Прислушайтесь к городу…

Ирина Стрелкова

РАБОТА И ПРИЗВАНИЕ

Операция «Подросток»

Вечером в пятницу по всему Калининскому району проводится операция «Подросток».

К шести еду на Тулинскую, в 35-е отделение милиции. Татьяна Владимировна будет весь вечер там. Болен инспектор по делам несовершеннолетних, работающий в этом отделении.

На Тулинской современная Москва летит сплошным напряженным потоком мимо старых приземистых домов со сводчатыми сквозными воротами, мимо небольших магазинов, мастерских по разному ремонту. Дом, где помещается 35-е отделение, тоже староватенький и, по правде говоря, не шибко уютный внутри. Что-то редко встречаются в Москве отделения милиции, расположившиеся по-современному, мне, например, не приходилось видеть здание, построенное специально для милиции.

На втором этаже собираются участники операции «Подросток». За одним столом Татьяна Владимировна в кителе с майорскими погонами, за другим — меня знакомят — Люба Лыкова с завода «Серп и молот», она записывает, кто пришел, с какого предприятия.

Видно, что большинство прямо с работы, мало кому удалось забежать домой. Рабочие и инженеры, младшие и старшие научные сотрудники. Каждый оперативный отряд выделил в помощь инспекции по делам несовершеннолетних группу из трех человек. Возраст примерно около тридцати, но есть и помоложе. Двое бородачей из НИИ неподалеку от меня негромко обсуждают подробности какого-то острого эпизода, свидетелями которого они оказались на днях, когда их пригласили помочь работникам ОБХСС провести внезапную проверку склада. С другой стороны от меня идет разговор о заводских делах.

Обычный рейд, ничего особенного. Привычная обстановка для этих молодых людей с симпатичными интеллигентными лицами. В задачах своих и обязанностях они разбираются четко. Они потому и пришли в свои оперативные отряды, что там дело, четкое и необходимое, с видимым конкретным результатом. Кому-то помог, кого-то остановил, с кем-то пришлось вступить в небезопасное столкновение. Ну, допустим, не всегда успех, зато всегда ощущение, что чему-то научился, в чем-то стал лучше разбираться — в людях, в жизни, в своих собственных правах и обязанностях.

Татьяна Владимировна начинает давать самые краткие установки. Кончилось лето, подростки вернулись в Москву. Надо пройти по всем адресам несовершеннолетних нарушителей. Чтобы знали — про них помнят. Ну и, конечно, надо навестить все места, где любят собираться ребята, не обременяющие себя ни ученьем, ни каким-либо интересным делом. Скверы, «пятачки» перед клубами и кинотеатрами. Да и непременно детские площадки, потому что, сами знаете, беседки и грибки стали любимым местом сборищ…

На столе перед Татьяной Владимировной лежит список несовершеннолетних нарушителей, но я вижу, что ей нет нужды в него заглядывать. Наверное, если ее разбудить среди ночи, Татьяна Владимировна без запинки назовет всех подопечных, причем не только имена и адреса, детально разъяснит, на какой остановке сойти, где повернуть, какой подъезд, который этаж…

— Вы пойдете к М., — инструктирует она первую группу, девушек с «Серпа и молота». — Его все лето не было в Москве, жил в деревне у родственников. Но вот начал ли ходить в школу или болтается без дела? Мать вам правду не скажет. Если не застанете М. дома, зайдите попозже.

Совсем другой разговор со следующей группой.

— У Д. вас встретят неприязненно. Не реагируйте на грубости. Если не пустят в квартиру, придется уйти. С Д. положение очень трудное. Возможно, придется направлять его в специальное ПТУ. Нас интересует ваше впечатление о его семье.

Третья группа идет к подростку, мать которого уже лишена родительских прав. Младший братишка сейчас в детской больнице. Подросток вряд ли находится дома, есть сведения, что он где-то в Подмосковье.

— Ваша группа самая опытная, — говорит Татьяна Владимировна бородачам, которые вспоминали свою работу с ОБХСС. — Квартира, куда вы идете, стала местом постоянных попоек. В квартиру не входите, даже если пригласят. Только спросите хозяйку, где ее старший сын.

Люба Лыкова отмечает в списке участников операции «Подросток», кто куда идет. Сама Люба остается дежурить у телефона. Можем поговорить, пока нет звонков.

— Наш завод взялся за подростков, живущих поблизости. Трудных у нас двадцать три человека. Трое школьники, остальные учатся в ПТУ. Скольких смогли устроить в цеха? Пятерых. Вы думаете мало? Очень много. Подростка ведь не поставишь рядом со сталеваром. Устраиваем в мастерские, в транспортный цех. Бригады, если честно, берут трудных, только когда нажмешь как следует. А что иной раз видишь? В транспортном шоферы на весь день уходят в рейс. Кому присматривать за подростком? Он и болтается…

Я слушаю Любу, и в памяти прокручиваются расхожие варианты нашей журналистики, ну и, конечно, кино — расхожие и как две капли воды похожие сюжеты…

Подросток, с которым никто ничего не мог поделать, приходит на производство и тут, разумеется, продолжает выкидывать свои номера. Но бригада — это вам не папа с мамой и не беспомощная феминизированная школа. В бригаде настоящие воспитатели, и они наконец-то (ценой всего лишь нескольких аварий — нет, нет, без человеческих жертв!) ставят парня на истинный путь. При этом остается неизвестным, как они на этом педагогическом отрезке времени управлялись с планом, с качеством. И что тем временем поделывал технический прогресс и как обстояло дело с отдыхом после работы.

Авторы, сочиняющие такие педагогические баллады, пытаются нас убедить, что воспитание, несомненно, важнее каких-то там болтов и винтов, если они останутся недозавинченными. Однако зритель и читатель все-таки остаются в сомнении. Оно, конечно, и так… Воспитание… Но плюнуть на план можно только где-то в другом месте, в тридесятом царстве, но не у нас на заводе.

— Мы считаем, что самое верное — работать с трудными подростками индивидуально, — убежденно говорит Люба. — Работать настойчиво и терпеливо. Ребята встречаются неплохие. Главные сложности с родителями. С иными и говорить не о чем. От них самих все несчастья. Но ведь придешь, бывает, в благополучную семью. Говорят: «Что вы, что вы! Наш Вовочка никогда…» А Вовочку задержали дружинники, не первый раз, за хулиганство.

У Любы Лыковой довольно солидный опыт работы в заводском оперативном отряде. Ее специальность — металловедение. Люба училась на заочном отделении. Ситуация, кстати, характерная для члена оперативного отряда. День у них у всех, как правило, загружен. Работа, ученье. Есть такой закон: если человек уплотнил свое расписание до предела, у него всегда найдется время для участия в общественной жизни, которого не хватает почему-то у многих.

Люба вспоминает своих подопечных.

Витя взялся за ум, поступил в приборостроительное ПТУ, мечтал стать летчиком. Прекрасный спортсмен, боксер, самбист. Но не прошел медкомиссию. В мальчишеской драке получил когда-то небольшую черепную травму. Вот и аукнулось. Теперь Витя надеется, что сможет работать где-нибудь на аэродроме.

Легкие случаи Любе что-то не вспоминаются. Их, кажется, и не бывает. Ходишь и ходишь к своему подшефному. В семье уже как своя, родная. А покоя нет. То дружки старые объявились, то еще что… Ходишь к нему и ходишь… Но вот наступает время твоему подопечному уходить в армию. Значит, все, порядок, парень на верном пути, а уж в армии сколько раз будет перебирать в памяти свою прежнюю жизнь. Самые лучшие письма от тех, с кем повозишься, помучаешься, приходят из армии.

— А Бориса родители всеми правдами и неправдами втащили в институт. Я говорила, пусть идет в армию. Куда там! И слушать не хотели. Ну и что? Прежняя компания, рестораны. Родители не сразу узнали, что он не учится. Тунеядствовал, отирался возле винного отдела. Теперь устроили куда-то. Жаль родителей. Но ведь, бывало, к ним придешь, а отец Бориса в амбицию. Я думала: вот как сына защищает! Теперь понимаю: не сына, свое спокойствие берег…

Нашу беседу прерывает телефонный звонок. Люба слушает, кивает головой.

— Да, правильно поступили, — и докладывает Татьяне Владимировне: — М. нет дома. Предупредили мать, что зайдут часам к десяти.

От других групп пока никаких сообщений. Обычная работа. После одиннадцати вернутся в отделение, опишут, где были и что видели. И так сегодня во всех отделениях. А завтра у Татьяны Владимировны, начальника инспекции по делам несовершеннолетних Калининского РУВД, сойдутся сведения по всему району. Самые разные. Ожидаемые и совершенно неожиданные. Словно бы яркой вспышкой осветился на один вечер Калининский район со своими улицами, переулками, дворами, парками, и открылась картина, на основании которой можно делать выводы, что дала проведенная работа и какие коррективы требуются на завтра.

Карта тревог

Каким представляется Калининский район Татьяне Владимировне? Какая карта может возникать в ее воображении?

Я думаю, что у каждого москвича есть своя собственная карта города — непохожая на те, что продаются в киосках Союзпечати.

Для коренного москвича, даже если он сейчас живет в Кузьминках, центр Москвы является как бы продолжением его квартиры, и тут он обязан знать все. Спроси его, как добраться с улицы Кирова до Никитских ворот, — и тотчас ему зримо представится весь центр с его троллейбусными линиями, и он отыщет самый лучший вариант пересадки.

У любителя старины другая карта Москвы. На ней светятся точки, обозначающие Коломенское, Ивановский монастырь в Старосадском переулке, дом Аксакова на Сивцевом Вражке. Академия медицинских наук на карте любителя старины четко обозначена как Опекунский совет.

На карте шофера обязательно отмечены все автозаправочные станции, а также и те пути, какими умные люди не ездят — улица перекопана, и неведомо, когда эти подземные работы будут закончены.

Есть еще и такие карты, как карта новосела, странствующего по Москве в поисках мебели. Покупка мебели — верный способ изучить город вдоль и поперек, потому что доброхот, встретившийся новоселу на Открытом шоссе, с легким сердцем советует непременно и поскорее мчать в Мневники.

На разных картах — разная Москва. Кому по душе универмаги и универсамы — кому небольшие магазины, где покупатели знают продавцов по именам. Но все равно Москва — это Москва. Наш любимый город. Богатый театрами. Музеями. Знаменитыми заводами и фабриками. Библиотеками. Институтами. Школами. Детскими садами. Клубами. Парками. Стадионами. И Калининский район тут не беднее других. Живи наполненной, интересной жизнью — для этого у тебя есть все.

Но по роду своей работы Татьяне Владимировне приходится иметь дело с теми, кого не привлекают ни театры, ни музеи и кто понятия не имеет, что рядом с его домом есть хорошая библиотека. Заводы такого человека тоже не интересуют. Почему с ним так случилось? — ответить на этот вопрос ее служебная обязанность. Ответить и принять все меры, имеющиеся в ее распоряжении. В борьбе с преступностью требуется прежде всего профилактика. И самая главная профилактика — уберечь ребенка, подростка, юношу…

Вот отчего для Татьяны Владимировны карта района, знакомая до мелочей, — это карта тревог за судьбу невзрослого человека, за судьбу тех мальчишек и девчонок, чьи имена она знает на память, за каждую детскую судьбу, с которой сводит ее жизнь и работа.

Был такой случай в служебной деятельности Татьяны Владимировны. Она тогда работала инспектором одного из отделений милиции. Поздний звонок домой — участковый инспектор извещает, что ему принесли младенца, найденного в подъезде.

— Вы не очень-то летите, — сказал инспектор. — Он ничего. Лежит у меня на столе и улыбается. Месяца четыре, не меньше.

Татьяна Владимировна знала, что у участкового инспектора Кости своих трое. Его впечатлению, что ребенок здоров, можно довериться. И все-таки летела сломя голову. В кабинете участкового увидела запеленутого крупного младенца. В самом деле месяца четыре. Но когда распеленала, взглянула на пупок, поняла, что младенцу от силы несколько дней. И ножки уже холодные.

Вызвать «скорую»? Поздно, не успеет. Милицейская машина с включенной мигалкой мчалась по вечерним московским улицам, расчищая себе путь сиреной. Прохожие, наверное, решили, что идет погоня за особо опасным преступником. Что в машине оперативники, готовые к схватке. А там сидела в тонкой кофточке инспектор Лаптева, закутав всем теплым, что на ней было, младенца, который уже еле дышал.

Таким манером они подлетели к Дому ребенка за считанные минуты. А потом Татьяна Владимировна сидела под дверьми кабинета, где врачи делали все, что в их силах.

Три долгих часа. И все это время она думала о том, почему неизвестная ей молодая женщина так жестоко поступила с беспомощным ребенком, со своим сыном. Значит, выписалась из родильного дома и в тот же день подкинула ребенка в чужой подъезд. Словно бы и выхода никакого нет. Но ведь могла оставить ребенка в родильном доме.

Вечный для Татьяны Владимировны вопрос: почему матери не жалеют своих детей? Особенно мучает ее этот вопрос, когда на комиссии по делам несовершеннолетних после многих, в том числе и последних, предупреждений женщину лишают родительских прав. Такая злость на женщин, превращающих жизнь своего ребенка в сплошную муку! А несмышленый малыш все равно тянется к матери. Неухоженный, весь в болячках — все равно тянется. Мать…

Наконец ее позвали в кабинет главного врача Дома ребенка.

— Удалось спасти вашего найденыша. Еще каких-нибудь полчаса — и было бы поздно. Теперь давайте его запишем. Имя, отчество, фамилия. Как зовут участкового? Пишем — Константин. Отчество, если не возражаете, дадим ваше — Владимирович. Вы из какого района? Из Калининского? Ну, значит, и быть ему Костей Калининым.

Татьяне Владимировне разрешили взглянуть на крестника. Он спал, почмокивая губами. Живи хорошо, Костя! Неласково встретила тебя жизнь. Чуть ты не погиб, еще не успев ничего повидать. Но уцелел, выкарабкался. Именем обзавелся, отчеством, фамилией. Живи и не тужи.

Подъезд, где нашли подкинутого младенца, отпечатан в памяти Татьяны Владимировны, хотя после, вот уже много лет, никаких происшествий в том подъезде не происходило. Тревожная точка на ее карте, но случайная.

А есть точки, где годами не гаснет сигнал тревоги.

Улица, номер дома, номер квартиры. Отец пьет, мать — больная издерганная женщина, сына школа позаботилась выпроводить на все четыре стороны, как неспособного к ученью.

Улица, номер дома, номер квартиры. Благополучная семья, отец — научный работник, мать — врач. Дочь связана с какой-то компанией, пропадает из дому.

Улица, номер дома, номер квартиры. Бабушка и внук, умный ироничный парень. Родители его разошлись, живут где-то своей жизнью. Подросток подозревается в краже радиоаппаратуры, ему, видите ли, не хватает денег, которые дает бабушка.

Улица, номер дома, номер квартиры… Даже зная, по какой причине тот или иной подросток попадает в поле зрения милиции, далеко не всегда можно эту причину устранить. Потому что причина — его семья.

Все несчастливые семьи, увы, несчастливы с поразительной похожестью — изломанными характерами детей. И те семьи, неблагополучие которых прет наружу, гремит, что называется, на весь дом, на всю улицу, и те семьи, неблагополучие которых упрятано далеко и, как им кажется, надежно.

Татьяна Владимировна говорит, что с детьми из мнимоблагополучных семей работать труднее. И сейчас чаще встречаешься с трудным подростком именно из такой, мнимоблагополучной, семьи. Несовершеннолетние нарушители еще лет десять назад имели, как правило, самый низкий общеобразовательный уровень. Сегодня они учатся в техникумах, в старших классах. Но при этом какая-то нравственная глухота, неведение, что хорошо, что плохо.

Инспекторы по делам несовершеннолетних регулярно докладывают Татьяне Владимировне о ребятах, чья судьба их особенно тревожит. Инспекторы с удовольствием рассказывают, кто поступил в институт, кто стал заниматься картингом, кто просто подружился с замечательной девчонкой.

Погасла одна точка на карте, но может вспыхнуть другая. Сколько их всего на район? Для инспекторов по делам несовершеннолетних любая цифра — это всегда много.

Что еще нужно сделать, чтобы в трудный час своей жизни ребенок, подросток, юноша мог найти поддержку, участие, помощь?

В последние годы, как никогда раньше, мальчишкам и девчонкам предоставлен самый широкий выбор, где провести свое свободное время. На карте Татьяны Владимировны словно бы флажками отмечены все такие места.

Клуб «Гайдаровец». Технические кружки Дома пионеров. Спортивный лагерь. Школа на Ухтомке, открывающая по вечерам свои двери для всех подростков: заходи, мы тебе рады. Обыкновенный дом, где живет просто хороший человек Владимир Павлович Симонов, умеющий поговорить с подростками, подсказать интересное дело. Заводской Дом культуры с его кружками и спортивными секциями.

Да, очень много сегодня делается для детей и подростков. И в большинстве начинаний принимала самое непосредственное участие Татьяна Владимировна. У инспекции по делам несовершеннолетних самая крепкая связь с райкомом комсомола, с комсомольскими организациями предприятий и учебных заведений.

Но такая уж у милиции работа, что на первом плане все-таки тревожные точки.

Много ли в районе таких школ, как 733-я на Ухтомке? Большинство школьных зданий, увы, по вечерам не сияют огнями. Темно, пусто. Где-то в подвале жилого дома общественники своими силами оборудовали для ребят комнаты для кружков, спортивный зал. А тут пустует огромное здание, в котором ребята должны быть хозяевами. Мастерские вечерами пустуют, пустуют спортивные залы. Причем в этих школах настолько уж привыкли вечерами запирать двери на все замки, что для своих же школьных выпускных вечеров, имея неплохие залы, арендуют какой-нибудь клуб. Значит, прощальный вальс, и тот без лишних хлопот, за воротами школы.

Татьяна Владимировна убеждена, что осуществление школьной реформы изменит сложившуюся ситуацию, при которой школа перестала быть средоточием жизни всех окрестных ребят. Сейчас, если мальчишка или девчонка интересуется техникой — идет в Дом пионеров или на станцию юных техников. Если человек любит спорт — идет в спортивное общество. Причем школьный кружок, даже когда он есть, стал непрестижным. Бабушки и дедушки возят семилетних на фигурное катание в другой конец Москвы. Словом, все дети, о которых заботятся, проводят свой досуг где угодно, только не в школе. Ну а те, о ком дома не заботятся, естественно, тоже проводят свое время вне школы, только на другой лад.

Дискотеки… Для Татьяны Владимировны, для всех инспекторов дискотеки остаются предметом особого внимания и тревоги. Есть, конечно, место, куда подросток может пойти вместо того, чтобы бесцельно слоняться по улице. И конечно, поддерживать порядок в дискотеке для комсомольского оперативного отряда проще, чем контролировать поведение подростков на улице. Но пока что не причислишь дискотеку к мероприятию воспитательному. Какое там воспитание! Практически даже в Москве пока нет настоящих специалистов этого дела, образованных, обладающих настоящим вкусом, тонко чувствующих свою аудиторию. Самый случайный человек может вдруг оказаться в роли диск-жокея. А иногда и не случайный, а, увы, знакомый работникам милиции, причем не с лучшей стороны.

Рассказывая о заботах Татьяны. Владимировны, я так или иначе буду чаще говорить о вещах огорчительных, чем о том замечательном, что вызывает восхищение и гордость. Такая служба. Я помню, как однажды перед большим собранием выступал давно знакомый мне работник милиции, начальник уголовного розыска в одном из городов Казахстана. Естественно, он говорил о своем деле, о борьбе с преступностью, но после один из выступавших стал его поучать: «Что это вы глядите на все через черные очки…» А как ему глядеть?

Работа и призвание

Обычное представление об инспекторе по делам несовершеннолетних — тот же учитель или учительница, только в погонах.

Татьяна Владимировна с этим категорически не согласна. Не учитель — работник милиции.

Она родилась в учительской семье и с самых ранних лет знала, что будет, как папа и мама, учить ребятишек, воспитывать, волноваться, провожать в большую жизнь, а после получать письма со всех концов страны… Это ли не завидная судьба!

По окончании педагогического института она получила назначение в сельскую школу. Первым делом решила поближе познакомиться со своими учениками, побывать у каждого дома.

В том селе дома были окружены высокими заборами, на колхозную работу многие жители ходили неохотно, выращивали ранние овощи и все прочее, что шло по высоким ценам на городском рынке.

И вот стучится молодая учительница Татьяна Владимировна в запертую на засов глухую калитку и слышит отчаянный вопль своего ученика: «А-а-а!.. Я больше не буду!»

Что же он там натворил? Когда ей наконец открыли, выяснилось, что отец ее ученика схватился за ремень… узнав о приближении учительницы: «Признавайся, что натворил! Так просто учительница не припожалует!»

И смех и слезы с такой домашней педагогикой.

После, в Москве, ее направили на работу в детскую комнату. Тогда в милиции несовершеннолетними ведали детские комнаты, название симпатичное и подходящее для малыша, потерявшего маму на вокзале, но вызывающее ухмылку у верзилы с пробивающимися усами, которого тоже ведут сюда.

Для начала Татьяне Владимировне поручили заняться двумя девочками. В общем-то это был для нее экзамен, проверка, какие и она устраивает сейчас для нового работника. Потому что в деле, которым они занимаются, нужно и терпение, и ласка, и строгость — все вместе и сразу.

Вспоминая о тех двух девочках, теперь уже взрослых женщинах, имеющих свои семьи, детей, Татьяна Владимировна склонна считать, что случай был нетрудный. С первой встречи она поняла, что, несмотря на вызывающую развязность и наглую браваду, перед ней два существа, очень сильно напуганных жизнью, тоскующих по сердечному участию, доброму слову. Но она не спешила с добрыми словами. Да они, эти девочки, вот так, с ходу и не поверили бы в столь легкую доброту. Татьяна Владимировна уже тогда смогла выработать в себе сдержанность, которая есть в ней сейчас. И тем, наверное, радостней было девочкам самим открыть в молодой женщине с погонами офицера милиции ту, долгожданную, перед которой не соврешь, на которую можно положиться, от которой надо уметь выслушать самые суровые слова предупреждения.

А вот недавно Татьяне Владимировне пришлось столкнуться с, прямо сказать, легкомысленным отношением ребят к милиции.

Она пришла в одну из школ района побеседовать с классом о поведении двух мальчишек. Мальчишки только что попали в поле зрения милиции, можно поручить заняться с ними инспектору, а можно и подождать — все будет зависеть от их домашней обстановки и от школы, от класса, от того, как относятся к ним ребята.

К сожалению, разговор с классом складывался не так, как надо. Ошибка была допущена в самом начале, когда директор представил ребятам не майора милиции, а просто Татьяну Владимировну.

А что такое для ребят просто Татьяна Владимировна? Можно вести себя при ней так, как при Марье Петровне или Елене Викторовне — пускай-ка покричит, добьется тишины и уважения.

Двое резвились вовсю. Класс не проявлял никакого желания высказать свое отношение к этим двоим, самым сильным среди ребят! Класс их побаивался.

— Очень жаль, — сказала Татьяна Владимировна классу, — что у нас не получился серьезный разговор. Заканчивать его придется с ними двумя и в другом месте.

На полном серьезе она привезла ребят к себе в управление. Они увидели строгий коридор, дежурного за стеклянной перегородкой, встречные в милицейской форме здоровались с Татьяной Владимировной, то есть здесь-то уж майором милиции, и довольно мрачно поглядывали на двоих мальчишек.

Да, тут у нее получился с ними самый строгий разговор, при котором ребята бледнели и краснели. Майор милиции Лаптева просто и откровенно разъяснила им, как опасна дорожка, на которую они ступили. Больше ничего. Вы только знайте, как оно может обернуться.

