что! Пятьсот сорок тысяч! Малуан спокойно стал завертывать пачки денег в серую бумагу. Потом сложил их в чемодан и спрятал в своем шкафчике.

Стрелочников было трое, каждый имел шкафчик для личного пользования.

— Ну и дела, — сказал он, невольно улыбаясь.

Но все же он был несколько смущен. Даже в мыслях избегал строить какие-нибудь планы. Он боялся признать деньги своими.

Малуан снова подошел к стеклянной стенке будки. Светало. Двое мужчин беседовали по ту сторону гавани и привлекли его внимание. Один из них — рыбак Батист имел привычку расставлять удочки в самом порту и вдоль причалов. Его ялик, окрашенный в зеленый цвет, назывался «Божья благодать».

Собеседник Батиста был в бежевом плаще. Высокий и худой. Да это же убийца. Видно, ночью ему было не до сна, и он бродил по городу.

Что это он говорит Батисту, поглядывая на зеленый ялик? Неужели собирается нанять рыбака, чтобы вместе с ним прощупать багром дно гавани?

Сам не зная почему, Малуан улыбнулся. Разговор незнакомца с Батистом не произвел на него никакого впечатления. Рыбак отплыл один, чтобы снять свои удочки, а тот, другой, наблюдал за ним с набережной, то и дело согревая дыханием окоченевшие пальцы.

Прошел еще час, взошло солнце, и светло-зеленая поверхность моря покрылась искорками, похожими на рыбью чешую. В доме Малуана на первом этаже открылась форточка. Жена готовила завтрак сыну, который отправлялся в школу в половине восьмого.

Мост переходил мужчина, и Малуан знал, что это идет его сменщик.

Все было как всегда. Обычное утро.

Человек в бежевом плаще то расхаживал вдоль набережной, то стоял на старом месте, неотрывно следя за яликом Батиста.

На английском судне матросы, поливая из шланга палубу, босыми бегали по доскам, облитым водой.

В белом обшарпанном шкафчике Малуана, не стоившем и пятидесяти франков, лежало пятьсот сорок тысяч! Кто бы мог вообразить себе это!

В простенке будки висело потускневшее зеркало. Малуан с любопытством посмотрел на себя. Все то же бледное лицо с тонкими морщинами, серыми глазами, густыми бровями и седеющими усами.

— Красавчиком себя считаешь? — спросил вошедший в этот момент сменщик, ставя на печку бидончик с кофе.

— А кто его знает, — ответил Малуан и подмигнул.

Он видел зеленый ялик и человека из Лондона на набережной, сгоравшего от нетерпения. Нельзя было не улыбаться. Так уж само собой получалось.

— Что прибывает? — спросил сменщик.

— Десять вагонов ранних овощей…

В глазах Малуана то искрился смех, то исчезал. Все было очень сложно. Впрочем, не следовало и думать сразу обо всем. Позднее можно разобраться.

Спускаясь по лестнице, он представил себе, как разозлится жена, увидев, что он надел ботинки на мокрые носки. На углу улицы, близ кафе «Швейцария», Малуан издали увидел свою дочь, которая спешила за молоком для хозяев.

II

Последующие события могли развернуться и так: Малуан спокойно вернулся бы домой и никогда больше не встретился с человеком из Лондона. Видел он его лишь ночью да ранним утром, и то издалека, так что были все основания считать, что он даже не знает его в лицо.

Однако пока Малуан шел вдоль гавани и пересекал железнодорожный мост, направляясь к дому, зеленый ялик Батиста повернул прямо к рыбному рынку, а человек из Лондона с деланным безразличием направился к месту, куда ялик должен был пристать.

У Малуана еще и тогда была возможность пройти мимо, но, как на грех, он остановился, чтобы посмотреть на огромного ската, а когда поднял голову, то перед глазами оказалось зеленое пятно моря, освещенного солнцем, на переднем плане виднелся бежевый плащ, а за ним голубой силуэт Батиста, гребущего кормовым веслом.

— Привет, Малуан! — сказал прохожий с корзиной крабов.

— Привет, Жозеф!

А ведь он дал себе слово пройти рынок очень быстро, никуда не сворачивая с тротуара. Но теперь уже было поздно. И все по вине ялика, на который они оба смотрели: Малуан и убийца. А когда двое смотрят на один и тот же предмет, очень редко бывает, чтобы они не встретились взглядами. Расстояние между ними не превышало и пяти метров. Их разделял только причальный бронзовый кнехт, покрытый росой. Предрассветная изморось рассеялась, воздух стал прозрачным, краски мягкими. Половину окружающего мира заняло море, гладкое, без единой морщинки, даже без белой каймы прибоя. Другая половина медленно пробуждалась вокруг сверкающего рыбного улова, из глубины города доносились звонки, удары молота, стук поднимаемых железных штор магазинов.

Широко расставив ноги, с трубкой в зубах, Малуан делал вид, что загляделся на море. Но краешком глаза он не упускал из поля зрения бежевый силуэт справа.

«У него вид отчаявшегося человека», — подумал стрелочник.

Но, может быть, человек из Лондона вообще никогда не бывал веселым? У него странная голова, очень худое лицо с длинным заостренным носом и бледными губами, на шее резко выступает адамово яблоко.

Кто он по профессии — угадать трудно. Во всяком случае, не рабочий. У него крупные холеные руки с рыжеватым пушком и квадратными ногтями. Одежда на нем такая же, как на большинстве англичан-путешественников, приезжающих в Дьеп: коричневый твидовый костюм, скромный, но отличного покроя, мягкий воротник, мягкая шляпа, плащ хорошего качества.

Его нельзя было принять и за служащего — нечто неуловимое в его облике говорило о том, что он не ведет сидячего образа жизни. Малуану представились вокзалы, гостиницы, порты…

Внезапно Малуану пришла в голову мысль, быть может безосновательная, но она соответствовала первому впечатлению: незнакомец похож на тех, кто работает в мюзик-холле или в цирке, фокусник, чревовещатель или даже акробат.

Батист причалил свой ялик, сгрузил на набережную корзину с угрями. За каждым его жестом следил печальными, глубоко запавшими глазами незнакомец, не выпуская сигареты из пожелтевших от табака пальцев.

— Неважный улов, — Батист показал на угрей.

Он сказал это англичанину так, как может обратиться рыбак к любому зеваке на набережной.

Заговорит ли тот, в свою очередь, с Батистом? И не для этого ли англичанин так долго поджидал рыбака? Стрелочник понимал, что сейчас он здесь лишний, но уже не хотел уходить.

Пока рыбак выбирался на набережную, тощая голова англичанина чуть повернулась, и впервые скрестились два взгляда, встревоженные, удивленные, неспособные оторваться один от другого.

И тут Малуана обуял страх, боязнь всего и всех, а убийцу охватил страх перед этим железнодорожником, неподвижно стоящим на набережной.

«Ни в коем случае нельзя смотреть на будку. Убийца сразу же догадается», — подумал Малуан.

И конечно, тут же посмотрел вверх, не сомневаясь, что тот проследит за его взглядом.

«Он узнает мою форменную фуражку и…»

Глаза англичанина немедленно взметнулись к фуражке.

— Все еще не передумали прогуляться? — спросил Батист.

Ответа Малуан уже не слышал. Он бежал прочь, расталкивая рыночную толпу, бежал до тех пор, пока не очутился по ту сторону крытого рынка. Когда Малуан оглянулся, человека в бежевом плаще уже не было видно.

Малуан был уверен, что тот, как и он сам, убежал, и теперь так же с другой стороны рынка высматривает его в толпе.

Обычно, едва поев, он ложился спать и вставал около двух часов пополудни. Оставшееся до службы время рыбачил или выполнял мелкие домашние работы. В этот день, провалявшись без сна час в постели, он встал и начал одеваться.

— Тебе что-нибудь нужно? — крикнула жена, услышав снизу его шаги.

Ему ничего не было нужно, но спать не хотелось.

Еще лежа в постели с закрытыми глазами, он думал о морских течениях и вел подсчеты.

После того как тело упало в воду, примерно еще два часа продолжался отлив, а значит труп был унесен в открытое море.

Это был не первый утопленник в Дьепе, и, когда хорошо знаешь порт, нетрудно почти точно определить, где тело будет выброшено. Оно могло зацепиться за сваю причала, и тогда его долго не обнаружат. Но возможно, что труп поплыл по фарватеру, тогда течение его выбросит на пляж, как это случилось прошлым летом с телом американки.

Малуан зашнуровал ботинки и спустился вниз по лестнице, дрожавшей под его тяжестью, как, впрочем, и весь дом, построенный из легких материалов.

— Ты уходишь? — удивилась мадам Малуан, занятая стиркой.

— Ухожу.

Это все, что ей полагалось знать. Он поднял крышку кастрюли: интересно, что будет к обеду? Уже на пороге набил трубку.

…С того места, где он стоял, пляж был виден, но слишком далеко Малуан находился, чтобы можно было разглядеть тело, да еще среди повозок, вывозивших гравий.

На рыбный рынок он попал, когда распродажа уже заканчивалась, а выложенный плитками пол тщательно промывали. По ту сторону гавани сверкала его будка, освещенная солнцем, и в ней четко вырисовывался силуэт сменщика.

Он заглянул в бистро.

— Рюмку кальвадоса, — сказал Малуан, облокотившись о стойку.

Встретится ли он с клоуном? Теперь Малуан так называл убийцу. Честно говоря, желания видеть иностранца не было, и все же он искал клоуна взглядом.

Приморский бульвар был безлюден. Большие отели закрывались на зиму, их окна зашторивались или замазывались мелом. Казино также было закрыто, как и расположенные рядом богатые лавки. Малуан никогда не ходил в ту часть города, где летом ему не было места, а зимой нечего было делать. На бульваре прогуливались матери с детьми.

Проехал груженный гравием воз, а на пляже рабочие нагружали другие возы, широко размахивая лопатами.

Малуан шел медленно, засунув руки в карманы, покуривая трубку. Прошелся по бульвару. У него был вид рабочего, вышедшего подышать свежим воздухом. С деланным безразличием он окидывал взором берег, окаймленный водорослями.

Трупа там не было. Малуан повернул обратно к бульвару и, поднимаясь по лестнице, нос к носу столкнулся с клоуном.

Как и утром, взгляды их скрестились. Наибольший испуг выражали глаза англичанина. Малуан заметил, что от холода у него посинел нос, а губы так трясутся, что даже дрожит сигарета. Если бы Малуан продолжал подниматься, то они задели бы друг друга.

Малуан смутился, словно его уличили во лжи, он тут же повернулся к морю и сделал вид, будто смотрит на него. Услышав удаляющиеся шаги, резко обернулся — человек из Лондона был уже далеко.

Кто же он? В лице его не было ничего жестокого. Напротив, он скорее походил на неприкаянного, болезненного простака.

И все же этот простак привез из Лондона чемодан денег и убил сообщника, чтобы не делиться с ним.

Покойный же… Кем он был — Малуан, по сути, понятия не имел. Видел он его ночью, да и то издалека. Знал лишь, что тот был одет в серое и выглядел чуть потолще другого. Вот и все!

Малуан прошел мимо единственного открытого на бульваре отеля «Ньюхевен», где постоянно останавливались приезжие торговцы. Клоун скрылся за казино, и Малуану не хотелось вновь встречаться с ним.

«У меня теперь есть пятьсот сорок тысяч франков», — сказал Малуан сам себе, не слишком уверенно, просто чтобы избавиться от угнетавшей его тревоги.

Он находился в ста метрах от мясной лавки, где его дочь выполняла обязанности прислуги. Не странно ли это? Поравнявшись с лавкой, он не увидел дочери — наверное, она была на кухне. Мадам Ленэ, восседая за кассой, кивнула ему.

— Тебе и в голову не придет, что я богаче тебя, — пробормотал Малуан.

Но почему же он чувствует себя не в своей тарелке?

Подумав, что аперитив поможет ему обрести бодрость духа, он зашел в кафе «Швейцария».

Время приближалось к полудню. Начали прибывать пассажиры на пароход, отбывающий в час дня. После второй рюмки Малуану вдруг захотелось подняться к себе в будку, и он вошел туда, сильно запыхавшись.

— Чего это тебя принесло? — удивился сменщик.

Малуан подозрительно поглядел на него. Он понимал, что не прав, но не мог с собой справиться.

— Тебе что, неприятно меня видеть?

— С чего ты это взял? — удивился сменщик.

— Так можно подумать.

Раздался звонок. Стрелочник открыл третий путь, а Малуан посмотрел на свой шкафчик. Он хотел было что-то сказать, рассеять неловкость, но на ум ничего не приходило. Впрочем, не следовало создавать впечатление, что он намерен сделать первый шаг. Почему это сменщик хранит молчание?

Малуан постоял две-три минуты посреди будки, делая вид, что следит за возвращающимся с моря траулером. Наконец вздохнул и ушел, ничего не сказав.

— Ну и пусть, — проворчал он, спускаясь по железной лестнице.

Двери «Мулен Руж» были открыты. Две женщины мыли пол, а хозяин — бывший парижский бармен — полировал зеркало особым составом.

Малуан вернулся домой. Усаживаясь за стол, раскрыл купленную по дороге газету.

— Ты ничего мне не расскажешь? — спросила жена.

— Рассказывать нечего.

Газета могла что-нибудь сообщить о чемодане или краже, совершенной в Англии, или о фальшивых деньгах.

При этой мысли Малуан нахмурился. А вдруг и впрямь банкноты фальшивые? С виду клоун не был похож на вора или мошенника. Но вот фальшивомонетчиком он мог оказаться.

— Что с тобой? — спросила жена.

Он едва сдержался, чтобы не нагрубить. «Что с ним! А если деньги и впрямь фальшивые?»

— Ты больше не хочешь есть?

— Нет!

Только бы она не вздумала досаждать ему расспросами! Сидеть дома он больше не мог. Но куда пойти?

Найдут ли по крайней мере труп? Скоро стемнеет, а значит, все отсрочится до завтра. Кто знает? Утопленник мог зацепиться за старые тросы, их много на дне гавани, и тогда вообще нечего ожидать: его могут выловить через месяц или вообще никогда не выловить.

— Почему Эрнеста нет дома? — раздраженно спросил он жену.

— Ты разве забыл, что сегодня сын обедает у тетки?

Малуан снова отправился в город. Уже в половине четвертого зажглись огни витрин и уличные фонари. У морского вокзала засветилась и его будка.

Бесцельно побродив по улицам, он наконец устроился в уголке кафе «Швейцария», где по крайней мере можно было послушать магнитофонные записи.

В противоположном углу сидела нарядно одетая Камелия, с лисой вокруг шеи. Камелия подала знак, и он чуть было не предложил ей пойти с ним. Но его остановила мысль, что в кармане у него не более двадцати франков.

Как узнать — фальшивые или настоящие деньги лежат в чемодане? Предъявить ассигнацию в банк он не мог. Если бы только газеты…

Он стал просматривать только что полученные парижские газеты и какое-то время сидел тихо в своем углу, в тепле, слушая музыку. За соседним столиком играли в домино. Его стало клонить ко сну.

Открылась дверь. И до этого момента она открывалась раз двадцать, но тут он вдруг резко поднял голову и увидел клоуна. Тот вошел и присел за один из столиков, всего метрах в трех от Малуана. Англичанин его не видел. Когда к нему подошел официант, он сказал:

— Рюмку коньяка.

Клоун мог в любую минуту повернуть голову и заметить Малуана. Но этому помешала Камелия. Она решительно подсела к англичанину и спросила:

— Где твой приятель? Он назначил мне свидание на четыре, а сейчас уже около пяти.

Малуан выжидал. Он боялся того, что должно произойти. Ему казалось, что все обязательно закончится каким-то взрывом.

Человек из Лондона, отвернувшись от Камелии, увидел стрелочника, и в глазах его отразился ужас.

— Не знаю, — торопливо ответил он Камелии. — Думаю, он уехал в Париж.

Говорил клоун с акцентом. Говорил медленно, не спуская глаз с Малуана. Камелия тронула его за руку, чтобы заставить повернуться к ней.

— Что ему там делать, в Париже?

Клоун как-то неестественно улыбнулся.

— А я почем знаю? Тедди меня не посвящал во все свои дела.

Малуан сделал еще одно открытие: у этого человека либо испорчены зубы, либо они пожелтели от табака.

— Официант! — позвал клоун.

— Ты уверен, что Тедди нет в Дьепе? — настойчиво расспрашивала Камелия.

Можно было подумать, что Камелия заподозрила что-то недоброе. Она смотрела на англичанина недоверчиво.

К их столику подошел официант:

— Пять с половиной франков, считая рюмку мадам.

Англичанин уплатил, не глядя на стрелочника, и вышел через другую дверь, чтобы не поворачиваться к нему лицом. Оставшись одна, Камелия попудрилась, подкрасила губы и, в свою очередь, подозвала официанта:

— Жозеф, если меня будут спрашивать, скажи, что я не могла больше ждать… Вечером меня можно будет застать в «Мулен Руж».

…Когда мужчина в бежевом плаще вошел в отель «Ньюхевен», хозяйка, гордо восседавшая за конторкой в глубине холла, повернулась к окошку в буфетную:

— Жермен, подайте прибор месье Брауна.

И она обратилась с улыбкой к Брауну, который вешал плащ:

— Хорошо прогулялись? Мне кажется, что вы недостаточно тепло одеты для этого времени года. Здесь, в Дьепе, ветры сырые.

Он в ответ лишь улыбнулся, точнее, сделал вид, что улыбается, и направился к бару.

— Жермен! — снова позвала хозяйка. — Месье Браун ожидает вас в баре.

Хозяйка отеля, полная веселая женщина, всегда была очень любезна.

— Виски, месье Браун? — спросил Жермен, держа в руках бутылку.

Человек из Лондона сел в кожаное кресло, и было совершенно ясно, что ему нечем себя занять. Он бездумно смотрел прямо перед собой, а если и думал о чем-либо, то догадаться об этом по его лицу было нельзя.

Хозяйка отеля считала, что внешность у него изысканная, во-первых, потому, что он высокий и худой, а во-вторых, — иностранец очень серьезен.

— Собираетесь долго погостить у нас, месье Браун?

— Не знаю. Возможно.

— Если вам захочется заказать какое-нибудь особое блюдо, не стесняйтесь, пожалуйста. Зимой у мужа есть время.

Он кивнул.

— В котором часу вы привыкли вставать? Завтрак вам будут подавать в постель.

Он любезно улыбнулся, допил виски, со вздохом поднялся с кресла и поволок свое длинное тело по холлу. В салоне снова как бы сложился вдвое — опустившись уже в другое кресло.

— Жермен, зажгите свет! — попросила хозяйка.

Браун по-прежнему с грустным видом смотрел прямо перед собой, а когда он в одиночестве уселся за столик неподалеку от двух коммивояжеров, то никому бы и в голову не пришло, что в кармане у него остался только один фунт стерлингов.

…А в это время Малуан, сидя дома за ужином, даже не заметил, что его сынишка облокотился на стол.

— Сдается мне, что ты заболел гриппом, — заметила жена.

— У тебя одни глупости на уме, — ответил он. Малуан взял свой бидончик с кофе, бутерброды и, поцеловав жену и сына, надел фуражку.

Мадам Малуан была бы крайне удивлена, если бы ей сказали, что ее мужу страшно. И самое главное, что он боится темноты!

Спуск с косогора до набережной не был освещен. Малуан шел вниз с такой скоростью, что чуть было не упал. В то же время он думал, что мысль жены о гриппе не так уж и плоха. Пусть у него будет грипп, тогда на неделю дадут отпуск!

Огни набережной отражались в водах гавани, и было видно, как Батист направляет свою «Божью благодать» к причалам, заменяя удочки и верши.

— Привет, Малуан!

Голос доносился из сырой мглы, где дрожал огонек ялика, и свет этот казался далеким, хотя был совсем рядом.

— Привет, Батист!

Может, Малуан чувствовал бы себя лучше, если бы ему удалось выспаться? Проходя мимо, он заглянул в кафе «Швейцария», но англичанина там не было. К себе в будку он поднялся мрачнее тучи, опоздав на две минуты. Малуан занял свой пост, не обмолвившись и словом со стрелочником, которого сменил.

Светились огни «Мулен Руж». Туда уже подходили музыканты. Малуан присел у печки и взглянул на пульт.

III

Когда утром, после смены, волоча ноги, Малуан вошел на кухню, жена, едва взглянув на него, воскликнула:

— Ну, теперь-то ты видишь, что у тебя грипп? Так кто же был прав?

Она вовсе не была права. Никакого гриппа у него нет. Но видно, и впрямь у него больной вид, раз жена это заметила. Правда, у нее была особая способность чуять, когда дела не клеятся, особенно если речь шла о чем-нибудь грязном или постыдном, или о денежных затруднениях. Она первой замечала прыщик у кого-нибудь на лице или разоблачала обман Эрнеста.

— Много не ешь! Сейчас приготовлю тебе грог.

Обычно, возвращаясь с дежурства, он ел мясо с разогретым картофелем, но сегодня даже не присел к столу и, метнув злой взгляд на жену, направился к лестнице в спальню.

Никогда до сих пор он не испытывал после службы такой усталости. Все тело ныло, голова болела. А главное, его мутило, как после сильной попойки.

— Оставь меня в покое! — крикнул он жене, которая направилась было за ним наверх.