— Знаете, иногда детишек пугают милиционером, — говорит она мне. — Вот придет и тебя, неслуха, заберет. Глупо и нехорошо. Однако изображать милиционера добрым дяденькой тоже не всегда полезно. Милиционер не Дед Мороз с подарками. Он охраняет порядок. И он всегда рад ребятам, которые, например, обучают малышей правилам дорожного движения. Но если мальчишка совершил проступок, он должен ощутить, что встреча с милиционером — это очень серьезно, это значит, что мальчишка преступил какую-то черту, нарушил наши советские законы. Подумай, оглянись. И уж тут работник милиции не станет улыбаться, гладить по головке. Он тоже добрый, ему тоже жаль мальчишку, но наша служба делает порывы души более ответственными.

Майор Лаптева… Товарищи по работе иной раз ворчат на ее придирчивость.

В одно из отделений привели мальчишку, бежавшего из дома. Дом у него в Подольске. С трудом дозвонились до матери, она обещала забрать мальчишку на другой день утром. Беглеца накормили, уложили спать на диван. Кажется, сделали как лучше. А Татьяна Владимировна считает, что совершили непростительную ошибку. По инструкции несовершеннолетний не может находиться в отделении больше трех часов. Значит, не надо было его укладывать на диване. Положено отправить в детский приемник — значит, отправь. Ты за его жизнь отвечаешь. А если чего-то недосмотрел?

Другой случай. Мальчишку пришлось показать наркологу. Бывает такая печальная необходимость. И прием подростков нарколог ведет отдельно. А тут в поликлинике решили определить мальчишку в общую очередь. Для Татьяны Владимировны это не мелочь, на которую можно закрыть глаза. Это повод для самого большого шума. Для категорического требования: подростков должен принимать специальный врач, отдельно, в особые часы.

…Когда я познакомилась с Татьяной Владимировной, в Москве уже отгремели компании футбольных фанатов, тех самых, что исписали все стены названиями своих любимых команд и успели вызвать общее возмущение хулиганскими выходками не только на стадионах, но и на улицах.

Тогда в печати много высказывалось предложений, как остановить фанатов. Считалось, что надо вести воспитательную работу с участием популярных футболистов. Мол, не нужны нам такие болельщики.

Дело оказалось куда серьезней, чем выглядело на первый взгляд. Компании подростков всегда представляют определенный интерес для кое-кого, уже имеющего судимость. Так что пришлось заняться не только воспитательной работой. И говорить не только о футболе. Некоторым подросткам, для их же пользы, посоветовали поступить в ПТУ, которые находятся не в Москве, а в других городах. Компании стали распадаться и практически исчезли. Москвичи скоро забудут ребят в красно-полосатых шарфах, а в милиции опыт работы с ними не пропадет. Опыт помогает предусмотреть завтрашние ситуации, точнее вести профилактику.

Помощники

Хожу по пятам за Татьяной Владимировной и замечаю, как она старается перевести мое внимание с себя на других, на инспекторов по делам несовершеннолетних, на ребят, участвующих в операции «Подросток».

В традициях нашей милиции — опираться на самую широкую поддержку общественности. А уж в таком деле, как профилактика правонарушений несовершеннолетних, все зависит от того, насколько ты умелый организатор.

Мне приходилось знакомиться по литературе с тем, как ведется на Западе работа с несовершеннолетними нарушителями закона. Это в общем-то жестокая борьба, хотя, конечно, и там подростку может встретиться гуманный человек в полицейской форме. Дело в том, что там все отлажено против несовершеннолетнего, ему по науке докажут, какой он умственно неполноценный, с какими врожденными пороками, чтобы поскорее вышвырнуть из общества, изолировать, лишить самой малой надежды.

Но ведь только надежда и может спасти. Только если подросток почувствует, что ему верят.

Об этом и идет у меня разговор с инспекторами по делам несовершеннолетних Александром Геннадьевичем Антроповым (26-е отделение) и Надеждой Андреевной Домовских (32-е отделение).

Старший лейтенант Антропов выпускник педагогического института. Еще в институте пришел в оперативный отряд, увлекся работой с подростками. Недавно принят в адъюнктуру Академии МВД.

Капитан Домовских после школы поступила на работу в милицию машинисткой. Закончила заочно юридический институт.

— Самое главное — выслушать человека, — говорит Надежда Андреевна. — Выслушать, ни в коем случае не прерывать. И никогда не обманывать подростка, не обещать: «Ты скажи, а я никому не выдам, что от тебя узнала».

Александр Геннадьевич рассказывает о своих подопечных. Главное — найти для подростка дело, которое его увлечет. Я знаю от Татьяны Владимировны, что Александр Геннадьевич не любит передавать своих на районную комиссию. Уже ясно, что надо решать вопрос кардинально, — нет, тянет, надеется чуть ли не на чудо. И ведь хорошо, что надеется до последнего.

Надежда Андреевна очень переживает, когда надо лишать женщину материнских прав, отбирать ребенка. Инспектору непременно сделают замечание в Доме ребенка, если принесенный малыш успел привыкнуть к ласковым рукам, не хочет расставаться.

— Вы обязаны держаться с ребенком служебно, — говорят в Доме. — А то он только к вам привязался, как надо идти к другому человеку. Это лишняя травма. Понимаете?

Надежда Андреевна понимает: надо держаться служебно. Теоретически все правильно. Однако на практике не всегда получается.

— Можно я его на полчасика домой занесу? — просит она по телефону свое прямое начальство. — Только умыться. Ну и покормлю.

— Надежда Андреевна!!! — с укором отвечает прямое начальство.

Ответ ясный. Обычно она для Татьяны Владимировны просто Надя. А если уж дошло до Надежды Андреевны — вопросов нет.

Всего в Калининском районе шесть инспекторов по делам несовершеннолетних. Совсем небольшой коллектив. Практически они не замыкаются в границах своих отделений — прежде всего потому, что их подопечные никаких таких границ не знают и не соблюдают. Работа общая.

— У нас нельзя отсиживать часы, — убежденно говорит Надежда Андреевна. — Или работай с душой, или уходи…

И уходят, кстати сказать. Не каждый может войти в такой коллектив. Не каждый может понять, почему он обязан взять за руку Олю Н. и вести ее в школу вместо родной мамы, укатившей по путевке на юг. Не каждый может пережить, когда мальчишка, в которого столько вложено души и труда, опять влип в скверную историю. Не каждому дано быть несказанно счастливым, встретив на улице милую девушку и узнав в ней горюшко свое, два года назад определенное в специальное ПТУ.

— Здравствуйте! — улыбается бывшее горюшко, вполне осознающее себя драгоценным подарком, подвалившим инспектору.

Такая работа. Такая милиция под одной крышей с проницательными следователями и отважными инспекторами уголовного розыска.

И мало кто знает, что начальнику инспекции по делам несовершеннолетних мороки со взрослыми больше, чем с детьми.

В интересах детства

Самые разные конфликты сходятся в отдел к Татьяне Владимировне.

Вот сидит перед ней взволнованный папа:

— Хулиган жестоко избил моего сына. Чуть не покалечил. Я требую его привлечения к суду! В противном случае я буду жаловаться выше.

На самом же деле произошла заурядная мальчишечья драка. Это установлено после долгой и тщательной проверки. Так считают одноклассники, учителя, директор школы. Один из драчунов оказался чуть послабее, другой чуть посильнее. И это вовсе не означает, что тот, который послабее, — невинная жертва, поскольку у него был расквашен нос, а тот, который посильнее, — злостный хулиган, поскольку у него всего лишь синяк под глазом.

Однако попробуйте объяснить разгневанному папе, что же случилось с его сыном. Папа не хочет слушать. И папа действительно потащит дело о расквашенном носе своего детища дальше и выше, во все инстанции.

— Татьяна Владимировна, — скажут ей. — Неужели вы не могли ему сразу объяснить?

Она вздохнет:

— А вы попробовали? Получилось?

И ведь ничто в жизни не проходит бесследно. Как после аукнется в подростке затеянная папой мелочная тяжба?

При мне к Татьяне Владимировне заглянул человек спортивного вида. Совсем другая история. Сложная, запутанная.

Начинается она с жалобы матери на сына. Подросток отбился от рук, грубит, и вот дошел до того, что поднял руку на мать.

Разговор с подростком. Такая ненависть к матери, что даже страшно. Хочет жить с отцом. А младший брат пускай остается с матерью.

Согласна ли мать отдать сына бывшему мужу?

Согласен ли отец взять на себя заботу о сыне?

И где в конце концов подростку будет лучше? Главный вопрос для Татьяны Владимировны. Ее новый подопечный учится в техникуме. Там ничего не знают о его семейной драме. И не надо, чтобы знали. Он учится хорошо и пускай себе спокойно учится. Но от подростка, попавшего в такой житейский переплет, всегда можно ждать самого неожиданного. И непременно нужно показать его опытному психиатру, причем, конечно, сделать это так, чтобы парень и не догадался о специальном медицинском обследовании. Каждый шаг, предпринятый ради него, должен быть взвешен и обдуман. Не травмировать, но и не выпускать из вида.

Во всей этой запутанной истории есть еще и юридическая сторона. После развода мать и двое детей получили большую трехкомнатную квартиру. Отец — комнату в общей квартире. Ему много не нужно. Он тренер, постоянно в разъездах. Но теперь их будет двое.

Опять размен? Мать категорически не согласна. Хотел жить с отцом — живи. В семейных драмах не так уж редко встречается подобное ожесточение. Глядя со стороны, легко сказать: человек должен быть выше мелочей, плюнь и уходи. По закону подросток имеет право на жилье, стало быть, это право должно быть защищено всеми мерами, какие есть. Только так.

Я спрашивала Татьяну Владимировну, кто, на ее взгляд, больше повинен в сложившейся ситуации. Мать? Отец?

Она говорит, что не берется быть судьей в отношениях, сложившихся между двумя взрослыми людьми. Ее дело — защитить интересы подростка, защитить его самого, уберечь в нем человека. Практически она сейчас помогает отцу. Он платил алименты на двоих. Теперь должен платить на одного, потому что старший сын уже перешел к нему. Но бывшая жена не согласна на уменьшение алиментов. Ее уговаривала комиссия по делам несовершеннолетних — и безрезультатно. Придется решать вопрос через суд. Неприятная процедура? Еще бы! Но что же прикажете делать, если все разговоры оказались бессильными.

— А в квартире матери должна оставаться комната, принадлежащая старшему сыну. Даже если он там не живет. Его стол, его кровать. Здесь закон умнее матери. Ведь это нужно прежде всего ей самой, на будущее…

Значит, и такая есть работа у инспекции по делам несовершеннолетних.

Мы сидим в кабинете Татьяны Владимировны, выходящем единственным окошком во двор большого дома, типично московского, с множеством подъездов и магазинами на первом этаже. Я не знаю, скоро ли мы теперь увидимся. Ведь как ни говори, а мое пребывание тут мешает ей работать.

Что сказать на прощанье?

Что все эти дни, пока я ходила за ней, как тень, передо мной проходили разные печальные случаи. Но вместе с тем общее впечатление — самое светлое. Помню, заговорила я с Татьяной Владимировной о страсти нынешних подростков к вещам, к тряпкам, к «фирме». Казалось бы, непреложный факт, о котором знают и твердят все. А Татьяна Владимировна сказала, что не так-то уж сильно проник в среду подростков вещизм, это ее искреннее убеждение. Каждый подросток, узнай его поближе, мечтает, в общем, не о барахле. Ребят Татьяна Владимировна делит на две группы. В одной у нее фантазеры, в другой те, кому ничего не надо. Вот эти вторые ее тревожат больше: как же так, тебе ничего не надо?

При мне она звонила домой дочери-третьекласснице, спрашивала про уроки. Словом, все как у любой другой работающей женщины — работа и дом. Но не каждую женщину может поднять ночью телефонный звонок, извещающий, что задержан ее подопечный.

Однажды утром она проговорилась, что сидит с больной головой — не выспалась, подняли в шесть утра. И продолжает с улыбкой:

— Муж и дочка тоже поднялись. Давай, говорят, вместе позавтракаем.

Когда человек любит свою работу, дома это обязательно понимают.

Михаил Емцев

ПОТЕНЦИАЛ НАДЕЖНОСТИ

О выдающихся личностях сказано и написано хорошо и много. Первооткрыватели, изобретатели, воины, космонавты, писатели, врачи, артисты, рабочие, пахари — да мало ли их, ярких, незабываемых, врезанных в память, в гранит и бронзу.

Несколько труднее описать так называемых рядовых, негромких тружеников будней, которых героями никак не назовешь. Это те, кого мы обозначаем полезными, надежными людьми. И если уж говорить о героизме, то у них он существует лишь в потенциале, который не просто разглядеть и вычислить его вес.

Существует геологический прогноз: он позволяет оценить богатство наших недр, объем и вес ископаемых, которых еще не коснулась рука человека.

Возможно, что сегодня мы уже подошли к тем рубежам, когда можно делать прогноз появления героев, разглядывая в каждом человеке и взвешивая его потенциал надежности, его еще не состоявшийся героизм.

Прогноз — штука зыбкая, вероятностная, ошибок здесь не избежать, но тем и привлекательней задача, что она трудна и достаточно неопределенна: разглядеть в любом из нас зародыш положительного поведения в критических ситуациях. Понятно, что в отношении к человеку все такие предсказания будут гаданием на кофейной гуще, если в них нет серьезной методической основы. А такая основа есть, она обретается уже в настоящем, в биографии личности, где, как крупицы золота, рассеяны зерна надежности и героизма. И для того чтобы оценить его потенциал, нужно промыть и отбросить пустую породу, скрадывающую эти зерна.

Когда я общался с майором Криулько Сергеем Петровичем (сейчас он работает заместителем начальника отдела Госпожнадзора Ленинского РУВД), назойливая, и разумеется невысказанная мысль не оставляла меня.

«…Нет, не герой, — думалось мне, — совсем не герой. Видно, человек хороший, во всех отношениях положительный, и в деле, наверное, тверденький, но… за что тут зацепиться? За какие подвиги?»

Да он и сам упирался:

— А почему, собственно, обо мне писать? Есть люди…

Ну и, как водится, о хороших людях вокруг себя. И тот, мол, и этот, замечательные мастера своего дела, работают отлично, опытные, заслуженные товарищи…

— Начальству виднее, — парировал я, и Криулько умолкал.

«…Дисциплинирован, — определял я, — сдержан, молчалив, не подумав, лишнего слова не обронит, серьезный работник, но что мне с того? Фамилия какая-то пародийная. Криулько. Хотя все-таки лучше, чем Иванов, Сидоров, фамилия с отметинкой, запоминается, пусть и с улыбкой. Да и внешность располагающая: открытый взгляд ладная фигура, но все-таки, все-таки мне чего-то не хватает. Ведь в наших делах пишущих часто наличествует такое мучение: общаешься с человеком десятки раз, знаешь все его ухватки и повадки, а образ не выстраивается, рассыпается на какие-то квадратики и треугольнички заметок и наблюдений, хоть умри! А иной раз достаточно прикосновения — и тут же нащупан стержень, а вокруг него складывается все остальное быстро и ладно…»

Кабинет Сергея Петровича на втором этаже дома в старом арбатском переулке; напротив, в окнах, лепка дореволюционная сохранилась, барельефные сильфиды приятно изогнулись, а здесь, на стене, натянулась излучина Ленинского района, разлинованная границами участков, помеченная кружками пожаров и возгораний.

— Самые аварийные месяцы, — объясняет мне майор, — у нас приходятся на осенне-зимний период, когда люди возвращаются из отпусков, и по вечерам в основном дома, у телевизоров.

— Телемания?

— Да, и особенно когда многосерийные фильмы показывают… интересные. От загораний телевизоров и убытки значительные, в прошлом году на первое место вышли после электроприборов бытовых и курения…

— Это какие же интересные? «ТАСС уполномочен заявить…»? «Семнадцать мгновений весны»? «Вечный зов»? «Адъютант…»? — перечисляю я.

— Эти и еще концертные программы популярные, хоккей…

— Выходит, чем лучше фильм, тем хуже для пожарного дела, так, Сергей Петрович?

Майор улыбается, не отвечает, он нетороплив в оценках и суждениях, а меня забавляет неожиданная связка: популярность фильма и пожары. Ну, Юлиан Семенов, поджигатель телевизоров, погодите! Вот где наконец обнаружилась диверсионная сущность ваших сериалов про диверсантов!

— А отчего загораются телевизоры?

— Неисправности в схеме, пыль, нарушения правил эксплуатации.

Криулько подводит меня к стене, сплошь увешанной графиками и таблицами. Объясняет, я слушаю и краем глаза отмечаю солидный, во весь стенной проем, книжный шкаф. Специальная литература, справочники, руководства. Книги по истории пожарного дела, монографии — словом, все о пожарах.

На меня от этих книжек веет порядочной скукой, и я начинаю пугаться, что не справлюсь с темой, так как не справлюсь с самим собой, со своим всегдашним сопротивлением тому, что не увлекает воображение, не затрагивает сердце. Разнообразные, а порой и несообразные мысли возникают под мерный ритм беседы в кабинете Госпожнадзора.

Как странно распределилось внимание литературы к этим трем драматическим профессиям будней — уголовному розыску, скорой медицинской помощи и пожарному делу! И как, вообще-то говоря, несправедливо! Тысячи романов, повестей, рассказов о доблестных инспекторах уголовного сыска, о сыщиках и детективах, фильмы, телепостановки, пьесы… В тысячу раз меньше написано о врачах «скорой помощи», на глазах которых обрывком молнии проблескивают человеческие трагедии. И почти ничего — о пожарных. Разве эмоция погони в чем-то превосходнее смертельно опасной атаки на пожар? Особенно в наши дни, когда мировая техническая цивилизация увеличила пожароопасность пропорционально своему могуществу и перевела нефтяные пожары, пожары на заводах и электростанциях из разряда частных бедствий в национальные катастрофы.

И все-таки по-прежнему, как и сто лет назад, о пожарных — лишь заметки, очерки, труды, небольшие рассказы, одна-две повести… Мало, очень мало сделала художественная проза в этой области, что-то не клеится у нее с людьми «огненной профессии», как величают пожарных в расхожих статьях газет.

А с другой стороны, нашептывает бес сомнения, о чем все же писать? Будни Госпожнадзора — это поток бумаг, требующих подписей специалистов пожарного дела. Акты приема строительных объектов, протоколы, инструктаж, профилактика работников дэзов, соревнования добровольных пожарных дружин (ДПД). Бумаги, бумаги, бумаги…

Работники пожарного надзора не «огневики». Это на караульной службе каждый миг наполнен ожиданием сигнала тревоги…

Впрочем, у Сергея Петровича Криулько в прошлом немалый стаж работы в должности офицера-огнеборца. После армии он поступил в Ленинградское пожарно-техническое училище и, окончив, стал начальником караула 27-й ВПЧ. В 1979 году газета «На боевом посту» писала о нем:

«…Почти на ходу лейтенант Криулько выпрыгнул из кабины автоцистерны, разворачивавшейся возле обветшалого дома. Сразу бросилось в глаза, что несколько человек стоят в оконных проемах второго и третьего этажей и, видимо, намереваются, прыгнуть вниз. Чтобы отвратить непоправимое, он заставил себя быть как можно спокойнее, громким, внятным и уверенным голосом прокричал, что пожарные сейчас помогут, только надо сойти с подоконников и немного подождать. Люди поверили и повиновались.

Вместе с тремя пожарными начальник караула приставил к стене горящего дома выдвижную лестницу и первым застучал сапогами по гибким перекладинам. Тем временем другая группа воинов старалась ликвидировать очаг пожара на лестничной клетке, дать тем самым возможность жильцам выйти из здания. Шесть раз Сергею Криулько и его подчиненным приходилось взбегать вверх, а затем медленно и осторожно спускаться вниз по пружинящей от тяжести лестнице вместе с взволнованными людьми. На всю жизнь офицеру запомнились глаза старой женщины, в которых читались и мольба, и отчаяние, и радость миновавшей опасности. В то осеннее утро он со всей полнотой испытал чувство гордости… еще раз убедился в том, что правильно поступил, избрав одну из замечательных и старейших профессий на земле».

Так что было у Сергея Петровича время круглосуточных дежурств на посту военно-пожарной части, когда проверялись его человеческие качества, воля командира, умение и подготовленность профессионала.

Биография майора Криулько самая что ни есть очевидная: родом из Витебской области, трудовое воспитание в семье, закалка в армии, учеба, работа… И на всем жизненном пути его сопровождали только положительные отзывы. Трудолюбивый правдивый школьник из деревни Липники. Дисциплинированный активный военнослужащий. Настоящий работник, не боящийся трудностей. Надежный товарищ, всегда готовый принять на свои плечи трудности сослуживцев. Вдумчивый, заботливый и требовательный руководитель… И при всем этом всегда готов учиться у старших товарищей, перенимать их опыт и знания. Его учителя и наставники Лямаев Евгений Михайлович, секретарь партбюро Саенко Иван Миронович, начальник отдела Власов Владимир Константинович приобщили Сергея Петровича ко всем тонкостям пожарного дела, и прежде всего научили работать с людьми. Ему везло на учителей по определению: удача идет навстречу тому, кто ее ищет. И в семье у него все устроено наилучшим образом: два сына, любящая чуткая супруга Лидия Александровна, к тому же одной с Сергеем Петровичем специальности — инструктор профилактики пожарного дела.

Все это хорошо, хотя совершенная положительность героя всегда вызывает у авторов очерков некоторое внутреннее сопротивление, и мне захотелось увидеть этого человека в действии, в каких-либо жизненных обстоятельствах, пусть даже выдуманных, но достоверных по сути. Возникло желание сделать некий художественный прогноз, переплести ткань документа нитями литературного вымысла. Конечно, что-то от судьбы Сергея Петровича должно было остаться в образе одного из героев, но не фотографическая деталь, а обобщенный набросок, свободная зарисовка факта. Должен там быть и наставник, этакий пожилой, умудренный опытом пожарный, и другие друзья-товарищи по огневому делу. И время нужно было выбрать подходящее: период становления специалиста, мгновения борьбы с огнем на натуре, в реальных условиях. Например, хотя бы так:

«…К маленькому шиферному домику, где хранилась пустая тара, не долетали осколки, искры, пепел. Пламя и дым относились ветром в море. Да и рев и свист здесь были послабее. Только Замятин, и его старый знакомый Джафаров, могучий черноволосый мужчина, присели на минутку перекурить под стенкой склада, как примчался Кирпичев.

— Петр Федорович! — заорал он. — Ветер переменился, нефть гонит к заводу!

Замятин и Джафаров молчали. Они так старательно высасывали из мокрых сигарет сладкий дым, точно именно в этом заключалась их последняя, наиглавнейшая задача на пожаре.

Кирпичев был возбужден. Он блестел от пота и нефти. К мокрому лицу приклеились частицы пепла и сажи. Белки глаз театрально сверкали в темных глазницах. Парень тяжело дышал и переминался с ноги на ногу: ему хотелось бежать дальше.

Замятин сказал:

— Охолонь малость, братец. Поспешай не торопясь, помнишь золотое правило пожарных?

И глянул на Джафарова. Игорь Абдураимович ничего не сказал, притоптал сигарету — к чему еще один источник огня? — приподнялся с того затишного места, где они провели три спокойные минуты, размял огромное, казавшееся неправдоподобно большим из-за неуклюжей пожарной робы тело. В его нарочито спокойных движениях Замятин угадал досаду: предположение Петра Федоровича сбылось быстро, слишком быстро. По чести, старый пожарный хотел бы на этот раз ошибиться. Но он не ошибся — ветер переменился, и пленку горящей на море нефти погнало вдоль берега к нефтеперегонному заводу.

— Ты, Кирпичик, давай иди к Костюку, пусть возьмет разрешение в штабе — грузить на катера пену и идти наперерез пленке!

— Выведем стволы с берега на моторках, пока хватит рукавов? — предложил Джафаров.

— Это мысль. Согласуй со штабом, — согласился Замятин.

Они вышли из-за своего ненадежного укрытия, и Кирпичев тут же сгинул. Он растворился в клубах темного едкого тумана, затянувшего пристань. Замятин осмотрелся. Кругом них творилось великое действо пожара. Огромного, нефтяного, многодневного. Горел берег, горело море, горело небо. Противоестествен необузданный огонь человеческому существу. Противоестествен и противопоказан.

Но они находились на работе и потому, выбравшись из укрытия, пошли прямо в смрадное черное газовое облако, туда, где сгинул Кирпичев. Там в огне в клубах дыма мелькали маленькие фигурки пожарных с тоненькими ниточками шлангов в руках. Струи воды ударялись об огонь и, не прикоснувшись, обращались в серые облака пара. Сколько раз уже видел это Замятин: вода испаряется, не дойдя до плотного сердца огня.

Новая смена вела атаку на огонь.

Пожар длился третьи сутки.

Со всех концов республики и страны на помощь нефтяникам спешили команды. Среди них был и Петр Федорович Замятин, опытный, заслуженный пожарный.

Замятин со своей бригадой прибыл на помощь местной команде только вчера и уже вчера сказал Джафарову, что перемена ветра будет грозить южному берегу порта и всему, что там было понастроено и сооружено. Особенно — нефтеперегонному заводу.

Этот новенький, весь в серебристых бликах алюминиевой краски, опутанный сложной системой проводов и трубопроводов, похожий на затейливый ювелирный узор, красивый и мощный завод был гордостью города.

— Смотри!

Кто-то из рядом стоявших протянул руку. Замятин обернулся и увидел, что над черной непроглядной полосой дыма взлетели, кувыркаясь один за другим, несколько темных поленьев. Одно полено лопнуло, вспыхнув желтой звездочкой. Сквозь рев и вой ветра до Замятина донесся слабый хлопок, точно лист бумаги проткнули.

— Добралось до склада с кислородом! — крикнул рядом Джафаров. Замятин скосил глаза: лицо Игоря затвердело в сухую глиняную массу. Вычертились черной тушью трещинки у глаз, сизым пеплом осыпало губы.

— Что у тебя там?

Джафаров взорвался:

— Пропан рядом там! Десять-пятнадцать метров. Мешки с битумом там, кислород там, понимаешь! Диспетчерский узел порта там, строится, только оборудование завезли, понимаешь?

Замятин принимал решение несколько секунд.

— Я двину к твоим на склад, а ты давай к Костюку в море, постарайся удержать нефть у порта!

Сделав знак Коновалову и еще двум пожарным, он прыгнул в машину, а Джафаров в окружении подручных быстро зашагал к тому месту; где когда-то была пристань.

— В штаб загляни! — крикнул вслед, высунувшись, Замятин, но Абдураимович только головой дернул. «Расстроился, совсем расстроился», — думал Замятин, когда машина, подвывая, рванулась с места и понеслась, трясясь и подпрыгивая по мокрой, с пеной в черных лужах бетонной эстакаде.

Штаб тушения этого пожара заработал уже через час после начала бедствия. Через сутки он напоминал полевой стан действующей армии. Вместе с начальством на тушение пришла мощная современная техника. На пристани рычали, взвизгивали, скрежетали бульдозеры, бронетранспортеры, автоцистерны и автолестницы, создавая вокруг очага непреодолимые для огня зоны.

Вода и пена извергались потоками, но пока что удавалось в лучшем случае сдерживать наступление огня, не давать расти очагу.

— Много говорят, мало понимают в пожарах, — сказал Игорь Абдураимович Замятину.

Они тогда только вышли из штаба, получив там ряд ценных указаний. Как гасить, где поднаддать, а где просто стабилизировать огонь.

— Да, пожар дело тонкое, голой техникой здесь не возьмешь, — согласился Петр Федорович.

— Техника нужна, но голова еще больше нужна! Мы гоним огонь с пристани, он в море идет, гоним с моря, он возвращается на пристань, берем с двух сторон, он по бокам выскакивает! Ртутный шарик — огонь, вот что такое огонь!

Джафаров сделал пальцами характерное движение, обозначающее вихрь.

Откуда-то, точно из-под земли, перед пожарными вырос человек с аппаратом в руках, прострекотал камерой и, чуть задохнувшись, подбежал к ним:

— Ваши фамилии, пожалуйста?

— А ты кто такой?! — рассердился Джафаров. — Почему в зоне огня без спецкостюма? Почему без разрешения?

— У меня каска! — огрызнулся молодой человек. — Я корреспондент Рыжков. Вот мое удостоверение.

Он полез в карман, чем-то там пошевелил, но ладошку вытянул пустой.

— Каска должна быть на голове, а вы держите ее на ремне, она у вас для формы, для галочки! — поддержал Джафарова Замятин.

Молодой человек махнул рукой и метнулся прочь, не ответив, видимо потеряв всякий интерес к объектам своей съемки.

— Такие вот толкутся здесь, представление устраивают, а для нас это…

Абдураимович даже сплюнул с досады. Замятин улыбнулся:

— Ну, такая у них работа. Для телевидения снимают…

— По телевизору такое не покажешь.

По телевизору такое и вправду не покажешь.

Пожар. Действие сильное, ошеломляющее, почти волшебное. А здесь был пожар пожаров — нефтяной пожар.

Главная беда таких пожаров — в их мгновенности и обширности. Причина, как правило, остается неразгаданной, таинственной. Ведь пожар тот вид преступления, что уничтожает преступника — свою причину. Никто не знал — как, могли лишь сказать — где, и то приблизительно. Пожар начался на пристани в том месте, где пролегли трубы для дизельного топлива и масла. По ним нефтепродукты самотеком шли на суда, причаленные к пристани. Повезло: в порту чалились лишь два небольших танкера и теплоход, а обычно там собиралось до десятка судов. На одном танкере дежурили машинисты, они попытались увести судно в море: пылающий танкер медленно ворочался на волнах, пока на небольшом расстоянии от порта вдруг не взорвался, залив море горящей нефтью. Уже через пятнадцать минут после начала пожара джафаровские пушки гнали пену в ревущее пламя, и, казалось, победа была близка. Лафетные стволы сдержали огонь на берегу, а волнение на море разбило горящую нефть из танкера на мириады крошечных, готовых погаснуть огоньков.

Но в этот момент догорели деревянные опоры под трубами для топлива. Трубы прогнулись, провисли, лопнули на них сварные швы, разорвалась хрупкая железная оболочка — тысячи тонн горючего вылились в море.

Взорвался второй танкер.

С новой силой рявкнуло пламя, унося в голубое небо черные крученые вихри. Родился очаг, сочащаяся пламенем язва пожара. От нее ринулись во все стороны огненные побеги, и к утру следующего дня около десяти тысяч квадратных метров медленно и устойчиво выгорало.

Горячий воздух поднялся, высоко над местом пожара возникла воздушная труба, по которой понеслись в атмосферу искры, пламя, дым.

Образовалась гигантская топка, зажившая назло человеку самостоятельной упорной жизнью.

Топка эта ревела и свистела тысячами вихрей внутри своего черного волнующегося чрева; она вспучивалась и опадала, переползала с места на место, засасывала воздух и нефть, и огонь в ней жил буйно и весело, безумея от собственной силы.

Временами выбрасывала она по воздуху через головы людей клубки огня, и те, падая в неожиданных местах, рождали маленькие пожарики. На тушение таких пожариков уходило много времени и сил: требовалось быстро и маневренно перемещать команды и технику, отвлекая их от главного очага. Измученные двухсуточной борьбой, пожарные города и окрестностей обреченно боролись с огнем, не ощущая сил для победы. Прибывшие военные не очень много помогли — они были заняты созданием безопасной зоны вокруг очага, помощью населению и тушением пожаров, которые возникали в городе, далеко от места главного очага.

В штабе тушения пожара Петр Федорович встретил своего старого приятеля Игоря Абдураимовича Джафарова, главного пожарного города, и множество посторонних людей, облеченных сейчас бесполезной властью. Впрочем, начальником штаба оказался человек, видно, деловой и знающий. Молодой полковник со вздернутым носиком и холодными голубыми глазками командовал негромко, точно и властно, не смущаясь окружающим его разнообразием чинов. Приказания его выполнялись незамедлительно, во всяком случае, как заметил Петр Федорович, никто не просил разъяснений. Так бывает, когда приказы ясны и по делу.

Когда Замятин подошел к полковнику, тот говорил пожилому, очевидно страдающему всеми болезнями надвигающейся старости, генерал-майору:

— Вы бы, товарищ генерал, ехали домой. Положение на пожаре от вашего суточного присутствия в этой комнате не изменится. А к огню я вас не подпущу.

И, не выслушав ответ медленно багровевшего генерала, скомандовал Замятину:

— В распоряжение Джафарова, он покажет участок.

Через полсуток после приезда Замятина огонь вроде бы удалось стабилизовать: пристань была чистой, и пламя воевало и ярилось только на воде и далеко в море. Помог ветер, дувший с берега. Объединенная сила воды из шлангов и плотных потоков воздуха потеснила огонь. В этот-то момент относительного успеха Джафаров и Замятин присели у шиферного домика на короткий перекур.

Услышав, что ветер переменился, Замятин сразу понял размер опасности: тонны горящей нефти, мазута, газолина двинутся вдоль берега, поджигая новые незащищенные участки, проникая в обводные каналы, под настилы, мостики, прибрежные постройки. С переменой ветра огонь выходил на оперативный простор и, как предсказывал своему другу Замятин, начинал угрожать заводу и городу.

Предсказание сбылось, но кому, когда и где было легче от сбывшихся предсказаний? Особенно негативных… Особенно во время пожара.

Петр Федорович подъехал к горящему складу с кислородными баллонами в миг наибольшей растерянности команды. Огонь пришел сюда неожиданно, застав дежуривших здесь сторожей врасплох. Казалось, были приняты все меры предосторожности: несколько тысяч мешков с битумом укрыты асбестовыми одеялами, склад огорожен листами с шифером, все горючее в бочках вывезли с территории, не оставив там ни клочка промасленной тряпки или бумажки. Чисто было и тихо в этом месте и до главного очага пожара не менее полукилометра. Расстояние считалось безопасным, а защита надежной.

И все же не уберегли хозяева добро от огня. Через крышку канализационного колодца рванулось пламя. Как туда проник пожар? Возможно, где-то лопнули газовые трубы и освободившийся газ пошел гулять по путаной системе подземных ходов, скапливаясь в ловушках, заползая в брошенные ответвления и позабытые тупики. Кто знает? А может, все было по-другому. Так или иначе, мощный газовый выброс случился на территории склада. Запылал сарай с баллонами кислорода, загорелся битум под асбестом, пламя подобралось к баллонам пропана, хранившимся под жестяным навесом. Баллоны рвались по одному и группами — в небо летели куски железа, доски, щебень.

— Во дает! — восхитился молодой пожарный, стоявший рядом с Замятиным. Тот мельком глянул на круглое лицо парня. «Дурачок, чему радуется». Но ничего не сказал: припомнил, что и сам по молодости радовался своим первым пожарам. Огонь возбуждает неразумную молодую силу.

Петр Федорович сразу отметил оплошку работавшей здесь местной команды. Пожарные безуспешно гасили главный очаг, очень мощный и неустойчивый, вместо того, чтобы разбить двор склада на участки, изолировав пламя водными коридорами, пропитанными влагой и пеной, полосками почвы, а потом уже добивать и теснить разгулявшийся огонь.

Склад с баллонами трещал и взрывался, как новогодние бенгальские свечи, — высоко над землей искры рассыпались сухими радужными фонтанами. Робея, молодые пожарные отступали, и слабеющие струи воды из стволов уже не достигали центра огня, касались лишь окраин очага, не причиняя бушующему пламени заметного ущерба.

Петр Федорович тотчас смекнул тактику работы.

— Беритесь! — скомандовал он трем молодым пожарным, показывая на тяжелый лафетный ствол. Молодежь, топорщась костюмами, приникла к этому устройству, недоуменно поглядывая на Замятина.

— Перебросьте лафетик к левой стене склада и бейте прямой наводкой по крыше.

Расчет Замятина был точным. Удивляло, что до него не додумались раньше. Впрочем, пожар развивается во времени, растет, а потому меняется и способ борьбы с ним. То, что увидел Замятин сейчас, в прошлом могло и не существовать — не было такой ситуации.

Мысль была простой и очевидной. У горящего склада только одна стена каменная, толстая, сложенная в два белых, осыпанных цементной пудрой ряда кирпича. Она была естественным и надежным прикрытием от осколков и вылетающих из склада баллонов. Даже мощный взрыв вряд ли смог бы ее порушить. Под стеной образовалась мертвая зона, куда не достигало тепло пожара, где не падали горящие обломки.

Однако молодые пожарные робели и смущались и не торопились выполнить приказ Замятина. От приглянувшейся ему стены их отделяла опасная зона, охваченная огнем. Пробираться пришлось бы буквально сквозь пламя. Кроме того, на эту полосу то и дело шлепались горящие обломки склада.

Замятин понял колебания пожарных: тяжелый лафетный ствол за секунды не перетащишь через коридор огня и в огнезащите изжаришься. Быстрым глазом засек проезжавший мимо самосвал.

— Эй! Эй! — закричал, махнув рукой, бросился к машине. Ребята тут же представили замысел начальства: лафетный ствол в кузов — и через огненную преграду под спасительную защитную стенку. Правда, рукав попадал в зону огня, но, наполненный холодной водой, он мог долго противостоять действию тепла. Водитель поколебался.

— Туда? — на предложение Замятина он ткнул пальцем в волнующуюся огнем и дымом завесу. Глаза парня потемнели, рот приоткрылся, но длилось его колебание незаметные секунды.

— А, давай!

Свистнули шины по шершавой бетонной коже, поддал газу молодой водитель, и самосвал, влача за собой обернутую резиной водную струю, пронесся под стенку склада. По крыше кабины что-то стучало, поле зрения заволокло дымом, однако правильный маневр помог, и пожарные выехали на выбранное место. Ориентир определен точно — позиция для наступления на огонь оказалась удобной.

Дальше все поступки и действия были, как говорится, делом техники, каждый знал свое место и нужные движения.

И с этого момента наступление на огонь пошло как-то слаженно и удачно. Точно пружина приятных событий принялась выталкивать одно за другим мелкие и крупные удачи.

Пожар на пристани отступил и сдался.

А на море вновь переменился ветер. И Костюк с Джафаровым на катерах преградили путь горящей нефтяной пленке. Им помогли многократная пена и погода — завод был спасен.

…Лежа на вагонной койке, Замятин прислушивался к голосам молодых своих помощников. Коновалов спорил с Костюком о трудностях их пожарного дела. Костюк, как всегда подтянутый, сидел выпрямившись, с негнувшейся спиной, и больше помалкивал, отбиваясь репликами от словоохотливого собеседника. Коновалов, напротив, поводя могучими плечами, был, по мнению Замятина, необычно речист.

— Что ни делают, сколько ни пишут, — говорил Коновалов, — все равно средний человек к нам, пожарным, плохо относится. У многих от завихрения мозгов все путается в голове — пожарных в пожаре обвинять начинают. Эта бабка, чей дом возле пристани загорелся, кричать стала: понаехали, говорит, сюда со всех концов света, огонь по городу разнесли. Понял, как люди думают?

— Темная личность, обывательница, — небрежно бросил Костюк.

— Ты говоришь! Помню, гасили химическую лабораторию, так начальник их, какой-то профессор, докладную написал, что по вине пожарных сгорели какие-то там приборы. Они, мол, — это мы, в смысле, — выпустили огонь из вытяжного шкафа по всей лаборатории. Вот тебе и темная личность — профессор!

— Обыватель!

— Не в том дело, просто к нашей профессии относятся по-старому. Пожарниками считают, обозниками. Все по-прежнему с усмешечкой: эх вы, пожарники, опять опоздали, снова прозевали!

— Да это просто дураки, а люди, которые интересуются, знают, что такое пожарный в наше время.

— То-то и обидно, — продолжал свое Коновалов, — мы вон какие пожары гасим. Это же бой целый такой огонь унять. И море тут, и суша, все на свете. А относятся к нам как к старорежимным обозникам. Тем легко было — изба сгорела, приехали с бочкой, полили огарки, все дела!

Слушал, слушал Замятин эти разговоры, не выдержал. Соскочил с верхней полки, к столику подсел. Помощники его смутились — думали, давно спит их начальник.

— Правильно говоришь, Анатолий, да неточно.

Почувствовал Петр Федорович, что нужно совсем особое слово сказать. Значительное и укоряющее. Чтоб правда была в том слове. Помощники его, Костюк и Коновалов, смотрели на Замятина во все глаза. И уважали его, любили, каждый по-своему, понятно.

— Вот ты говоришь, раньше обозникам было легко, — задумчиво сказал Петр Федорович, — а знаешь, как горел Большой театр в 1853 году? Шесть человек погибло, один остался навсегда нервным хроником, как писали газеты. Через две минуты после начала пожара занялась вся сцена. Сцены вообще горят хорошо — это заготовка для костра, там кулисы, декорации, тряпки. Дерево, фанера, масло. Пожар продолжался целый день, театр внутри выгорел весь, остались только стены. А началось с кладовой машиниста, там у него свечечка, или свечной фонарь, была, видимо, крепко спал машинист, когда веревки, тряпки занялись. Или ушел куда-то по делам.

— А люди? Зрители?! — воскликнул Коновалов.

— Вот интересно, — улыбнулся Замятин, — у всех сразу одинаковая мысль — о людях, о зрителях. Но театры горят и пустыми. Пожар в Большом начался в девять утра, когда там никого не было. Но о другом речь: как гасили пожар? Утро было туманным, морозным, дымка густая в воздухе, поэтому с каланчи не скоро разглядели пожар. А местная команда, что в театре, и вовсе облапошилась. Пожарами тогда почему-то занимались инвалидные команды, может, оттуда пошло небрежение к людям нашего труда? Инвалид в роли пожарного вряд ли вызывал особенное уважение? А? Пока этот инвалид бегал «скликать» товарищей, огонь уже вовсю работал. И пожарный обоз запоздал, люди погибли, а погасить не смогли. Так и выгорел театр дотла. А ты говоришь — легко. Очень нелегко — огонь тот же, а техника слабее. Например, в прошлом веке в Петербурге церковь Иоанна Предтечи на Выборгской стороне сгорела за час, там погибло все — иконы, утварь, убранство. За один час сгорел в Кишиневе цирк нашего знаменитого Дурова, все животные погибли, только люди спаслись. Как тогда писали, владелец стотысячного состояния Анатолий Дуров проснулся нищим: цирк не был застрахован. А почему? Техника ни к черту: лошадки, бочки, паровые трубы, ерунда сплошная. Хотя тоже… помогала.

Петр Федорович замолчал, припоминая исторические примеры…

Здесь, конечно, наш старый пожарный должен развернуться. Путь у них долгий, а значит, и беседа не короткая. Замятин просвещает своих учеников, пользуясь информацией из книги Петра Степановича Савельева «Пожары-катастрофы». Эта замечательная книга по истории крупнейших пожаров прочиталась им (и мною) как увлекательный роман. Вот Замятин и сыплет почерпнутыми из нее сведениями. «Хроника горестных лет» повествует, что древняя Москва горела не однажды. Всего за четыре с половиной века своего начального существования Москва тринадцать раз выгорала дотла и раз сто огнем выжигалась бо́льшая часть города. В те годы этот город напоминал беспрестанно дымящий факел. В огне гибли здания, люди, невосстановимые культурные ценности. Так, в жестоком пожаре 1571 года сгорела знаменитая библиотека (либерия) Ивана Грозного.

Спасаясь из горящей Москвы, едва не погиб Наполеон со свитой из маршалов, королей и адъютантов. По эффекту воздействия на неприятеля пожар Москвы 1812 года сравнивают с битвой под Бородином.

Пожар Зимнего дворца в 1838 году, тушением которого там неудачно руководил сам император, едва не привел к гибели всех шедевров Эрмитажа. Горели театры и цирки, торговые ряды и церкви, жилые дома и целые города — стихия огня из столетия в столетие не покидала человека. Как и Прометею, похитившему огонь, людям приходится платить за этот божественный дар страданием.

Оборона Ленинграда вписала в историю пожарного дела страницы высочайшего героизма. Под градом вражеских бомб пожарные, ослабевшие от голода и холода, выполняли свой воинский долг. К 1 января 1942 года от истощения умерло триста пожарных. При тушении один человек уже не в состоянии был удержать ствол с пожарным рукавом, ему помогали три-четыре человека. Воды в гидрантах не было — пожар гасили снегом. Перенапряжение на работе, голод зачастую приводили к тому, что пожарные умирали на посту, стоя…

Словом, наш почетный пожарный в короткой вагонной беседе постарается просветить умы своих подопечных множеством ярких эпизодов из героической истории пожарного дела, из своей многолетней работы, чтобы чувствовали ребята за своей спиной не пустоту незнания, а вековые традиции мужества. Ведь, общаясь с Сергеем Петровичем, я тоже ощутил, а точнее, как бы увидел внутренним взором долгую вереницу безвестных героев, принадлежащих истории.

Майор Криулько представляет сегодняшний день этой истории, он наш современник и в совершенстве владеет нынешней техникой тушения пожаров, но одновременно он один из них, из тех, кто сегодня своей работой, делом своим продолжает и укрепляет лучшие традиции прошлого. Поэтому штрихи к его портрету должны были найти свое место в очертаниях характеров моих героев.

…Капитан Костюк спал тревожно и проснулся при первом звонке будильника. Привычным движением нажал кнопку, треск прекратился. Сел на постели, ощупал босыми ногами холодный пол, сладко зевнул. Огляделся. Жена крепко спала, прижавшись щекой к подушке. Иришка посапывала в своей кроватке. В спальне было душновато. Знакомые вещи источали успокаивающие теплые волны.

Но Костюку было не по себе. Недоумение жило в его сильном тренированном теле. Беспокойство, непривычное и неприятное для него.

И пока проделывал обычный утренний ритуал — зарядку на балконе, крепкую, быструю, до испарины на лбу, затем прохладный душ, бритье, завтрак, — мысли его вертелись возле событий последних дней. Нельзя сказать, что именно сегодня он стал задумываться об этом, но сегодня тревога переборола привычку и профессиональное спокойствие.

Этот женский голос. Высокий, сильный, торжествующий. Таким голосом не вызывают пожарную команду, таким голосом не зовут на помощь.

Сомнительное везение заключалось в том, что оба раза вызов, сделанный этим голосом, пришелся на дежурство Костюка. Капитан посоветовался с Замятиным. Петр Федорович рассудительно сказал:

— Ты не очень доверяй телефонной трубке. Бывают совпадения по тембру.

На том Костюк и успокоился бы, не случись на прошлом дежурстве вновь вызова тем же голосом:

— Горит! — и адрес.

Пожаришко был несложный — горели абажуры в трех комнатках. Правда, двери пришлось сломать — хозяев не было дома. Их домработница, молодая девушка, пришла в разгар пожара и стояла у парадного с хозяйственной сумкой, широко открытыми глазами наблюдала за суетой пожарных. Она порывалась войти, но ее не пустили.

— Я же только за хлебом отошла, — говорила она, цепляясь бледной рукой за рукав пожарного.

Пожар погасили мгновенно, Костюк стоял и почти не участвовал: вышколенный караул работал четко, как хорошо отлаженный механизм.

Капитан отошел в сторонку покурить. Четыре пожарные машины заполонили небольшой двор-колодец, образованный серыми домами. В глубине этого колодца стоял двухэтажный особнячок. В нем-то и случился пожар. К Костюку подошел эксперт и тоже закурил.

— Сейчас ничего сказать нельзя, — сказал представитель Госпожнадзора, — еще кое-какие анализы следует проделать, но…

Эксперт сплюнул на залитый лужами асфальт, посмотрел на толпу зрителей, охающих старушек, любопытных мальчишек и сумрачных взрослых, процедил:

— Черт его знает! Три замыкания сразу, сомнительно что-то!