Он не хотел видеть, как она станет сновать вокруг постели, надоедая советами.

— Ты не станешь пить грог?

В ответ он захлопнул дверь. В ушах отдавалась сирена, ревущая в тумане. В комнате было холодно. Он швырнул один ботинок налево, другой направо, бросил на спинку стула брюки и, оставшись в одной рубашке, уставился на ноги.

Неужто его вновь будут одолевать думы? Разве недостаточно всей прошлой ночи? Крадучись, будто собираясь сделать что-то дурное, он босиком подошел к окну и рывком распахнул его, так что заскрипели рамы.

На улице был туман, и однако, присмотревшись, Малуан различил метрах в пятидесяти от дома фигуру человека.

Он был доволен тем, что напугал этого человека. Конечно, напугал, иначе для чего нужно было так резко распахивать окно да еще высовываться. Малуан был уверен, что после этого англичанин кубарем скатится с откоса и возвратится в город.

Малуан лег в постель, разговаривая сам с собой, как это делал обычно в будке:

— Я должен непременно уснуть, иначе больше не выдержу!

Какую ночь он сегодня провел! А ведь ничего ужасного не произошло, ничего, заслуживающего внимания. Предыдущая ночь была в тысячу раз драматичнее, ведь в нескольких метрах от него был убит человек.

Может, это связано с тем, что теперь он знал убийцу? Нет, конечно, он с ним не разговаривал, не знал ни имени, ни профессии, ни причины, по которой тот пошел на убийство. Но теперь лицо этого человека изучено им лучше, чем лицо шурина, которого он видит ежемесячно на протяжении последних пятнадцати лет.

До полуночи набережная оставалась безлюдной, и прибытие судна из Ньюхевена прошло как обычно. Вначале ночь была светлой, но затем туман стал заволакивать воду, медленно пополз вверх, окутал весь город.

Оставшись без дела, Малуан так набил углем печку, что она раскалилась докрасна. Пришлось отворить окно. Он часто это делал, ибо при закрытых окнах Малуану казалось, что он оглох, когда же рама открывалась, он различал и опознавал любые звуки в порту. Даже не прислушиваясь, говорил себе: «Вот из порта выходит «Франсетта». Неплохая погодка для забрасывания сетей!»

Или же: «Вот и вернулся на своей машине месье Бабю».

Впрочем, он в лицо не знал судовладельца Бабю, который часто уезжал в Гавр и возвращался на своей машине. Дом его был неподалеку от морского вокзала, и Малуан часто слышал шум подъезжавшего автомобиля.

Сейчас с кормы английского судна сгружали соленую рыбу. Но даже скрип лебедки не мешал Малуану различать другие, более слабые и удаленные звуки. Около часу ночи он услышал плеск воды в той стороне гавани, где Батист обычно причаливал свой ялик.

Он сразу все понял. Только спрашивал себя: находится ли англичанин на борту один или вместе с Батистом? Когда же в еще прозрачном тумане ялик показался посреди гавани, стало ясно, что в нем находится только англичанин.

Он не был моряком, так как не мог справиться с кормовым веслом. Поскольку на ялике было лишь одно обычное весло, то англичанину приходилось трудновато, тем более что он старался не шуметь. Клоун загребал то слева, то справа, и, несмотря на все предосторожности, весло всякий раз задевало за борт. Ялик вихлял из стороны в сторону. Странное зрелище представлял в тумане человек в мягкой шляпе, пытавшийся управлять неказистым суденышком.

Сперва Малуан с любопытством наблюдал за ним, потом, словно одержимый, уже не мог оторвать глаз от ялика, уже ничего другого не видя и не слыша… В сгущавшемся тумане, когда и ялик и человек казались каким-то маревом, Малуан продолжал все видеть, но явственнее всего, во всех деталях, представлял себе лицо англичанина.

Он не смог бы с такой же точностью припомнить черты шурина или даже собственной жены, ничего не упустив, без всякого искажения.

Ялик приближался рывками, и Малуан был уверен, что остроносый человек смотрит сейчас на воду своими печальными глазами. Когда фигура клоуна распрямлялась, Малуан знал, что тот приподнимается, чтобы разглядеть его будку, которая на фоне темного неба была похожа на венецианский фонарь.

Ялик подошел к месту, куда упал чемодан. Вынув весло из воды, человек встал на ноги, но движения его были такими неловкими и неуверенными, что ялик все время покачивался.

Малуан угадывал каждый жест: вот англичанин распутывает линь, вот о борт стукает дрек, потом падает в воду.

Над причалами прокатился первый сигнал сирены, и спустя десять минут туман поглотил все вокруг. Теперь Малуан мог бы заняться чем-то другим, почитать газету или подремать у огня.

Но он остался у окна, сдерживая дыхание, чтобы не упустить ни звука. Он недовольно хмурился, когда скрип лебедки заглушал плеск воды. По прямой линии человек из Лондона находился от него примерно в пятнадцати метрах.

Англичанин явно ничего не знал о ритме отливов и приливов и, вероятно, не думал о том, что отлив медленно уносит его в открытое море.

Короткими взмахами он погружал дрек в воду, но, оглядываясь, замечал, что ялик отходит от выбранного места. Батист, Малуан или любой другой моряк сумели бы удержать ялик на месте, одной рукой подгребая кормовым веслом, а другой — орудуя дреком.

Туман был бел и холоден, как лед, и казалось, что он так же тверд. Несколько раз Малуан с трудом сдерживал кашель. А если б не сдержал? Человек поднял бы голову — ведь в тумане звуки кажутся ближе, чем в обычных условиях. Он мог бы упустить линь или потерять дрек. Кто знает? В своем состоянии панического страха он мог бы уронить весло в воду, и тогда бы его стало относить к причалам.

Хватило бы у него духу закричать?

Стоять на ногах англичанин боялся, так как мог потерять равновесие. В сидячем же положении он был скован в движениях.

Малуан с яростью повернул рычаг, открывая путь веренице вагонов, и повернулся к окну.

Ни на один миг он не вспомнил об убитом, который его не интересовал. Малуан ведь даже не разглядел его! Заметил только пальто, шляпу.

Впрочем, мертвому, поскольку он мертв, не нужен чемодан.

А вот клоуну он чертовски необходим! До невероятности! Ведь только минувшей ночью он совершил преступление на этом самом месте. Ему неизвестно, найдено ли тело, были или нет свидетели, не рассказали ли они об этом.

Трудно предположить, что такие мысли не приходят ему в голову. Но, вместо того чтобы с первым же поездом или судном покинуть Дьеп, он пытается найти чемодан. И при этом у него вид отчаявшегося человека. У него был такой вид уже утром, когда он с завистью смотрел на ялик Батиста, пересекавший гавань.

Малуан предвидел, что англичанин вернется, но сейчас ему стало жутко при виде того упорства, с каким продолжал англичанин свои поиски в этой влажной мгле. Умел ли он хотя бы плавать?

Вот как они ему нужны, эти деньги!

Малуан мог бы просто посмеяться над чудаком. Ведь деньги-то лежат в его шкафчике. Но ему было, однако же, далеко не весело, когда он слышал, как клоун шарит дреком по дну. Что же будет, если вместо чемодана он вытащит труп?

А что, если у него просто нет денег, чтобы уехать из Дьейа?

Или, может, эти деньги предназначались кому-нибудь другому?

В эту ночь Малуан впервые забыл о своей трубке. Со стороны «Мулен Руж» приближались голоса, он узнал Камелию. Двери закрывались. С грохотом опустилась металлическая штора. Последним прошел официант, который жил по ту сторону гавани, неподалеку от Малуана.

Часами слушать, как человек скребет дно моря! Да еще знать, что все это без толку, что он ничегошеньки не найдет! Представлять его опустошенный, отчаявшийся, затравленный взгляд! Нервы Малуана стали сдавать.

Он мог бы, конечно, сказать себе, что лично для него все идет к лучшему. Но нет! Странный человек в ялике не позволял ему это сделать.

Малуан вынул из кармана ключ, открыл шкафчик и вытащил на стол чемодан. Чемодан просох, но сохранились следы воды, напоминавшие контуры географической карты. Желтоватые пятна виднелись и на банкнотах. А за окном по-прежнему раздавался всплеск воды.

Стоило только крикнуть: «Эй, человек!.. Лови!»

Не бросить ли пачку денег, чтобы тот мог совершить задуманное?

«Нет, это невозможно», — вздохнул Малуан, запирая чемодан в шкафчик и чуть было не оставив ключ на столе. Заметив это, он побледнел, ибо понял, что теперь находится во власти случая. Ведь ключ мог найти сменщик. И решить: «Может, у Малуана водка лучше моей…»

Ведь и ему самому доводилось прикладываться к бутылке товарища, а потом добавлять туда воду.

Подумав о воде, Малуан представил себе покрасневшие от холода руки человека, возившегося в гавани.

Англичанин не был приучен к тяжелой работе, несмотря на силу, с какой он наносил удары кулаком.

Может, он уже из Лондона прибыл с мыслью потопить товарища? Не поссорились ли они за выпивкой в «Мулен Руж»?

Больше всего действовал на нервы звук погружавшегося в воду дрека, который повторялся каждые две-три минуты. Уже сотни раз раздавался все тот же всплеск! И в довершение всего регулярно ревела сирена, и этот звук был такой мощности, что мог бы раздавить весь город, по сравнению с ним скрип лебедки казался просто нежной музыкой.

В четыре часа утра Малуан с радостью отдал бы половину банкнотов, лишь бы увидеть, что ялик отошел. И все же, когда в четверть пятого услышал всплеск воды от весла и понял, что «Божья благодать» пересекает гавань, он ощутил пустоту, его охватило беспокойство.

Разглядеть ялик ему не удалось. Даже корпус английского судна был едва различим в тумане. Только звуки помогали разбираться в том, что происходит: сперва раздался звон цепи, когда человек причалил суденышко, затем его шаги по набережной, по железнодорожному мосту, снова по набережной.

Малуан сказал:

— Подходит!

Чтобы вернуться в город, англичанин должен свернуть за угол кафе «Швейцария», и тогда звук его шагов станет слабее. Но звук становился сильнее и наконец замер. Человек подошел к подножию башни.

Из предосторожности Малуан присел. В освещенной будке четко вырисовывался его силуэт, в него можно было легко попасть из револьвера.

Едва он приеел к столу, покрытому рваным листом промокательной бумаги, как дрогнула лестница. Кто-то поднялся на первую ступеньку.

Малуан затаил дыхание. Оружия у него не было. А если бы и было, то ни за что на свете он не стал бы стрелять в человека из Лондона. Почему — он и сам не смог бы сказать.

«Если клоун не поднимется, пожертвую пятьсот франков на часовню», — решил Малуан.

Часовня стояла на вершине скалы, неподалеку от его дома, и жены моряков ходили туда молиться, когда суда не возвращались в порт.

«Пожертвую, как только обменяю банкноты», — поправил он себя, подумав, что ему не удастся изъять пятьсот франков из денег, предназначенных на домашние расходы, не возбудив подозрения жены.

Англичанин, видно, колебался. И это было естественно. Возможно, ему сказали, что стрелочник, которого он трижды встретил в течение дня, работает в ночную смену. Может, он и сам выследил Малуана?

Не догадывался ли клоун, что чемодан уже достали из воды?

Итак, двое находились совсем близко друг от друга, их одолевали мысли об одном и том же, но ни один не знал, что известно другому.

«Если он поднимется, я отдам ему чемодан».

Англичанин поднялся еще на две ступеньки.

«Какую-то часть он мне выделит за труды…»

Малуану хотелось закричать. А ведь он был сильным мужчиной. Не раз ему доводилось вступать в драки в кафе.

Самое ужасное было то, что он неизменно представлял себе худое и мрачное лицо клоуна, которое с минуты на минуту могло появиться в двери.

Но нет! Клоун отпустил перила. Пошел прочь. Гравий скрипел под его подошвами. Может, ему было еще страшнее, чем Малуану? Или его напугал звонок, известивший о приближении вагонов?

Стрелочник нарочито громко перевел рычаги и различил далекий звук соединившихся рельсов с таким удовольствием, какого еще никогда не испытывал.

Зажглись огни в бистро на рыбном рынке. Ночь близилась к концу. Еще самое большее час темноты, один час, в течение которого Малуан не будет знать, что делает тот, другой: клоун исчез, растворился в тумане, который становился все более непроницаемым. Доносились лишь привычные шумы порта и города.

Оставалось убить время, слушая, как входят в порт два траулера, которые двигались очень медленно, вслепую, под оглушительный вой всех своих сирен. Когда траулеры оказались между причалами, стали слышны даже голоса впередсмотрящих, стоявших у форштевней.

Малуан набил первую за смену трубку и налил себе рюмку водки из бутылки сменщика, который позабыл ее на столе, там, где Малуан чуть было не оставил свой ключ.

Занимался день. Теперь все пойдет заведенным порядком: послышатся звуки рыночного колокола, стук запряженных лошадьми карет, рокот грузовиков, характерный скрип плетеных корзин, наполненных рыбой, голоса людей, шлепанье мокрой рыбы, падающей плашмя на плиты пола.

Малуан открыл путь вагонам со свежим уловом. Когда он в последний раз подбросил уголь в печку, уже рассвело. Но видимость не стала лучше, чем ночью.

Автомашины шли с зажженными фарами. Появились огни в домах, все в тех же домах, где одни и те же люди рано вставали.

— Все в порядке? — спросил сменщик, открывая дверь.

— В порядке! — ответил Малуан, позабыв, что накануне они поссорились.

Он посмотрел на свой шкафчик, убедился, что ключ у него в кармане, и стал спускаться по лестнице, железные перила которой были покрыты инеем.

Едва он минул морской вокзал, как заметил у края тротуара клоуна. Плащ его был мокрым, шляпа потеряла форму. Человек стоял, засунув в карманы руки, и смотрел на него. Клоун его ждал. Казалось, вот-вот он шагнет навстречу и заговорит.

Малуан не убежал бы. Не сделал бы ни одного жеста, чтобы защитить себя. Он заранее принял решение — все выслушать и поступить так, как ему скажет англичанин. Он вернулся бы в будку за чемоданом.

Но человек из Лондона не сделал такого шага, не заговорил; его глаза лихорадочно блестели, рот скорбно скривился, он лишь смотрел, как стрелочник проходит мимо.

Малуан споткнулся, шаги его были неуверенными. Он ждал удара или нападения. Он даже почувствовал облегчение, услыхав за собой шаги англичанина.

На остановке такси стояли водители. По тротуару шел полицейский. Малуану ничего нельзя было сделать! Он был в безопасности.

Только почувствовав под ногами рыбьи внутренности, Малуан догадался, что пересекает рынок, но вокруг себя он ничего не видел — и не только из-за густого тумана. Он был поглощен одной мыслью: клоун его преследует.

…Он пришел в себя лишь тогда, когда услышал голос жены:

— Ну, теперь-то ты видишь, что заболел гриппом!

Раз уж речь идет о гриппе, то это целиком ее сфера — повод для того, чтобы варить отвары, принимать еще более грустный вид. Малуан был разбит, опустошен, подавлен, и все же ему нужно было все обдумать.

Но не так, как это делала жена, которая могла в течение трех дней обсуждать покупку кастрюли или бесконечно муссировать вопрос о том, брать ли Эрнесту уроки игры на скрипке, о чем уже больше года говорили и в его семье, и в доме шурина.

Все обдумать! Не исключено, что англичанин бродит возле дома. Ему известно, что Малуан все знает.

Слишком поздно относить чемодан в полицию. Но даже если и не было бы поздно, Малуан решился бы на такой шаг лишь скрепя сердце.

Что произойдет, если англичанин останется в Дьепе? Будет ли и впредь высовывать свою клоунскую голову из-за каждого угла?

Малуан встал с кровати и отворил окно так же резко, как в первый раз, но никого не увидел, кроме жены Батиста, разносившей по домам рыбу, да еще своей жены, которая, поторговавшись, купила сельдь. Опять сельдь!

Он немного поспал. Теперь за пеленой тумана угадывался желтоватый диск солнца.

Накануне в это время Малуан, против обыкновения, был на улице. И может потому, что это не было привычным, он сохранил приятное воспоминание от своего бесцельного шатания, особенно от стаканчиков, пропущенных в «Швейцарии» — лучшем кафе города, а не в какой-то забегаловке.

Легче думать вне четырех стен, среди шума толпы, находясь в движении. Мелочи не заслоняют главного. Он стал одеваться, и тут на шум, как и следовало ожидать, прибежала жена.

— Надеюсь, ты не собираешься выходить на улицу?

Очень хотелось бы избежать сцены, но…

— Оставь меня в покое!

— Потом вернешься и начнешь жаловаться, что заболел! А ухаживать за тобой придется мне…

Не чудно ли получается, живешь с женщиной двадцать два года, имеешь от нее детей, делишь с ней заработок, а по сути дела — чужой она тебе человек! И виновата во всем она — ничего не понимает и вечно хнычет. Она даже и мысли не допускает, что в дни, когда он ходит играть на бильярде, он имеет право вернуться навеселе. Никогда жена не спросит — кто выиграл? Более того, она одна не знает, что он лучший игрок Дьепа!

— Уверяю тебя, Луи…

— Заткнись!

Она спокойно выслушала грубость, раньше от такого слова могла проплакать три дня подряд.

— За семью отвечаю только я, не так ли? — Он смотрел ей прямо в глаза. — Это я работаю! И деньги на жратву тоже я приношу! А если завтра я скажу, что мы богаты? Что тогда? Если завтра я покажу тебе сотни тысяч?

Он вызывал ее на бой. А она отступила, не потому, что была потрясена, а просто хотела прекратить ссору. Но он уже не мог остановиться.

— Может, я на такое не способен? Не так ли ты думаешь? У нас ведь только твой шурин умник, потому что служит в банке. Погоди же! Именно ему я вручу деньги, чтобы он открыл мне счет.

Тут ему полегчало. Он надел свой лучший костюм из толстого синего сукна, какой обычно рыбаки носят по воскресеньям.

— Ты забыл носовой платок, — сказала жена.

— Я ничего не забываю, заруби себе на носу!

Улицы еще не существовало, лишь перед домом был выложен пятачок тротуара. Он обходил лужи, чтобы не запачкать начищенные ботинки. На вершине откоса Малуану встретился Эрнест, который возвращался из школы. Малуан поцеловал сына в холодную щеку.

— Поторопись! Мама тебя ждет.

Наконец он спустился к гавани, убеждая себя, что нужно хорошенько подумать. Время от времени он оглядывался, удивляясь, почему нигде не видно того человека.

IV

Было примерно половина пятого — огни уже давно зажглись, — когда Малуан увидел англичанина, выходящего из почтового отделения. Малуан ускорил шаги, чтобы следовать за клоуном на расстоянии, и оба пошли вдоль витрин.

Что делал этот человек весь день? Спал? Бродил вокруг гавани? Вряд ли, ведь Малуан там прохаживался взад и вперед и наверняка встретился бы с ним.

Англичанин шел быстро. Было холодно. По-прежнему царил туман, и в конце причала продолжала реветь сирена.

У антикварной лавки он свернул вправо. Дальше идти было некуда — короткий переулок вел к дамбе, неподалеку от отеля «Ньюхевен». Над входом в отель два шара из матового стекла светились в тумане, словно две луны. Слева, из абсолютного мрака, доносилось дыхание моря.

Чувствовал ли англичанин, что за ним следуют? Он ни разу не обернулся, хотя и ускорил шаги, — возможно, просто хотел побыстрее дойти до места.

Широкий вестибюль отеля был обставлен стульями, креслами, вешалками. Далее, еще расширяясь, он переходил в холл, где с левой стороны помещалась конторка, а с правой — американский бар.

В плетеном кресле сидел мужчина с мягкой шляпой на коленях. Он смотрел перед собой с таким терпеливым видом, что казалось, будто он едет в электричке и ждет остановки. А видел перед собой лишь освещенный вестибюль, за которым стеной вставала сырая ночь.

Человек этот заметил, как из темноты вынырнула фигура в светлом плаще. Хозяйка, занятая каким-то счетом, со своего места ничего не могла увидеть, но у нее была способность узнавать людей по походке.

— А вот и месье Браун, — сказала она, улыбаясь.

Когда Браун дошел до середины вестибюля, на тротуаре появился едва различимый силуэт, несколько мгновений он мерцал в тумане, потом исчез. То был Малуан.

Человек из Лондона не знал, что его ждут, и шел, потупив взгляд. Он поднял голову, когда находился в трех шагах от плетеного кресла. Нос его сморщился, губы сложились в гримасу, которую он пытался выдать за улыбку, а вновь прибывший встал и, протянув руку, произнес по-английски:

— Рад встретиться с вами, мистер Браун.

Сам ли Браун протянул в ответ руку или же посетитель схватил ее? Во всяком случае, он так долго и крепко пожимал ее, словно и вовсе не хотел отпускать.

Предупредительная хозяйка отеля объяснила:

— Ваш друг появился, как только вы ушли. Но при таком тумане он предпочел не разыскивать вас в городе, а подождать.

Повернув к ней голову, Браун снова попытался изобразить улыбку.

— Хотите, я зажгу свет в салоне?

Это была комната с большими окнами слева от вестибюля, напротив столовой, находившейся справа. Нажимая кнопки на пульте, хозяйка осветила салон, серый и тоскливый, как приемная дантиста, с такими же журналами на столе. Не теряя времени, хозяйка открыла окошко в кухню.