Сомнения эксперта мало тронули тогда Костюка. Капитан помнил твердо: его дело гасить пожары, а не разбираться в причинах.

Когда уезжали, домработница подошла к нему.

— Ловко вы это… гасите, — сказала она, облизнув губы, — раз-раз, и нету огонька. Ловко.

Костюк ждал, что она еще скажет. Обычно благодарили. Но девушка ничего не сказала. Посмотрела на него и отошла. Лицо у нее было бледное, незаметное, и глаза ее, как широко они ни раскрывались в восторженном наблюдении за огнем, все равно отливали чем-то линялым, обесцвеченным. Костюк проводил взглядом ее сутулую, покрытую немодным драпом спину. Лопатки торчали, и платок шерстяной, старушечий на голове. Посмотрел и прыгнул на подножку рявкнувшей машины. Из-под рубцов автопокрышек брызнули комья мокрого, грязного снега…

Все было б ничего, когда б не предчувствия. Дело в том, что бодрый, спортивный, подтянутый комсомолец Костюк был суеверен. Не нужно смеяться — это случается и с хорошими, правильными людьми. Да и сам он стыдился в душе своей слабости, и конечно же не встречные черные кошки на дорогах портили ему настроение.

Но иногда в его вымытом тренированном организме, где не было ни грамма лишнего жира, лишь взамен их мышцы и сухожилия, просыпалась тревога. Она-то и казалась капитану дурным предчувствием.

В такие дни он больше всего боялся сделать ошибку.

— Когда я не в форме, — говорил он Петру Федоровичу, — мне лучше не выступать.

Выступлениями считал выезды на пожары.

И сегодня он был не в форме, но по-особому.

Предчувствие мучило его, а легкий озноб и вовсе портил дело. Ожидая автобус, капитан сразу озяб и стоял, сердито застыв на колючем морозном ветру. Его легкая шинель не защищала тело от ветра, она лишь препятствовала потере собственного тепла.

«Заболеваю?» — подумал он и пожалел, что делал, зарядку на балконе, там было особенно холодно. В автобус протиснулся с трудом — утренние часы пик. Полная тетенька напирала на него сзади всеми выпуклостями и пренеприятно ударяла по ногам грузной авоськой. Потом Костюку наступили на ногу, потеряли его деньги на билет..

Одним словом, с капитаном случились все те мелкие неприятности, что так портят многим жизнь. Другой раз и внимания не обратил бы. Теперь же начинавшаяся в нем болезнь все обострила и перевела на уровень обиды.

«Несправедливо, — размышлял капитан, нервничая по поводу тесноты в автобусе. — Мы здесь все равные, а разные. И работа у нас разная: кто весь день бумажки станет переписывать и пописывать, а кому-то придется по пожарам мыкаться, жизнью и здоровьем рисковать. Конечно, долг есть долг, но все-таки. Врачи, например, пожарные, милиция — все это особые специальности, отличные от иных…»

Такие или приблизительно такие мысли мелькали у капитана Костюка, пока он, зажатый соседями по автобусу, добирался до места работы.

Через три минуты после начала дежурства первая тревога.

Выезд, можно сказать, пустой: хозяйка забыла выключить газ под кастрюлькой с кашей. Очень на работу торопилась: кашу съели с мужем, а остатки бросили на огне. Догреваться. Ну и догрелась. Хорошо еще, на лестничной площадке оказался сосед. Старичок пенсионер. Из тех, кому больше всех надо. Но, однако, и от таких польза бывает, при нужде, разумеется. Вышел этот сосед утром на лестничную площадку. Не спеша вышел, с достоинством. И зорким своим старческим взглядом, что равнодушно видит всякие жизненные детали, непорядок сразу отметил.

— Запах, — рассказывал Костюку потом этот старичок. — Показался подозрительным запах. У нас на лестничной площадке обычно больше отбросами разит, мусоропровод рядом, а здесь пахло дымом. Неладно, думаю. А потом и дымок появился, из-под ихней двери. Я тут же звонить им, никто не отвечает, значит, на работе все, ну и вообще семья недружная. Ругаются, можно сказать, даже дерутся. В суматохе всегда, в крике, без удовольствия живут…

Костюк отошел от объясняющего старика, проверил еще раз кухню, где начинался пожар. Не пришлось бы возвращаться — такое тоже бывает. Вроде погасили, а огонь притаился в незамеченной искре и потом полыхнет заново, да с какой силой! Но сейчас все было в порядке: газовые краны перекрыты, водопроводные тоже. В раковине угрюмо чернела виновница происшествия — маленькая алюминиевая кастрюля с почерневшим днищем.

Не успели вернуться в часть — новый вызов. Затем третий. И оба ложные. Кто-то хулиганил. Такой пустой работы — треть в день. Капитан уже привык, но сегодня это раздражало: нездоровье все сильнее давало себя знать. «Больничный лист взять, что ли?» — подумывал он, сидя в кабинете караула.

Тайм-аут. В части тишина. Здесь ее уважают, слишком много шума доводится слышать на пожарах. Дежурные в красном уголке. Капитан за пультом. Нервно повел плечами.

— Гришин!

В комнату вбежал молоденький пожарный. Гимнастерка на нем топорщилась. Салажонок еще.

— Принеси-ка мне аспирин из нашей аптечки.

Принял аспирин. Покачал мутнеющей от боли головой, когда позвонила Галя. Жена была бодренькой и веселой. «Выспалась, значит, Иришка позволила».

Только начался разговор, снова вызов.

Уже в машине, через сорок секунд после сигнала, Костюк просматривал карточку места, куда неслась команда. Плохое место, нехорошее. Район новых застроек. Новые дома еще только закладываются, а старые уже пусты. Жители повыезжали кто куда, на новые квартиры, в другие районы. Стоят бревенчатые домишки, опустелые или почти опустелые деревянные бараки, ждут своего часа. В таких местах легко заводится огонь. Причин на то множество — и лихие мальчишеские набеги, и неряшливость взрослых, и бог весть что. Костюк не любил эти места, пожары там рождались часто, гасить было трудно, с водой плохо.

Когда машина развернулась на пожаре, капитан поморщился. Голова болела уже напрямую, без всяких остановок, в висках стучало, першило в горле. «Простудился, больничный бы…» Но эти легкие его мысли вскоре растворились в потоке событий и действий.

Горел двухэтажный старый дом. Он был пуст, окна глядели темными, без стекол проемами. Одна стена обвалилась, сквозь обвал просматривались пренеприятнейшие части «интерьера»: клочья обоев, висевшие тропическими водорослями, старые матрацы, сломанные стулья, ящики, кусок большого зеркала, в котором прыгало солнечное отражение огня.

Мельком, но точно отмечали детали слух и взгляд капитана. И если б не докучавшая головная боль, работал бы он, как всегда, уверенно и непреклонно.

Дом буквально весь охвачен пламенем, значит, опоздали с вызовом. И объяснение тому звучит здесь же в толпе: «Пока бегали к автомату… Да не работает аппарат, пришлось бежать на остановку автобуса…»

Все было понятно, дом выселен, телефон отключен, пожар заметили не сразу, телефон-автомат не в порядке, потеряно самое дорогое время: начало развития огня.

Ну что ж, работа…

Каким бывает разным огонь. Покойный, сдержанный огонь газовых, горелок, милое пламя костра, гудящее движение тепла в дачной печурке, не то все это, не то…

Вот он, веселый, опасный зверь. Рвется вверх, и вправо, и влево, играет горячими мышцами, дымит, дымит. А что грязный дым в серое зимнее небо врезается, взрезает его, пачкает сажей снег, лица, одежду, так ведь без дыма огня не бывает. Пусть. Зато красив зверь, ох какой странной, притягательной красотой красив.

Не пришли бы эти мысли капитану, когда б не недужье. Озноб и иглы в висках. Но и сквозь заложенные уши ударило:

— Женщина там, женщина, старушка, Петровна осталась, одна, больна, стара…

Вот и твой выход, капитан Костюк, номер твой вытянут. Такое дело нельзя поручить никому. Каску на голову, щиток на лицо, в огнеупорную ткань завернуто тело, и баллон с кислородом за спиной не забыт. И вся болезнь как рукой снята.

Собственно, риска большого нет уже. Крыша рухнула внутрь, но не провалилась, сдерживаемая перегородками. Клубы дыма возникли густые, тяжелые, поползли в стороны. Огонь, как в костре от резкого перемешивания, ослабел, сила его ушла в-дым и гарь.

Костюк с двумя пожарными прошел то место, перед домом, где снег уже растаял и нежно, по-весеннему парила черная земля. Окно изъедено огнем, бесформенная черная дыра с зазубринами. Пролез в нее, сзади пыхтели и отдувались помощники. В коридоре ничего не видно, только потолок расколот огненными трещинами. Свет фонаря с трудом пробивал дымовую завесу. Махнул своим — валяйте, мол, направо и налево. Ребята бросились по комнатам вышибать заклинившие двери, переворачивать мебель.

Выгорело все основательно. Костюк, имевший уже немалый опыт, подивился увиденному. Конечно, каждый пожар своеобычен, ни один не похож на другой. Только печальный итог одинаков — огарки и пепел. А погашенный в момент своей наибольшей силы огонь оставляет ни с чем не сравнимую оригинальную картину. Лица огня. Как человеческие физиономии сходны и различны, так и пожары неповторимы, индивидуальны. В этом тоже по неизвестным причинам возник плотный огненный поток, прошел по длинному коридору, квартирам, выжег и опалил стены, пол, потолок, нехитрый домашний скарб жильцов. Точно выстругал изнутри он помещение, покрыв поверхности черным налетом.

Капитан переходил из комнаты в комнату, и везде он видел устлавшую квартиру черную бархатистую ткань. Лишь местами попадались куски необгоревших обоев, белевших трогательно-беспомощно. Никого не обнаружили пожарные в этом длинном бараке…

Костюк возвращался в часть на своей машине совсем больной. Хоть голова и прошла, однако его знобило, и в тело вселилась чужая мелкая дрожь.

И все же он остался, больной, ослабевший, но внешне такой же, как всегда, — подтянутый, серьезный, спокойный.

И последовал вызов — знакомым высоким женским голосом, и снова затрещал звонок тревоги, и побежали ребята по коридору, на ходу одеваясь, что-то подтягивая, прихватывая с собой снаряжение. Без спешки, но сильно поторапливались. И полетели машины, и ревели сирены, и снова был пожар. И снова пожар был трудным.

На чердаке семиэтажного дома, у самого края, рвался огонь.

И снова-таки опоздали с вызовом, потому что никому дела не было до чердака, потому чердак — явление общественное, почти что безнадзорное. Он находился под началом слишком многих людей — лифтеров, уборщиц, работников жэка, чтобы кто-то всерьез о нем заботился. Пока не текли потолки последнего этажа и работали лифты, никто туда не заглядывал.

— Мальчишки там, мальчишки бывали, — донеслось до слуха Костюка. В окружающей толпе каждый обычно очень хорошо знает причину пожара. Только причины эти почему-то у всех бывают разные.

— Какие мальчишки? Они сейчас все в школе, время-то дневное.

— Чужой там побывал кто-то. Нарочно.

— Не смешите! Кому надо?

— Потеснитесь, граждане, потеснитесь. Не напирайте, запретная зона, несчастный случай возможен — реснички обгорят.

Костюк стоял и, морщась от недомогания, наблюдал, как работает команда. Все было правильно, десять раз заучено и отрепетировано. Наступление на огонь пошло по двум направлениям, по ступеням внутри дома (не работал лифт) пожарные потянули пару рукавов, и во дворе перед фасадом, здания выкинули лестницу. Она пружинила и раскачивалась, приближаясь концом к верхнему этажу.

По этой лестнице поднимался Шараев, знакомый молодой пожарный, но Костюк предпочел бы видеть там другого парня. Резковато, чуть судорожно работал Шараев после происшествия в старых домах.

Наконец, кое-как закрепив колеблющуюся консоль лестницы, оказался на крыше. Дальше — дело техники, за Шараевым двинулись пожарные со стволами, рукава натянулись и провисли.

Костюк пошел внутрь здания поглядеть, как идет работа. Его слух поразил собачий лай в квартире на последнем этаже.

— Что же вы? — спросил он у молодого ствольщика. — Слышишь, лает?

— Не до псов, товарищ капитан! На чердаке хватает работы. Да и непонятно, отчего лает. Может, от шума.

Костюк все же велел вскрыть дверь, так как хозяев не было дома. Квартира полна дыму, огня нет. Видимо, через щели и вентиляцию сочился дым. Навстречу выбежала маленькая болонка, залилась пронзительно, визгливо.

Костюк взял дрожащий от ужаса комочек на руки, понес вниз. Пожар уже добивали. На лестничных площадках толпились люди, головы вверх, улыбки и страх. Странная смесь чувств на их лицах. У подъезда капитан опустил собачонку на мокрый асфальт.

И вдруг увидел знакомое лицо. Почти в двух шагах от него стояла та девушка или женщина, кто ж ее знает. Бледное невыразительное лицо, в руках сумка, и обесцвеченные глазки напряженно вглядываются вверх, под крышу. Лицо это поразило его. Рядом с другими, красными, разными, взволнованными, лицами оно гляделось неживым. Не мертвым, а неживым. Остановившийся взгляд странно, пугающе не соответствовал моменту. Все вокруг волновались, а лицо это не волновалось. Просто любопытствовало, внимало происшествию. Именно это поразило Костюка.

А может, болен он был тогда. В другой бы раз и не заметил, а сейчас взгляд обострился особенной, узкой остротой.

Так или иначе, но запомнил капитан эту девушку-женщину с примятой пластмассовой сумкой в руках. Тем более что два раза попалась на пожаре. Правда, в одном и том же районе, но места были довольно отдаленные друг от друга, а потому и встречи эти показались Костюку странными.

Пожар погасили, чердак спасли, собачонку Костюк вручил соседям, и команда двинулась в часть. Домой, считали пожарные.

Сирены не ревели, автомашины неслись быстро, но без обычного торопливого эффекта. Костюк, как приехал, домой позвонил. Жена сразу же принялась уговаривать бюллетень взять.

— Ты не железный, — убеждала, — прошлый раз переходил на ногах, до пневмонии доходился.

— Скажешь еще, — отмахнулся Костюк, положил трубку и пошел к Замятину.

— Я знаю, что есть любители пожаров, завсегдатаи, что толкутся возле огня, ругают нас, пожарных, и все такое. Но тут другое.

Костюк помолчал, Петр Федорович перекладывал бумаги.

— Важное совпадение: одна и та же фигура в один день в двух довольно-таки удаленных местах. На Кольцевой и Огородной — масштабы! Хотя район один, но все же. И вызовы, тот же женский голос. Высокий, с повизгиванием.

Замятин потер лоб.

— Знаешь, — сказал он, подобрав стопку бумаг, — получишь еще один такой, выедем вместе. Я разберусь.

Но в тот день не было больше вызовов, сделанных жизнерадостным женским голосом. А к концу дежурства, к утру, Костюк и вовсе расхворался и поехал домой больной, отрешенный от окружающей жизни равнодушным сознанием. Болезнь замкнула его внимание на себя. Внешний мир оказался забытым и ненужным, и лишь самые сильные впечатления тревожили ум пожарного.

— Знаешь, почему у пожарных семьи крепкие? — сказал он жене, готовясь сладко болеть на чистых простынях в условиях домашнего уюта.

Жена не ответила, лишь косо глянула, подтыкая подушку.

— Потому, что мы домой, точно с фронта, возвращаемся.

— Это вы… — Костюк не понял, что хотела ответить ему Галя, да и не вслушивался особо, отдавшись течению болезни. Он погрузился в нее, как окунаются в прохладную реку летом — сразу и глубоко…

Болезнь взяла свое: заснул капитан Костюк и проснулся поздно вечером, расслабленный, подобревший.

В комнате, в отдалении, на стуле сидел Петр Федорович. Он был в форме, чинный и немножко, по-смешному, торжественный. Сидел прямо, глядел добрыми, расплывающимися от усталости глазами. На коленях у него пристроилась сетка с мандаринами.

— Петр Федорович! — удивился Костюк. — Вы?! Давно?

Он рванулся из постели, но слабость в его теле обернулась тяжестью — не пустила.

— Лежи, лежи, только вошел, — уютно поворчал Замятин. — Температура высокая? Простудился или как?

— Да была какая-то. Неважно. Похоже, грипп. Что у нас там нового?

— Да ничего нового, — отвечал Петр Федорович. — Ничего. За день какие новости?

Так всегда отвечал, потому что только космические катастрофы или микроскопические житейские мелочи привлекали тренированное внимание старого пожарного. Средние человеческие беды — жизнь, смерть, увечье, обнищание — лежали в границах привычных, ежедневных явлений, а потому оставались эмоционально не обозначенными.

Правда, кое-что все же обнаружилось.

— Да, — Петр Федорович улыбнулся. — Кстати, твою эту пироманку поймали.

— Кого? — удивился Костюк.

— Ну ту, что вызывала тебя по телефону. По приметам та же самая с сумочкой, что ты рассказывал. Поджигательница.

— Что такое пироманка? — спросила Галя.

Петр Федорович уселся покрепче, поосновательней, стал рассказывать. Оказывается, странные люди есть на свете. Больные они, что ли? Эти люди любят поджигать. Просто так, для своего удовольствия. Подожгут и смотрят, как горит. А потом — пожарных вызывают и наблюдают, как пожар гасят. Странные больные люди.

Петр Федорович запомнил наблюдение Костюка. И когда прозвучал вызов, снял трубку. Повизгивающий насмешливый голос назвал адрес и добавил:

— Поторапливайтесь, пожарнички, пусть красивый капитан приезжает — для него работа!

Красивым капитаном был в их части Костюк — синеглазый, строгий, быстрый.

На вызов Петр Федорович поехал сам. Приехали, развернулись и довольно быстренько пожар погасили. Сила огня была еще незначительной, и помощь подоспела вовремя.

Петр Федорович по сторонам оглядывался, но ничего подозрительного не усмотрел: обычный переполох на пожаре, хозяйка с чемоданами на площадке, испуганные соседи.

А потом смекнул:

— Поезжай, Коновалов, с караулом в часть. Я своим ходом вернусь.

И пошел к ближайшему на этой улице табачному киоску. Пока ходил, съехали машины, толпа рассосалась. Петр Федорович купил папирос, вернулся в опустелый, пропахший бедой двор и в задумчивости курил. Надо было поговорить с кем-нибудь, но с кем? Лучше всего подошли бы старожилы или работники жэка.

Пока Петр Федорович раздумывал, дело прояснилось благодаря своим внутренним законам, которым оно подчинялось.

Раздался крик в подъезде, где недавно горела квартира. Кричала женщина, находившая свое воодушевление в силе грубых слов. Кричала, видимо, другой, которая в защите использовала главным образом визг и восклицания.

Петр Федорович вбежал в подъезд, на лестничную площадку, разнял дерущихся. Одна сквернословка оказалась хозяйкой горелой квартиры, а в другой Замятин признал ту постоянную свидетельницу пожаров, о которой поминал Костюк. И личико линялое, и лопатки худые, и сумка хозяйственная, мятая через локоть перекинута. Хозяйка, отдышавшись, сказала:

— Эта стерва домработницей в соседнем подъезде. Там вчера пожар был, тоже от вас приезжали, абажуры горели. Короткое замыкание нашли. А сегодня я отлучилась, попросила ее с Катькой посидеть. Прихожу — пожар, она Катьку вывела, одела, правда, как надо, а мне говорит: не беспокойся, я уже пожарных вызвала. Это мне — не беспокойся! Добро наживали десятками лет, ковер недавно новый купила, а она — не беспокойся! А потом, пожар уже погасили, Катька мне сказала: зачем тетя Ната на ковер из бутылочки лила? Из какой бутылочки, спрашиваю? Из той, что под мойкой стоит. Ну я и разобралась — под мойкой у меня керосин в бутылках, на лето для керогаза запасла, да многовато, вот и осталось. А эта стерва?..

Ну и так далее. Короче, изъял Петр Федорович подозрительную домработницу и предъявил ее для знакомства нужным людям. Та недолго запиралась: созналась.

Да, я, говорит. Скучно быть домработницей, вот и поджигаю. Она и абажуры эти подожгла, и чердак, и много еще бед наделала. Сама и пожарную команду вызывала.

Капитан слушал Замятина и тихонько, насколько позволяла болезнь, радовался про себя: все-таки глаз становится наметанный, опасность с ходу отличаю.

Посидел немного еще Петр Федорович, а затем и домой собрался.

— Ты ж смотри, — сказал он больному, пожимая руку, — поправляйся. Мне без тебя со всеми этими делами не справиться.

А жена Галя смотрела на них и тоже радовалась. Очень ей нравилась честь, оказанная мужу со стороны Замятина. Была наслышана об этом пожилом пожарном с наилучшей стороны — уважала его и чуть-чуть побаивалась…»

Но пора бы и остановиться: литературный эксперимент хоть и сохраняет внутреннюю связь с жизнью и трудом человека, о котором я пишу, но потихоньку уводит нас в сторону от главной темы, ведь у литературы свои законы.

Я снова возвращаюсь к тому вопросу, который был задан мне майором Криулько Сергеем Петровичем. Почему, мол, для очерка выбран он, а не кто-нибудь другой, более, по его мнению, достойный. И вновь убеждаюсь в правильности ответа моего — начальству виднее. И действительно, виднее. И не только начальству.

Товарищи по работе, друзья, жена, дети, да и посторонние люди вроде меня чувствуют в нем крепкую человеческую надежность, которая необходимым слагаемым входит в общую надежность нашего общества, составляет его основной нравственный потенциал. А на почве надежности в критических ситуациях, как известно, прорастают зерна героизма.

Игорь Скорин

КРИМИНАЛИСТЫ

Следователи, работники уголовного розыска давно стали героями многих художественных произведений. Мы видим их в кино, на телеэкранах. В нашем представлении эти защитники правопорядка обрели четкие черты. Следователь, как правило, умный, проницательный, выдержанный, аналитически мыслящий человек. Оперативный уполномоченный уголовного розыска обладает этими же качествами, но в дополнение он еще смелый и находчивый, обязательно спортсмен, отлично стреляет. Когда они распутывают сложные и опасные преступления, обязательно появляются где-то на втором или третьем плане скромные, обычно немногословные эксперты-криминалисты. Они никогда не выходят к рампе, редко вступают в споры. Какие же требования предъявляются к этим экспертам? Кто они? Какими качествами обладают, утверждая истину при расследовании многих преступлений?

На одном из этажей Петровки, 38, размещаются эксперты-криминалисты научно-технического отдела Главного управления внутренних дел Москвы. Давайте познакомимся с некоторыми экспертами, с ними лично, с их экспертизами. Этот отдел фактически является рабочим центром столицы в области криминалистических исследований. Но, наверное, следует начать со знакомства с руководителем этой службы. Итак, полковник Шланев Виктор Васильевич, криминалистикой занимается около двадцати лет, а руководит научно-техническим отделом уже десять лет. У него специальное образование и институт управления имени Серго Орджоникидзе. Ему за сорок, симпатичный. Не похож ни на следователя, ни на оперативного уполномоченного. В его облике, уверенном, спокойном голосе скорее манеры ученого.

— Вы знаете, что такое криминалистика? — задал вопрос полковник и сам же начал рассказывать:

— Советская криминалистика — это наука о технике и тактике расследования преступлений, основанная на обобщении следственно-судебной и экспертной практики и активного применения достижений естественных и технических наук. Наши эксперты-криминалисты обладают знаниями не только в области криминалистики, как правило, они еще инженеры, врачи, юристы. Это позволяет нам широко использовать все новшества технических наук. Они участвуют в расследовании большинства преступлений, и их слово при оценке и исследовании вещественных доказательств нередко является решающим. Экспертам в первую очередь приходится осматривать места происшествий и определять, что произошло: преступление или несчастный случай, был ли злой умысел или налицо неосторожность. Наконец, именно наши эксперты дают следователям и оперативным работникам первые сведения о правонарушителях на основании обнаруженных следов и вещественных доказательств. Например: по следам ног человека можем рассказать о нем довольно много. Определить рост, физическое состояние, ориентировочно вес и вес груза, который он нес. А микроследы? То есть те не видимые простым глазом частицы, которые остаются на месте преступления. Их исследование часто позволяет определить цвет и качество одежды того, кто их оставил, иногда даже выявить его профессию. В общем, микроследы дают возможность получить данные, изобличающие виновного: Я уже говорил, что наши эксперты выполняют особо важную роль при осмотре места преступления, в настоящее время в связи с узкой специализацией каждого эксперта при необходимости на место происшествия мы высылаем не одного криминалиста, а целую группу, в которой каждый ведет осмотр по своей линии. Не так давно по делу кражи промтоваров из универсального магазина мы провели четырнадцать различных экспертиз и с помощью одной из них вышли на преступника. У нас есть выездная лаборатория-микроавтобус, в которой смонтировано необходимое оборудование для любого экспресс-анализа. Если бы в эту лабораторию заглянул Альфонс Бертильон, один из столпов французской криминалистики, который в прошлом веке изобрел специальный фотоаппарат для фотографирования трупов в определенных ракурсах, он бы нам очень позавидовал. Мы применяем кроме обычных фотоаппаратов со сменной оптикой полироидную фотографию, то есть такую, когда из фотоаппарата, только сделавшего снимок, извлекается готовая карточка в цветном изображении. В большинстве случаев на месте преступления делают обзорные снимки на видеозапись.

Кроме всей повседневной работы мы накапливаем опыт — собираем материалы по наиболее актуальным преступлениям с познавательной и даже исторической целью. Есть фотографии и подробные описания преступлений, совершенных в Москве в первые годы Советской власти. Вы слышали о Комарове? Был такой убийца в двадцатых годах, зверь, а не человек. На Сенном рынке, существовал когда-то такой в нашей столице, подыскивал денежных покупателей на лошадей, под предлогом продажи приглашал домой и убивал. Есть инструменты последних «медвежатников» — преступников, специализировавшихся на кражах ценностей из сейфов. Много интересных материалов о служебно-розыскных собаках. В Великую Отечественную войну начальнику НТО, старейшему криминалисту Леониду Петровичу Рассказову, к сожалению, он недавно скончался, поручили курировать работу кинологов, так как он еще в те годы увлекся разрешением проблемы консервации запахов с целью последующего применения розыскных собак, и он собрал много фактов работы кинологов по розыску диверсантов, парашютистов и ракетчиков. Собаки работали отлично, и были случаи, когда, спасая своих вожатых, гибли сами. Я вас заговорил? Нет? Все равно, идемте, покажу вам некоторые лаборатории, их у нас семнадцать, вряд ли вы сумеете все их охватить.

Начнем с исследования микрочастиц. На местах преступлений мы сталкиваемся с самыми разнообразными микроследами. По делам, связанным с автотранспортом, это в большинстве лакокрасочные материалы, по преступлениям против личности очень часто исследуем волокна от одежды потерпевших и преступников. А вообще-то микроследы бывают самые разные, их оставляют металлы, полиметаллы, все, что окружает нас.

В первом кабинете работали два молодых человека в милицейской форме, поверх которой хорошо отутюженные халаты мягкого бежевого цвета.

— Два капитана! — представил их полковник и улыбнулся: — Милицейских капитана, оба старшие эксперты. Один из них восемь лет назад окончил химический факультет текстильного института, по нашей рекомендации год стажировался на химфаке МГУ, второй пришел в НТО после авиатехнологического института имени Циолковского, физик. Они у нас главные специалисты по волокну. При чем здесь волокно? Алексей Иванович, расскажите, — обратился полковник к первому капитану.

— Чтобы было понятнее, начну с примера: недавно работники МУРа задержали преступника, нападавшего на женщин. Сначала он приставал к одной, затем к другой, но обе от него убежали. Дело было вечером, и в темноте они не очень хорошо рассмотрели этого типа. Сам же задержанный отрицал все, даже свое появление в этом районе. Мы вместе с Вадимом Викторовичем осмотрели его одежду и нашли микрочастицы посторонних волокон. Осмотрели пальто обеих заявительниц и также нашли частицы, не имеющие отношения к их платью. При исследовании выяснили, что на одежде преступника волокна с одежды женщин и, наоборот, на пальто потерпевших волокна с шарфа, принадлежавшего нападавшему. Фантастика? Да нет, все очень просто. Вадим Викторович, давайте покажем нашу сегодняшнюю работу.

Второй капитан включил целую группу приборов, объясняя:

— Наш микроскоп дает увеличение в четыреста раз. Объект исследования помещается на предметном стекле, но его очень неудобно рассматривать в окуляры. Поэтому микроскоп связан с передающей цветной видеокамерой, что позволяет вывести изображение на экран монитора и телевизора и уже рассматривать объекты не одному, а вместе с коллегами, обсуждать, спорить и делать фотографии. Сейчас мы исследуем синтетическое волокно. На предметном стекле ворсинка в одну сотую миллиметра толщиной, а на экране телевизора, вот видите, она почти в три с половиной сантиметра шириной, здесь, в цветном изображении, очень легко определить ее природу. — Капитан открыл шкаф, в ящиках рядами, как в картотеке, лежали небольшие пакеты.

— Это справочный, материал. У нас собраны почти все образцы пряжи, применяемой в промышленности при изготовлении тканей для самой различной одежды. Этой картотекой мы пользуемся тогда, когда следует выяснить, где же применялась микрочастица, найденная на месте преступления, в изготовлении какой пряжи или ткани участвовала, в какое производство были направлены изготовленные из нее материалы и т. д. А сейчас вы видите на мониторе изображение ворсинки ковра, которую нашли на обуви квартирного вора. Он походил по этому ковру в чужой квартире и все отрицает, а мы на ковре нашли ворсинки его брюк. А вот этот прибор — инфракрасный спектрофотометр с микрокомпьютером, — Вадим Викторович указал на электронную установку величиной со средний радиомагнитофонный комбайн, — позволяет проводить еще более тонкие исследования, и не только волокон, а всех окружающих нас веществ, кроме металлов.

— Металлами у нас занимается специальный эксперт, к сожалению, его сейчас в НТО нет, выехал, — продолжал рассказывать уже Алексей Иванович. — Он у нас исследует самые малые микрочастицы, на уровне молекул и атомов. Вот, посмотрите, на стене таблицы одной его экспертизы. На фотографии набор ювелирных инструментов, они изъяты у человека, занимавшегося запрещенным промыслом. Следователь поставил перед экспертизой вопрос: с какими металлами работал ювелир? Эксперт облучил эти инструменты нейтронами в атомном реакторе Института теоретической и экспериментальной физики Академии наук и установил, что ювелир работал с золотом. Дело в том, что каждый элемент таблицы Менделеева имеет свою энергию излучения, и в спектрометре видны определенные линии, соответствующие эталону.

Полковник внимательно наблюдал за своими помощниками и, видимо, был доволен тем, как они оба старались посвятить постороннего в технику и смысл своих исследований. Извинившись за то, что ему пора идти, он попросил обоих капитанов проводить автора этих строк в другую лабораторию.

Молодая симпатичная женщина, но уже в белом халате, капитан милиции Людмила Павловна Уалерианова, тоже старший эксперт, по образованию врач, исследует микрочастицы биологического характера, в НТО семь лет, ее объекты — волосы, кровь, слюна… У нее тоже мощный микроскоп с увеличением в пятьсот крат, с выходом на цветную видеокамеру и монитор. На вопрос, что нового в криминалистике в ее области, отвечает:

— Вот раньше вопрос групповой принадлежности решался только при исследовании крови, а сейчас мы, биологи, устанавливаем группу по непригодному для идентификации следу пальца — мазку. Для этой же цели достаточно обрывка единственного волоса величиной в сантиметр. Представляете, как это облегчает работу следователей и оперативных сотрудников. Искать преступников всегда легче по нескольким уликам, — продолжает Людмила Павловна. — Хотите, расскажу об одной из последних экспертиз? В начале этого года, ночью, автомобиль «Москвич» сбил на пешеходной дорожке двух мужчин. Одного насмерть, а другого в тяжелом состоянии направили в институт Склифосовского, он ничего не мог рассказать о том, как все это случилось, и, естественно, не разглядел, кто был за рулем. Водитель «Москвича» бросил машину и с места преступления скрылся. Утром разыскали владельца «Москвича», он оказался дома, заявил, что накануне никуда не выезжал и что его машину кто-то похитил и, наверное, похититель и совершил наезд. При осмотре автомобиля выяснили, что от сильного удара распалось ветровое стекло, и осколки были всюду: в салоне, на полу, на сиденье водителя. В одном куске стекла между трещинами торчал небольшой пучок волос, штук десять — двенадцать. Я рассмотрела их в микроскоп и на каждом волоске увидела косой ступенчатый срез. Вначале решили, что это волосы потерпевших. Привезли мне образцы, они оказались совершенно различными. Тогда я вместе со следователем и коллегами задумалась над тем, как эти волосы могли оказаться в салоне, да еще и на сиденье водителя. Как у нас говорят, стали размышлять над механизмом следообразования и пришли к выводу, что пучок этот срезал осколок, скользнувший по волосам водителя. По всем законам и правилам, с понятыми, с составлением протокола у владельца «Москвича» следователь состриг с головы немного волос. По цвету, толщине и строению они оказались схожими с волосами, найденными в машине. Для убедительности я эту экспертизу продублировала, определив группу крови по волосам, найденным на сиденье. Оказалось, что только у хозяина машины она совпала. И ему под тяжестью улик пришлось сознаться в том, что он был пьян, превысил скорость, совершил наезд и, боясь ответственности, скрылся.

Следующей была лаборатория по исследованию холодного и огнестрельного оружия. Ознакомление с ней поручено старшему эксперту Наварро Эдуарду Феликсовичу. Оружием он занимается восемь лет, кроме специального образования окончил Академию МВД СССР. Он сразу предложил:

— Идемте, я сначала покажу наш демонстрационный зал.

В специальной комнате на стендах размещалось оружие. Винтовки и ружья в небольшом количестве, зато револьверов и пистолетов много. Они распределялись по калибрам, независимо от стран изготовления. Особый интерес вызывали пистолеты и револьверы, стреляющие паралитическим газом. Они широко распространены на Западе.

— По нашим законам хранение газовых револьверов и пистолетов не наказывается потому, что они не относятся к нарезному оружию. Об этом как-то даже писали в журнале «Охота и охотничье хозяйство», но в этой статье забыли упомянуть, что хранение к ним боеприпасов — патронов, заряженных газом, законом преследуется, и кое-кого это ввело в заблуждение. Выставку оружия мы создали, преследуя несколько целей. Во-первых, при расследовании преступлений, где фигурирует оружие, очень важно установить его вид. Для этого свидетелей или потерпевших приглашают сюда и просят показать оружие, похожее на то, что было в руках преступников. Есть и более практическое назначение. Иногда на экспертизу поступают револьверы и пистолеты, владельцы которых после преступного применения оружия вытаскивают и прячут отдельные части, тогда мы отыскиваем здесь такой же экземпляр, заменяем недостающее и проводим баллистическое исследование, ведь ствол-то сохранился, а именно он оставляет индивидуальные признаки на пулях. За последние годы у нас значительно сократилось количество оружия, поступающего на экспертизы, и, что характерно, половину экспертиз мы проводим по самоделкам. В основном их делают нелегально на предприятиях и, к сожалению, на глазах у бригадиров, мастеров. А тот, кто видит, как на токарном или другом станке сосед обрабатывает лезвие ножа или детали револьвера, часто не придает этому значения. Эти люди просто не представляют, что только изготовление оружия уже является законченным преступлением, не говоря уже о чем другом.

Наши следователи, оперативные работники по каждому факту изготовления оружия направляют представление руководителям предприятий, в трудовые коллективы, в комсомольские и партийные организации, но это уже после факта. После того как оружие оборвало чью-то жизнь или причинило тяжкое телесное повреждение. Знаете, у меня к вам просьба — напишите об этом, может быть, читатели вовремя остановят какого-то «умельца», когда он только примется за заготовку, а я вам расскажу несколько случаев. — Эдуард Феликсович подошел к стенду. — Смотрите — это револьвер системы наган, он был на вооружении царской армии и только в тридцатых годах снят у нас с производства. А здесь на стенде самоделка — точная копия нагана, как говорится, один к одному. Даже патроны к нему собственного изготовления. Так эта самоделка попала в руки грабителей, хорошо, что их задержали еще до совершения преступления и привлекли к ответственности вместе с мастером-изготовителем.

На следующем стенде была самоделка совсем примитивная: к плохо выструганной деревяшке проволокой прикручена металлическая трубка. Вместо пружины для курка пучок тонких резиновых полосок..

— Думаете, не стреляет? — Эдуард Феликсович горько усмехнулся, прищурился. — Стреляет! Да еще как. Это подобие пистолета смастерил мальчишка тринадцати лет. Сделал из него один-единственный выстрел себе в ногу и на всю жизнь остался хромым.

— Расскажите и об этом. Пусть люди знают, к чему приводят подобные самоделки… — попросил я.

— Знаете, я по своим экспертизам наблюдал тяготение мальчишек к оружию, может быть, это и естественно, но плохо, если это тяготение никем не контролируется. У нас много охотников взрослых, серьезных, но есть и такие, что оружие и боеприпасы хранят небрежно. К ним подбираются дети, и тогда гремят случайные выстрелы. В прошлом году одиннадцатилетний парнишка стащил у отца капсюли к охотничьим патронам. Вместе с приятелем они на задворках развели костер и эти капсюли стали бросать в огонь. Им нравилось наблюдать, как они взрывались, да случилась беда — капсюль вылетел из огня и выбил глаз приятелю. Очень хочется предупредить людей, что не только оружие, но и боеприпасы нужно беречь от детей и хранить надлежащим образом.

И еще. Некоторые имеют дома оружие и берегут его как реликвию в память о прошлом. Вспоминаю одну страшную историю, случившуюся в Москве. Группа выпускников десятого класса перед последним звонком собралась в квартире бывшего военнослужащего, сын которого тоже заканчивал школу. Собрались, чтобы выпустить последнюю стенную газету, веселую, остроумную, всем на радость. Один из учащихся случайно открыл ящик письменного стола хозяина квартиры и в нем среди орденов и медалей увидел небольшой пистолет. Он схватил его и в шутку наставил на девушку, склонившуюся над газетой. «Плохо нарисуешь, я тебя застрелю», — и нажал курок. Девушка была убита наповал. Вот и об этом напишите. — Эдуард Феликсович закурил, явно разволновавшись. — Напишите, чтобы люди не хранили подобных реликвий, которые, по русской пословице, один раз в год даже незаряженные стреляют. С подобными фактами мы часто выступаем вместе с политработниками в школах, вузах, трудовых коллективах, рассказываем, к чему приводит изготовление и хранение ножей и пистолетов, разъясняем, что добровольная сдача оружия не влечет за собой ответственности…

Видите, с какими страшными делами нам приходится работать. Идемте, я провожу вас в лабораторию, где нет ни крови, ни оружия, хотя их экспертизы часто помогают раскрыть тяжелые преступления. Там проводятся исследования почерка. Познакомлю с майором милиции Визировой Валерией Николаевной. Вы даже не представляете, какая это замечательная женщина. Она занимается криминалистикой почти тридцать лет, на ее счету сотни исключительно интересных исследований. Вы, наверное, знаете, что на ежегодных музыкальных конкурсах имени Петра Ильича Чайковского в обязательной программе исполняется клавир «Вариации на тему Рокко». С этой партитурой занималась и Валерия Николаевна. Чайковский написал этот клавир для виолончели и перед выездом за границу автограф — подлинный экземпляр нот передал профессору Московской консерватории, разрешив ему внести свои исправления. В пятидесятых годах музыковеды решили выяснить, что же в партитуре принадлежит перу великого композитора и что внесено профессором. В архивах нашли автограф партитуры с исправлениями и направили криминалистам.

Валерия Николаевна вместе с другими экспертами исследовала химический состав чернил, которыми пользовались оба композитора, и, естественно, изучила почерк, так как написание нот приобретает индивидуальные признаки, присущие только одному автору. Таким образом было полностью восстановлено произведение Чайковского в первозданном виде, и теперь клавир «Вариации на тему Рокко» на конкурсах исполняется по первоисточнику.

Валерия Николаевна Визирова милая, маленькая, привлекательная женщина, о таких часто говорят «домашняя, уютная». Она очень мягко говорит и отлично умеет слушать. Встретив ее на улице в ярком цветастом платье, в жизни не подумаешь, что она майор милиции и старший эксперт-криминалист. Разными путями люди приходят к своей главной дороге в жизни. В данном случае можно утверждать: Валерия Николаевна Визирова пришла в криминалистику по призванию. Нет, в доме ее родителей не было разговоров о преступлениях, о юриспруденции. Более того, по староинтеллигентским традициям дочь воспитывали только на положительных образах, и все-таки получилось так, что Валерия после школы, а было это в год Победы над фашистами, выбрала юридический институт. Учеба, комсомольская работа занимали много времени, тем не менее Валерия стала регулярно посещать научное общество судебных медиков и криминалистов.

— Знаете, как там было интересно! — вспоминает Визирова. — Собирался весь цвет нашей криминалистики: профессора Винберг, Якимов, Авдеев, Семеновский, Кубицкий. К нам, студентам, они относились доброжелательно, как к равным. На заседаниях общества обсуждались научные проблемы, разбирались отдельные сложные экспертизы. Это общество и сыграло главную роль в моем выборе профессии. Я, как получила красный диплом, сразу отправилась в Научно-исследовательский институт криминалистики МВД СССР. Прослышала, что там открываются годичные курсы по подготовке экспертов. Чтобы попасть на них, согласилась на недипломированную должность фотолаборанта в НИИ. После курсов работала стажером, и только потом назначили экспертом.

В те годы эксперт-криминалист был универсален. Он и дактилоскопист, и трассолог, и баллист, на месте преступления разрешал все вопросы, предназначавшиеся эксперту-криминалисту. Трудно представить, что этой маленькой женщине хватало мужества участвовать в расследовании убийств, вооруженных налетов, выезжать на места происшествия ночью, в лютую стужу, в дождь спускаться в подвалы, лазить по чердакам и крышам, по пожарным лестницам.

— Вы теперь знаете, что в криминалистике много направлений, — объясняет Валерия Николаевна, — и каждый наш эксперт сейчас исследует только свои объекты, а тридцать пять лет назад, то есть тогда, когда я начала работать, эксперты были универсалами, на место преступления выезжал из НТО один человек, вся криминалистическая техника помещалась в небольшом чемодане и приходилось самой искать и изымать любые следы и вещественные доказательства, да в дополнение ко всему и фотографировать.

И мы еще тогда поняли, что нельзя объять необъятного. На деле нужна узкая специализация, я выбрала исследование документов и сейчас убеждена, что нет ничего интереснее. Документы — это ведь свидетельство человеческих судеб, поступков, иногда трагедий, недоразумений, а в нашей практике чаще глупости, подлости, жадности и, увы, преступления. Мне нравится почерковедение, хотя приходится проводить и техническое исследование документов. Что это такое? Определяем подчистки, подделки печатей, штампов, различные исправления.

Встречаются еще, к сожалению, нечестные люди, которые стараются «продлить» себе листок нетрудоспособности, сфабриковать какую-нибудь удостоверительную справку.

Я вам покажу альбом с копиями некоторых экспертиз, установивших поддельные талоны на бензин, переставленные номера на лотерейных билетах, фальшивые свидетельства об окончании учебных заведений, в которых владельцы этих документов никогда не учились.

Вы знаете, что мошенники очень изобретательны, а потому и велико разнообразие ситуаций, с которыми сталкиваются криминалисты. И все-таки техническое оснащение современных лабораторий не оставляет шансов преступникам на то, что подделка не будет установлена.

Здесь дело техники, — рассказывает Валерия Николаевна. — У нас специальная фотография. К нашим услугам химия, физика, и, как правило, то, что было тайным, становится явным. Да вот, взгляните сами. — Визирова положила обычную на вид трудовую книжку на специальный столик и включила ультрафиолетовую лампу. На страницах сразу появились сине-зеленые пятна и явственно проступили какие-то записи.

— Видите, элементарное травление прежних записей и вписывание новых. Под ультрафиолетом прекрасно видно. Теперь встает вопрос: кто же произвел эти записи? Вот мы подошли к главному: к вопросу о почерковедении. Здесь техника не поможет. Почерковедение — это целая отдельная отрасль науки, и, кажется мне, в этой области еще не сказано последнее слово. Живем мы, как известно, в век сплошной грамотности, и никто из нас, естественно, не задумывается над процессом письма. Все пишут с детства, и современные дети уже обходятся даже без тетрадей с тремя косыми линиями, с которых мы начинали когда-то. А ведь формирование почерка — это не просто приобретение технических знаний. Образование его отдельных особенностей связано с физической и технической организацией человека, индивидуальностью условий его обучения. На формирование письма в целом оказывает влияние среда, в которой живет и развивается человек, степень освоения им достижений культуры, профессия, само состояние пишущего. В общем, почерковедение — предмет, достойный целого ряда лекций. Скажу лишь, что особенности, проявляющиеся в почерке, индивидуализируют его, то есть практически почерк неповторим. На этом и основано установление личности писавшего. В криминалистике значительная часть исследований дает направление в поиске преступника или, как говорят специалисты, позволяет установить групповую принадлежность, то есть выявить какую-то часть людей, среди которых следует искать виновного.

Например, биологи по небольшим дозам крови определяют группу. Баллисты точно устанавливают оружие, из которого выстрелена гильза или пуля. Трассолога могут с уверенностью доказать, что именно этим ломиком взломана дверь. Но только два вида криминалистических экспертиз позволяют точно установить конкретное лицо, человека, оставившего следы пальцев, или без всякого сомнения выявить исполнителя рукописного текста. Именно этот момент сыграл немаловажную роль в моем выборе профессии. Теперь, когда я беру документ, пусть даже маленький исписанный листок бумаги, он для меня, как живой. — Валерия Николаевна улыбнулась. — Серьезно. Вы думаете, дело только в закорючках, по-нашему, элементах письменных знаков? Совсем нет. Со временем начинаешь ощущать документ целиком, почти интуитивно. Определяешь; например, кто писал — женщина или мужчина, в спокойном состоянии или нет, в трезвом виде или под действием алкоголя. Потом, конечно, находишь объективные подтверждения своим выводам. Иногда такие суждения бывают весьма полезными. Помню, в первые годы работы экспертом во Всесоюзном научно-исследовательском институте криминалистики командировали меня в Крым.

В Ялте и Массандре была совершена серия дерзких краж из квартир. Преступники, подбирая ключи, открывали квартиры, похищали ценные вещи и бесследно скрывались, правда, прежде чем уйти, они оставляли хозяевам издевательские письма. Уголовный розыск Ялты и Симферополя сбился с ног, но найти воров никак не удавалось. Тогда местные работники обратились за помощью в институт криминалистики.

На месте я изучила все дела и вещественные доказательства, записки, оставленные в квартирах. Одна записка была написана на чистом телеграфном бланке. Возникло предположение, что кто-то из преступников либо работает на почте, либо похитил бланк при отправлении телеграммы. Первое предположение сразу же отпало; на почтах Ялты и Массандры работали вполне порядочные люди, а вот при проверке второй версии пришлось потрудиться. Оказывается, все отправленные телеграммы брошюруются, а затем укладываются в специальные мешки. Вот эти-то мешки и пришлось тщательно просматривать, я перелистала больше тысячи телеграмм, и наконец повезло, отыскалась телеграмма, написанная той же рукой, что и странные письма.