— Жермен! Узнайте, что господа намерены пить.

Посетитель наконец отпустил руку Брауна.

— Виски, месье Браун? — подскочил Жермен. — А вам, месье?

— Прекрасно! Два виски.

Они вошли в салон, Браун снял плащ, а его спутник опустился в кресло, положив ногу на ногу.

— Вы удивлены встречей со мной, мистер Браун?

Они были примерно одного возраста, но человек с мягкой шляпой держался очень уверенно.

Жермен подал виски. Собеседники не закрыли двери салона — так им будет спокойно, если не говорить слишком громко.

Наступление начал посетитель:

— Я солгу, если скажу, что не предполагал найти вас в Дьепе. У вас уже просто стало манией совершать поездки на континент.

Браун молчал, видно было, что он не расположен к разговору. Он печально смотрел на собеседника, сжимая руки на коленях.

— Кстати, вы должны были встретить здесь своего приятеля Тедди? Нет? Вы разминулись? А меж тем его видели в Дьепе в момент вашего прибытия сюда.

Через застекленную дверь виднелась хозяйка, которая писала счета для обоих приезжих и с любопытством поглядывала в их сторону.

— У вас утомленный вид, мистер Браун. Болеете? Как всегда, мучает печень?

Браун вздохнул, переложив левую ногу на правую, и снова сцепил руки на коленях.

Приезжий продолжал:

— Знаете, было очень трудно убедить старика Митчела, чтобы он не ехал вместе со мной.

Браун не шелохнулся, оставаясь все таким же мрачным, безучастным. И тогда выведенный из себя собеседник поднялся, дважды обошел салон и, проходя за спиной Брауна, положил ему руки на плечи.

— Давайте играть в открытую, мистер Браун!

Тут Браун вздрогнул, но позы не изменил.

Посетитель сел и уже менее развязно, скорее сердечно, сказал:

— Старика Митчела вы знаете не хуже, чем я. Ведь пятнадцать лет назад он уже был владельцем «Палладиума», когда вы только начали выступать в мюзик-холле, и, если память мне не изменяет, он не раз подписывал с вами контракты… Прекрасный зрительный зал! Особенно великолепен фасад дома из огромных серых камней… Вы его себе хорошо представляете, не так ли? Освещенный тротуар, у подъезда выстраивается вереница автомашин, дежурят два полицейских, швейцар, курьеры… И над огромной дверью светится анонс представления! Ослепительно сверкают буквы, так ослепительно, что позади них все кажется черным-черно… К примеру, стена, точнее, вся часть фасада над антресолями.

Браун зажег сигарету и снова положил руки на колени.

— Вам известен и рабочий кабинет Митчела, не так ли? На самом верху, под крышей, на уровне карниза, нависшего над залом. Митчел ни за что не хотел перевести свой кабинет в другое место, хотя артистам не слишком нравилось подниматься по железной лестнице чуть ли не шесть или семь этажей…

Хозяйка отдавала Жермену распоряжения, и тот начал сервировать столы в столовой. Появившись на пороге салона, он спросил:

— Господа будут есть вместе?

— Конечно! — ответил вновь прибывший.

Браун промолчал.

— И, наконец, вам известно, мистер Браун, что в субботу на той неделе Митчел решил продать свое заведение одной из кинокомпаний. Об этом писала вся пресса, умильно сожалея, что старого мюзик-холла не станет. Вам, очевидно, также известно, что продажа состоялась около трех часов дня в кабинете Митчела и покупатели тут же передали ему задаток в пятьсот тысяч фунтов. Говорят, что Митчел пошел на это лишь для того, чтобы дать приданое дочери. Но нас это не касается. Займемся событиями субботнего дня и вечера. Банкноты заперты в сейф Митчела, так как банки уже закрыты. Заканчивается утреннее представление, и, как обычно, Митчел даже не выходит обедать из здания театра, закусив бутербродами в своем баре. Вы знаете этот бар? Тот, что на первом этаже, с окнами, находящимися позади светящихся букв анонса. Одно из этих окон всегда приоткрыто, чтобы дать выход табачному дыму. В восемь часов вечера деньги все еще находятся в сейфе. В половине девятого Митчел забирает из кассы дневную выручку и приносит ее к себе в кабинет. На ведущей в кабинет железной лестнице всегда находится служащий, который обязан никого не пускать. В нескольких метрах от кабинета, на карнизе, Митчел устроил маленькую площадку, откуда одновременно видны и зал и сцена…

Браун покорно слушал.

— Я почти закончил. Но сейчас слушайте внимательно: Митчел уходит из кабинета и проводит точно двенадцать минут на карнизе зрительного зала. Когда он возвращается к себе, сейф пуст. Никто не спускался и не поднимался по лестнице. Охранник в этом уверен. Но чуть позже я узнаю, что старина Браун выпил в баре стакан пива. Улавливаете? Попасть туда можно только с фасада, то есть поднимаясь вертикально по стене, используя швы между камнями. На мой взгляд, только один человек способен на такой акробатический номер. А теперь перехожу к своей миссии…

Шумные возгласы свидетельствуют о прибытии приезжих торговцев, которые устраиваются в баре, не заходя в салон. Браун по-прежнему безучастен к тому, что происходит вокруг.

— Папаша Митчел неплохой человек. Люди говорят — за тридцать лет, что он нанимал артистов, сначала в провинции, а потом в Лондоне, он сколотил целое состояние. Могу поклясться, что это не так, что полученные им пятьсот тысяч почти все, чем он располагает, чтобы дать приданое дочери и скромно дожить до конца своих дней. Он пригласил меня к себе в кабинет и сказал, что и не думает о наказании вора, но во что бы то ни стало хочет вернуть свои деньги, хотя бы часть их. Понятно?

У Брауна, вероятно, пересохло в горле — он отпил глоток виски, подержал его во рту и проглотил.

— Мы находимся во Франции, это облегчает вам дело. Митчел удовлетворится пятьюстами тысячами фунтов и готов пожертвовать выручкой от обоих субботних сеансов.

Наступило молчание. Доносились удары шаров — бильярдная располагалась рядом с баром, но ни стола, ни игроков не было видно. В общей звуковой атмосфере сирена с причала была как бы смутным и тягостным фоном.

— И знаете, мистер Браун, что ответил бедняге Митчелу я, инспектор Молиссон? Вот что я сказал: «Попытаюсь встретиться с феноменом, которого мы в Скотленд-Ярде зовем Невезучим. Он самый ловкий человек из всех живущих на земле, он не впервые разгуливает по стенам с такой же легкостью, как муха. В первый раз ему пришлось бросить свою добычу и удрать по крышам. Во второй на него напали на улице, когда он возвращался домой, а в третий — украденные ценности оказались фальшивыми». И потом я добавил: «Если я застану его дома в Ньюхевене, в обществе его маленькой и такой милой жены, матери двух ребят, переговоры будут легкими, ведь по сути Невезучий и мухи не обидит. Но если до того, как я пожму ему руку, он успеет встретиться с неким Тедди, то все станет намного труднее». Кстати, вы видели Тедди?

Браун обжег себе пальцы окурком сигареты…

— Сколько, вы сказали, там было денег? — спросил он.

Инспектор Молиссон постучал по столу, чтобы ему поднесли еще виски.

— Всего более пятисот тысяч фунтов.

— Вы, конечно, побывали в моем номере?

— Я попросил хозяйку дать мне соседнюю комнату, рассказав, как мы дружны. Сдается, дверь вашего номера не так уж хорошо закрывается.

— И вы побывали у меня дома в Ньюхевене?

— Ваша жена угостила меня чаем. Сама она в это время купала ребятишек. Старший — настоящий крепыш для своего возраста.

— Что она вам сказала?

— Что ваши хозяева снова послали вас в Амстердам. Не очень-то хорошо обманывать жену. Кстати, на буфете лежал счет за газ. Заметив мой взгляд, ваша супруга покраснела и опустила счет в ящик.

Браун осушил до дна вторую рюмку виски и встал.

— Что мне сказать старине Митчелу? — настаивал инспектор. — Я обещал позвонить ему сегодня вечером. Только на таком условии он согласился не приезжать сюда лично. Представьте, он во что бы то ни стало хотел вас видеть, чтобы убедить. А ему ведь уже минуло семьдесят два.

— Я могу подняться к себе в номер? — спросил Браун.

Не отвечая, инспектор тоже встал, вплотную подошел к собеседнику и быстрыми движениями прощупал карманы Брауна, чтобы убедиться, что он безоружен.

— Я жду вас в холле.

Браун оставил в кресле салона плащ и прошел мимо улыбнувшейся ему хозяйки.

— Когда будете ужинать, месье Браун? Мой муж приготовил для вас и вашего друга вкусную камбалу по-дьепски.

По лестнице Браун поднимался обычным шагом. Инспектор, оглядываясь с видом человека, любующегося обстановкой, тихо спросил хозяйку:

— Вы уверены, что второго выхода нет?

Он нахмурил брови, поднял голову к потолку и со злостью посмотрел на шумевших игроков в бильярдной.

— Из-за этих игроков ничего не слышно, — неожиданно проговорил он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я…

Хозяйка в свою очередь подняла голову.

— Смотрите, кто-то ходит по террасе…

Вот о чем она забыла сказать: над столовой и холлом находилась открытая терраса, куда выходили окна номеров! Инспектор бросился на улицу, увидел тощую фигуру, летящую с высоты четырех метров, которая тут же встала на ноги и метнулась вдоль домов.

Преследование было бесполезно. Постояв на краю тротуара, Молиссон набил трубку, вернулся в гостиницу и сказал хозяйке:

— Я буду ужинать.

— А месье Браун?

— Сегодня, наверное, он ужинать не будет.

В конце вокзальной набережной, над плохо освещенным служебным помещением, была вывеска «Специальный комиссариат». Инспектор встретился там со своим французским коллегой. Тот, выслушав Молиссона и сделав записи, сразу же оповестил по телефону все полицейские посты и жандармские бригады в округе.

— Вы говорите, у него при себе нет денег?

— Во всяком случае, французских. Я справлялся в отеле. Ему даже сигареты покупал курьер, а я знаю, что это значит.

— Тогда еще до завтрашнего утра он будет в наших руках.

Малуану, чтобы вернуться домой, нужно было пересечь центр города. Переходя от одной освещенной витрины к другой, он оказался на улице Сен-Ион. Малуан прошел было мимо лавки торговца трубками, но тут же вернулся назад и без размышлений вошел туда.

— Я хотел бы купить пенковую трубку с янтарным мундштуком.

— Из настоящего янтаря?

Он купил трубку за двести пятьдесят франков, точно такую они приобрели в складчину в подарок помощнику начальника вокзала, когда праздновали тридцатипятилетний юбилей его службы. Не отходя от прилавка, Малуан набил трубку табаком и закурил. Хоть это доставило небольшое удовольствие.

Тихонько покуривая, он прошел шагов двадцать, и тут его взгляд остановился на мясной лавке, где работала дочь. В других магазинах еще было полно народа, но в мясной шторы уже опустили, а мясо водворили в холодильники.

В лавке находилась одна Анриетта, растрепанная, обутая в сабо. Она тщательно промывала красные плитки пола, повернувшись спиной к улице. На ней было короткое платье, обнажавшее ноги выше колен.

Малуан, покуривая трубку, пересек улицу и позвал с тротуара:

— Анриетта!

Не выпуская из рук тряпку, она обернулась и прошептала:

— Как я испугалась!

— Ты говорила, что полы моют рассыльные.

— Теперь не моют. Хозяйка считает, что у них и без того много работы.

Сам не зная почему, он почувствовал себя униженным, может потому, что они разговаривали через решетку, или потому, что Анриетта не прекращала работы, чтобы поговорить с отцом. Из комнаты за лавкой донесся резкий женский голос:

— В чем там дело, Анриетта?

— Так, ничего, мадам!

Малуану нужно было уйти, он это понимал.

— У тебя красивая трубка, — заметила дочь, выкручивая тряпку. — Тебе ее мама купила?

Послышались шаги. На пороге появилась женщина с лицом откормленного поросенка.

— Послушайте, Анриетта…

— Да, мадам, — пролепетала служанка, и волосы ее окунулись в ведро.

— Я вам уже запрещала разговаривать с мужчинами.

Хозяйка мясной делала вид, что не видит Малуана, и обращалась только к Анриетте.

— Это мой папа, — сказала девушка.

— Пусть даже папа римский! У вас еще кухня не убрана.

Малуан снова видел только спину дочери и ее высоко обнаженные ноги. По тротуару мимо него проходили люди.

— Анриетта! — позвал он.

Она не посмела даже обернуться. Жена мясника оставалась на месте, выжидая, что последует за брошенным ею вызовом.

— Дочка, сходи за своими вещами!

— Это еще что такое? — спросила мадам, шагнув вперед и заложив короткие руки в карманы фартука.

Малуан вообще был упрям, а сейчас он сам толком не знал, чего хочет. Он мог бы обойти решетку и проникнуть в лавку, но ему казалось, что легче сохранить престиж, оставаясь на улице.

— Анриетта, сейчас же ступайте заканчивать уборку на кухне.

— Анриетта, я тебе запрещаю идти туда. Ты сходишь за вещами и немедленно последуешь за мной.

Ситуация становилась смешной, и Малуан, поняв это, еще больше заупрямился. К тому же и он, и жена мясника делали вид, что не замечают друг друга.

— Если вы хотите, Анриетта, то можете уходить, но только через восемь дней. Вообще я вас так или иначе рассчитаю, ибо не желаю больше терпеть в своем доме. Но сперва вы проработаете положенные восемь дней.

— Анриетта, я тебе приказал идти одеваться…

Служанка вытерла глаза тыльной стороной руки и, не выпуская тряпку, посмотрела на хозяйку, потом на отца, маячившего по ту сторону решетки.

— Ты поняла?

— Вы слыхали, Анриетта? Предупреждаю, что в случае надобности я пошлю за полицией.

— Вот и прекрасно! Пусть только полиция тут появится! — сказал Малуан.

Он и сам не мог сказать, что бы он тогда сделал. Он был не прав и потому все больше распалялся.

— В последний раз повторяю — идем со мной!

Анриетта убежала в заднюю комнату. Малуан затягивался, забыв даже, что держит в зубах трубку стоимостью в двести пятьдесят франков.

«Я не имею права оставлять свою дочь в этом доме, — мысленно говорил он себе, хотя и без особой уверенности. — Когда владеешь суммой в пятьсот тысяч франков и даже больше…»

С того места, где он стоял, можно было видеть стеклянную будку, где в деревянном шкафчике лежал чемодан. Жена мясника удалилась. Из задней комнаты послышались голоса, и Малуан различил всхлипывание.

Он прохаживался, как часовой, с окаменевшим взглядом и крепко стиснутыми зубами. Ему необходимо было почувствовать в себе способность к действиям. Напротив помещался писчебумажный магазин, а рядом лавка сувениров Дьепа.

Наконец он обернулся. Анриетта шла через мясную лавку в шляпке, в пальто, с маленьким чемоданом в руке. Она открыла решетку.

— Почему ты это сделал? — спросила она, шагая рядом с отцом.

— Потому!

— Она хочет жаловаться судебному исполнителю. Будь хозяин на месте, произошла бы драка. Он настоящий скот.

Малуан презрительно улыбнулся и, вспомнив о трубке, с удовольствием затянулся.

— Предоставь все своему отцу! — сказал он, когда они поравнялись с кафе «Швейцария».

Сквозь занавески он заметил Камелию, которая, как всегда, сидела одна в своем углу за рюмкой мятного ликера.

V

Неожиданная смешная и отвратительная сцена разразилась в домике над кручей. Мадам Малуан убрала в этот день квартиру так тщательно, что еще сохранились следы влаги.

За минуту до того как Малуан с Анриеттой достигли порога, никто — ни муж, ни жена, ни дочь — не предвидел, как развернутся события. Поднимаясь по склону, Анриетта проговорила:

— Что теперь скажет мама?

«Что она теперь скажет?» — спрашивал себя и Малуан, поворачивая ключ в замке. А почему, собственно, она должна что-то сказать? И зачем Анриетте беспокоиться о том, что скажет мать?

Он первым вошел на кухню. Анриетта еще оставалась в тени коридора, и мадам Малуан спросила:

— Ты с кем?

— С твоей дочерью.

Буря задерживалась. Мадам Малуан продолжала накрывать на стол и заговорила вновь, уже разлив суп по тарелкам.

— Почему она взяла сегодня выходной?

— Она не брала выходного. Я велел ей бросить работу.

— Очень умно!

Это была последняя минута тишины. Потом не стало слышно ни тиканья будильника, ни потрескивания печи.

— Ты что сказала?

— Сказала, что у тебя всегда так получается: месяцами молча все сносишь, все проглатываешь и вдруг в самый неподходящий момент совершаешь большую глупость.

— Ах так! Я совершил глупость? По-твоему, нужно было оставить Анриетту в этой лавке, где прохожие видят половину ее голого зада, когда она моет полы?

— Ешь! Посмотрим, как мы станем выкручиваться в конце месяца?!

— Это что же, намек? Я, дескать, зарабатываю недостаточно, чтобы прокормить семью, не так ли? Я…

Первый удар кулака сотряс стол и был началом новой вспышки ссоры. Теперь уже трудно было найти связь между репликами. Без всякой видимой причины затрагивалась одна тема за другой только потому, что находились особенно злые слова.

— Скажи еще, что я пьяница!

— Не говорила я этого, но повторяю — ты выпил. Стоит тебе выпить, как ты становишься другим человеком.

— Ты слышишь, Анриетта? Твой отец пьяница, зато твоя мать самая святая из всех женщин!

Анриетта плакала.

Мадам Малуан машинально клала в рот куски хлеба, но так и забывала их разжевывать.

— Твоя семейка не раз упрекала меня в том, что я простой рабочий. Будто бы она, твоя семейка, большего стоит! Что из себя строить они могут, да! А вот в кастрюлю положить-то нечего!

— Во всяком случае, они лучше воспитаны, чем…

Продолжение становилось все более путаным и бессмысленным.

— …двадцать лет ты обрекаешь меня на страдания…

— …сам не знаю, что меня удерживает от…

— …от чего?..

— …от…

— Папа!

— Да, взгляни на своего отца! Хорош!

— Может, я пришелся бы тебе больше по вкусу, если б положил на стол пятьсот тысяч франков? А?

— Ты мне противен! Ступай протрезвись в другом месте!

— За пятьсот тысяч франков вся твоя семейка прибежит лизать мне пятки…

— Я тебе запрещаю…

— Папа! Мама!

Рука поднялась, но ударила лишь по столу, а несколько секунд спустя с грохотом хлопнула входная дверь. Малуан, забыв бидончик с кофе и бутерброды, ринулся в порт.

— Ешь! — сказала дочери мадам Малуан. — Завтра он обо всем забудет. А вот до праздников, уверена, работу тебе не подыскать.

В отеле «Ньюхевен» инспектор Молиссон сидел в одиночестве за столом, накрытым на две персоны, и неторопливо ужинал. С других столов на него поглядывали с любопытством и одновременно с уважением.

— Это человек из Скотленд-Ярда, — шепотом сообщил хозяин отеля, вышедший в белом колпаке, чтобы приветствовать своих клиентов в начале трапезы.

— А второй — Браун?

— Сдается, он знаменитый английский грабитель.

Хозяйка в это время подсчитывала за конторкой долг Брауна — четыреста двадцать франков, которых, видно, ей уже не видать.

Туман не проходил, но это был обычный туман, который висел над Ла-Маншем половину зимы. Сирена продолжала завывать. Белый пар поднимался в воздух от дыхания прохожих.

До половины десятого Малуан не замечал из своей будки ничего особенного. Он положил на стол новую пенковую трубку и то и дело бросал на нее укоризненный взгляд, будто в чем-то ее винил. Повернувшись налево, он видел свет в окне своего дома, при этом на лбу у него появлялись морщины.

Траулер «Франсетта» заканчивал погрузку угля, чтобы через час, с началом прилива, выйти в море. Прожектор, закрепленный на шесте, освещал палубу. Корзины с углем, раскачиваясь на талях, одна за другой опрокидывались в трюм.

Вдруг в освещенной части палубы показались трое в штатском. Один из них что-то сказал, что именно, Малуан не расслышал, и тотчас один из матросов побежал искать капитана в соседнюю пивнушку.

Разговор происходил на свету прожектора. Стрелочник узнал в одном из пришедших сотрудника полиции. Он видел, как все трое расхаживали по палубе, потом зашли в рулевую рубку, затем в кабину телеграфиста, а по набережной в это время вышагивал жандарм в форме, и такие же шаги доносились с другой стороны гавани.

Полицейские осмотрели другие суда: «Матамор» и «Ватужур», которые готовились выйти на лов в ту же ночь. Когда с досмотром было покончено, три фигуры не удалились, а стали прогуливаться по набережной, наклоняясь над баркасами, заглядывая внутрь кафе.

За тридцать лет Малуану доводилсь не менее ста раз быть свидетелем такой картины, и чаще всего это начиналось с телеграммы из Парижа: «Ведите наблюдение за вокзалами, портами, всеми пограничными пунктами».

Он видел, что Камелия, как обычно, одной из первых вошла в «Мулен Руж», ничего не подозревая.