Остальное было просто. Оперативные работники нашли адресата, а затем и автора, а потом и его двух приятелей. Самое главное в этом деле, на мой взгляд, было то, что уголовный розыск захватил целый склад похищенных вещей и вернул их потерпевшим.

В научно-исследовательском институте криминалистики Валерия Николаевна проработала недолго. В 1956 году она перешла в научно-технический отдел московской милиции.

— Трудностей практической работы я не боялась, прекрасно понимала, что только на практике приобрету настоящий опыт, — вспоминает Валерия Николаевна. — При первом выезде на место происшествия не повезло, неудачно выскочила из автомашины и подвернула ногу, боль адская, но терплю. Сказать, чтобы вызывали другого эксперта, совестно. Ведь оперативным работникам придется ждать, а им мое заключение нужно немедленно, чтобы начать поиски преступников по Горячим следам. Сжала зубы, заставила себя не думать о боли и принялась за осмотр. Нашла отпечатки пальцев, проверила, не оставлены ли они владельцами квартиры, изъяла взломанный дверной замок с характерными следами, с отпечатков обуви преступников сделала гипсовые слепки, все сфотографировала, сдала в НТО вещественные доказательства и отправилась в поликлинику. Идти-то совсем рядом, а вышла из управления и шага сделать не могу. В общем, оказалась трещина в голеностопном суставе, пришлось месяц пролежать в гипсе.

Может создаться впечатление, что с выездами на места преступлений у майора Визировой происходили лишь одни курьезы. Нет, это не так, ей пришлось дежурить сутками и выезжать на места происшествий двадцать пять лет. Роль эксперта на месте преступления сложная и ответственная. Его задача состоит не только в том, чтобы зафиксировать и изъять следы преступников. Эксперт обязан оценить обстановку, проанализировать ее и сделать соответствующий вывод. Он должен доказать правильность своих суждений, указать на взаимосвязь тех следов, которые им наблюдались, и обосновать причину их образования. Выдвинуть свою версию.

Как это выглядит на практике, можно проследить на одном из конкретных случаев из опыта Валерии Николаевны. Однажды ей пришлось выехать в один из районов Москвы для осмотра склада универмага. Склад магазина находился в подвальном помещении, там хранились меха и радиоаппаратура. Кладовщики, явившись утром на работу, обнаружили на складе беспорядок и пролом в стене на том месте, где когда-то была дверь, выходившая на лестничную площадку жилого дома. Эту дверь забили досками изнутри, а со стороны подъезда заложили кирпичами. Работники уголовного розыска решили, что взлом двери со стороны подъезда был невозможен и что кладовщики сами растащили ценные вещи, а, чтобы скрыть хищение, симулировали кражу. Конечно, бывают и такие случаи, но Визирова тщательно осмотрела пролом и пришла к выводу, что взлом совершен из подъезда и что была кража, а не симуляция и что обвинять кладовщиков нельзя. Оперативные работники потребовали доказательства, и тут же на месте Валерия Николаевна провела эксперимент: стена была восстановлена, уложены кирпичи. Эксперт убедительно показала весь механизм взлома со стороны подъезда. К слову сказать, через неделю кража была раскрыта.

— И все-таки мне ближе почерковедение, — говорит Визирова. — Последние годы на осмотры я не езжу. Не посылают. И правильно, возраст не тот, кроме того, руковожу группой экспертов, а еще у меня новая нагрузка, учу молодых экспертов, передаю опыт и, конечно, занимаюсь своей любимой экспертизой и, знаете, не перестаю удивляться многообразию жизненных ситуаций.

Об одном деле, где главную роль сыграли экспертизы Визировой, писала журналист Ольга Чайковская в «Литературной газете» в судебном очерке «Месть», Но она уделила главное внимание психологическим аспектам, а стоит рассказать о сложностях, возникших при расследовании.

«…Жил на свете очень молодой человек — Саша Козырев, — писала в своем очерке Чайковская, — ему было восемнадцать, когда он женился на женщине старше себя, через несколько лет расстался с женой, встретив другую женщину, тоже старше его, — Антонину Ивановну Пичушкину. Они прожили вместе три года, но Саша оказался и в этот раз непостоянным. Ушел от Антонины Ивановны и женился на студентке своего института Ольге Фирсовой. Вошел в семью жены, где были мать, отец и младшая сестра.

И вот в семью Фирсовых однажды пришел конверт с фотографией: похороны, гроб, цветы и среди всего этого — Олино лицо. Сбоку еще были вмонтированы надгробный памятник, мертвая голова и пиковый туз. В другом письме была фотография Ольги с выколотыми глазами. А потом пошли письма нецензурного характера, исполненные мрачных угроз…»

В общем, из дома Фирсовых ушел покой, письма шли одно за другим, гадкие, грязные, пересыпанные площадной бранью. В дополнение к письмам начались оскорбления по телефону, а затем неизвестные перешли и к активным действиям — подожгли дверь в квартиру.

По заявлению Фирсовых Фрунзенское районное управление внутренних дел Москвы возбудило уголовное дело. Вначале предполагалось, что мстит Фирсовым первая жена Козырева, но при проверке эта версия сразу же отпала. Проверили вторую жену молодого человека, оказалось, что А. И. Пичушкина тоже получает анонимки. Тогда сотрудники РУВД отправились на Петровку, 38, в научно-технический отдел за консультацией. Экспертизу писем поручили Валерии Николаевне, и она выяснила, что все они исполнены двумя лицами, причем по содержанию было видно, что аноним в курсе институтских событий. Следователь и эксперт решили познакомиться в институте с личными делами сотрудников, студентов и лаборантов. Этих личных дел в институте оказалась уйма. В конце второй недели труд увенчался успехом: в личном деле молодой женщины, инженера, студентки вечернего отделения Наталии Викторовны Королевой нашли бумаги, выполненные тем же почерком, что и два десятка писем. Визирова занялась тщательным исследованием, а следователь, не дожидаясь акта экспертизы, пригласил Королеву, и та созналась в исполнении подметных писем, рассказала, что на лекциях познакомилась с несчастной, брошенной женщиной, методистом деканата, и по ее просьбе и под диктовку стала писать анонимки. Велико было удивление следователя, когда выяснилось, что методистом является вторая жена Козырева Антонина Ивановна Пичушкина. Оказывается, она отправляла письма, написанные чужой рукой, не только семье Фирсовых, но и самой себе.

Закончив экспертизу по почерку Королевой, Валерия Николаевна призналась следователю:

— Вы знаете, а вначале по письмам, написанным Королевой, я решила, что они исполнены твердой мужской рукой.

— По поводу твердости руки вы не очень ошиблись, — усмехнулся следователь, — эта Королева очень мужественная женщина, курит, сама управляет автомашиной, а вот что вы скажете об остальных письмах, ведь вы сами говорили, что часть их написана другой рукой?

— Да, убеждена, второй исполнитель — женщина, хотя там такие выражения, на которые не каждый мужчина способен. Думаю, что эта женщина крайне неуравновешенная.

Нашли и второго анонима, тоже по почерку в личном деле. Им оказалась студентка Алла Ивановна Юркина. Она бурно, с истерикой отрицала свое участие в анонимных письмах, но когда познакомилась с заключением экспертизы, созналась в том, что писала письма под диктовку методиста деканата Пичушкиной. А потом был суд, и Пичушкина получила по заслугам — пять лет лишения свободы..

— Ну что вам сказать по этому делу? Как вспомню письма, написанные Фирсовым, так на душе становится гадко. Вот уже сколько лет занимаюсь экспертизами и не перестаю удивляться подлости, с которой приходится сталкиваться. А недавно мне пришлось отстаивать права одной милой беззащитной женщины.

Вы, конечно, помните замечательного актера Сурена Акимовича Кочаряна, великого мастера художественного слова, лауреата Государственных премий, народного артиста. Он прекрасно читал отрывки из «Одиссеи» Гомера, «Декамерона» Боккаччо, «Шехерезады», «Молодой гвардии» А. Фадеева и многое, многое другое. Так вот, Кочарян после тяжелой болезни умер, оставив жену в преклонном возрасте — Алису Михайловну, тоже очень больную женщину. Надо сказать, что в течение нескольких месяцев, когда Сурен Акимович был прикован к постели, за ним ухаживала Мамаева Ольга Михайловна, бывшая костюмерша Центрального телевидения, с которой Кочарян познакомился во время телесъемок «Шехерезады». Случилось так, что Ольга Михайловна сумела войти в семью Кочарян и стать незаменимой помощницей, она выполняла все работы по дому и очень заботливо ухаживала за обоими стариками, оставила работу на телевидении, была бессменной сиделкой у постели Сурена Акимовича в больнице. Семья Кочарян платила Мамаевой 120 рублей в месяц и доверяла все домашние расходы. Кроме зарплаты они делали Мамаевой богатые подарки. Вернувшись из больницы, Сурен Акимович попросил жену подарить Ольге Михайловне гранатовый браслет в золотой оправе. После смерти мужа Алиса Михайловна преподнесла своей помощнице золотые часы, несколько колец. Все было пристойно, все считали Ольгу Михайловну исключительно добрым и порядочным человеком, но настал день, когда открылось подлинное лицо Мамаевой. Алиса Михайловна еще не пришла в себя от горя утраты, как явилась Ольга Михайловна с нотариусом и предъявила растерянной женщине завещание, по которому все имущество, принадлежащее вдове, переходило в руки домашней работницы. Кроме завещания, подписанного Кочаряном, она показала еще и письмо, якобы напечатанное Суреном Акимовичем к своим друзьям, в котором он объяснял свой поступок тем, что Ольга Михайловна скрасила ему остаток жизни, что она благородный человек и достойна владеть всем его имуществом. «А как же Алиса Михайловна, с которой он прожил, что называется, душа в душу больше сорока лет? — задали себе вопрос друзья Кочаряна. — Ведь она остается у разбитого корыта». Усомнились они не только в правомерности завещания, но и в подлинности письма к «друзьям», где нашлись совсем непохожие на стиль великого артиста обороты речи, и решились обратиться в Пролетарское районное управление внутренних дел с просьбой разобраться в происходящем.

Расследование поручили старшему следователю Льву Вельяминовичу Аршанскому, он собрал все документы и пришел к нам в НТО. Я взглянула на завещание и тут же рассмотрела в инфракрасных лучах подделку, подозвала Аршанского к прибору, и он сам увидел под подписью след копирки, через которую вначале переводилась подпись Кочаряна, а затем уже обводилась фломастером. Начав расследование, Лев Вельяминович поинтересовался денежными вкладами в сберегательных кассах, сделанными Суреном Акимовичем, и выяснил, что за два дня до смерти Кочаряна в сберегательной кассе по доверенности, написанной от руки, Мамаева получила тридцать тысяч рублей, а в другой сберкассе пыталась получить еще двадцать шесть тысяч, но там заподозрили неладное и деньги ей не выдали. Эти две доверенности, так же как и завещание, оказались выполненными одним и тем же почерком, но не рукой Мамаевой, а подпись Кочаряна подделана с помощью копирки. Перед следователем и экспертом возник вопрос о том, кто же является исполнителем всех этих документов. Поиски привели к сыну Мамаевой от первого брака — Геннадию Михайловичу Мамаеву, тоже работавшему на телевидении, и он рассказал, что мать принесла черновые наброски всех документов и попросила переписать их, якобы ссылаясь на то, что у него красивый почерк, однако Геннадий вначале умолчал о том, что из тридцати тысяч, едва они были получены, он внес на три сберегательные книжки в разных сберкассах на свое имя одиннадцать тысяч рублей и почему-то снял их на следующий день. Сумела и его мать так распорядиться деньгами, что они не нашлись.

Ольга Мамаева и ее сын Геннадий осуждены к длительному сроку наказания. Задуманная ими афера против Алисы Михайловны Кочарян не удалась.

Часто в НТО обращаются ученые, художники для установления исторических истин, и Валерии Николаевне посчастливилось подержать в руках не только ноты, написанные великим композитором, но и исследовать автограф Н. В. Гоголя. Прибегали к ее помощи сотрудники Государственного музея имени А. С. Пушкина. Готовилась монография об известном русском востоковеде В. С. Голянищеве, который в свое время передал музею богатейшую коллекцию о Египте. Среди бумаг востоковеда оказался дневник путешествий по Нилу без подписи. Материалы этого дневника должны были войти в монографию, по составителей насторожило обилие зарисовок, ведь было известно, что Голянищев не обладал художественными способностями. Валерия Николаевна доказала, что дневник написан не рукой Голянищева, и тем самым уберегла монографию от включения чужих материалов.

Обычно в рассказах о женщинах любых профессий присутствует вопрос о том, как она совмещает свою любимую работу с семейными нагрузками.

— Да как все, — вздохнула Валерия Николаевна. — Готовлю, убираю, стираю, вяжу, шью и еще масса полезных и менее полезных дел. Как там поет Алла Пугачева? — «Так же, как все, как все, как все…»

Как все? Если вы войдете в вестибюль Главного управления внутренних дел Москвы на Петровке, 38, то увидите галерею отличников столичной милиции. Среди фотографий смелых и сильных мужчин вам бросится в глаза портрет Валерии Николаевны Визировой. Она в милицейской форме, на погонах между двумя просветами майорская звезда. Не первый год ее фотография украшает этот стенд.

Сергей Устинов

СИДЯЧАЯ РАБОТА

Вдох-выдох, вдох-выдох… Человек бежит по лесу.

Черный лохматый пес несется рядом, то вылетая вперед, то чуть отставая. Нет у него времени задержаться, обнюхать каждый куст. Пес знает, что хозяин — человек серьезный, пока не отмахает километров шесть, к дому не повернет.

Вдох-выдох, вдох-выдох… Вон — никотин из легких, свинцовую тяжесть из мышц, вчерашние заботы из головы. Еще, что ли, прибавить темпа?

Это называется — утренние прогулки с Антоном. Тот, кому знакомы совещания в прокуренных кабинетах, писание бумаг и беспрерывные телефонные звонки, поймет, зачем бежит, превозмогая себя, этот высокий крепкий мужчина. У него работа в основном сидячая, главное дело — разговоры разговаривать. Поэтому: вдох-выдох…

На службу он поедет в метро. Хотя занимаемая должность позволяет ему вызвать машину. В метро можно, качаясь в вагоне вместе с многоликой толпой вокруг, подумать о своем, прочитать полтора десятка страниц книги. Потом выйти на «Пушкинской», не спеша прогуляться по улице Чехова, выпить стакан сока в «Овощах»… Мы умеем ценить то, чего нам хронически не хватает. Например, времени, когда можно просто побыть самим собой.

Когда, предъявив на проходной удостоверение, человек поднимется в свой кабинет, вполне вероятно, что один из трех телефонов уже будет звонить. Рабочий день начнется, но никто теперь не сможет сказать, когда он закончится и закончится ли сегодня вообще. Потому что хозяин кабинета — специалист по расследованию особо опасных преступлений. Заместитель начальника Московского уголовного розыска Анатолий Николаевич Егоров.

Писать документальный очерк о сыщике нелегко. Детективные романы, несмотря на внешнее разнообразие сюжетов, создали довольно устойчивый стереотип представителя этой профессии. Работа на износ, обиды жен, опасения матерей, да вот хоть та же вечная нехватка личного времени… Но и разрушать этот образ нет никаких оснований — все так на самом деле.

С другой стороны, со времен скрипки, игравшей на Бейкер-стрит, было придумано еще немало способов придания героям «человеческих» черт. И кто теперь мне поверит, если я скажу, что один невыдуманный, вполне реальный начальник отдела в МУРе увлекается йогой? Что другой, еще более ответственный руководитель пишет маслом великолепные пейзажи, что зам. начальника отделения вполне профессионально поет русские романсы, а старший группы разводит экзотические цветы?

А ведь не поверят и будут, пожалуй, правы. Потому что действительно не имеет такого уж значения, чем увлекаются эти люди в редкие свои свободные часы. И не это «оживляет» их, не здесь проявляются они по-настоящему. Всех их объединяет одно — работа. Работа, которая — к черту штампы! — и впрямь не отпускает их сутками. Работа, которая не терпит равнодушных и на которой остаются только те, для кого она становится главным. Работа, которой они живут.

Поэтому перейдем к делу.

Егоров приехал на место происшествия через двадцать минут после дежурной группы МУРа. И вовсе не потому, что это входит в его обязанности. Можно было бы отправить сюда руководителя рангом пониже и уж, во всяком случае, надо ли было мчаться сюда с такой стремительностью? Егоров знает, что кое-кто из руководства его за это осуждает: дескать, больше надо доверять сотрудникам. Но еще Егоров знает, что никто из подчиненных на него за недоверие не обижается. Потому что нет его, недоверия. А есть какое-то жадное егоровское нетерпение: увидеть непременно своими глазами, пощупать руками, услышать ушами. Но подчиненным известно также, что здесь не просто начальственное любопытство.

— У него дар божий, — спокойно, как о чем-то давно уясненном сказал мне майор Евгений Николаевич Андреец, человек, долгие годы проработавший с Егоровым бок о бок. — Дар сыщика, видимо, прирожденный, ну, бывают же прирожденные математики или художники. А со временем еще и талант руководителя развился. Сами понимаете, такое сочетание в нашем деле…

Удивительная вещь произошла, когда Егоров поднялся на этаж и вошел в распахнутую дверь квартиры. Если б я не был заранее готов, пожалуй, ничего не заметил бы. Кто-то, коротко поздоровавшись, отступил на шаг, кто-то оборвал на полуслове разговор, кто-то голову повернул. Но разом вдруг все внимание сосредоточилось на нем, через секунду после появления он уже оказался в самом центре событий. Говорят, в театре короля делает свита. В этот краткий миг я, сторонний наблюдатель, смог взглянуть на  т о г о  с а м о г о  Е г о р о в а  глазами окружающих его людей…

Убитый лежал на постели, раскинув руки. Анатолий Николаевич сделал шаг вперед и остановился посреди комнаты. Мельком взглянув на труп, он медленно обвел глазами комнату.

В этот момент я вспомнил все, что знал об удивительной способности зам. начальника МУРа извлекать информацию из мельчайших деталей при осмотре места преступления. Например, однажды он указал на близстоящую многоэтажку и уверенно сказал: «Преступник или его соучастники живут здесь». Так он решил, исходя из расположения места происшествия, подъездных путей к нему и еще ряда мелких, незначительных по отдельности обстоятельств, которые, соединенные вместе, составляли целую картину. Соединенные им, Егоровым. Пособник преступника действительно жил в этом доме… Похоже, чуда ждал не я один. Все время, пока Егоров оглядывал комнату, люди вокруг стояли, не говоря ни слова. Но чуда не произошло. Или, во всяком случае, оно откладывалось.

— Жилой сектор начали отрабатывать? — негромко спросил Анатолий Николаевич.

— Начали. Воронин с Рушайло. И еще местные из отделения.

— Где он работал?

— Директор магазина «Обувь».

— Так. Надо определить, что из квартиры пропало.

— Сейчас устанавливаем родственников…

Начиналась обычная работа десятков людей.

Я немало разговаривал с рядовыми сыщиками, беседовал с теми, кто занимает теперь отдельные кабинеты, но в душе остался тем же «сыскарем». Я спрашивал: где в их работе кончается ремесло и начинается творчество?

— Творчество начинается там, где появляется интуиция, — ответил мне как-то майор Валерий Тихонович Бобряшов. — А ремесло не кончается никогда. Интуиция — это опыт плюс логика плюс воображение. Добавьте сюда неукоснительное соблюдение всех азбучных правил и получите представление о том, чем в совершенстве владеет Егоров…

Снова Егоров. Но сам Анатолий Николаевич мало склонен распространяться о своих достоинствах.

— Одно из азбучных правил, между прочим, гласит: время одиночек прошло, — ворчит он. — Раскрытие серьезных преступлений — труд коллективный.

Я, конечно, соглашаюсь. Но спрашиваю «наивно»:

— Что же, личность сыщика совсем перестает иметь значение?..

Семнадцать лет назад по комсомольской путевке пришел из оперотряда на работу в милицию электромонтажник Толя Егоров. Первое преступление — угон автомашины раскрыла за него служебно-розыскная собака. Она сразу взяла след возле брошенного на кольцевой дороге «газика» и потащила людей прямо через поле, через снег куда-то в темноту. Были на вчерашнем электромонтажнике только тоненькие модные ботиночки, и, когда собака с лаем ворвалась во двор дома, где незадачливые похитители (им машина понадобилась, чтоб скорей до приятеля добраться) только разливали по первой, ох и зол был новоявленный сотрудник уголовного розыска! На преступников, на снег, на ботиночки и на себя. Но новую работу не бросил и вскоре убедился, что она состоит не из одних только погонь. Даже так: погонь в ней меньше всего.

Он помнит первое тяжкое преступление, с которым ему пришлось столкнуться. Труп был явно подброшен во двор, где его обнаружили, а значит, следовало искать место убийства. Когда личность потерпевшего была установлена, появилась задача восстановить его последние часы. С кем он был, где, когда? В 102-м отделении милиции рядом с двадцатидвухлетним Егоровым работали люди, чей стаж в розыске был побольше, чем прожил Толя на свете. Ему было у кого поучиться, у кого перенять опыт. Работали всем отделением, навалились, как говорится, скопом, прочесывали дома, предприятия, опрашивали жителей, чуть только не мыли лестницы в подъездах перекисью водорода в поисках следов крови…

И нашли! Увенчался успехом коллективный труд. Молодой сотрудник Анатолий Егоров нашел единственную свидетельницу, которая видела, как потерпевший незадолго до предполагаемого времени убийства входил в один дом.

Повезло? Анатолий Николаевич сейчас не может припомнить, чтобы кто-нибудь из его тогдашних учителей так оценил проделанную работу. Поощрили командировкой в другой город для задержания преступника — это было…

Егорову и дальше «везло». Скоро его заметили и переведи на работу в МУР. Для начала в так называемый аналитический отдел, занятый проверкой деятельности подчиненных звеньев. Самостоятельной розыскной работы сотрудники отдела не вели: только справки, отчеты… И вдруг один из них пишет рапорт на имя руководства: «Прошу направить на оперативную работу в район или любой отдел МУРа». Рапорт удовлетворили, но как?! Отправили сотрудника не в район, не в «любой отдел» даже, а сразу старшим оперуполномоченным в отделение по особо важным делам, название которого, думаю, говорит само за себя. Тут уж, наверное, простым везением все не объяснишь…

Есть люди, про которых говорят: они из всего делают проблему. Но и они, в свою очередь, делятся на две категории: одни, сделав проблему, на этом останавливаются, другие ее разрешают. Да, в аналитическом отделе Егоров должен был писать справки и отчеты. Но, говорят, когда ему дали первое задание — проверить работу одного районного подразделения, он проверил работу двух. Этого и соседнего.

Он сравнил их и доказал, почему одно лучше, другое хуже. Взял, например, и досконально изучил распорядок дня оперуполномоченного здесь и такого же там. Все подсчитал: загрузку, распределение обязанностей, даже количество писанины, приходящейся на день. И сделал выводы: что и как можно поправить.

…Про него и сейчас в МУРе говорят слегка иронически, но больше уважительно:

— Егоров себе работу всегда найдет…

Пожалуй, именно тогда, еще в аналитическом отделе, окружающие начали понимать, что везет не Егорову, а тем, кто рядом с ним работает.

А сам он в то время мучился, не находил, как ему казалось, выхода своей энергии, мечтал о «живой» работе! И только много позже понял, что всему свой срок, что в этот период он, наверное, приобретал главное, что так пригодится ему впоследствии: умение анализировать, обобщать. Умение руководить.

Надо, конечно, согласиться с Анатолием Николаевичем: время одиночек в криминалистике прошло. И добавить: значение личности руководителя от этого возросло.