Прошло еще какое-то время, Малуану захотелось спать. Он ощущал тяжесть во всем теле и злился оттого, что не захватил кофе. Два или три раза, между десятью и двенадцатью, он клевал носом, но полностью не отключался и даже один раз маневрировал стрелками, видимо, в полусне, ибо, увидев вагоны, задался вопросом — действительно он повернул рычаг или это ему приснилось?

Как обычно, скорый «Дьеп — Париж» вытянулся со своими освещенными окнами на первом пути в тот самый момент, когда пришвартовалось судно.

Комиссар по особым делам, который очень редко позволял себя тревожить, на сей раз стоял у сходен.

Ничего из ряда вон выходящего не произошло. Пассажиров сперва направили в паспортный зал, а затем в багажный. Но кроме комиссара близ поезда находился жандарм, что не так часто бывало.

Досмотр, видно, был самый тщательный. Первый пассажир вышел спустя лишь десять минут и занял свое место в поезде. За ним в вагоны сели пять, потом семь, десять, пятнадцать человек…

Из таможенного зала появился старик в шубе с двумя чемоданами в сопровождении девушки. С виду они казались богатыми пассажирами, и проводник пульмановского вагона кинулся было взять багаж, но старик запротестовал. Видимо, он не собирался следовать дальше.

Даже издали старик привлекал внимание, и не только дорогой шубой, но и длинными, как у актера, белыми волосами, ниспадавшими локонами на каракулевый воротник.

Когда часто наблюдаешь высадку пассажиров с судов, нетрудно догадаться, что испытывает каждый приезжий. Старик и девушка, как все те, кто не уезжает парижским поездом, а остается в Дьепе, не знали, куда деваться. Зимой в Дьепе обычно не очень-то хорошо обслуживают приезжих. Старик тщетно искал служащего гостиницы или шофера такси. Дважды он останавливал прохожих, но те не понимали его или не могли помочь советом.

Наконец приезжими занялся носильщик, повел их вдоль поезда, обошел паровоз, и спустя несколько минут старик и девушка отбыли на городском транспорте.

В это время поезд отошел. Стали закрываться вокзальные службы.

Малуана мучила жажда, и он тешил себя мыслью, что, как только все утихнет, он быстренько сбегает в «Мулен Руж», чтобы выпить чего-нибудь горячего.

Но надежда эта была напрасной. Едва стихла суета на набережной, как вокруг началось непривычное оживление. Малуан, в частности, увидел, что в разных местах стоят жандармы.

Комиссар по особым делам не покидал гавани. Это был человек маленького роста, худой, в гражданском пальто, сильно затянутом в талии, в лаковых ботинках, которые поблескивали всякий раз, когда он пересекал освещенный круг под газовым фонарем.

Нервный и озабоченный, он все время переходил с одного места на другое, и там, где он останавливался, кто-то стоял на посту — жандарм, инспектор в штатском или постовой.

Операция была поставлена на широкую ногу. Малуан видел только ее малую часть, но был уверен, что сети раскинуты по всему городу.

Не человека ли из Лондона они искали? Сомнения окончательно исчезли, когда на тротуаре появилась новая фигура. Тут уж нельзя было ошибиться. Вновь пришедший во всем походил на английского детектива, которые время от времени высаживались в Дьепе для расследования или наблюдения и по неделе, а то и по две простаивали у сходен каждого прибывшего судна.

Детектив направился прямо в «Мулен Руж», что говорило об его знакомстве с городом. Все время, пока он там находился, Малуан с беспокойством следил за входной дверью и разволновался еще больше, когда увидел, что полицейский вышел оттуда вместе с Камелией.

Его-то она не поведет в соседний отель. Наверное, в кабаре было не очень удобно беседовать, и они стали прохаживаться по тротуару.

Инспектор держался спокойно. Ничего не записывал. Иногда кивал головой, как бы в знак согласия. Камелия же говорила, торопясь и волнуясь. Один раз она даже положила обе руки на руку инспектора, но тот мягко высвободил руку, не прекращая прогулки.

Еще накануне Малуан подумал, что, если его станут допрашивать, он потеряет голову. Сейчас, к собственному изумлению, он был так же спокоен, как и полицейский. С высоты своей стеклянной клетки он наблюдал за этой парой, за жандармами, иногда за комиссаром по особым делам, который появлялся то на одном, то на другом из постов.

Воссоздать ход событий было нетрудно. Лондонскую полицию известили об ограблении, которое, быть может, завершилось убийством, и след привел в Дьеп. Комиссар по особым делам также был извещен и начал розыск человека в плаще, пытаясь помешать хотя бы его бегству. Именно поэтому обыскивали траулеры перед поднятием якоря. Окружили порт. Взяли под наблюдение дороги, вокзалы.

С высоты будки весь этот спектакль не производил большого впечатления, люди, занятые в игре, казались совсем маленькими, а перебежки комиссара от одного поста к другому даже комичными.

Большее беспокойство внушала Камелия, которая явно что-то подозревала. Сказала ли она уже инспектору из Ярда, что те двое с чемоданом заходили в «Мулен Руж» и вышли оттуда вместе? Может, она даже видела, как они вместе направились в гавань? Если да, то внимание инспектора неизбежно привлечет будка, которая светилась в темноте, словно маяк.

На набережную выскочило такси, машина медленно пошла вдоль тротуара. Поравнявшись с шагающей парой, такси остановилось. На тротуар вышел старик с белыми волосами и сперва пожал руку инспектору, а потом небрежно и Камелии. Некоторое время они разговаривали втроем, но женщину уже оттеснили на второй план. Камелия вернулась в «Мулен Руж», ею больше не интересовались, а инспектор, уже с менее безразличным видом, расплатился за такси, которое повернуло к городу.

Дальнейшие поступки человека из Ярда и старика с белыми волосами сперва показались Малуану загадочными. Они остановились у входа в вокзал, инспектор стал неторопливо осматривать землю вокруг, жестом обозначив пространство, которое по приходе парохода, в трех метрах от вокзала, было занято парижским поездом.

Затем инспектор направился к судну и несколько раз прошелся по набережной мимо него, причем старик покорно следовал за ним.

Малуан весь сжался, предчувствуя, что рано или поздно инспектор бросит взгляд вверх. Ему стало жутко. Минут пять он смотрел отрешенно на набережную. Наконец, решившись, тщательно закрыл окно, набил углем печку, помешав кочергой, чтобы лучше разгорелось пламя.

У него достало мужества присесть к столу, вытянуть ноги и набить новую трубку. Теперь он не видел, что происходило на набережной, с трудом различал крыши ближайших домов, а вскоре стекла будки запотели, посерели, затем побелели, словно от инея.

Только трое стрелочников знали этот секрет: зимой, когда будка отапливалась, нужно было оставить одну раму открытой, только в этом случае стекла оставались прозрачными и можно было видеть, что происходит снаружи. Один из них, страдающий ревматизмом, предпочитал даже гасить огонь, чтобы не было сквозняка.

Малуан был не глупее английского полицейского. Он знал, что, прохаживаясь вдоль судна, инспектор из Ярда задавал себе вопрос — каким образом чемодан с банкнотами миновал таможню?

Он неизбежно проследит путь двух сообщников до «Мулен Руж», а выйдя оттуда, осмотрится вокруг. И что же он увидит? Стеклянную будку! Если он ее не заметил до сих пор, то лишь потому, что ему не хватало поля обзора.

Совсем близко послышались голоса. Сквозь закрытые рамы доносились лишь неразборчивые звуки. Малуан отодвинул стул так, чтобы положить ноги на стол, и, откинувшись назад, стал глубоко затягиваться.

Все происходившее так мало его трогало, что он просто заставлял себя не улыбаться. Когда послышались шаги на железной лестнице, он сделал вид, что дремлет. Спустя несколько секунд раздался стук в дверь, и он проворчал:

— Войдите!

Зашел инспектор, Малуан подумал, что если дверь останется приоткрытой, то стекла отпотеют. Он поднялся и захлопнул дверь, бросив гневный взгляд на посетителя.

— Что вам здесь нужно?

Ну как было не улыбнуться, когда полицейский недоуменно уставился на стекла будки?

— Я работаю в Скотленд-Ярде и хотел бы кое-что у вас узнать.

Тыльной стороной рукава инспектор протер стекло.

— Мы что, во Франции или в Англии? — нахально спросил Малуан.

Инспектор с удивлением обернулся, посмотрел на печь, на пенковую трубку, на стол, покрытый старой промокательной бумагой.

— Я работаю в контакте с французской полицией, — сказал он.

— А чем вы это докажете?

Малуан был в восхищении от того, как играет свою роль.

— Если вам так хочется, могу позвать комиссара по особым делам. Но, право же, в этом нет смысла. Я задам вам только пару вопросов. Эти рамы всегда закрыты?

— Всегда.

— Как же вы поступаете, чтобы видеть вагоны?

Малуан готов был расхохотаться. Движением головы он указал на ту часть стекла, которую инспектор вытер рукой.

— Делаю так же, как вы.

— В последние ночи вы ничего не замечали необычного?

— Что вы называете необычным?

— Ничего. Благодарю вас.

Инспектор еще раз окинул взором стул, печь, стол, чернила и даже шкафчик, прикоснулся рукой к шляпе и вышел. Только тогда Малуан почувствовал, что у него сжалось горло, он дорого бы дал в этот момент за чашку кофе. Водки в бутылке уже не было, а сменщик на сей раз не забыл запереть свою в шкаф.

Малуан уже не мог открыть раму и глядеть на улицу. Жара становилась невыносимой. Малуан снял пиджак и расстегнул на груди рубашку. Легкий шум показал, что пошел мелкий ноябрьский дождь.

Даже не двигаясь с места, он мог представить себе ночной пейзаж: линии желтых огней, размытых дождем, блестящие мокрые улицы, темные набережные, воды гавани, покрытые подвижными кружочками, жандармы, поднимающие воротники своих шинелей, маленький комиссар по особым делам, шагающий взад и вперед прыгающей походкой, раздраженный, старательно избегающий грязи из-за своих лакированных ботинок.

Камелия сидит в «Мулен Руж», где клиенты приглашают ее танцевать и угощают выпивкой.

Но где же человек из Лондона? Полицейские стягивали силы вокруг порта и города. Значит, англичанин не сможет пройти и трехсот метров, чтобы не наткнуться на жандарма или инспектора.

Поиски начали, как всегда, с обыска судов, где легко укрыться, а также с подозрительных гостиниц.

Тут Малуан спросил себя: «Будь я на его месте, куда бы я спрятался?»

Первым делом он подумал о четырех или пяти гротах в скале, но и жандармы о них знают.

Если он там спрятался, то пропал.

Беспрестанно менять места — и это не лучше. Отвязать баркас и выйти в море — бесполезно, все порты предупреждены.

Есть только один выход: иметь в городе друга и попросить у него убежище.

Но человек из Лондона ни с кем, кроме Камелии, не разговаривал, а она явно на него сердится за что-то.

«Его поймают!» — пришел к выводу Малуан, и ему стало не по себе.

Затем он подумал: «Пусть поймают, это в моих интересах. Тогда он не придет требовать деньги. — И тут же на ум пришло: — Но он скажет, что бросил чемодан в воду близ поста стрелочника».

Малуан задыхался. Он вышел подышать свежим воздухом. И на миг увидел гавань, окруженную огнями, пестрые окна «Мулен Руж». Посмотрев в сторону своего дома, с досадой подумал, что по возвращении увидит надутые лица, возможно, его встретят упреками или новым скандалом.

Впрочем, можно от всего отделаться, если подняться в спальню и улечься: сон ему необходим.

На рассвете он наконец открыл окно и осмотрелся.

Прежде всего поискал глазами жандармов. Двое стояли на часах и по одному на каждой набережной. Около рынка из автомобиля выходили люди. Малуан узнал среди прибывших капитана порта и морского комиссара. К ним подошел с объяснениями комиссар по особым делам. Человек из Ярда был тут же. Старик, видно, ушел спать.

Через несколько минут от причалов отошли портовые суда, на каждое из них поднялось по три человека, и Малуану не понадобились дальнейшие наблюдения, чтобы все понять. Такие сцены повторялись периодически. Всякий раз, когда не удавалось обнаружить тело утопленника, с лодок проводились поиски с помощью багров и кошек.

Представители власти остались на набережной под мелким дождем, их мокрые плечи поблескивали. Еще несколько минут они о чем-то совещались, затем разошлись.

Погода была отвратительная, сырая и холодная, а небо низко нависло. С вагонов капала вода. Месье Бабю, судопромышленник, выкатил из гаража свою машину, залил в радиатор горячую воду, и, несмотря на это, ему пришлось полчаса вручную заводить машину, пока не заработал мотор.

— Что, этой ночью кто-то утонул? — спросил Малуана сменщик, завидев лодки.

— Ничего такого не было.

— Ну и жарища, — сказал сменщик, закрывая заслонку печки.

А в это время человек из Лондона где-то прятался, возможно не имея ни огня, ни денег, чтобы купить еду.

…Мадам Малуан суетилась возле мужа, она заметила, что он избегает смотреть ей в глаза. Она решила, что все это из-за вечернего скандала, и сделала первый шаг.

— Я не стала будить Анриетту, — пробормотала она, подавая кофе. — Пусть воспользуется случаем. Без места она долго не пробудет.

VI

— Ольга, подайте скорее завтрак мисс Митчел! Когда горничная с подносом проходила мимо, хозяйка жестом остановила ее и бегло осмотрела еду.

— Добавьте пару тостов и порцию масла.

Часы над баром из красного дерева неверно показывали половину десятого. Но время теперь ничего не значило для отеля «Ньюхевен». Отель уже не жил нормальной жизнью.

Старый Митчел, вернувшийся только в пять утра, встал. Было слышно, как он расхаживает по ванной комнате, и коридорный утверждал, что он делает гимнастику.

Инспектор Молиссон всю ночь провел на улице. Хозяйка уже сидела за конторкой, когда он вернулся. Внешне он был очень спокоен, как человек ни к чему не причастный.

— Я хочу поспать до десяти часов, и если мне позвонят или кто-нибудь захочет меня видеть, ни в коем случае не беспокойте меня. В десять распорядитесь подать завтрак.

— Спать-то вам придется всего Два часа.

— Этого достаточно.

Он был очень мил и прост, но хозяйка не решилась его расспрашивать. Курьер, пришедший в отель в половине девятого, сказал, что повсюду расставлены жандармы и полицейские.

Дождь, видно, зарядил на весь день. Зеленое море избороздили белые гребешки. Без четверти девять зазвонил телефон, спрашивали инспектора, но хозяйка была неумолима.

— Нет, месье! Мистер Молиссон твердо распорядился. Будьте любезны перезвонить после десяти часов…

Приступая к работе, Жермен тихо сказал:

— Поймают ли они его, вот в чем вопрос.

Хозяйка с удивлением отметила, что все это время и не думала о Брауне. Ее больше занимали полицейский и инспектор Скотленд-Ярда.

— Куда бы он мог спрататься? — продолжал Жермен, натягивая белую куртку, которую носил в те часы, когда не прислуживал за столом. — Вот вы, например, мадам Дюпре, могли бы заподозрить в нем злоумышленника? Он с таким печальным видом пил свое виски и молча, лишь взглядом, просил подать вторую рюмку.

— Тише! Спускается месье Митчел.

Дыша тяжело и шумно, как после попойки, — а он ведь и капли в рот не брал, — Малуан перевернулся на левый бок. Он с трудом осознал, что находится в своей постели и проспал уже примерно час. Он слышал, как открылась входная дверь, — кто-то, видно, вышел из дома. Он снова было начал размышлять, но голова была столь тяжелой, что он почел за лучшее снова уснуть. На этот раз заснуть ему удалось без особого труда.

Из дома вышла не жена — она в это время мыла фламандской пастой кухонную плиту, — а Анриетта. Тяжелый ключ оттягивал карман ее пальто. Она обулась в сабо и повязала волосы платком.

— Пойди-ка набери к завтраку крабов, — сказала ей мать.

Для этого не обязательно было спускаться по крутой тропе к гавани, можно было просто пойти прямо по тропинке до скалы. Землю покрывала жесткая трава того же линяло-зеленого цвета, что и море. На углу, между скалой и гаванью, девушка заметила жандарма, но не придала этому значения и направилась к расщелине, по которой можно было спуститься к морю.

Был отлив. Широкую, в двести метров, полосу гальки покрывали всякого рода водоросли, в них-то и нужно было искать крабов с помощью специального крюка. Уже с шести лет Анриетта ловила крабов на этом месте. Редкий дождь прибил ей волосы к вискам, она глубоко вдыхала воздух, пропитанный резким запахом водорослей. Невдалеке стоял сарай, который отец построил из старых досок у подножия скалы, использовав ее склон, как опору. Анриетта направилась к нему.

Над ее головой все время маячил жандарм, от нечего делать он следил за ней.

«Отец забыл запереть дверь», — подумала девушка, напрасно пытаясь повернуть ключ в скважине.

В сарае стояла плоскодонка, на которой Малуан уходил в море рыбачить, плетенки для ловли омаров, удочки и множество всяких предметов, выброшенных морем на берег во время сильных штормов: пустые бочки, куски пробки, ящики из-под галет, обломки досок.

Внутри царил полумрак. Анриетта знала, что корзины лежат слева, шагнула к ним и вдруг остановилась, пораженная необычным звуком. Она замерла, прислушиваясь. Звук повторился. Когда глаза привыкли к полумраку, она различила молочно-белое пятно лица.

Почему она не закричала? Может, потому, что вспомнила о стоящем на часах жандарме. Не взяв крюка и корзинки для крабов, Анриетта попятилась, машинально закрыла дверь и спрятала ключ в карман. Не размышляя, она побежала домой. По мере приближения к дому страх ее возрастал, она удивлялась проявленному ею хладнокровию. Анриетта стала колотить в дверь и, едва мать открыла ей, тут же выпалила:

— У нас в сарае человек!

— Что ты говоришь?

— Я видела жандарма на скале. Кого-то разыскивают.

Наверху, в своей маленькой спальне, Малуан приоткрыл глаза, услышав голоса женщин.

Он поглядел на обои с серебряной полоской, которыми заменил прежние, в цветочек, так как продавец сказал, что полосатые более современны. Но он не смог к ним привыкнуть, как и к куску красного шелка с четырьмя деревянными висюльками, который служил абажуром.

Чтобы услышать, о чем идет речь, ему достаточно было поднять голову и прислушаться.

Малуан задался вопросом — прислушаться или продолжать спать. Он предпочел последнее, но даже во сне сознавал, что после пробуждения должен будет думать о неприятных вещах.

— Завтрак вам подадут в столовую, месье Митчел. Жермен! Завтрак месье Митчелу… Яичница с беконом, не так ли?

Старик был забавен — тщедушный, удивительно нервный. Но что в нем особенно поражало — это розовая, как у ребенка, кожа и невинное выражение лица.

— Его еще не арестовали? — с трудом проговорил он, так как по-французски знал всего несколько слов, да и те произносил плохо. Так плохо, что Жермен ничего не понял, и мадам Дюпре пришлось перевести.

— Месье Митчел спрашивает — не арестовали уже вора? Не знаю, месье Митчел. Инспектор пошел спать и распорядился не будить его до десяти часов.

Она взглянула на часы, было без десяти десять. И в тот же миг зазвонил телефон.

— Алло! Да, отель «Ньюхевен»… Нет, месье… Позвоните, пожалуйста, через десять минут… Уверяю вас, что это невозможно… Что вы сказали?.. Извините, месье капитан, но я в самом деле не имею права…

— Это же капитан порта, что-то из моря выудили. — Ее муж высунул голову в белом колпаке из кухонного окошка.

За стеклянной дверью столовой хозяйка видела Митчела, который неторопливо ел.

— Жермен! Без трех минут десять. Уже время нести поднос…

Жермен понял и спустя три минуты постучал в шестой номер. Четверть часа были слышны шаги, лилась вода из крана, и наконец дверь открылась, инспектор Молиссон стал спускаться по лестнице, свежевыбритый, в вычищенном костюме, с волосами, смоченными одеколоном.

— Звонил капитан порта. Кажется, отыскали тело…

Бросив завтрак, подбежал старый Митчел. Инспектор, подав ему правую руку, левой схватился за телефонную трубку.

— Алло! Кабинет начальника порта, будьте любезны…

Держа трубку, он что-то говорил по-английски своему соотечественнику. Около бара по стойке смирно застыл Жермен, а за окошечком — хозяин. Мадам Дюпре смущенно улыбалась, как бы извиняясь за свое присутствие.

Закончив телефонный разговор, инспектор обменялся несколькими фразами по-английски с Митчелом, а потом сказал Жермену:

— Пальто, пожалуйста.

— Простите, месье Молиссон… Позвольте спросить, не нашли месье Брауна? — Мадам Дюпре залилась румянцем от смущения.

Он посмотрел на нее с удивлением:

— Почему Брауна?

— Я думала… Сама не знаю… Мне казалось…

— Найден труп! Труп человека, которого убил ваш месье Браун…

Она еще больше покраснела, когда инспектор сказал «ваш месье Браун». Это звучало почти как обвинение. Она спрашивала себя — заметил ли намек муж, но тот не обратил на это внимание.

— Принесите также шубу месье Митчела, Жермен!

Оба ушли, и в доме сразу стало как-то неуютно.

Жермен поставил на место рюмки и, глядя на стойку, тихо произнес:

— А вы, мадам Дюпре, считаете, что это возможно?

Хозяйка в это время смотрела на кресло, в котором любил сидеть Браун. Кресло стояло в двух метрах от нее. Они часто с Брауном переговаривались. Она даже спросила как-то — не женат ли месье Браун, и тот молча показал свое обручальное кольцо.

Ей тогда показалось, что тоска Брауна вызвана недостойным поведением или злобным характером его жены.

— Накрывайте на стол, Жермен! Пять приборов для месье Анри и два для парижан.

На кухне у Малуана продолжали шептаться.

В доме обстановка и оборудование были хорошо продуманы, и сохранять порядок не составляло особого труда. Двор, вымощенный плитками, прачечная, кладовка за кухней. Паркет покрыт лаком, стены лестничной клетки — масляной краской. Но вот о толщине внутренних переборок не подумали. В каждой комнате слышно все, что говорится в соседней, и когда, к примеру, Малуан одевался в спальне, то четверть часа по всей квартире раздавался шум.

— Ты уверена, что заперла дверь на ключ?

— Я так сделала не нарочно. Просто вышла и повернула ключ.

— Не знаю даже, нужно ли говорить об этом отцу. Понятия не имею, что с ним творится в последние дни… Ты заметила трубку, которую он себе купил, ничего нам не сказав? Вчера и позавчера он почти не спал…

Можно было предупредить жандарма и дать ему ключ.

Они подумали об этом, но от такой мысли обе потупились, почувствовав тяжесть на сердце, особенно Анриетта, которой сейчас уже казалось, что в полутьме она увидела глаза затравленного зверя.

— Если б только знать: что он натворил?

— Может, что-нибудь напечатали в утренних газетах?

Газета лежала в почтовом ящике, читал ее только Малуан, когда вставал. Анриетта просмотрела заголовки, перевернула страницы, но ничего не нашла такого, что могло бы относиться к человеку, спрятавшемуся в сарае.

— А если он туда забрался, чтобы украсть снасти?

Они перепугались, так как в случае пропажи удочек гнев Малуана был бы ужасен.

Наверху он спал так чутко, что все время слышал шепот на кухне. Гудок сирены оповестил, что уже одиннадцать часов. В обычные дни он спал бы еще часа два, но сегодня решил подняться.

Мисс Митчел спустилась по лестнице в холл отеля «Ньюхевен», и хозяйка с любопытством рассматривала ее, так как накануне приезжих принимал ночной дежурный. Еще до знакомства с людьми пытаешься себе представить их. Мадам Дюпре представляла мисс Эву Митчел тоненькой, решительной, со спортивной внешностью девушкой.

На самом деле она выглядела маленькой девочкой, вернее, куклой с огромными голубыми глазами и крошечным носиком. Она знала несколько французских слов, чуть больше, чем отец, а акцент ее был умилительным.

— Есть какие-нибудь новости? — спросила она.

— Новости о чем, мисс?

— О наших деньгах.

— Нет. Я знаю только, что вытащили… простите… труп. Жермен только что сообщил, что тело находилось в воде, зацепившись за одну из свай южного причала.

Девушка не поняла. Мадам Дюпре говорила слишком быстро. Эва Митчел осмотрела бар, столовую, салон, возможно отыскивая место, куда бы пристроиться, но в конце концов направилась к двери.

Хотя дождь все еще шел, она перешла через насыпь и стала в одиночестве прогуливаться по молу. Издали она казалась еще более хрупкой.

У самой гавани инспектор и Митчел вышли из ангара, и полицейский сказал капитану порта:

— Да, это Тедди. Я распоряжусь, чтобы вам переслали его досье.

— Полагаете, что он был убит?

— Не полагаю, а уверен. Это рано или поздно должно было случиться. Зная Брауна, вы бы поняли. Тедди был его злым гением. Тедди заставлял его делать то одно, то другое, и никогда Брауну ничего не перепадало… Якобы по воле случая.

Последовали рукопожатия. Митчел был крайне возбужден. Пока они шагали по набережной, он забросал инспектора вопросами:

— Но вы передали этому парню мое предложение?

— Я буквально повторил ваши слова.

— Уверен, что он даже не заходил в отель. А вы меня уверяли, что стоит Брауну убедиться, что все раскрылось, как он откажется от банкнот, чтобы его оставили в покое.

Инспектор не ответил. Издали он увидел жандармов и полицейских в штатском. Все в Дьепе их видели, о последних событиях говорили во всех лавках, хотя газеты даже не упоминали о каком-либо преступлении или крупной краже.

— Пойдите к вашей дочери, мистер Митчел.

— А знаете ли вы, что именно у меня он впервые показал свой акробатический номер. Раньше он был простым клоуном в бродячем цирке.

— Да. Идите к мисс Эве, она, должно быть, скучает одна в этом отеле.

Малуан измучился, пытаясь заснуть. Он так вертелся, что у него заболел затылок. Напрасно он пытался избавиться об беспокойных мыслей, они сами лезли в голову, стоило лишь на минутку расслабить волю.

— Отец встает, — объявила мадам Малуан, накрывая стол скатертью.

— Рассказать ему?

— Посмотрим сперва, в каком он настроении. Я тебе подам знак.

Малуан чаще всего спускался, лишь надев на ночную рубашку брюки и куртку и засунув ноги в фетровые домашние туфли. Но на этот раз на нем, как и накануне, был воскресный костюм.

— О каких таких секретах вы шептались все утро? — проворчал он, подозрительно оглядываясь по сторонам.

Он открыл кастрюлю и выразил недовольство:

— Опять капуста!

— Я хотела приготовить что-нибудь из крабов, — растерянно сказала жена.

— Ну и что же?

На углу стола он увидел большой черный ключ и косынку Анриетты, которую она надевала, только когда ходила на берег.

— Ведь был отлив?

— Да, папа.

Мадам Малуан подала дочери знак, чтобы она все рассказала.

— Сейчас объясню… В прошлый раз ты, наверное, забыл запереть сарай.

— Что ты болтаешь?

— Уверяю тебя, дверь не была заперта на ключ.

Нахмурив брови, он ждал продолжения, повернувшись спиной к плите и набивая трубку.

— Я уже заметила, что на косогоре стоит жандарм… Нужно было взять крюк и корзину…

В этот момент жена и дочь казались ему чуть не врагами.

— Ну и дальше? Ты что, онемела?

— В сарае я увидела мужчину! — торопливо выкрикнула Анриетта. — Он прятался за лодкой…

Малуан ринулся к ней, словно хотел ударить.

— Что он тебе сказал? Повтори, что он тебе сказал!

— Луи! — простонала жена.

— Говори же, черт побери!

— Он ничего не сказал. Я убежала…

Малуан глубоко дышал, и взгляд его стал тяжелым, как бывало в кабачке, когда затевалась драка.

— Ты сказала об этом жандарму?

— Нет, — почти плача ответила Анриетта.

Он посмотрел на ключ и снова взорвался:

— Так ты его заперла?

Анриетта уже не решалась говорить. Она только кивнула головой, подняв руки, чтобы защититься от ударов.

Малуан задыхался. Он должен был что-то сделать, не важно что, лишь бы дать разрядку нервному напряжению. Первой жертвой стала трубка — изо всех сил он швырнул ее на пол, и она разбилась, как яйцо.

— Разрази меня гром! Ты заперла его в сарае?

Одной трубки было мало, и мадам Малуан, проследив за угрожающим взглядом мужа, убрала суповую миску.

— Разрази меня гром! — повторил он.

Все могло случиться! Но такое! Человек из Лондона заперт именно в его сарае!

— Что ты будешь делать, Луи?

Он взял ключ и засунул его в карман.

«Что я сделаю?»

Да он и сам не знал. Но, чтобы их припугнуть, прорычал:

— Слушайте! Во-первых, обе вы будете молчать, понятно? Я не потерплю, чтобы мне задавали вопросы! А теперь занимайтесь своими бабьими делами!

Тяжело ступая, он вышел в прихожую и, сняв с вешалки фуражку, открыл дверь. Дождь стал мельче и плотнее.

Не пройдя и пятидесяти метров, он заметил жандарма, который стоял на краю скалы недвижимо, как часовой. Далее лежало море, зеленое с белыми полосами. А совсем вдалеке, на фоне безграничного неба, виднелась темная точка — дым от парохода из Ньюхевена.

VII

— Привет! — сказал Малуан, остановившись на краю обрыва.

Он мог позволить себе не церемониться, так как железнодорожник не ниже рангом, чем жандарм, и тот, посмотрев на форменную фуражку, понял это и ответил дружески:

— Привет!

— Что-то не ладится?

Малуан делал вид, будто смотрит на море, но косился в сторону сарая, крыша которого, сделанная наполовину из рифленого толя, а наполовину из пропитанного битумом картона, была под его ногами.

— Разыскивают какого-то англичанина, — сказал жандарм.

— А, так это англичанин…

У жандарма на уме была только смена караула, и это раздражало Малуана. Ему хотелось продолжить разговор, он предполагал, что спрятавшийся в сарае человек услышит их. Начинался прилив. К пяти часам вода достигнет косогора и, если будет ветер, волны докатятся до дверей сарая.

— Вы здесь живете? — спросил жандарм из вежливости.

Малуан показал на три дома, расположенные на скале, и его собеседник вздохнул:

— Не очень-то здесь весело!

— Скажите, а что, если он вооружен, этот ваш англичанин?

— Как будто нет.

Уходить Малуану не хотелось, но как-то уж очень неестественно торчать тут под дождем, разглядывая море. Все же именно дождь приносил успокоение, как и присутствие жандарма, тоскливое зрелище мокрых крыш, белые барашки на зеленом море. Нужно было, чтобы вся вселенная казалась угрюмой. Он слушал стук дождевых капель по рифленому толю сарая и знал, что струи воды просачиваются внутрь.

— А достоверно известно, что он не покинул город? — спросил Малуан равнодушно.

— Я знаю лишь то, что мне говорят. Инспектор Скотленд-Ярда утверждает, что у этого человека нет ни гроша в кармане, ни револьвера, ни ножа.

Это сообщение навело Малуана на мысль, что у его клоуна нет еды. Голова кругом может пойти, если стоять здесь и думать об одном и том же. Услышав голоса, не подумает ли беглец, что он окружен? Не дрожит ли от страха и холода? А что испытал он, когда вошла Анриетта?

Малуан подтолкнул ногой ком к краю косогора, и тот упал на рифленый толь.

— Это ваш сарай? — спросил жандарм. — У вас есть лодка?

— Плоскодонка. Но в ближайшие дни куплю моторку.

— С каких лет у вас на железной дороге выходят на пенсию?

— С пятидесяти пяти.

Они вели неторопливую беседу, а внизу по-прежнему сидел голодный человек!

Малуан пнул ногой еще один ком земли с видом мальчишки, который после школьных занятий гоняет камень, как футбольный мяч, а сам в это время подумал: «Если я не открою дверь, через несколько дней клоун умрет».

И воображение тут же нарисовало ему ужасную картину: ночью, в самый разгар прилива, он тащит к морю худое одеревеневшее тело.

— Пойду перекурить, — пробормотал Малуан.

И, засунув руки глубоко в карманы, направился к дому. Ужасно это — давать волю мыслям. Ночью жандармы, несомненно, будут делать обход с электрическими фонарями, и стоит человеку на свою беду зашевелиться…

Все уже сидели за столом, даже Эрнест, вернувшийся из школы. Малуан молча принялся за еду.

— Пойдешь со мной? — вдруг спросил он Анриетту.

Девушка посмотрела на мать, и та кивнула в знак согласия:

— Вот и хорошо. Пойдете вместе, прогуляетесь.

— А я? — законючил Эрнест.

— Ты останешься дома.

Малуан поднялся в спальню, чтобы причесаться и почистить костюм. Потом достал старую коробку, которая хранилась в зеркальном шкафу, чтобы взять немного денег. В коробке лежали тысячефранковый и пятисотфранковый билеты, и он украдкой положил их в карман.

— Ты уже готова, Анриетта?

«Да, тот человек голоден. Дождь не прекращается. В сарае, конечно, образовалось с десяток отверстий, из которых льются ледяные струи».

— Эрнест, выди-ка на минутку.

— Почему?

Малуан выставил мальчика в коридор и протянул руки к огню, как делал обычно после мытья.

— Я обдумал то, о чем рассказала Анриетта утром, — сказал он жене. — Об этом никому ни слова, понятно?

— А если он убежит на твоей лодке?

Об этом он не подумал и вздохнул с огорчением:

— Что поделаешь!

Анриетта напудрилась и подкрасилась, несколько переборщив с помадой, и это было особенно заметно, так как она надела зеленое платье.

— Куда мы пойдем?

— Посмотрим.

До тропинки вниз они шли молча, и Малуану беспричинно было радостно, словно он отправился на праздник или на свадьбу.

— Хозяин за тобой не приударял?

— Еще чего!

Он изучал дочь своими маленькими глазками с удовольствием и одновременно с беспокойством.

— Я посоветовал матери никому не рассказывать о сарае. Разумеется, и ты никому не должна говорить.

К набережной пришвартовался траулер, и экипаж, собравшийся в полном составе на палубе, с улыбкой смотрел на Анриетту. Она же шла не обычной своей походкой, а выступала как-то важно, торжественно, и на лице ее светилась радость.

— Мы идем в кафе «Швейцария»?

Малуан ответил не сразу, он посмотрел на свою стеклянную будку на другом конце порта и содрогнулся от мысли, что теперь богат. Это было неслыханно, неправдоподобно! В одиночестве он даже не отдавал себе отчета в том, что собой представляют такие деньги, но сейчас, прогуливаясь с дочерью, открывал все новые и новые перспективы.

— Тебе не хочется снова идти на работу?

— Да. Но это невозможно, — ответила она, не подозревая, какой смысл вложил в эти слова отец.

— А если бы стало возможно? Если ты сможешь одеться лучше, чем дочь Ленэ?

— Она может тратить, сколько ей вздумается, но так и останется безвкусной дурочкой.

В стеклянной будке можно было рассмотреть стрелочника. День был серым. Огней еще не зажигали, и все вокруг казалось мрачным и бедным.

Дневной стрелочник тоже, наверное, видел их и завидовал тому, что Малуан прогуливается сейчас с празднично одетой дочерью.

Два жандарма дежурили на углу набережной и еще один — у входа в морской вокзал. День угасал. Пешеходы прижимались к домам, чтобы их не забрызгали проезжавшие автомашины.

Кафе «Швейцария» зажгло огни. Звучала музыка фонографа. Камелия уже сидела в своем углу и, поскольку Малуан пришел с дочерью, делала вид, что они незнакомы, что, однако ж, не помешало ей тщательно рассмотреть Анриетту.

— Можешь выпить что-нибудь приятное, ликер например. Официант! Один ликер и один кальвадос!

Анриетта поморщилась и покачала головой.

— Бенедиктин?

— Мне тоже кальвадос, но с сахаром.

Она первой заговорила о том, что их волновало.

— Все думаю — есть ли у него еда? И потом — молод ли он?

Ни молодой, ни старый! Человек без возраста. Существо печальное и беспокойное.

«Неудачник», — подумал Малуан, припоминая медленно плывущий ялик и человека на нем, погружающего багор в воду в поисках чемодана.

— Трубка была дорогая, папа?

— А что?

— Если не очень, то я куплю тебе другую.

Ему стало страшно — а вдруг она узнает, что трубка стоила двести пятьдесят франков?! Он перевел разговор на другую тему.

— Кажется, мать просила тебя купить голубую шерсть?

— Да. Она хочет, чтобы я связала Эрнесту свитер.

Интересно, сколько стоит мех, который носит Камелия? Малуан вспомнил, как однажды, целуя девицу, он прикоснулся к теплому и надушенному меху. В мехах он не разбирался и спросил об этом у дочери. Анриетта высокомерно ответила:

— Держу пари, что он искусственный! А женщина эта — шлюха. Я ее знаю. По утрам она приходила в мясную лавку в грязном халате и стоптанных туфлях.

— А искусственный мех сколько может стоить?

— Пожалуй, три сотни франков.

Он выпил вторую рюмку кальвадоса и вынул для расплаты с официантом пятисотфранковый билет.

— Пошли!

— Куда?

— Увидишь!

Бывают дни, когда алкоголь не действует или просто вызывает головную боль, иной же раз он вселяет в душу надежду и оптимизм. Так было сейчас с Малуаном. Глаза его блестели и, выходя, он тайком дружески помахал Камелии.

Стемнело. Витрины светились огнями. Зонты прохожих сталкивались. Малуан заметил на одной молодой женщине элегантный голубой плащ и тут же решил купить дочери такой же. С безразличным видом и легкой улыбкой он завел Анриетту в магазин «Новые галереи» и провел к секции непромокаемой одежды.

— Покажите нам голубые плащи, — сказал он продавщице.

— Хлопчатобумажные или шелковые?

Пока дочь примеряла, он думал об инспекторе Скотленд-Ярда, именно ему адресуя вызывающую улыбку. Малуан бросал вызов не только инспектору, но и простофиле-жандарму, своему утреннему собеседнику, и маленькому комиссару по особым делам, который все еще, вероятно, бегал под дождем как одержимый.

— Сколько? — спросил он.

— Сто семьдесят пять франков. К плащу мы можем предложить подходящий берет.

Он купил и берет за двадцать франков, потом стал оглядывать полки — нельзя ли еще что-нибудь приобрести.

— Останетесь в плаще, мадемуазель?

— Само собой разумеется! — И она дала свой адрес, чтобы ей отослали старое пальто.

На улице Малуана и его дочь охватило еще более праздничное настроение. Прохожие это замечали по их возбужденным, улыбающимся лицам. Малуан решил про себя, что может полностью израсходовать взятые в коробке пятьсот франков.

— Туфли у тебя еще хорошие?

— Они не промокают, но к голубому плащу не подходят.

Купили и туфли. Было радостно подойти к кассе и спросить с самым равнодушным видом, будто сумма не имела для них никакого значения:

— Сколько с нас?

Мадам Малуан пробегала бы по городу полмесяца, прежде чем выбрала такую пару обуви! Жандарма, видно, уже сменили к этому времени. Может, вообще сняли с поста — нельзя же вечно охранять берег из-за того, что сбежал один человек.

— Ты довольна, Анриетта?

— О да! Но что скажет мама?

Его глаза совсем сузились, он молча подвел дочь к магазину перчаток:

— Войди!

Анриетта уже с беспокойством поглядывала на возбужденное лицо отца.

— Вам перчатки на меху или на шерстяной подкладке?

— Те, что получше.

Самое удивительное, что ему хотелось плакать от радости и волнения, он словно жил теперь в каком-то ином мире. Не будь он богат, сидел бы сейчас дома, что-нибудь мастерил, как всегда после полудня, или играл в домино в кабачке.

— Купи перчатки и для матери. Она будет довольна.

— Я не знаю ее размера.

— Если они не подойдут, мы их обменяем, мадемуазель, — поспешно сказала продавщица.

Продавщицы все были любезны. В соседнем магазине, где они покупали чулки, Анриетту величали «мадам», и Малуан отвернулся, чтобы спрятать улыбку.

Все это прекрасно, но на что мог надеяться человек, укрывшийся в сарае? У него нет ни гроша. Полиции известны его приметы.

Вдруг Малуана перестали интересовать покупки дочери. Убийца забрался в его сарай. Не собирается ли он под покровом ночи проникнуть к Малуану? Дом он знал. Знал и то, что Малуана по ночам не бывает дома.

В газетах множество историй подобного рода: преступник, разыскиваемый правосудием, понимая, что ему терять уже нечего, проникает в стоящий на отшибе дом или ферму, убивает женщин и стариков, забирает деньги, опустошает кладовку с припасами.

— Сколько? — спросил Малуан кассиршу упавшим голосом.

Анриетта заметила, что отец переменился в лице, и тихонько сказала:

— Ты считаешь, что это слишком дорого?

— Да нет же!

— Ты рассердился?

— Говорю тебе — нет!

Малуан не любил Эрнеста, потому что все находили в нем сходство с дядей, а мать всегда защищала сына от поучений отца. Но все же он купил ему новый ранец и акварельные краски. Анриетта несла покупки, дождь поредел, но капли воды стучали по их бумажной обертке.

Что бы еще купить? Теперь, когда он разменял и тысячефранковый билет, не было смысла останавливаться. Но мысль — купить что-нибудь для себя — даже и не приходила ему в голову.

— Ты должен купить себе новую фуражку, папа.

Ах да! Фуражку железнодорожника. Но почему не всю форму?

— Зайдем сюда на минутку!

Это было бистро, и у бара он проглотил аперитив, чтобы вернуть хорошее настроение. Он даже не имел права оставаться ночью дома, чтобы охранять свою семью!

— Что ты выпьешь?

Анриетта покачала головой.

— Ничего. Не хочется пить.

— И все-таки налейте ей рюмочку, — сказал Малуан официанту. — Пей уж, вреда не будет. Где тут есть меховой магазин?

— Напротив почты.

Малуан пьянел, от навязчивых мыслей становился упрямее. У меховщика он вел себя не слишком любезно.

— Сколько стоит лиса?

— Настоящая? От пятисот франков и выше.

— Покажите.

Дочь потянула его за рукав.

— Не нужно! Мама рассердится. Подделка тоже хороша.

— Отстань!