Отработка жилого сектора тем временем давала первые результаты. Стало известно, что вчера вечером директор магазина пришел домой с яркой блондинкой в черном кожаном пальто. Разыскали и привезли брата убитого, который после беглого осмотра квартиры особых пропаж не заметил, но сообщил, что, по его представлениям, покойный мог держать дома крупную сумму в облигациях. Наметился мотив убийства.

В ближайшем отделении милиции, где расположился штаб по расследованию преступления, на столе у заместителя начальника по уголовному розыску появился плотный лист бумаги, в центре которого нарисовали кружок с фамилией потерпевшего. От него во все стороны потянулись лучики — друзья, родственники, знакомые…

Приехал старший товаровед магазина «Обувь», рассказал, что несколько дней назад в кабинет к директору буквально влезла нахальная блондинка в черном кожаном пальто. Что-то ей было нужно, кажется, осенние туфли, но товаровед, случайно зашедший во время разговора, отметил тогда же, что женщина определенно кокетничает с директором, как известно, мужчиной еще не старым, к тому же холостым. «Шерше ля фам», — хмыкнул Егоров.

В одиннадцатом часу вечера ручеек информации стал высыхать и грозил вот-вот иссякнуть: блондинка среди связей директора не проявлялась.

— Думайте, — повторял Егоров. — Думайте. Никто из нас не имеет права уйти домой, пока не сделаем все, что можно сделать сегодня.

Это тоже один из его принципов работы. Она может закончиться в три, в четыре, в пять часов утра (хотя ровно в девять он все равно будет у себя в кабинете), но она закончится тогда, когда он сможет оставить ее с чистой совестью. Однако принципы Егорова хороши тем, что имеют самое прямое отношение к жизни.

…Однажды у ювелирного магазина была задержана женщина, пытавшаяся сбыть с рук кое-какие вещи, находившиеся в розыске в связи с одним опасным преступлением. Оказалось, что вчера она познакомилась с неизвестным мужчиной, по приметам похожим на преступника, который и подарил ей эти предметы, пообещав прийти еще раз через день. Возник вопрос о необходимости завтра с утра устроить на квартире женщины засаду. Встал Егоров:

— Почему завтра? Почему не сегодня?

Засаду поставили немедля, и преступник попал в нее тем же вечером. Потом он показал, что пришел раньше времени, чтобы убить свидетельницу, которой вчера так легкомысленно подарил опасные для себя улики…

— Думайте, — повторял Егоров. — Что еще можно сделать сегодня из того, что завтра станет поздно?

Снова связались со старшим товароведом. Кто еще мог видеть блондинку в кабинете директора? Оказалось, туда заходила одна из продавщиц. Подняли с постели. Извинились. Та вспомнила, что блондинка что-то говорила про Польшу. Что именно? Ах, вот! Пальто! Она говорила, кажется, что это пальто купила в Польше, куда ездила по приглашению.

Так, зацепка. Но даже если это правда, немало блондинок, наверное, ездило за последнее время в Польшу. Во всяком случае, сейчас, среди ночи, выяснить этот вопрос нельзя. Но что еще можно предпринять, чтобы попытаться немедленно, по горячим следам раскрыть преступление? Что?

— Думайте…

Читатель, возможно, ждет, что такая напряженная работа допоздна, да еще под руководством столь опытного человека вот-вот принесет плоды. Увы! Раскрытие преступления, особенно на начальном этапе, — часто поиски черной кошки в темной комнате, правда, с уверенностью, что она там все-таки есть… Можно сделать все возможное: экспертиза, свидетели, отпечатки пальцев, жилой сектор, связи потерпевшего, весь набор необходимого, — и в результате не получить ничего, вернее, почти ничего. Что там? Некая блондинка, которая когда-то ездила в Польшу?! Но особенность расследования тяжких преступлений состоит в том, что оно не прекращается практически никогда.

Покидая отделение милиции в половине третьего утра, сыщики и следователи не могли, конечно, знать, что до успешного окончания дела впереди долгие недели кропотливейших поисков, не были уверены, что слабенькая ниточка, за которую завтра предстоит потянуть, приведет в конце концов к клубку, что понадобится труд сотен людей, опыт и интуиция десятков для того, чтобы преступник предстал перед законом. Знали другое: как бы там ни повернулось, преступник  д о л ж е н  предстать перед законом и неотвратимо понести наказание.

— Думайте, — говорил Егоров.

Что может быть банальней такого совета? И тем не менее это — тоже одно из правил Анатолия Егорова. Думайте — значит анализируйте, сопоставляйте, ищите отклонения в стереотипе — поведении преступника, своем собственном. Думайте — значит творите. Думайте — значит постоянно напрягайте мозги, направляйте мысль на решение неразрешимой, кажется, задачи.

— Я одно время увлекся аутотренингом, — чуть смущенно признается Анатолий Николаевич. — Даже литературу кое-какую стал изучать. Мозг — удивительная штука… Работает, даже когда ты спишь, когда занят, казалось бы, совсем другим делом. И если суметь направить его работу в нужном направлении… Помните, как Менделеев увидел свою периодическую систему во сне? Перед этим он непрестанно думал о ней. Мне отличные мысли частенько приходят по утрам, во время прогулок с Антоном, в метро. В личное, так сказать, время…

…В Тушинском районе на месте преступления был найден клочок бумаги с номером телефона. Как ни бились следователи, усмотреть связь владельца телефона с потерпевшим не удавалось. А Егорову, верному своему правилу прочитать глазами каждый документ, подержать в руках каждое вещественное доказательство, запали в голову первые три цифры телефона — 463… Это ведь, кажется, в Первомайском районе? Первомайский, Первомайский… Так и ходил он с этим, пока вдруг не выскочило само собой: давнее нераскрытое преступление в Первомайском. Никаких прямых оснований связывать его с тушинским не было, но… Была интуиция, которая есть опыт плюс логика плюс воображение. Владелец телефона имел прямое отношение к убийству в Первомайском районе. Для МУРа это была даже не ниточка — канат. Оба преступления были скоро раскрыты.

Думайте — значит смотрите шире, заглядывайте глубже. Думайте, думайте…

На следующее утро начали поиск блондинок, выезжавших в последние годы по приглашению в Польшу. Сыщики и участковые из отделений милиции вели проверку возможных кандидатов на местах. Учитывались данные словесного портрета, определенный образ жизни, который должна была вести сообщница убийцы, даже наличие кожаного пальто. Прошла неделя, вторая. Но результатов не было.

Сейчас уже не вспомнить, кто первый высказал мысль, что светлый цвет волос у этой женщины мог быть ненатуральным. И кто предложил не тратить силы на тот период, когда кожаные пальто всех марок в избытке появились в московских магазинах. Да это и неважно. Коллективный разум розыска добился результата. Инга Калинина, шатенка, двадцати восьми лет, без определенных занятий, а вернее, с весьма определенными, попала в поле зрения МУРа. С этого момента расследование вышло на качественно новый, очень важный этап.

Следующее правило Егорова: о подозреваемом должно быть известно максимум, а для этого у следователя в деле, которым он занимается, не должно быть ни одного, места, где бы он «плавал», ни одной неясности, ни одного не прочитанного своими глазами документа.

…О требовательности заместителя начальника МУРа Анатолия Николаевича Егорова, о его жесткости, его неумолимых разносах ходят легенды. Примиряет только то, что все знают: так же требователен и жёсток он к себе. Главный способ обучения сотрудников у него — личный пример.

Начальник отдела МУРа Виктор Николаевич Федоров рассказывал мне, как однажды вечером они с Егоровым приехали в отделение милиции, где велась работа по недавно совершенному преступлению. (Тут в скобках надо заметить, что Егоров вообще считает, что основная «страда» начинается у него после семи вечера — конца рабочего дня. «Когда-нибудь отоспимся…» — его любимое присловье.) Встретил их там зам. начальника отделения по уголовному розыску, молодой, только недавно назначенный.

Егоров по своему обыкновению попросил вместо устного доклада все документы по делу: рапорты, объяснения, протоколы допросов. Стал внимательно читать, по ходу задавая вопросы. А это что? А вот тут как понять?

Сначала зам. начальника отвечал бойко, потом стал запинаться, потом и вовсе «поплыл». Егоров медленно свирепел. А потом произошло вот что. В одном показании мелькнул намек на то, что преступники предыдущую ночь провели где-то в районе трех вокзалов.

— Комсомольскую площадь как отработали? — спросил Егоров.

— Да это ж не мой район! — удивился зам. начальника. — К тому же там сам черт ногу сломит!

Егоров встал. Выражение его лица предвещало мало хорошего.

— Собирайся. Поедем на три вокзала.

На площади они разделились. Один взял себе Ленинградский, второй — Казанский, третий — Ярославский.

— Через час встречаемся у отделения милиции, — сказал Егоров.

На языке криминалистики это называется «личный сыск». Федоров задержал двух мошенников, в сговоре с таксистом поджидавших незадачливого клиента. Егоров привел карманного воришку, зам. начальника — ночного торговца спиртным. Они работали до утра: допрашивали, беседовали, изучали обстановку. А к рассвету появилась первая зацепка, ведущая к преступлению, с которого все началось.

Когда снова вышли на площадь, из метро показались уже первые пассажиры.

— Вот так, — сказал Егоров. И добавил: — Когда-нибудь отоспимся…

К тому времени, когда решили наконец задержать Ингу Калинину, о ней было известно многое. Занимается спекуляцией дефицитных товаров, имеет массу знакомых в различных магазинах, образ жизни ведет не монашеский, в связях неразборчива. Но как среди ее разнообразных приятелей определить того, кто вместе с ней совершил тягчайшее преступление? (А о том, что она совершила его не одна, говорил способ убийства.)

Идея, кажется, принадлежала Егорову. Калинину задержали (благо поводов хватало и без убийства), демонстративно дав убедиться соседям, что делают это не кто-нибудь, а именно сотрудники уголовного розыска. Потом начали по одному вызывать на Петровку ее приятельниц из магазинов, предлагая дать показания по поводу спекулянтских занятий Калининой. Егоров рассчитал правильно: только дураку не ясно, что МУР спекуляцией заниматься не будет — передаст дело в УБХСС, а преступник, судя по тому, как он организовал это дело, совсем не дурак. Но такова звериная психология того, кто совершил преступление и скрывается от закона, что он просто не может удержаться и не выяснить: о чем расспрашивают в МУРе приятельниц Инги? Дальнейшее было делом техники: всех, кого вызывали на Петровку, под разными предлогами посещал и расспрашивал Игорь Иванович Зайцев, сорокадвухлетний врач-стоматолог…

Старый, умудренный опытом сотрудник уголовного розыска, ловивший бандитов, кажется, еще до войны, как-то сказал мне:

— В нашем деле погоня и перестрелка — брак в работе…

Зайцева взяли тихо, опомнился он в машине уже в наручниках. Тут, как водится, можно было бы рассказать о том, как эти люди дошли до жизни такой, как им, привыкшим к легким денежкам, захотелось еще более легких. Но сегодня мы говорим не о преступниках. О заместителе начальника МУРа Анатолии Николаевиче Егорове. И поэтому мне хочется привести напоследок один разговор:

— Зайцев, что вы делали в ночь с одиннадцатого на двенадцатое сентября?

— Не помню. Спал дома, наверное.

— Подпишите, пожалуйста, вот здесь.

— Что это? Зачем?

— Всего лишь ваш ответ на мой вопрос.

— А… Бога ради.

— Теперь скажите, почему утром двенадцатого вы неожиданно вылетели в Сочи?

— Почему неожиданно? У меня очередной отпуск.

— Подпишите. Так, хорошо. Теперь посмотрите сюда. Это ваша телеграмма на работу с просьбой предоставить вам отпуск за свой счет? Отправлена из города Сочи двенадцатого числа.

— Не моя!

— Подпишите. Вот бланк, изъятый нами в почтовом отделении. Это ваша рука?

— Моя…

— Вы знакомы с Ингой Калининой?

— Нет.

— Вот здесь подпишите. Глядите: это корешки авиабилетов. В Сочи вы летели, сидя в соседних креслах.

— Мало ли кто со мной летел…

— Тут, пожалуйста. А в гостинице вы жили в соседних номерах. И не надо говорить: мало ли кто со мной рядом жил. Вас видели вместе с ресторане, в баре, на пляже.

— Познакомились в самолете…

— Подпишите. И она сразу доверила вам сдать свое пальто стоимостью восемьсот рублей в комиссионный магазин на ваш паспорт? Эх, Зайцев, жадность вас сгубила!..

Восемь часов с небольшими перерывами длился этот разговор. Восемь часов боролись двое — зам. начальника МУРа и преступник. И победить должен был тот, у кого крепче логика, сильнее аргументы, кто к этому разговору лучше готов.

А Егоров подготовился хорошо. Даже версия о том, что преступники постараются избавиться от пальто-улики, но могут пожадничать, подтвердилась при проверке комиссионных в Сочи. Десятки свидетельских показаний, документов, вещественных доказательств имел он в своем арсенале перед началом допроса. Но, может быть, самым главным была для Зайцева спокойная уверенность Егорова, что он, преступник, никуда от разоблачения и наказания уйти не сможет. И кончился допрос так, как и должен был кончиться:

— Хватит. Не могу больше… Дайте бумагу, буду писать…

Инга Калинина сдалась днем раньше, увидев изъятое из магазина пальто.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Высокий человек в спортивном костюме и черный лохматый пес бегут по дорожке через лес. Кабинетный служащий принимает свою дозу физической нагрузки. Он бежит сосредоточенно, с полной серьезностью отдаваясь делу. Так, как он привык отдаваться всему, за что берется: не жалея сил, себя не щадя.

Михаил Степичев

ЖИЗНЬ ИЗБРАЛА НАС

«Говорят: люди выбирают профессию. Ну а если требует долг? Тогда и жизнь выбирает нас…» Сержант Сергей Никулин — рослый, подтянутый, русоволосый парень, — неторопливо шагая по платформе метро, где он нес вахту, вспоминал беседу замполита отделения милиции Ворончихина. Слова капитана всегда как-то ложились близко к сердцу, заставляли задумываться. Запомнился и этот недавний разговор о долге милиционера перед народом.

Служба в милиции часто связана с риском, трудностями. Вахты здесь боевые, когда сотрудники сталкиваются лицом к лицу с преступниками, бывает, что и пули свистят у их виска. Но если требует долг, жизнь избирает тебя — что может остановить патриота? Ведь так было и с Сергеем. По своему убеждению он пришел в милицейский строй.

Как это произошло?

Острым, внимательным взором проводив поток пассажиров, Никулин перешел на другую сторону. Впереди засветились яркие огоньки очередного поезда… Пока подходил состав, вспомнил, что профессию эту он избрал еще тогда, когда, окончив ПТУ, работал слесарем. По правде сказать, органически не терпел нарушителей порядка, хулиганов, дебоширов. Иногда яростно вступал с ними в схватку, да ведь один что сделаешь? Поэтому стал помогать дружинникам, вместе с милиционерами они несли службу. Ребята в отделении были дружные, надежные, не давали спуску тем, кто своими бандитскими замашками мешал людям спокойно жить.

После службы в армии опять потянуло к стражам порядка. Товарищам-комсомольцам высказал свое желание. И вскоре его пригласили в отделение милиции, где встретил старых знакомых. По-отцовски строго и заботливо всматриваясь в Сергея, начальник отделения сказал:

— Коллектив рекомендует вас, Сергей Васильевич, на работу в милицию. Как вы смотрите?

Всей своей жизнью, духовной зрелостью Никулин уже был подготовлен к принятию решения, которого требовало общее дело. И он спокойно, с достоинством ответил:

— Если надо — готов.

— Но вы принимаете на свои плечи большую ответственность.

— И об этом подумал…

— Это хорошо.

Придя в ряды органов внутренних дел, Никулин стал старательно постигать новое дело, готовил себя защищать интересы государства, каждого его гражданина. Постоянно помнил слова начальника отделения, что милиционер — человек государственный, по его действиям люди судят о местных органах власти, в нем видят своего защитника.

Как-то в Ленинской комнате Сергей прочитал в одном из первых приказов о милиции слова, которые запали в душу:

«Все, что добыто в Октябре… жизнями многих тысяч лучших сынов России… отдается под охрану тебе, красный милиционер!»

А потом у кремлевской стены увидел место, где похоронены первые московские милиционеры Егор Швырков и Семен Пекалов, геройски погибшие в схватке с бандитами в 1918 году. Таким красным солдатам правопорядка и говорил Дзержинский: жизнь избрала нас для защиты дела революции…

Его сразу приметили. Серьезный, собранный, Никулин не терял зря ни минуты, каждую отдавал делу, ревностно постигал милицейское мастерство. А оно — не простое, сродни, пожалуй, и зоркому часовому-пограничнику, и терпеливому учителю, и справедливому судье, вместе взятым. Представление о милиционере связывается с честью, справедливостью, законностью, бдительностью, культурностью. Строг и требователен командир Сергея лейтенант А. Галахов, но за три года не сделал ни одного замечания молодому бойцу милиции. А подводя итоги года, назвал его лучшим сотрудником подразделения.

Полюбили новичка и комсомольцы. За дружескую помощь, ясную, активную жизненную позицию, верность слову. По-армейски прямо и остро выступал он на комсомольских собраниях против недостатков и первым брался за их устранение. Сергея избрали членом бюро ВЛКСМ. Особенно обострилось чувство ответственности при выполнении обязанностей по охране общественного порядка, безопасности пассажиров в метрополитене. Нелегкая тут вахта — ведь по подземной артерии столицы ежедневно движутся миллионы людей… Чувствуя это, сюда чаще заходят командиры и политработники, помогают постовым, особенно молодым.

Еще издали Сергей всегда узнает майора Мельниченко — рослого, худощавого, с добрым, участливым взглядом голубых глаз. Всякий раз Никулин радуется его приходу. Внимательный, вежливый, чуткий, начальник политчасти неторопливо пройдет с постовым по участку, расспросит о жизни, настроении, как дела дома. А главное, покажет, как «читать» обстановку на участке, особенно в часы пик, быстро разбираться в сложившейся ситуации, устанавливать контакт с людьми: кому-то помочь, дать совет, а кого-то и призвать к порядку… Уходя, непременно узнает, читал ли такую-то книгу, смотрел ли новый фильм. Иногда и расскажет содержание прочитанного, посоветует заглянуть в библиотеку. А однажды спросил:

— Понравилась кинокартина «Приступить к ликвидации»? Как, не смотрел?

— Туго со временем. Квартиру привожу в порядок, — признался сержант.

— Непременно посмотрите, нашего брата показывают…

Неожиданно нить размышлений оборвалась. Из вагонов хлынул поток пассажиров. Никулин заметил человека, который, нервно озираясь, шел к выходу из метро. Невысокий, коренастый, с бегающим взглядом. По приметам он был похож на правонарушителя, которого разыскивала милиция. Увидев милиционера, человек быстро перешел на другую сторону перрона, стараясь незаметно, за колоннами, проскользнуть к эскалатору. Что-то его заставляет это делать. Значит, тот самый бандит. Еще секунда — и лестница унесет его вверх, а там он смешается с толпой. Никулин стремительно подошел к подозрительному мужчине и, козырнув, сказал:

— Предъявите документы!

— Нету, — раздался хриплый голос.

— Придется пройти в комнату милиции.

Бросив дерзкий взгляд, незнакомец сунул постовому какие-то потрепанные листки. И когда Никулин, разглядывая их, вступил на эскалатор, задержанный резко повернулся и бросился бежать вниз. Сергей в три прыжка догнал его, взял за локоть:

— Без глупостей.

Сержант попросил незнакомца отойти в сторону, и они снова стали подниматься вверх. И тут Никулин совсем неожиданно получил молниеносный удар в шею стальным стержнем. Несмотря на острую боль, Сергей мгновенно, отработанным приемом заломил руку преступника и выхватил из нее стержень. Бандит толкнул милиционера, пытаясь уйти, но сержант железной хваткой удержал его. С помощью подоспевших граждан задержанного доставили в комнату милиции. Это длилось всего пятнадцать минут. Пятнадцать минут самоотверженности. Из раны Никулина струйкой сочилась кровь, кружилась голова, тошнило, но он, превозмогая все, рассказал коллегам о случившемся. Когда в комнате появился командир, сержант с трудом привстал, приложил руку к козырьку:

— Разрешите доложить…

И упал, потеряв сознание. Вскоре его увезла «скорая помощь», в клинике сделали операцию.

Состояние героя-милиционера беспокоило товарищей по работе, работников политотдела, Главного управления внутренних дел Мосгорисполкома. Вскоре замполит подразделения Леонтий Вячеславович Славиковский доложил, что операция прошла успешно. «Были у него?» — спрашивали из политотдела. «Да, был с товарищами. Держится Никулин молодцом. Но есть проблема». — «Какая?» Замполит на какое-то время замолчал. «Да понимаете… жена Никулина готовится рожать». — «Сделайте все возможное, чтобы не волновалась. Успокойте ее, узнайте, нет ли каких просьб. Позаботьтесь обо всем».

Вернувшись из отпуска, майор Мельниченко навестил Сергея Никулина. Тепло, по-отцовски пожал ему руку и, пытливо смотря в глаза, заботливо спросил:

— Как самочувствие-то?

— Боевое, — ответил сержант.

— Побаливает? — спросил Александр Васильевич. — Хирург говорит, что, мол, Никулину повезло. Удар пришелся в сантиметре от сонной артерии, от верной смерти…

— Заживет и крепче будет, — пошутил Никулин. — На работу пора выходить. Ребятам вот добавил хлопот: людей не хватает, а я вроде прохлаждаюсь. Хочется еще лучше нести службу, а случай этот — урок. Спрашивают: не разочаровался ли в работе? Нет и нет. Навсегда я свою судьбу связал с органами внутренних дел.

— Не спешите пока с работой. Вот встретитесь с молодежью нашего управления — хотят послушать вас, а потом сходите в отпуск. Надо поднабраться сил, да и сын, наверное, скучает по папе.

— Сын растет…

«Крепкий, надежный парень, — подумал Мельниченко, попрощавшись с сержантом. — Сказывается школа милицейская…» Его несказанно обрадовало, что Сергей Никулин выстоял, что его не сломило тяжелое испытание, а, наоборот, укрепило волю, верность избранному пути. Чувствовалось, что молодая поросль все активнее, в полную силу берется за милицейское дело. Да, такие выстоят в любой схватке. Идейную закалку, верность долгу, высокую ответственность, культуру в работе и стараются воспитать у личного состава политработники, коммунисты подразделения…

…То были нелегкие, но незабываемые дни для Александра Васильевича Мельниченко. В системе МВД в конце 1983 года создавались политорганы, и они с ходу приступали к делу — организации и руководству партийно-политической и идейно-воспитательной работой среди сотрудников милиции. Мельниченко был назначен начальником политчасти Управления внутренних дел по охране Московского метрополитена. Доверие большое. Как его лучше оправдать? На беседе в горкоме партии спросил:

— С чего начинать?

Ответ был предельно ясный, но и многозначный:

— С людей. Видеть каждого человека и работать с ним, чтобы выполнить наказ партии — поднять работу милиции на уровень требований времени.

«Видеть каждого человека и работать с ним» — об этом и говорили политработники в первый вечер после создания политчасти. Беседа была непринужденная, откровенная, от души. Уясняли лучше задачу, вспоминали свой опыт, знакомились друг с другом. Партийный девиз воспринимался каждым всем сердцем, рождал планы, определял стиль работы. Такие большие задачи решить могут, только всесторонне подготовленные и преданные делу, высокоактивные и безупречные в политико-моральном отношении люди. «Все ли такие сегодня?» — ставил вопрос начальник. Нет. Отдельные сотрудники работали вполсилы, перестали реагировать на недостатки. О некоторых так прямо говорили: «Не в тот ряд встали». И с ними надо было расстаться.