Чувство опьянения у Анриетты стало проходить, но оно вернулось, как только мех обвил ее шею. Это была рыжая лиса, не подходившая к плащу.

— Оставите ее на себе?

Еще бы, конечно, оставит! Они снова вышли на улицу.

— Не пора ли возвращаться? — забеспокоилась Анриетта.

Она перешла на другую сторону тротуара, чтобы пройти мимо мясной лавки, но жалюзи были опущены, в лавке никого не было. На углу какая-то женщина расспрашивала прохожего. Малуан обратил на нее внимание, так как она говорила по-английски. На ней был черный костюм, легкий не по сезону. У женщины были неправильные черты лица, рыжие волосы выбивались из-под шляпки, тонкую шею украшала золотая цепочка с медальоном.

— Купи-ка газеты, — сказал он дочери.

Малуан старался не глядеть на застекленную будку. Когда они обходили кафе «Швейцария», чтобы выйти на набережную, то вновь столкнулись с Камелией, которая разговаривала в укромном местечке с английским инспектором.

Малуан ускорил шаг. Его не в чем упрекнуть! Он не сделал ничего дурного. Нахмурив брови, он обдумывал, как покончить с сараем. А потом пусть пройдет несколько недель или месяцев, и тогда можно будет попроситься на пенсию.

Он уехал бы куда-нибудь, ну хотя бы на каннское побережье. Купил бы парусную лодку с мотором и удил бы рыбку в свое удовольствие.

— Я все думаю, что скажет мама.

По мере приближения к дому беспокойство Анриетты возрастало. У Малуана оставалось ровно столько времени, чтобы успеть переодеться и поужинать, перед тем как уйти на работу.

Не попытается ли тот человек ночью выйти из убежища? За плоскодонкой лежат инструменты. Доски можно выпилить…

Как скверно Малуан себя чувствовал, когда не знал, где клоун, но еще ужаснее знать, что англичанин в сарае! Разве клоун колебался, перед тем как убить своего напарника? Нет! Он убил его так просто, так хладнокровно, что просто уму непостижимо. Может, именно поэтому Малуан не испытал потрясения.

Если клоун не ел со вчерашнего дня, то, наверное, совсем пал духом?

Не лучше ли тихо, не привлекая ничьего внимания, поговорить с ним через стенку и предложить часть банкнот?

— У нас кто-то в гостях, — заметила Анриетта, когда они подходили к дому.

— Почему ты так думаешь?

— Коридор освещен.

Когда чужих не было, свет в прихожей не зажигали.

— Ключ взяла?

Анриетта открыла дверь. Послышались голоса. Дочь решила оставить одежду и покупки в коридоре, но отец подтолкнул ее к кухне.

Там находился шурин со своей женой.

— А я и не знал, что вы должны прийти, — сказал Малуан, не глядя им в лицо.

В тот же миг раздался возглас матери:

— Анриетта, что это такое? Это тебе отец купил?

Она ощупывала плащ, шляпу, перчатки, посматривая на мужа с возрастающей тревогой.

— А мне ничего не купили? — захныкал Эрнест, развязывая пакет с чулками.

Золовка нашла плащ слишком кричащим. Шурин промолвил:

— Я только что говорил сестре, что ты неправильно поступил, забрав с надежной работы Анриетту, ведь она служила у торговцев, имеющих деньги.

На кухне собралось слишком много народа. Говорили все разом. Анриетта показывала туфли. На плите что-то подгорало.

— По теперешним временам трудно найти хорошее место.

Малуан опустил голову, как разъяренный бык. Все вокруг были возбуждены. Он чувствовал, что среди этой суматохи ему так и не удастся прийти к какому-то конкретному решению.

VIII

Застекленная переборка отделяла холл от столовой, мадам Дюпре могла руководить обслуживанием клиентов со своего места: одно окошко связывало ее со столовой, второе — с кухней.

— К черту все! — наконец пробормотал он и открыл дверь.

Он поднялся в спальню, чтобы переодеться.

Этим вечером было малолюдно. К ужину зашла пара, спросившая стоимость блюд: молодожены скромного достатка, которые отправлялись в Лондон в свадебное путешествие. Их посадили в левый угол, где они и стали есть, подавленные пышностью серебряных приборов и фрака Жермена.

За столом сидели только англичане, если не считать представителя какой-то фирмы, приехавшего в Дьеп на пару недель. Старый Митчел с дочерью расположился по одну сторону стола, инспектор Молиссон — по другую.

Ужин проходил в тишине, и мадам Дюпре знала, что до конца его все будут молчать. Так было всегда, если в зале не накрывали по крайней мере пять столов. Поскольку зал пустовал, Жермен подавал кушанья очень быстро и накидывался на пустые тарелки, точно коршун на добычу.

Когда он стал разносить сыр, хлопнула входная дверь. Послышались неуверенные шаги, и появилась молодая женщина. Она застенчиво огляделась по сторонам.

— Хотите снять номер? — громко спросила хозяйка.

Женщина ответила по-английски, и мадам Дюпре позвала Жермена, который немного знал этот язык.

Молиссон увидел женщину из столовой и поднялся, чтобы узнать причину ее взволнованности.

— Это жена Брауна, — прошептал он, перед тем как направиться в холл. — Хотел бы я знать, что ей здесь нужно.

— Я знаю! — Эва Митчел тоже встала, положила салфетку на стол и вызывающе улыбнулась инспектору. — Это я вызвала жену Брауна телеграммой.

Она не теряла ни минуты, нисколько не колебалась, как будто все предусмотрела заранее. Еще с порога холла Эва спросила по-английски:

— Миссис Браун, если не ошибаюсь? Будьте любезны пройти со мной в салон. Я мисс Митчел.

Миссис Браун было под тридцать; когда-то, лет десять назад, она была, видно, очень хороша какой-то хрупкой красотой, которая еще не исчезла, но несколько потускнела. Когда она выходила замуж за Брауна, то была одной из герлз в третьеразрядной труппе. Незаметная и покорная, она как бы просила прощения за то, что вообще существует на свете.

Эва Митчел присела на ручку кресла и закурила сигарету.

— Нет ли у вас вестей от мужа?

— Нет. Он должен быть в Роттердаме. Когда пришла ваша телеграмма, я подумала, что с ним произошел несчастный случай.

— Чем, по-вашему, занимается мистер Браун?

— Разъезжает с рекламой театрального грима и париков, производимых одной французской фирмой.

— Если он так сказал вам, то солгал. Муж ваш грабитель, а господин, что находится рядом с моим отцом, — инспектор Скотленд-Ярда, которому поручено его арестовать.

Она сказала это так просто, что миссис Браун окаменела, широко открыв глаза и даже не пытаясь протестовать.

— Мой отец, которого вы видите, директор «Палладиума» Гарольд Митчел.

Миссис Браун слегка поклонилась, скорее ослепленная этим именем, чем напуганная обвинениями девушки.

— Ваш муж украл у него более пятисот тысяч фунтов.

Молиссон наблюдал за женщинами через стекла перегородки: ему показалось, что миссис Браун, стоявшая перед мисс Митчел, готова сделать все, что ей прикажет собеседница.

— Если вам нужны доказательства, могу пригласить инспектора.

Но та покачала головой.

Именно в это время Малуан вошел в свою застекленную будку, сказав, как обычно:

— Привет!

— Привет, старина! Что с тобой? — спросил товарищ.

— Со мной? А что со мной может быть? — Он поставил на печку бидон, выложил на стол бутерброды и вынул из кармана газету. — Порт все еще кишмя кишит жандармами?

— Теперь они совершают обходы — огни от их электрических фонарей мелькают во всех закоулках порта.

Эва Митчел действовала решительно, она не давала своей собеседнице опомниться.

— Эти деньги — все, что у нас с отцом осталось. Если Браун вернет их, мы выделим ему часть и не станем возбуждать дела. Если же он откажется, то будет осужден и повешен за убийство.

— За убийство?

— Здесь, в Дьепе, три дня тому назад ваш муж убил своего сообщника Тедди. Вы знаете Тедди, не так ли?

— Он рекламировал товары той же фирмы, что и муж.

— Другими словами, они вместе проделывали свои номера. Браун очистил контору моего отца и присоединился к Тедди в Дьепе. Видно, при дележе они поскандалили, и ваш муж убил Тедди. Не верите, позовите инспектора. Теперь Браун скрывается где-то в городе, и именно вы должны его найти, чтобы передать то, что я сказала. Деньги у вас есть?

— Я уехала из Ньюхевена с двумя фунтами.

— Вот еще два. Поесть и переночевать можете здесь. Это недорого.

— Чего вы от меня хотите?

Она еще не плакала, но была уже близка к тому, постепенно начиная осознавать происшедшее.

— Решайте сами. Ищите! Дайте объявление в газету. Возможно, инспектор вам что-нибудь посоветует.

Эва Митчел вернулась к столу и принялась за десерт. Молиссон смотрел на нее с изумлением.

— Что вы сказали ей?

— Правду. Она скорее найдет мужа, чем мы. Может, он сам придет, узнав о ее прибытии.

— А если она его найдет?

— Этого я и добиваюсь.

— Но ведь он совершил преступление…

— Во Франции! Нас это не касается. Пусть этим занимается французская полиция.

Отец наблюдал за дочерью с неменьшим удивлением, к его восхищению примешивалось чувство смущения.

— Почему ты ничего не сказала нам?

— Потому что вы могли помешать мне.

Эва сидела спиной к застекленной перегородке салона, и только инспектор по-прежнему видел миссис Браун, которая вся съежилась в кресле, закрыв лицо руками. Молиссон положил салфетку на стол и вышел в салон. Молодая женщина подняла голову на шум шагов и, увидав инспектора, спросила:

— Это правда?

— Правда, — ответил он, садясь рядом. — Браун в тяжелом положении. Раньше ему угрожала только тюрьма, но теперь…

— А правда ли, что если он вернет деньги, то…

— Да, Митчел отзовет свою жалобу. Скотленд-Ярд не станет его разыскивать. Им займется французская полиция. Но уж это будет дело Брауна — ускользнуть от нее. На кого вы оставили мальчиков?

— Мальчика и девочку, — машинально поправила она. — За ними присмотрит соседка. Но скажите, что я должна делать?

Инспектор посмотрел на Митчелов, продолжавших есть, закурил трубку.

— Самое мудрое, вероятно, это ходить по городу, заглядывая в самые уединенные места. Дьеп невелик. Есть шанс, что Браун вас заметит.

Ей было страшно. Страшили пустынные улицы и даже встреча с мужем. Молиссон не знал, что еще сказать.

— Прежде всего я вам советую поужинать и лечь спать. Завтра у вас будет достаточно времени, чтобы принять решение.

И она осталась одна в маленьком салоне, куда зашла хозяйка, чтобы спросить — не хочет ли мадам поужинать? Она не поняла. Мадам Дюпре жестами объяснила, но миссис Браун покачала головой.

— Увидите, она его найдет, — утверждала Эва Митчел, — знаю, ей трудно, но и отцу в его возрасте нелегко остаться без денег, когда он сам обогатил стольких актеров.

Молодожены встали из-за стола, перешли в салон, но тут же его покинули, увидев женщину с красными от слез глазами. Спросив у хозяйки, есть ли в городе кино, театр, они направились туда.

В «Мулен Руж», на своем обычном месте у бара, сидела Камелия с блуждающим взглядом и горькой складкой у рта. Хозяин кончил читать газету.

— Ты его знала?

— Малыша? Да. Его звали Тедди. Он приезжал во Францию почти каждый месяц и всегда вспоминал обо мне. Я знала, что он занимается опасным и необычным делом. В определенные моменты люди могут проговориться, но он был не из таких. Это был настоящий джентльмен, как они любят говорить. И вежливый, хорошо воспитанный.

Камелия замолкла.

— Не играйте этот вальс, — закричала она музыкантам и объяснила хозяину: — Именно эту мелодию играли, когда он был здесь в последний раз с тем худым верзилой. Я предложила ему потанцевать, но он ответил, что сейчас занят и вернется попозже. Мне не понравилось лицо его товарища, и я тихо сказала Тедди: «Остерегайся своего дружка!» У меня всегда бывает предчувствие. Так было, например, когда умер брат… И тут Тедди мне подмигнул. Они выпили три или четыре рюмки виски, бармен должен помнить, и ушли. Я танцевала с Деде… А на душе было тоскливо. Я словно чувствовала, что Тедди не вернется. На следующий день я два или три раза встречала его дружка. Даже говорила с ним. Но еще ничего не знала, иначе тут же позвала бы легавых…

Ее слушали официант и таксист, который каждый вечер заезжал в кабаре пропустить рюмочку.

— Все спрашиваю себя: куда бы это убийца мог укрыться? — сказал хозяин, наливая рюмку Камелии…

Миссис Браун вышла из отеля, никому не сказавшись. Однако инспектор, опасаясь, как бы она не наделала глупостей, последовал за ней. Города она не знала и сперва шла вдоль дамбы в темноте. Было безлюдно. Затем вернулась, дошла до освещенной улицы, прошла еще немного и, сама того не подозревая, оказалась в центре города.

Шла она спотыкаясь, как очень усталый человек. Порой пускалась бежать или внезапно останавливалась, лишенная сил. Прохожие оглядывались на нее. Молиссон, видевший только ее спину, догадывался, что она плачет, и спрашивал себя: в чьих интересах действовала Эва — старика отца или своих?

Он был недоволен и предпочел бы сам сообщить миссис Браун это ужасное известие, чем быть свидетелем того, как светловолосая девчонка Эва без колебаний доводит до конца задуманный план.

Что могла предпринять маленькая миссис Браун? Понимает ли она, что от нее сейчас зависит жизнь мужа, что она должна во что бы то ни стало найти его и заставить отдать пятьсот тысяч фунтов?

Дождь перестал. Но мостовые были мокрыми, и в свете газовых фонарей блестели лужи. Внезапно миссис Браун вышла к самой воде, долго недвижно стояла у парапета, затем повернула обратно. Столкнувшись с инспектором, она воскликнула:

— Скажите, что я должна сделать?

Она и плакала и не плакала, лицо кривила страдальческая гримаса, но слез не было, они уже иссякли.

— Я провожу вас в отель, вам следует поспать. Мисс Митчел напрасно дала телеграмму.

— Но ведь она хотела спасти Брауна.

С трудом женщина дала себя увести, время от времени она останавливалась у темных улочек с явным намерением громко позвать мужа.

— Пойдемте!

— Может, он здесь прячется?

Внезапно она быстро заговорила:

— Я знаю Тедди Бастера. Браун говорил, что это его патрон, просил быть с ним любезной.

— Нечто вроде патрона, — вздохнул Молиссон, которого эта глупая прогулка по городу утомила больше, чем целый день расследования. — Пойдемте!

— Есть ли на нем хотя бы пальто?

— Нет. Плащ остался в отеле.

Похолодало. Стоит подуть восточному ветру, и к утру подморозит.

— Как он добывает себе еду?

— Не знаю, миссис Браун. Не задавайте мне больше вопросов. Завтра мы, наверное, все узнаем.

Пересекая холл отеля, они увидели в салоне Эву Митчел с отцом — те играли в шашки. Молиссон подумал, не придется ли уложить миссис Браун в постель, настолько она ослабла.

— Обещайте мне, что вы уже ничего не станете предпринимать.

— Да, да, конечно!

Спустя десять минут он звонил из телефонной будки комиссару по особым делам:

— Алло! Комиссар? Ничего не нашли?

— Ничего. Обходы будут длиться всю ночь. Есть почти полная уверенность, что он все еще в городе. Да, кстати, мне доложили, что на пароходе прибыла англичанка с паспортом на имя миссис Браун…

— Это его жена. Я занимаюсь ею.

У себя в будке Малуан отбросил газету, которую только что читал. Это был местный листок, большие столичные газеты не занимались подобными делами. Изложена была вся история. Репортеру, видно, удалось «разговорить» Молиссона, так как газета сообщала сведения о прошлом Брауна, приводила все подробности ограбления «Палладиума» и даже поместила фотографию старика Митчела и его дочери, выходящих из отеля «Ньюхевен».

Уже два дня Малуан, сам не ведая причины, избегал смотреть на шкафчик, все эти два дня голова его раскалывалась от дум. Он был одержим одними и теми же мыслями.

Не поступил ли он неосторожно, делая сегодня такие покупки? Ясно было, что шурин не без задней мысли вчера заметил: «Можно подумать, тебе достался главный выигрыш в лотерее!»

Как себя чувствует англичанин там, у него в сарае? Ему и в голову не приходило, что столько людей будут заниматься этим чемоданом. Самое большое впечатление на него произвел не инспектор Скотленд-Ярда, а старик Митчел с его повелительными манерами. Такой человек, спросив у Малуана, скажем, адрес отеля или магазина, наверняка дал бы ему на чай. И стрелочник взял бы!

Возможно ли, что у Митчела нет больше ни гроша? Эта мысль льстила Малуану и в то же время смущала. В довершение всего в конце газетной заметки была фраза, которая Малуану врезалась в память:

«Браун имеет жену и двух детей, которые живут в Ньюхевене и, по всей видимости, ничего еще не знают».

Перед его взором стоял Браун, в мятом плаще, поношенном костюме, стоптанных ботинках. Он представлял себе дом, построенный на косогоре в Ньюхевене, подобный его собственному на косогоре в Дьепе, может, чуть побогаче, да и то вряд ли.

Малуан открыл третий путь по запросу, выпил чашку обжигающего кофе. Он заметил на набережной инспектора Молиссона вместе с англичанкой, которую после полудня встретил на улице.

Малуан задыхался. Он чувствовал, что должен что-то сделать. Был момент, когда ему захотелось открыть шкафчик и выбросить чемодан в море.

Но к чему бы это привело? Если бы хоть была уверенность, что через неделю или две, когда все успокоится, он сможет найти его на том же месте! Но чемодан унесет течение, или он погрузится в ил, или зацепится за якорь какого-нибудь судна.

Казалось, о Брауне он не думает. Он не хотел о нем думать. И тем не менее все его мысли возвращались к сараю. Он так часто ловил рыбу, что знал, каким бывает уровень моря в любой час. Бывает так, что волны доходят до дверей и даже заливают сарай.

Он видел, что жандармы уже осмотрели гроты в скале. Они продолжали поиск. Проходя мимо сарая, кто-нибудь из них, может быть, пнет ногой в стенку и скажет: «А вдруг он здесь?»

— Взламывать дверь они не имеют права, — сказал вполголоса Малуан.

Но если человек в сарае вдруг чем-то выдаст свое присутствие, разве жандармы станут раздумывать? Если его схватят, заговорит ли Браун о стрелочнике?

Когда пароход из Ньюхевена вошел в порт, Малуан не обратил внимания на его маневры. Он ничего не видел, кроме пятен света и теней.

Не решался он смотреть и в сторону своего дома, где уже давно погас свет. В сарае достаточно инструментов, чтобы взломать замок. Если Браун знает, что деньги у Малуана, то, скорее всего, станет разыскивать чемодан в доме.

Комиссар по особым делам, стоя у входа морского вокзала, наблюдал за каждым пассажиром, и Малуан еле сдержался, чтобы не подойти к нему. Может, наказание будет не слишком строгим? Его послужной список чист. Все знакомые скажут о нем только хорошее. Но чемодан у него, конечно, отнимут! И место свое он потеряет!

Он будет вынужден, подобно Батисту, что-то мастерить, продавать рыбу на улицах или делать что-нибудь другое в том же роде. Анриетте придется вернуться на старое место, и она будет винить в этом отца. А жена не устанет повторять: «Вот что получается когда хочешь всех перехитрить!»

Шурин будет на седьмом небе от злорадства. Даже Эрнест перестанет его слушаться.

Если б он мог спуститься хоть на несколько минут в «Мулен Руж», он бы напился.

Малуан видел только двух жандармов. Но когда ушел парижский скорый, стали заметны блуждающие огни карманных фонарей, и он понял, что поиск продолжается. Патруль прошел мимо поста стрелочника, и луч света скользнул по железной лестнице.

Только спустя часа два он заметил огни фонарей на противоположной стороне гавани, буквально в ста метрах от его дома.

— Человек голоден! — процедил сквозь зубы Малуан и тут же добавил: — С этим нужно кончать!

Провести еще несколько ночей так, как он провел три последних, просто немыслимо. Он еще не знал, что сделает, но решил обязательно что-то предпринять. Если бы не служба, Малуан немедленно бы отправился к сараю, но нельзя оставлять пост без присмотра.

Приняв решение, Малуан почувствовал облегчение. До конца дежурства оставалось три часа. Рыбный рынок открылся, когда было еще темно. Занимался день, ясный и холодный. Пришел сменщик, замерзший и хмурый.

— Порядок? — спросил он привычно.

— Порядок!

Без особого плана Малуан шел по торговой улице, где только что открылась колбасная, купил колбасы, две банки сардин, кусок паштета.

На рынке он зашел в кабачок и попросил наполнить голубой бидончик разливной водкой.

Все тело размякло. Он действовал как-то неохотно, будто выполнял тяжкий долг. Он даже не верил в то, что делал. Если бы его внезапно встряхнули и обнаружилось, что он проснулся в своей кровати, он не удивился бы.

Вместо того чтобы подняться по крутой тропе, Малуан продолжал путь по низу скалы, на вершине ее он не обнаружил ни одного жандарма. Сарай был чуть дальше, за первой пещерой, идти приходилось по крупной гальке и обломкам скал, и он подумал, что засунутый в карман паштет превратится в кашу.

В последнюю минуту стрелочник присел на камень — передохнуть. А все-таки здорово, что судьба улыбнулась ему, его семье. Его дом совсем рядом, хоть отсюда и не виден, он стоит на скале, словно игрушечный. Из трубы, наверное, вьется дым. Эрнест завтракает перед уходом в школу, Анриетта, видно, спит, ей, бедняжке, так редко выпадает случай понежиться в постели.

По утрам в доме пахнет как-то по-особому — дух спален, аромат кофе, какой-то деревенский запах. По возвращении с дежурства он протягивал руки к огню, потом расшнуровывал тяжелые ботинки, надевал нагретые у плиты комнатные туфли.

Остальная часть дня принадлежала ему, сперва он спал чутким сном, когда слышны все домашние и уличные шумы. Потом мог делать все, что захочется, — налаживать удочки, перекрашивать плоскодонку, настраивать радиоприемник или чинить будильник.

Он вынул из кармана колбасу и с таким любопытством принялся ее рассматривать, будто забыл, что сам купил ее. Море было гладким, чуть окаймленным пеной, но вдали сталкивались барашки, гонимые ветром с суши. Малуан увидел баркасы, медленно тянувшие драги с моллюсками.

«Нынешней зимой мы еще их не пробовали», — подумал он.

Пора кончать передышку! Не оставаться же весь день на камне!

Но убежденность в правильности того, что он намеревался совершить, ослабевала. Так ли уж важно и необходимо это? Еще немного, и Малуан пошел бы домой, решив, что ничего не произошло, что жизнь идет, как прежде.

Но подтолкнула мысль о шурине, которого он всегда ненавидел. Положив колбасу обратно в карман, Малуан с трудом поднялся, как человек, страдающий ломотой в суставах.

IX

Возможно, за ним наблюдали в бинокль. Нередко рыбаки, выбиравшие невод близ берега, замечали черную точку на скале или у ее подножия и говорили: «А вот и Малуан пошел за крабами».

В свободное время рыбаки брали в руки бинокль и рассматривали берег.

В перламутровом свете рождающегося дня виднелись три рыбачьих баркаса — два с коричневыми парусами и один с голубыми.

Малуан шагал к сараю с тем внешне спокойным видом, за которым скрывается страх. Он испытывал такое чувство, будто ему предстоит обратиться к высокому начальству или выступить на митинге.

В такие моменты ум особенно ясен. Все видишь, все слышишь и как бы раздваиваешься. Малуан словно видел себя со стороны или в зеркале в тот момент, когда вставлял ключ в замочную скважину.

Можно было приоткрыть дверь сарая на несколько сантиметров, швырнуть еду, снова запереть дверь и уйти. Можно было просто удалиться, оставив дверь открытой. Он уже перебрал в уме столько вариантов, что потерял к ним интерес.

Поступит он так или иначе, цель одна — лишь бы что-то сделать.

Ключ повернулся без труда: Малуан бережно относился к своим вещам, и замок был смазан. Сперва он приотворил дверь и уставился в полумрак, где вырисовывался нос плоскодонки.

Все было тихо. Ни звука, ни шороха.

Тогда он приоткрыл дверь пошире, в сарай ворвался свет, и в то же время Малуану в нос ударил запах отхожего места. Он нахмурил брови и стал осматривать все, что окружало лодку, поставленную на деревянные катки. Направо — бочка со смолой, налево — груды корзин, и всюду, до самых дальних уголков, хаос — разбросанные доски, ящики, якорь, пеньковые тросы, старые коробки.

«Воздуха здесь маловато», — подумал он.

Ему никогда не доводилось оставаться в сарае при закрытых дверях, и его беспокоил терпкий запах, когда он снова и снова все осматривал.

Машинально, просто потому, что он за этим пришел, Малуан вынул из кармана колбасу и положил на плоскодонку, то и дело оглядываясь по сторонам — не высовывается ли где рука или нога.

— Месье Браун, — сказал он так, как если б встретил знакомого.

Рядом с колбасой легли коробки с сардинами.

— Послушайте, месье Браун… Я знаю, что вы здесь… Сарай принадлежит мне… Если бы я хотел вас выдать, то сделал бы это еще вчера…

Он прислушивался, чуть подавшись вперед. Ни звука, лишь эхом отдались последние его слова.

— Как вам угодно! Заметьте, что я пришел с добрым намерениями. Вчера прийти не мог, на вершине скалы, как раз над вами, стоял жандарм.

Бидончик Малуан по-прежнему держал в руке, почему-то не решаясь пошевелиться. Он говорил, как актер, заучивший текст, но на самом деле импровизировал:

— Сейчас самое важное — это поесть. Я принес колбасу, сардины, паштет. Вы меня слышите?

Уши у него покраснели, как в детстве, когда нужно было декламировать стихи. Но голос стал суровым.

— Бесполезно пытаться всех перехитрить. Я знаю, что вы меня слушаете. Если бы вы ушли, замок был бы сломан, а дверь приоткрыта.

Где же он? За бочкой со смолой? За грудой корзин? Может, под лодкой? Там достаточно пространства.

— Оставляю вам продукты и бидончик с водкой. Думаю, что правильнее будет снова запереть дверь, а то жандармы увидят открытую дверь при повторном обходе и могут заглянуть сюда…

Ему никогда не доводилось говорить в пустоту. Это сбивало с толку и вызывало раздражение.

— Послушайте! Мы не можем терять времени. Я должен знать — живы ли вы или мертвы.

Он вздрогнул при мысли, что, может быть, обращается к мертвецу.

— Скажите хоть слово или подайте какой-нибудь знак. Я не буду пытаться вас увидеть. Я тут же уйду, а завтра принесу еще еды.

Он ждал, взгляд стал жестоким. У рта появилась угрожающая складка, и он слегка наклонил голову, как с ним бывало в минуты гнева.

— Не пытайтесь сделать вид, будто не понимаете по-французски. Я сам слышал, как вы разговариваете с Камелией.

Он подождал еще. Чтобы не выйти из себя, стал мысленно считать до десяти.

— Считаю до трех, — сказал Малуан громко. — Один… два…

Теперь это уже был не только гнев. Появился страх. Малуан не решался больше шевельнуться. Говорил себе, что стоит обыскать сарай, как где-нибудь в углу он наткнется на бездыханное тело, скорченное, как у крысы, объевшейся отравленным зерном. Пришла мысль о запахе… Нет! Через сутки труп не разлагается!

— Ладно! Я ухожу!

Он и впрямь отступил на шаг с намерением уйти. Сзади, за открытой дверью, сверкало освещенное солнцем море… Было так просто выйти, оставив еду на плоскодонке.

— Я ухожу! — повторил он.

Но не уходил. Не мог уйти. Ноги точно приросли к земле.

— Признайтесь, вы нехорошо поступаете! Ведь я пришел с честными намерениями…

«Да уходи же, дурень!» — говорил ему внутренний голос. А он ему ответил: «Одну минутку… Только минутку… Он откликнется, и я сразу уйду». — «Но будет поздно!» — «А разве это моя вина?»

Да, его ли вина в том, что он не способен переступить порог и вернуться в ожидавший его мир солнца и свежести.

Глаза его шарили вокруг. Голос потерял уверенность, стал умоляющим:

— Месье Браун, я начинаю злиться.

В предчувствии решающей минуты его охватила дрожь.

— В последний раз считаю до трех… раз… два…

Он по-прежнему смотрел прямо перед собой, забыв, что за спиной есть угол, самый темный из всех. Именно из этого угла послышался легкий треск, и, прежде чем Малуан успел повернуться, ему нанесли удар по правому плечу. Ударили чем-то тяжелым — железным прутом или заостренным концом молота.

— Негодяй! — закричал он, резко повернувшись.

Там стоял Браун. Во всяком случае, тот, кто был Брауном и кому за время разговора Малуана с самим собой стоило только протянуть руку, чтобы коснуться его.

Отросла рыжая борода. В полутьме сверкали глаза. Человек тяжело дышал.

Рука снова занесла оружие — не молот, а крюк, которым выгоняют крабов из-под камней и водорослей.

Инстинктивно Малуан схватил занесенную руку, вывернул так, что затрещали кости, и вырвал крюк.

Нервозности как не бывало. Он смотрел на сморщившегося от боли человека. Тот весь напрягся, готовясь к прыжку. Малуан уже не думал, что это Браун или вообще человек. Только знал, что это живое существо, готовое вцепиться в него, что два тела тесно сплетутся, будут кататься по земле, что пальцы постараются вцепиться в горло, выцарапать глаза, выкрутить конечности.

И тогда быстро и точно Малуан ударил. Крюк вошел во что-то мягкое, раздался хрип.

Человек все еще жил. Глаза сверкали. К Малуану протянулась рука.

— Получай! — взревел он.

И снова ударил крюком.

Браун лежал лицом вниз, и Малуан, не выдержав, бросился на колени, всхлипывая, крича, трясясь от ужаса.

— Простите!.. Скажите что-нибудь!.. Простите!.. Я не нарочно это сделал… Вы сами знаете, что я не хотел…

Он не решался притронуться к мертвому, глядел на прижатый к земле нос.

— Месье Браун!.. Месье Браун!.. Ну скажите же что-нибудь! Я схожу за врачом… Он вас вылечит… Я верну ваш чемодан… Помогу бежать…

Он повернулся к открытой двери и увидел на гладком, как небо, море голубой и коричневый баркасы.

— Месье Браун!.. Ради всего святого… Признайтесь хотя бы, что вы первым начали… Я же принес вам есть и пить…

Он встал на колени, взял с плоскодонки бидон, превозмогая ужас, повернул на спину распростертое тело.

Г лаза были открыты. На виске виднелась рана, точнее, дыра, настоящая дыра как в любом другом предмете.

— Месье Браун!

Он открыл бидон, приложил его носик ко рту англичанина и стал лить. Водка с бульканьем потекла по сжатым губам, по подбородку, обтекая адамово яблоко.

— Он мертв… — произнес Малуан, как в полусне.

Он поднялся, отряхнул покрытые пылью колени и пригладил руками волосы. Дыхание не сразу наладилось. Грудь бурно поднималась и опускалась. Немного болело горло, возможно от крика.

Он не помнил, плакал ли он, и удивился, почувствовав, что покалывает веки. Нагнулся, чтобы поднять бидончик, и засунул его в карман, даже не подумав выпить остаток водки.

Ужасающее спокойствие охватило его, такого он еще никогда не испытывал, спокойствие, равносильное пустоте. Он действовал, как любой другой человек, но прекрасно чувствовал, что он уже не похож на других. Он перешагнул неведомую границу и сам не знал, в какой момент это произошло.

Постепенно мысли его приобретали прежнюю ясность, он чувствовал, как проходила напряженность, расслаблялись мускулы.

Малуан стал наводить в сарае порядок. Если бы кому-то рассказать об этом — не поверили бы. И все-таки так было! Он привел в порядок сперва свою одежду, потом все вокруг.

В пылу борьбы он не заметил, как разбросались вещи, рассыпалась груда корзин.

Глаза Брауна были открыты, нельзя было их так оставлять. Малуан закрыл их, даже не дрогнув от прикосновения к векам, и только промолвил:

— Ну вот!

Положив колбасу и банки сардин в карман, он осмотрелся, удостоверился, что делать больше нечего, и уже собрался было выйти, как вдруг услышал женский голос:

— Привет, Луи!

Он шагнул к порогу и остановился в проеме двери.

— Привет, Матильда!

— Выйдешь в море?

— Может, выйду, а может, нет.

Голос звучал обыденно. Из-за солнца он слегка зажмурил глаза. Матильда, старуха, собиравшая для продажи крабов, проходила в двадцати метрах от него. В руках у нее был крюк, точно такой же, как у него в сарае, она шла согнувшись под тяжестью корзины за спиной.

— Будет ли мороз?

— Думаю, что да.

Он оставался на месте, пока она не прошла. Воздух стал таким колючим, что в лицо словно вонзились иголки. Дул восточный ветер, и море, небо, скала напоминали внутренность раковины, так ясны и переливчаты были их тона. Вдали на баркасе под голубыми парусами рыбаки выбирали невод и бросали в корзинки моллюсков.

Малуан закурил трубку и с минуту смотрел на поднимающийся вверх дымок.

Больше делать было нечего. Отныне вообще уже нечего будет делать. И с трубкой в зубах, ощущая боль в плече, он бездумно стоял в дверях.

«Только выкурю трубку», — пообещал он себе.

Много всего предстояло, об этом еще будет время подумать. Торопиться нечего. Ведь это касается только его одного.

Ночью в застекленной будке, когда он был таким, как любой другой, только отяжелевшим и медлительным, с обрывками мыслей в голове, он думал о сарае и даже представлял себе, как убьет Брауна, мысленно даже воображал, как в темноте волочит труп к морю.

Вспомнив об этом, он пожал плечами. Имеет ли то, что порождает воображение, что-либо общее с действительностью, с той, настоящей, о которой люди даже и не подозревают?

Когда он обдумывал возможность убийства Брауна, то не хотел его убивать, уверен был, что не убъет; что никогда не сможет этого сделать.

И все же он убил Брауна!

Если бы Малуан только мог сказать — почему сразу же не ушел, положив еду на лодку? Какой демон толкал его что-то рассказывать, хныкать, угрожать, считать до трех?

Никто не мог бы ответить на этот вопрос. Даже он сам. Но он-то знал, что здесь кроется загадка.

Трубка погасла, а он все еще стоял. Свежий воздух обмывал лицо. Он стер крошечное пятно крови на указательном пальце правой руки.

«В путь!» — приказал сам себе Малуан.

Матушка Матильда ползала на четвереньках по камням, покрытым мокрыми водорослями.

Малуан закрыл дверь на ключ и стал подниматься по крутому склону. Все три дома курились дымом, розовым под лучами солнца. Под каждым окном белели обтесанные камни. Из гавани без буксира выходил траулер, бесшумно, словно увлекаемый волнами.

«Когда траулер в гавани, то всегда кажется, что он идет быстрее, чем в открытом море», — подумал Малуан.

Перед входной дверью он стал очищать подошвы скребком, потом остановился в коридоре у вешалки.

— Это ты? — спросила жена сверху.

— Да.

— Что-то запоздал, я чуть не отправила за тобой Анриетту…

Анриетта была на кухне, в старом платье и красных комнатных туфлях.

— Дай мне поесть, дочка.

Не часто он говорил так мягко. Малуан положил на стол колбасу и сардины и тут только вспомнил, что паштет оставил на плоскодонке.

— Почему ты это принес? — удивилась Анриетта.

— Захотелось колбасы. Мама убирает спальни?

Он съел несколько кружочков колбасы, выпил кофе, потом попросил вина и продолжал есть. Он был голоден. С каждым глотком казалось, что пустота в груди заполняется.

— О чем говорил твой дядя Виктор, когда я ушел?

— У дяди Виктора — одни разговоры.

— Спорю, что он говорил о мехе.

— По его мнению, в нашем положении так не поступают. Он говорит, что для девушки не покупают лису, его жена дождалась своей только после замужества.

— Бедняга! — сказал Малуан.

Хорошо, что жена была наверху и оставила его с дочерью наедине.

— Не покажешь ли мне лису? Вообще все, что мы вчера купили.

Не переставая есть, он пощупал мех, нашел его менее пушистым, чем показалось вчера, и это его на миг огорчило.

— Как долго носится такой мех?

— Может, три или четыре года, если одевать только по воскресеньям. Что с тобой?

— Ничего.

Ничего. Просто невольная гримаса скривила лицо.

— Принести тебе шлепанцы?

— Нет, я должен уйти. Эрнест в школе?

— Давно. Ты забыл, что уже девять часов.

Он потряс голубой бидончик и вылил остатки водки в стакан.

— Ну вот! — сказал он, вытирая губы.

— Что вот?

— Вот и все! Тебе не понять.

— Что с тобой сегодня?

— А какой я на вид?

— Не пойму. Какой-то странный. Даже боязно за тебя.

— Чего тебе бояться?

Он стоял спиной к огню, руки за спиной, в своей обычной позе. На столе, как живая, растянулась лиса, рядом с грязными тарелками лежал голубой плащ.

— Ах да! Дядя Виктор еще сказал, что такие плащи вредно носить, потому что они не пропускают воздух.

Тепло его разморило. Он чувствовал, как на него находит лень, и решил встряхнуться пока не поздно.

— Дай мне фуражку. Нет, не новую. Старая еще хороша.

У лестницы он остановился, услышал, как жена подметает пол, прикоснулся было к перилам, но передумал.

— Привет, Жанна! — крикнул он.

— Ты не ляжешь спать?

— Не сейчас.

— Если увидишь колбасника, скажи ему, что…

— Не нужно. Я принес колбасу.

Он повернулся к дочери и небрежно, как обычно, поцеловал ее не то в щеку, не то в волосы.

— Пока, — сказала она.

Ничего не ответив, он переступил порог из синего камня.

X

Было без двадцати десять. Жермен открыл люк в погреб, чтобы пополнить запас бутылок в баре. Мадам Дюпре по телефону диктовала заказ:

— Да, семнадцать эскалопов… не очень жирных… Не переставая говорить, она следила за часами — инспектор Молиссон просил разбудить его ровно в десять. Было слышно, как наверху, в ванной, старый Митчел занимался ежедневной гимнастикой.

Эва уже сошла вниз. На ней было платье в красный цветочек. Как обычно, она прошла мимо мадам Дюпре не поздоровавшись, глядя прямо перед собой. Несколько минут девушка стояла на пороге отеля, а потом без пальто, с непокрытой головой направилась к женщине, опиравшейся на парапет мола.

Погода была ясная и прохладная. Безоблачное небо и цветастое платье наводили на мысль о лете. На парапет облокотилась маленькая миссис Браун, тупо глядя на море. Она вздрогнула, — видно, услышала рядом с собой голос Эвы.

Хозяйка поглядывала то на часы, то на мол. Черный силуэт — миссис Браун, белый — мисс Митчел. За ними виднелись коричневые паруса.

«Ну, что там она еще говорит?» — думала мадам Дюпре.

А Эва что-то горячо доказывала, увлекая спутницу за собой к гостинице.

Женщины перешли по позолоченной солнцем набережной в серый полумрак холла, потом в еще более темный салон, а мисс Митчел все продолжала говорить. Время от времени миссис Браун поднимала на нее испуганные глаза, лепетала несколько слов, и, даже не зная английского, можно было догадаться, что она говорит.

— Ну что вы хотите, чтобы я сделала?

Эва же не умолкала, обрушивая на маленькую миссис Браун лавину слов — приказания и угрозы одновременно.

— Простите, инспектор Молиссон здесб?

Мадам Дюпре не заметила, как вошел и оказался перед ней незнакомец с дешевым чемоданом в руке.

— Через десять минут его разбудят, — ответила она, посмотрев на часы. — Кто его спрашивает?

— Не имеет значения.

Малуан не торопился. В холле стояли кресла двух видов — плетеные и плюшевые. Малуан выбрал плетеное, сел, но не решился положить ногу на ногу. Чемодан поставил на пол, а фуражку держал на коленях.

Несколько минут он не замечал того, что происходило в салоне, хотя застекленная перегородка находилась прямо перед ним. Потом его внимание привлекла Эва, искавшая перо. Не найдя его, она направилась к конторке и задела ноги стрелочника.

Эве было столько же лет, сколько Анриетте, но между ними не было ничего общего, ни в манере держаться и говорить, ни в одежде, и Малуан безрадостно подумал о голубом плаще.

— Дайте ручку и чернила.

— Сейчас, мисс Митчел.

Он проследил за ней взглядом и, когда она вернулась в салон, заметил подавленную женщину в черном костюме — такой же мог быть и на Анриетте.

Английского Малуан не знал. Эва усадила миссис Браун за круглый столик и стала диктовать: «Просьба к Питту Брауну…»

Малуан с удивлением услышал французские слова, но мисс Митчел тут же с раздраженным жестом снова заговорила по-английски, едва сдерживая злость. Дважды она указала слова, написанные на бумаге, а миссис Браун сидела, потупив голову.

В конце концов Эва отстранила женщину, заняла ее место и стала составлять текст, произнося вслух слова, которые писала:

— «Просьба к Питту Брауну — во что бы то ни стало связаться со своей женой, находящейся в Дьепе, в отеле «Ньюхевен».

Малуан долго смотрел на них, сперва ничего не понимая. Когда же до него дошел смысл происходящего, он так и впился глазами в женщину в черном костюме.

Она, видно, проплакала всю ночь, нос покраснел, веки распухли. Малуан подметил стоптанные каблучки, медальон, видневшийся в вырезе блузки, непокорные, как у Анриетты, волосы.

Он услышал шаги на лестнице, но появился не инспектор, а спустился старый Митчел, поздоровался с мадам Дюпре — он обычно со всеми здоровался — и вошел в столовую, куда тут же побежал Жермен.

Только сев за стол, Митчел заметил в салоне Эву и миссис Браун, но сделал вид, что его это не касается, и распорядился подать завтрак.

Эва вторично, не извинившись, задела Малуана и протянула над конторкой лист бумаги:

— Отправьте это объявление в газеты Дьепа. За мой счет.

Она подошла к отцу, поцеловала его и стала что-то ему говорить.

— Жермен! Разбудите месье Молиссона и скажите, что его ждут.

Малуан оставался бесстрастным, ни на что не реагировал. Он мог бы до вечера сидеть не двигаясь на краешке плетеного кресла. Никто бы, глядя на него, не подумал, что столь упорно разыскиваемый чемодан стоит у его ног и что он только что убил человека, к которому обращалась миссис Браун в объявлении.

Появилась уборщица с ведром, тряпкой и щеткой и принялась мыть в холле пол.

— Простите за беспокойство, — сказала она, — но вам придется на минуту поднять ноги…

Точно так же дома, когда убирали кухню, но держал ноги на весу в ожидании, пока под ним проведут тряпкой.

В столовую вошел Жермен с подносом, неся яичницу с беконом, кружочки масла на хрустальном блюдце, горшочки с вареньем — завтрак мистера Митчела. Проходя мимо, он рассеянно окинул взглядом Малуана.

Миссис Браун забилась в кресло; казалось, она ждет новых указаний, чтобы продолжать жить. Митчел завтракал. Мисс Эва, стоя под солнечными лучами, проникавшими сквозь грязные окна, наверное, рассказывала отцу о том, что сделала сегодня утром. А инспектор в это время брился у себя в номере.

Малуан сидел, как на вокзале. Он мог уйти. Никто бы ему не помешал. Мог унести чемодан, сесть в поезд, потом в другой, прибыть в любой город, зайти в банк и обменять банкноты.

Достаточно было протянуть руку, поднять чемодан и выйти на солнце.

Он мог также оставить чемодан на месте, где он, возможно, пролежал бы день-два, пока прислуге не пришло бы в голову заглянуть в него.

Хозяйка за конторкой говорила в телефонную трубку:

— Алло! Да… Браун. «Б» — «Бернар», «р» — «Роберт»…

Она диктовала объявление слово в слово.

— Появится в вечернем выпуске? Скажите, пожалуйста, сколько я должна? Это для одной клиентки…

И вдруг, когда Малуан этого не ожидал, совсем другим тоном сказала:

— Да, господин инспектор, тот, что там сидит.

Малуан встал, ему перехватило горло, и он еще раз взглянул на миссис Браун.

— Вы хотели поговорить со мной? — Перед ним стоял инспектор Молиссон.

Сумеет ли он говорить? Малуан смотрел на Молиссона, губы дрожали, он был не в состоянии произнести то, что решил сказать. Это продолжалось несколько секунд и, чтобы покончить со всем разом, он резко поднял чемодан, протянул его комиссару и сказал:

— Вот!

Молиссон, нахмурив брови, приоткрыл крышку и, повернувшись к столовой, спокойно позвал:

— Мистер Митчел!

Малуан заметил, что инспектор не обрадовался, напротив, взгляд его стал жестким. Старик Митчел оставил завтрак и направился в холл, пропустив вперед дочь.

— Вот ваши деньги, — сказал сотрудник Ярда, указывая на чемодан.

На Митчела Малуан не глядел, сквозь стекло наблюдая за миссис Браун, она тоже на них смотрела, не догадываясь о том, что происходит. Старик положил чемодан на стол и начал неторопливо раскладывать на нем стопки банкнот, пересчитывая их вполголоса. Эва что-то шепнула отцу на ухо. Он поднял голову, взглянул на Малуана, взял один билет, подумав, добавил второй и протянул ему.

Митчел удивился, когда стрелочник отрицательно покачал головой, и, решив, что этого недостаточно, присоединил третий билет.

— Браун? — спросил Молиссон.

Миссис Браун, привлеченная видом банкнот, стояла в дверях салона, покорно ожидая объяснений. Эва издали сказала ей, в чем дело, помогая отцу считать деньги.

Еще и тогда у Малуана было время. При желании он мог сказать, что нашел чемодан. Миссис Браун не отрывала от него вопрошающего взгляда, в котором уже читалось отчаяние.

Малуан вынул из кармана носовой платок и вытер лоб. Он подумал, что раз она не понимает по-французски, то можно сказать все. И он быстро заговорил, на одном дыхании:

— Я только что убил Брауна.

Вот и все! Он сделал глубокий вдох и отвел глаза в сторону. Молиссон, не теряя ни минуты, уже снимал с вешалки пальто и шляпу.

— Пойдемте со мной!

За ними пошла миссис Браун, и по ее виду было ясно, что она не отстанет. Молиссон не решался повернуться к ней. Наконец женщина на ходу спросила дрожащим голосом:

— Что он сказал?

Они шли по тротуару, над ними сияло солнце. Молиссон обратился к Малуану:

— Она спрашивает: долго ли мучился ее муж? Что ей сказать?

— Она поняла?

Ему хотелось бежать со всех ног, но только в мыслях — ноги ему не повиновались, хоть он и шагал вместе с теми двумя.

— Что мне ей сказать? — спросил Молиссон.

— Не знаю. Он мертв!

Смысл вопроса до него не доходил. Он пытался вспомнить, но в памяти не сохранилось ничего такого, что соответствовало бы слову «страдать».

Малуан отвернулся к морю, чтобы не видеть склоненное к нему лицо миссис Браун.

— Скажите ей, что нет, не мучился.

Молиссон заговорил по-английски. Миссис Браун приложила платок к глазам. Малуан сам повернул в сторону косогора.

— Это далеко? — спросил инспектор.

— По ту сторону гавани, в двух шагах от моего дома. Сами увидите.

Зимой выдавалось не более двух-трех таких тихих дней, таких прозрачных, что хотелось слышать воскресный колокольный перезвон.

— Привет, Луи! — раздался возглас, когда они проходили через рыбный рынок.

Малуан узнал Батиста, который вытащил на берег свой ялик и, пользуясь хорошей погодой, перекрашивал его в светло-зеленый цвет.

— Привет! — откликнулся Малуан.

Он безразлично посмотрел на стеклянную будку, сверкавшую на той стороне гавани. Все трое шагали в ногу, будто так заранее договорились, и у Малуана не было ощущения, что его спутники иностранцы.

Они почти не говорили, миссис Браун уже все знала.

Она не кричала, не угрожала, ничем не выдала муку. Она поняла французские слова, не зная языка. Догадалась, куда они идут.

Когда Малуан увидел свой дом на косогоре, его боковую стену, ярко освещенную солнцем, он указал на него Молиссону:

— Здесь я живу!

Миссис Браун тоже посмотрела на дом.

Они шли все быстрее. Она держала в руке свернутый в комочек носовой платок, изредка прикладывая его к глазам.

На первом этаже было открыто окно. Кто-то двигался в глубине комнаты, но трудно было разглядеть, кто это — Анриетта или ее мать.

— Пройдите сюда. Осторожно, тут скользко.

Они обходили скалу. Баркас под голубым парусом возвращался в порт, и хозяин его крикнул:

— Привет, Луи!

— Они драгой собирали моллюски, — объяснил Малуан.

Он поступал инстинктивно, стремясь быть предупредительным с маленькой миссис Браун, которая не привыкла ходить по прибрежной гальке, и ноги ее все время подворачивались, ударяясь щиколотками о камни.

Два других баркаса продолжали лов. Прилив прибил их так близко к берегу, что видно было, как дымятся трубки, как матрос прямо из горлышка бутылки пьет вино.

— Отсюда уже виден сарай, — сказал он и добавил: — Я всегда работаю ночью, а в свободные дневные часы что-нибудь мастерю, ловлю рыбу, занимаюсь всем понемногу. Я сам построил сарай для плоскодонки и всяких инструментов.

С легкостью рассказывая об этом, он как бы говорил: «Вот видите, какой я. Совсем не злой, даже хороший человек. Не нужно на меня обижаться. По сути, я так же несчастен, как и мадам Браун. Мы оба несчастны. Сами видите!»

Он вынул ключ, на который англичанка глядела испуганным взглядом. Тени под ее глазами стали еще глубже. Она схватила инспектора за руку.

— Это так глупо вышло, — произнес Малуан.

Он отстранился, чтобы они могли видеть, спина его согнулась, точно в ожидании удара.

Миссис Браун не двигалась. Вцепившись в инспектора, она пристально смотрела на распростертое тело. Она не могла ни говорить, ни двигаться.

— Вот так! — сказал стрелочник. Колени у него дрожали.

— Он спрятался в сарае? — спросил инспектор, откашлявшись.

— Да. Когда я об этом узнал, то принес ему колбасу и сардины. Поглядите! Здесь еще остался паштет.

Он умолк. Миссис Браун бросилась на землю, прямо на гальку, крича, извиваясь, ноги и руки ее сводило судорогой. Инспектор опустился на колени и заговорил с ней по-английски. Малуан не знал, что делать, куда себя девать.

— Заприте сарай! — приказал инспектор Молиссон, продолжая заниматься женщиной.

Малуан повиновался, повернул ключ, положил его в карман и тихо ждал, глядя на море.

Прошло несколько минут. Когда он повернулся, инспектор помогал миссис Браун подняться. Не глядя на Малуана, женщина произнесла несколько слов.

— Она спрашивает, не передавал ли он что-нибудь для нее, — перевел Молиссон.

Что мог ответить Малуан? Она ничего не поняла. Все произошло совсем не так. Ведь они дрались, нанося друг другу удары крюком, пока один не смолк.

Его удручало, что он ничего не может сказать. Но еще горше становилось от сознания, что именно умерший был единственным человеком, который мог бы все объяснить.

— Пошли, — вздохнул он.

На лице Молиссона отразилось удивление.

— Куда вы хотите идти?

— В полицию!

Неужели повсюду он будет наталкиваться на стену? Что необыкновенного в его поведении? Произошла катастрофа, какая может случиться в любой день. Порой это несчастный случай или кораблекрушение, иногда — преступление. Не все ли равно? Браун мертв. Но вместо него мог умереть Малуан, и тогда Брауну пришлось бы все объяснять мадам Малуан.

Что же до того, кто стал несчастным, — то все они несчастны, в том числе ничего пока не подозревающие Анриетта и Эрнест.

— Вернемся пока в город, — сказал Молиссон, — а там посмотрим, как быть дальше.

— Если хотите. Но смотреть-то нечего.

Он многое бы отдал, чтобы помочь миссис Браун шагать по гальке, и порой поглядывал на нее, словно надеялся, что она согласится опереться на его руку.

— Глупо плакать, — помимо своей воли сказал Малуан инспектору.

— Что он сказал? — спросила по-английски миссис Браун.

— Ничего, — ответил Молиссон не сразу.

Малуан остановился на пороге отеля и заявил:

— Я подожду вас здесь.

Ему стало противно, когда он заметил, что англичанин боится, как бы он не сбежал. Из отеля выносили тяжелые кожаные чемоданы, обклеенные этикетками, — багаж Митчела. Сам Митчел, завернувшись в шубу, оплачивал счета.

Малуан видел, как он в сопровождении инспектора и миссис Браун вошел в салон. Вскоре к ним присоединилась Эва в дорожном костюме. Наконец Молиссон вышел, и Малуан спросил его:

— Ей-то они хоть что-нибудь дали?

— Да.

— Много?

— Сто фунтов.

Они шли бок о бок по освещенному солнцем городу, и полицейский внезапно заговорил о том, что его занимало:

— Почему вы идете в полицию?

— А куда мне еще идти?

— Ну, не знаю! Если бы вы захотели… Думаю, что вы будете ссылаться на самозащиту?

И тогда Малуана взорвало:

— Неужели вы полагаете, что это меня интересует?

В кабинет комиссара по особым делам он вошел первым. Поскольку кабинет находился при вокзале, а на Малуане была форма железнодорожника, комиссар решил, что речь идет о служебном деле.

— Что вы хотите, старина?

Не веря своим ушам, он подскочил на месте, когда «старина» сказал:

— Сегодня утром я убил Брауна и пришел вам объяснить…

— Минутку! Минутку!

Он повернулся к Молиссону.

— Что этот человек болтает? Вы его знаете?

Малуан разглядывал лакированные ббтинки комиссара, его двубортный голубой костюм, волосы, разделенные пробором, тонкую ленточку ордена Почетного Легиона и думал: «Он ничего не поймет!»

— Начнем с начала, — сказал комиссар, садясь за стол и отвинчивая колпачок вечной ручки. — Кто вы такой?

— Луи Малуан, стрелочник морского вокзала.

— Откуда вам знаком английский подданный по фамилии Браун?

Малуан сожалел о том, что пришел. Этого он не предусмотрел. Он хотел подчиниться судьбе, отправиться в тюрьму, — что поделать, раз он убил человека, но пойти на это просто и достойно.

— Я видел, как он столкнул в воду своего сообщника, и выудил чемодан.

Взгляд его стал таким же тяжелым, как в дни визитов шурина.

— Что вы сделали с чемоданом?

— Он только что передал его Митчелу, — вмешался Молиссон, который догадался о состоянии Малуана.

— Почему?

— Да потому, что я убил Брауна, черт возьми! — прохрипел Малуан.

— Минуточку. Мне кажется, что одно не имеет отношения к другому. С какой целью вы убили Брауна?

— Я не хотел его убивать. Я принес ему колбасу и сардины, обращался к нему в течение четверти часа. Он делал вид, что его там нет или что он умер. Когда же я услышал, как он шевелится…

— Сколько ударов вы ему нанесли?

— Не считал.

— Вскрытие покажет. Когда Браун умер, что вы сделали с чемоданом?

— Прежде всего пошел домой.

— Чтобы смыть следы крови?

— Да нет же! Я просто пошел к себе.

— Признаетесь, что поели?

— И даже колбасу Брауна ел, — бросил с вызовом Малуан. — Теперь вы довольны?

— Значит, вы убили, чтобы завладеть деньгами?

Стрелочник предпочел смотреть на пол тяжелым взглядом, стиснув зубы.

Комиссар какое-то время наблюдал за ним, полузакрыв глаза, а потом снял трубку:

— Дайте Дворец юстиции, мадемуазель! Алло!

Я хотел бы поговорить с прокурором республики… Алло! Это вы, господин прокурор? Говорит Жанэ. У меня в кабинете человек, у которого были банкноты, украденные у Митчела. Я говорил вам позавчера об этом деле. Нет, француз, железнодорожник. Сегодня утром он убил Брауна…

Почему ему понадобилось подмигивать во время этого разговора?

— Договорились! Я там буду. Мы сможем приступить к восстановлению картины преступления сразу после обеда.

На камине стояли мраморные часы. Они показывали половину двенадцатого. Эрнест уже вышел из школы и идет по крутой тропе вместе с маленьким Бернаром из соседнего дома.

— Алло! Соедините меня с комиссариатом полиции… Комиссариат? Говорит Жанэ. Будьте любезны прислать двух человек для конвоирования типа, которого мне только что доставили.

Никто не доставлял Малуана. Зачем эта ложь? И почему он стал «типом»?

— Что до вас, мой друг, — сказал, вставая, комиссар по особым делам…

Его удивил взгляд Малуана, которого он никак не ожидал, — строгий, глубокий, оценивающий как бы свысока маленького человечка в лакированных ботинках.

— …то согласно закону, — затараторил комиссар, — вас должен сопровождать адвокат во время снятия показаний в прокуратуре, которое состоится сегодня после обеда. Есть у вас кто-нибудь на примете?

Еще чего не хватало! Малуан пожал плечами, с тоской подумав о недавнем пребывании в сарае, когда их было трое.

Насколько же там все было проще и благороднее!

— Вы предупредили семью?

— Может, мне ее пригласить туда, в прокуратуру? — резко ответил Малуан, сам удивившись своей дерзости.

Он вовсе не был склонен шутить. Напротив, хотелось поразмыслить в тишине. Им следовало бы отвести его в камеру и оставить там в покое, пока будет решаться его участь.

— Вам впредь не удастся разыгрывать из себя умника!

Малуан улыбнулся, и эта улыбка как бы замыкала перед всеми его внутреннюю жизнь.

Все ясно. Он больше не попытается что-либо объяснить. Покорно даст те показания, которые от него потребуют, и не скажет ни слова более.

В тот же день после полудня он, не склоняя головы, прошел меж рядов зевак, собравшихся вокруг сарая. Почему он должен опускать голову перед Батистом? Или перед хорошо одетыми мужчинами с портфелями, которые так суетились здесь?

— Признайтесь, что…

С хитрым видом они соревновались, кто лучше сумеет загнать его в угол, хотя он сам все объяснил, не ожидая, пока за ним придут.

С вершины косогора до него донеслись всхлипывания и, подняв голову, он увидел жену, которая плакала, утираясь фартуком. Эрнеста, наверное, оставили у соседей. Он долго искал глазами в толпе Анриетту и наконец увидел, что она прячется за спинами зевак.

— Повторите в точности все, что вы проделали утром.

Он глядел на них с презрением, на всех без исключения: прокурора, судью с маленькой бородкой, на других, чьих званий не знал. Ему дали адвоката, который беспрерывно подавал ему знаки, означавшие: «Внимание!»

Внимание к чему? Раз им так хочется, почему не повторить всю сцену? Раз им так хочется. Вот только тех самых слов ему не сыскать, а без них жесты теряли смысл.

«Прости меня, мой бедный Браун, — повторял он про себя. — Они обязательно хотят видеть, как я размахивал крюком».

Когда же он спокойно взял в руки, как обычно берут, крюк для ловли крабов, по толпе прошел ропот и люди в ужасе отступили.

— В каком месте находился этот предмет?

— Ни в каком. Его держал в руках Браун.

— Куда вы наносили удары?

— Куда попало.

Снова ропот в толпе! Но ему было все равно. Даже почти приятно убедиться, насколько они глупы.

— Поглядите! Вот он — паштет.

— Не трогайте! — закричал судья.

Все продолжалось часа два — запись в протоколы, препирательство судьи с адвокатом. С Малуана сняли наручники, чтобы он мог взять в руки крюк, а когда все кончилось, их снова надели.

— Вы не хотите еще что-нибудь уточнить? — спросил прокурор у адвоката.

— Нет. Разумеется, я требую экспертизу психического состояния моего клиента.

Еще накануне каждый из присутствующих, проходя мимо Малуана, говорил: «Привет, Луи!»

А сейчас они с ужасом смотрели на него, словно он уже не Малуан или вообще не человек. Даже дочь его пряталась в последнем ряду.

На машине нельзя было подъехать к сараю, и весь кортеж прошел часть пути пешком. Мальчишки бежали вслед, чтобы не терять из виду арестованного, фотографы перебегали ему дорогу.

Наконец-то его заперли в камере, и он с удовлетворением оглядел белые стены, узкую кровать, поднятую к стене, передвижной столик. Еще никогда в жизни ему так не хотелось спать, и он чуть было не заснул в одежде. Но тут к нему ввели адвоката.

— Позвольте вам сказать, что вы совершили все промахи, какие только возможно.

Дома у него, вероятно, плакали, собравшись на кухне, где уже зажгли лампу. А голубой бидончик, который он купил в субботний вечер перед самым рождением Анриетты, стоял на столе и от него пахло водкой.

— Я пришел, чтобы дать вам несколько советов.

Малуан посмотрел на адвоката так, как смотрят на предмет забавный, но бесполезный.

— Все единодушно считают ваш цинизм возмутительным, а это усложняет мою задачу. Нужно…

— Между прочим, — Малуан прервал его, — когда будут похороны?

— Чьи похороны?

— Брауна.

— Пока неизвестно. Сперва произведут вскрытие.

— Но зачем? Я же все объяснил.

— Нужно выяснить, какой удар оказался смертельным и как он был нанесен.

— Жена его уехала?

— Она все еще в отеле.

— Думаете, что Брауна похоронят в Дьепе?

— Если только она не оплатит перевозку в Лондон.

— Митчелы должны оплатить! — Он посмотрел на адвоката, нахмурив брови, и вздохнул: — Оставьте меня!

— Нам необходимо договориться…

— Да, завтра! Или в другой день.

Ну что ж! Значит, он не пойдет на похороны, так как миссис Браун истратит полученные сто фунтов, чтобы увезти тело мужа, и он никогда не увидит ни его, ни ее.

Какой идиотизм, но ничего не поделаешь! Возмущает то, что все могло быть по-иному. Одни случайности!

К примеру, когда Браун чуть было не поднялся ночью к нему в будку. Что бы они сказали друг другу, если б он вошел?

Или когда Браун следовал за Малуаном до самого дома, не решаясь с ним заговорить, а Малуан в это время уже готов был отдать ему чемодан…

И даже сегодня утром, когда он пришел в сарай с колбасой, сардинами и паштетом…

Что сказали бы они друг другу? Что бы решили? Как бы жили потом и что сталось бы с двумя домами, в Ньюхевене и в Дьепе, с женами и детьми?

— Это было невозможно, — заключил Малуан вполголоса.

— Что именно невозможно?

Он только сейчас заметил своего адвоката и снова вздохнул:

— Ничего. Я думаю.

— Вот именно. Я лично считаю, что вы слишком много думаете!

Лучше было не возражать.

— А сейчас я хочу спать.

Это было не так. Едва адвокат вышел и стал шушукаться за дверью с надзирателем, Малуан бросился на кровать и продолжал думать о Брауне, его жене, о своем доме по ту сторону гавани, в окнах которого вечером появлялся свет…

Когда его приговорили к пяти годам заключения, жена и дочь с плачем бросились к нему в объятия, а он, поцеловав их, стал оглядываться, словно искал кого-то.

Потом он покорно пошел за жандармами.

1934 г.

Content

Жорж Сименон
Человек из Лондона

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X