Укрепляли кадры управления и отделений. В ряды милиции приходили посланцы трудовых коллективов. Люди политически и нравственно зрелые, честные и трудолюбивые, но профессионально мало подготовленные, не знающие тонкостей службы. Какой же вывод? Надо идти к людям, просто, доходчиво беседовать с ними о специфике работы в милиции, культуре службы, строжайшем соблюдении законности, помогать овладевать искусством оперативно-служебной деятельности. Убеждением, раскрытием опыта настраивать сотрудников на более эффективную охрану общественного порядка, на бескомпромиссную борьбу с преступностью. Чутко прислушиваться к мнениям сотрудников. Помогать в бытовых, житейских делах. И тут работы было немало.

— Хочу еще добавить, — заметил начальник политчасти, — не надо хвататься за все сразу, за тысячи дел. Не вытянем, да и неправильно это. Следует определить главные звенья и нацеливать на них активность коммунистов, силу партийного влияния… Отразим это в планах, да и будем иметь в виду в практике работы. Так и определится стиль наш…

В тот вечер Александр Васильевич шел домой пешком. Крепчал мороз, декабрьская поземка слепила глаза, била по ногам, но Мельниченко не замечал этого. Одна мысль обгоняла другую. Возникали нелегкие вопросы — на помощь приходил опыт: за шестнадцать лет в милиции он многому научился, изведал и тревоги и трудности. Но, правда, ни разу не пожалел, что ступил на эту стезю, стал профессионалом.

Любил Александр и свою рабочую профессию, полученную в юности. Слесаря-трубоукладчика. Правда, приходилось часто работать под землей, в глубоких траншеях, но зато когда выходил оттуда, то мир казался еще краше и удивительнее. Помнит, как мастер, человек бывалый, строгого характера, с юмором, в минуты отдыха полушутя спрашивал:

— Саша, почему пошел в подземники? Разве на земле места мало? Или здесь длиннее рубль дают?

Бригада ухмылялась, а Александр силился ответить, что ведь они подают людям воду, газ, свет, тепло. Стало быть, облегчают их жизнь…

Но мастер, неудовлетворенный, махнул рукавицей и определил «соль» профессии трубоукладчиков двумя словами: «Мы — Прометеи. Понимаешь?» Кто-то восторженно восклицал: «Вот это да!» Кто-то многозначительно умолкал, размышляя: «Кто же это такой, Прометей?» Александр был парень настойчивый, любознательный, он вечером направился в библиотеку и раскопал там все, что говорилось о Прометее, принесшем людям огонь. Да, если мы — Прометеи, то, значит, люди, очень нужные всем — без огня-то как проживешь? Мастер любил Александра и через пару дней ласково заговорил с ним: «Не обиделся? Я это сказал, чтобы ты сам в книгах покопался и поглубже усвоил, что такое наше ремесло. А о Прометее мне рассказала дочь-студентка».

И, вернувшись из армии, Мельниченко снова пошел работать по своей профессии. Ребята встретили его тепло, чувствовалось, что очень обрадовались. Вскоре его, человека с армейской закалкой, рекомендовали в народную дружину. Старательно нес Александр службу порядка, и вскоре ему предложили поработать в милиции. Согласился.

Армейская-то служба во многом помогла. Научила выдержке, зоркости, товарищеской спайке, соблюдению дисциплины. Не забыть Александру ночных прыжков. Оторвавшись от самолета, словно проваливаешься в бездну: где-то там земля? И вот один раз не рассчитал, упал на снежный бугор, а там — яма. И подвернул ногу. Боль страшная, ну, думал, сломал кость. Но молчал, лежал, закусив губы. Товарищи почувствовали: с ним происходит что-то неладное, подбежали, помогли отстегнуть замки, потом посадили в машину. Ночь промучился, а утром вышел на занятия, словно ничего и не было…

Об этом и других случаях из армейской жизни не раз рассказывал Александр Мельниченко друзьям-постовым. Когда Мельниченко стал коммунистом, партбюро поручало ему проводить беседы о чести и верности долгу, о любви к Родине, о событиях в стране и за рубежом… Товарищам правились доходчивые, бесхитростные, но поучительные беседы, и вскоре ему постоянно поручили быть агитатором, а потом и политинформатором.

Мельниченко прошел, кажется, все ступени служебной лестницы. Работал он с удовольствием. Его любили и начальство и подчиненные. Мельниченко быстро продвигался по службе. И все время, не отрываясь от службы, Александр Васильевич учился заочно — в школе милиции, в Академии МВД, на курсах. Девять лет. Бессонные ночи на службе и за учебниками. Трудно? Да. Но это закаляло характер, расширяло политический, культурный, профессиональный кругозор, помогало глубже постигать характеры, быстрее находить истину в трудном сплетении событий, верный подход к людям.

…Утром на второй день работы начальник политчасти попросил узнать, где в тот день будут партийные собрания. Пригласив работников, задал вопрос: «Чем сегодня займемся?» Товарищи отвечали неторопливо, раздумчиво:

— План разрабатывается, а пока надо бы побывать в парторганизациях…

— Принять участие в собраниях коммунистов.

— Поговорить с партийцами… Посмотреть, как ведутся занятия по марксистско-ленинской подготовке.

Мельниченко прошелся по комнате, сел за стол и улыбнулся: мысль работников билась в одном направлении — донести заряд активности до каждого члена партии. Как это сделать? Усиливать роль партийных организаций. Вот оно, ключевое звено. Мельниченко пошел на партийное собрание подразделения. Но до начала его побывал на постах, поговорил с коммунистами. И вот сейчас сидел, внимательно слушая выступающих. Но почему все выступления так похожи на сообщения о достигнутом, во всех — перечисления процентов и фамилий. А проблемы? Критика недостатков? Спросил секретаря партбюро: «Так всегда или только сегодня?» Тот ответил: «Да, активность не особенно высокая. Много новичков, еще не освоились». Это — не оправдание».

Попросил слово. В комнате наступила тишина. Мельниченко начал просто, без дальних предисловий:

— Да, работа идет. Но разве мы на собрание пришли для взаимных похвал. Критика звучит робко. Почему? Нет недостатков? Они есть. Об этом мне сегодня рассказывали. И прежде всего в оперативно-служебной деятельности… Почему не полностью раскрываются преступления? Оперативно не реагируют на заявления граждан, не действуют по горячим следам? И нарушения дисциплины есть. Непорядок, что отчеты коммунистов слушаются редко…

После этого выступления стали критичнее, но собрание уже подходило к концу. Мельниченко не успокоился на этом, через, месяц снова появился на собрании. Картина была иная — организация обретала нужную партийную принципиальность и боевитость…

На вечерних совещаниях в политчасти обобщался передовой опыт, обсуждалось положение в подразделениях и, исходя из этого, ставились задачи. Непременно шла речь об индивидуальной работе, особенно с теми сотрудниками, которые что-то не понимают, на чем-то споткнулись, пасуют перед трудностями. Туда, где было особенно трудно, начальник политчасти посылал старшего лейтенанта Владимира Жирнякова. Молод, активен, общителен, лейтенант-политработник умеет быстро найти ключик к каждому. А ведь когда он пришел в отделение милиции, с ним пришлось поработать Александру Васильевичу. Жирняков закончил юридический институт и думал, что процитирует он в беседе положение из учебника или сборника кодексов и сразу это будет применяться в деле. Не надо, мол, особых разъяснений. Служба в милиции — не дискуссионный клуб. Но на практике так не получалось. Жирняков не раз жаловался на это своему наставнику — Мельниченко. И старший товарищ заботливо, чутко выслушав старшего лейтенанта, замечал:

— Владимир Алексеевич, чудес на свете не бывает. Что необходимо? Положение, идея должны войти в сознание человека, чтобы он понял, как их применять, что они дают. А уж тогда и отдача будет.

— Этот путь длинный…

— Зато верный.

Такие уроки помогали Жирнякову быстрее делать правильные выводы, овладевать искусством воспитания людей. И буквально на глазах преображался офицер. А сейчас он — любимый наставник, умелый воспитатель новичков. Каждому ли наставнику доверит молодой сотрудник свои мысли, чувства, сомнения? Нет, пожалуй. Жирнякову доверяют все, и этому он научился у своего старшего товарища — майора Мельниченко, с которым проработал бок о бок несколько лет. Своим трудом и знаниями он завоевал доверие сотрудников.

В начале службы не ладилось дело у постового Николая Еремина. Не раз о нем заходила речь. Видел и Жирняков, что у парня настроение неважное. Как ему помочь? Подойти и спросить: в чем дело? Наверное, это не даст нужного результата. За шесть лет службы старший лейтенант понял, что искусство общения очень важно для успеха в деятельности политработника. Надо уметь найти тропинку к уму и чувствам человека, как говорится, не по службе, а от сердца, желания помочь. Видимо, это и помогло ему найти общий язык с Николаем Ереминым. Как-то встретились они на стадионе, где проходили спортивные соревнования динамовцев. Вместе пошли домой. Разговорились. В беседе Еремин мимоходом проронил:

— Не идет служба. Придется искать другое место.

— Что такое?

— Да одно замечание за другим. Вот на метро «Белорусская» работал увлеченно, а тут не ладится…

— Отступать не годится, Николай. Ну а что касается службы, то на каждой станции есть свои особенности. Надо их понять. Давайте я подъеду к вам во время дежурства, поработаем вместе…

— Буду ждать.

Еще долго шла беседа. Жирняков увлеченно говорил о важности службы, которую они несут, ценности опыта ветеранов. На другой день приехал к Еремину и пробыл у него несколько часов. Потом в свободный час собрал постовых и повел речь о том, какими они должны быть. Разговор увлек всех. Политработник почувствовал, что Еремин — парень способный, но ему надо побольше общаться с ветеранами, увереннее действовать, старательнее овладевать всеми тонкостями милицейской работы. И дело пойдет.

Конечно, Еремин остался в милиции. Они еще не раз встречались с Жирняковым, занимались вместе в библиотеке, ходили в спортивный зал, в кино. И результаты радуют: ныне Еремин и другие подопечные политработника Жирнякова — передовики в подразделении, некоторые готовятся поступить в школы милиции. Молод еще Жирняков, но его уже уважительно зовут наставник. Он многим подшефным передал свой багаж опыта и знаний. Что обеспечило успех? Думается, ответ можно выразить одной фразой: благородный порыв души и чувств, стремление укрепить нравственные качества своих товарищей, призванных образцово выполнять ответственный служебный долг.

«Школа майора Савина» — эти слова не раз слышал Мельниченко. С восхищением о ней отзывались работники, побывавшие на участке Владимира Ивановича Савина. Один из офицеров милиции рассказывал коллегам о поездке:

«— «Хозяйство» Савина, — притормаживая, напомнил водитель. — Вы просили…

— Да, остановитесь.

Мы прошли по омытой до зеркального блеска мостовой. Зашли в аккуратно убранный двор и тут увидели шедшего навстречу скорым шагом подтянутого, стройного, с добрым, внимательным взглядом майора милиции. Дело было ранним утром.

— Савин, — представился майор.

— Откуда вы узнали о нашем приезде?

— На своей земле должен все знать, — отшутился Савин. — Как дела? Да вот прохода нет от коллег, каждый день — экскурсии. Со всех концов Москвы едут.

— Сам виноват, — заметили в тон ему. — А что едут изучать опыт — это ведь неплохо.

— Конечно. Хотите посмотреть наш микрорайон? Пожалуйста.

И он повел нас улицами и переулками, чувствуется, давно знакомыми ему. Встречные приветливо здоровались. Два часа для меня были увлекательным и весьма полезным занятием…»

Да, живой опыт — лучшая школа обучения, и начальник политчасти Мельниченко собирался побывать там, в Октябрьском районе. Но политотдел и Главное управление внутренних дел Мосгорисполкома решили провести семинар по изучению опыта Савина. Время требовало этого: нужно было поднимать роль участковых, приблизить их к людям, укрепить связи с дружинниками.

Послушать коммуниста В. И. Савина пришли руководители главка, управлений, начальники политчастей. Были и участковые. Владимир Иванович, как всегда, рассказывал обстоятельно, четко о перестройке работы. Раньше то в отделении милиции, то на пункте охраны порядка его и таких же коллег «держали» заседания и бумаги. Теперь все время инспектор находится на своем рабочем месте — участке.

В каждом слове его — ценные крупицы опыта. Три десятилетия Савин стоял на посту, за отвагу и искусство в милицейском деле награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени, медалями. Самое главное — за год ни один из 13 800 жителей участка не был привлечен к уголовной ответственности. Показатель? Да, основной. В нем ряд слагаемых, но, пожалуй, один из важных — повседневный труд участкового Савина, его глубокое чувство партийности, любви к людям, забота о их благополучии.

«У участкового двести функций», — шутят коллеги. Может быть… Савин видит главное: каждого человека. «Я установил для себя, — рассказывает он, — твердый порядок: ежедневно обходить весь участок, посещать три-четыре квартиры, беседовать с жителями. Доверительно, без спешки. О чем? О порядке в доме, во дворе, поведении отдельных граждан». У жителей крепнет чувство хозяев микрорайона.

Мельниченко всесторонне проанализировал практику работы Савина. Конечно, инспектора у них выполняют ряд функций иного характера. Но подход, стиль — те же. Внимание к человеку, забота о нем, личный пример во всем, ни малейших отклонений от уставных требований службы, законности. На этом учатся и рядовые милиционеры. Сначала в малом, а потом и в большом, главном. И растут, совершенствуются, идут наравне с наставником. Обо всем этом и шла речь на встрече с инспекторами, сотрудниками управления, звучал призыв показать пример савинской работы…

Вечер встречи поколений стал памятным, и к нему солдаты правопорядка готовились особенно тщательно. К молодежи пришли ветераны милиции, грудь которых украшают боевые ордена и медали, врученные за несгибаемое мужество и героизм. Молодые с восхищением слушали их, стараясь сердцем прикоснуться к подвигам ветеранов, сверить свои дела и поступки с их жизнью. Майор Мельниченко с волнением наблюдал за этой знаменательной встречей, чутко слушал волнующие слова двух поколений милиционеров. Когда расходились, он услышал слова: «Такую встречу долго не забудешь».

Обсуждая итоги подобных мероприятий, прошедших в отделениях милиции, работники политчасти и члены парткома пришли к выводу: проводить регулярно встречи «Герои среди нас», нацеливая их на воспитание у молодежи мужества и верности своей Родине, высокой идейности, боевых революционных качеств. В эту работу активно включился совет ветеранов.

Приглашали воспитанников московской милиции, Героев Советского Союза, ветеранов войны и труда.

— Надо с молодыми побеседовать, — соглашались они. — Сами помним, когда начинали службу, то восторженно ловили каждое слово людей долга и отваги, которые, встретившись лицом к лицу с преступниками, побеждали их.

Ленинские комнаты, в которых обычно проходили встречи, заполнялись до отказа. Перед ними был такой же, как они, человек в милицейской форме, веселый, простой, остроумный, а вот поднялся на подвиг, о котором узнала вся страна.

«Подвиг длился всего три минуты, — этими словами начали рассказ офицеры, побывавшие в Академии МВД, где служит Александр Попрядухин. — А готовился он к нему всю жизнь. Преступники были окружены в самолете, который они хотели угнать с аэродрома. Надо было их взять. И взять так, чтобы не пострадали находившиеся в салоне пассажиры.

Скрытно, слившись с землей, подтянулась группа захвата к самолету. Над головой свистели пули, но они не задевали ловких, находчивых бойцов, готовившихся к штурму. Жизнь людей в опасности. Стремление спасти их давало необыкновенную силу и смелость. Александр ближе всех был к входной двери и ждал мгновения, когда она чуть-чуть приоткроется. Долгими казались эти минуты. И когда немного приоткрылась дверь, Александр Попрядухин стрелой ринулся вперед, приняв огонь на себя. Он шел первым. Так требовал долг коммуниста. Пули прошли мимо. Следом за Попрядухиным в дверь вихрем влетели его товарищи, и преступники мгновенно были обезоружены».

Подвиг героя глубоко затронул сердца молодых бойцов, вступивших в ряды стражей порядка и законности.

Как-то по рекомендации коллектива одного из предприятий в управление прибыл высокий широкоплечий парень в армейской форме. На его гимнастерке был орден Красной Звезды.

— Сержант Самылкин, — отчеканил он.

— Рады пополнению, — говорили товарищи, тепло встречая воина, служившего в составе ограниченного контингента наших войск в Афганистане. Майор Мельниченко обстоятельно поговорил с ним, помог решить некоторые бытовые вопросы.

— Готов завтра на дежурство, — сказал на прощанье сержант.

Самылкина назначили командиром подразделения, и оно вскоре стало передовым, а сам командир задержал опасного преступника. Политработники стали приглашать для встреч воинов-героев, несших службу на афганской земле. Стройные, подтянутые, с боевыми орденами и медалями, они вызывают чувство гордости. Все они, придя из армии, теперь служат в милиции, показывая образец выполнения долга солдатами правопорядка.

Живое слово ветеранов о мужественных советских солдатах и офицерах, участниках Великой Отечественной войны, воспоминания о действиях краснознаменной московской милиции в военные годы глубоко волнуют молодежь. Работники политчасти вместе с комитетом комсомола к таким встречам готовят документальные материалы, фотомонтажи, выставки произведений самодеятельных художников. Библиотека, которая весьма популярна в милицейском городке, подбирает интересные книги, проводит читательские конференции. Рядом с героями-милиционерами первых лет революции, Великой Отечественной войны на занятиях в беседах раскрываются подвиги сотрудников милиции сегодняшних дней, такие, как кавалера ордена Красной Звезды милиционера Г. Щукина, С. Никулина, пролившего кровь в солнечный день осени 1984 года. Прав был поэт, написавший о милиции:

Просто будни у них —

грозовые.

В час, когда не слышна

война,

Получают они

ордена

И ранения пулевые…

В трудные дни войны, когда враг подходил к столице, милиция дружно встала против гитлеровских войск. Ее воспитанники шли разведчиками в тыл врага, в партизанские отряды. Навечно зачислен в список личного состава 66-го отделения старшина Герой Советского Союза Иван Кирик. В рукопашной схватке он спас командира роты, прикрыв его своей грудью. Сегодня с волнением несут службу милиционеры возле памятника Пушкину, на посту, носящем имя Героя Советского Союза Дмитрия Шурпенко. В Ленинских комнатах новички подолгу стоят перед картиной, на которой изображен сотрудник МУРа Михаил Немцов, поражающий противотанковой гранатой гитлеровцев. Он сражался до последнего патрона. Когда к партизану бросились разъяренные враги, он взорвал гранату — погиб сам, но и сразил десятки фашистов…

Славные традиции живут и крепнут. Взгляд сотрудников милиции устремлен вперед. Идет борьба за повышение культуры в службе, соблюдение законности, совершенствование оперативности. Ее возглавляют коммунисты и комсомольцы. Работа становится все более предметной, теснее увязывается с задачами дня.

Работники политчасти усилили внимание к уголовному розыску, мобилизовали его сотрудников на повышение эффективности действий, способствующих раскрытию преступлений. Этот вопрос обсуждался на заседании парткома. Говорили остро о том, что всегда надо знать истинную картину, не бояться, что «лишняя цифра» испортит отчетность.

Руководству управления и политчасти немало пришлось поработать по перестройке службы БХСС. С некоторыми работниками пришлось расстаться. Политработники, все коммунисты помогли новым работникам быстрее найти свое место в строю. В целом же обостряется чувство боевитости, нетерпимости к расхитителям социалистической собственности. Не только выявляются жулики, но и ведется работа среди тех, кто вовремя не схватил за руку расхитителей. Пример тут показывают политотдельцы. Так было после операции, проведенной группой офицера-коммуниста Верзилина.

Двое работников плодоовощной базы задумали сбыть тонну лимонов на сторону. Вместо картофеля погрузили лимоны. В воротах их машину с «левой» продукцией без задержки пропустили. На другой день преступная группа была задержана работниками службы БХСС.

— Ну а дальше что? — спросили в политотделе.

— Идет следствие, будут судить.

— Этого мало. Вы не задумывались, сколько людей знали или подозревали об афере? Почему они не сигнализировали? Где их совесть? Пусть коммунисты базы и магазина, наши сотрудники поговорят с этими людьми. Бдительности, ответственности за народное добро надо учить на примерах.

Понурив голову, слушали работники торговли сообщение о случившемся. Кое-кто сказал, что ничего не знал, другие же каялись в своей беспечности, говорили: «Это будет нам уроком…»

Поздно заканчивается рабочий день у политработников. Кажется, днем зря не тратят ни одной минуты, но дело требует еще большего. Часто приходится бывать в общежитиях. Там живет в основном молодежь, и политработникам в свободное время можно поговорить с товарищами, помочь в организации встреч с подшефными коллективами, артистами, писателями, художниками. Да и на месте лучше видишь, какие бытовые вопросы надо неотложно решать. И политработники прихватывают вечерние часы, но им, прошедшим серьезную политическую школу — в свое время работали и у станков, и на главном конвейере автозавода, в органах МВД, в райкомах и горкоме партии, это не в тягость. О какой усталости может идти речь, когда поставленную партией сложную задачу надо решить в кратчайшие сроки! И политсостав, большой отряд коммунистов работают в напряженном темпе.

Многое им дают встречи и беседы в райкомах партии, в политотделе. Рассказывают о своей работе, формировании стиля деятельности, возникающих проблемах. На волнующие вопросы тут же получают ответы, в том числе и на острые, трудные. Идет разговор об усилении связей коммунистов предприятий и милиции, более тесном содружестве с народными дружинниками.

…Обсудив с начальником управления Михаилом Алексеевичем Ерошкиным итоги дня, назревшие задачи на завтра, майор Мельниченко собрался уходить.

— Домой?

— Нет, хочу проехать в метро. Как там наши товарищи на постах?

— Желаю успеха, — пожал руку Михаил Алексеевич.

С добрым настроением поехал майор по городу. В руководстве управления утвердились добрые отношения взаимопонимания, принципиальности. В прошлом политработник, начальник управления хорошо понимает заботы и нужды сотрудников политчасти, внимательно относится к их предложениям, помогает в работе.

Останавливаясь на станциях, Александр Васильевич говорил с постовыми, встретился с замполитом отделения Михаилом Федоровичем Луциком — опытным воспитателем, глубоко знающим службу, интересным пропагандистом. Разговор с ним затянулся, он был взаимно полезным. Завтра Луцик дежурит в общежитии, и сейчас они договорились с ним о неотложных делах.

Было уже поздно. Дома ждут. Жена, наверное, еще не спит, готовится к работе, она пошла по следам мужа, недавно заочно закончила Академию МВД. Не мог, конечно, Мельниченко миновать станцию «Проспект Мира», ведь здесь сегодня несет службу Сергей Никулин.

Как всегда, постовой издали узнал майора, пошел ему навстречу. Дежурство у Никулина шло нормально, рана уже не беспокоила. Провожая, постовой задержался недалеко от эскалатора:

— Товарищ майор, у меня есть вопрос…

— Слушаю.

— Думаю о вступлении в партию. Как вы считаете? Не рано еще?

Мельниченко положил руку на плечо Сергея, глянул в его взволнованные глаза. В них чувствовалась сыновняя верность и надежда.

— Думаю, пора… Первое испытание, вы уже выдержали…

Василий Голышкин

ОДНАЖДЫ И НАВСЕГДА

Страницы жизни капитана милиции, старшего участкового инспектора Ивана ПАРШЕНКОВА

В озере тонул мальчик. Другой мальчик, ехавший по берегу озера на велосипеде, не сразу это понял. Да ему и в голову не могло прийти, что кто-то из его деревенских сверстников, заядлых ныряльщиков и пловцов, может так вот, запросто утонуть в озере. Просто забавляется: то нырнет, то вынырнет, а для вящей убедительности, чтобы напугать его, велосипедиста, пускает в воде-пузыри. Полезешь спасать, а он тебе кукиш под нос: «Обманули дурака на четыре кулака, всем по ириске, дураку очистки». Он крутанул педаль, чтобы катить дальше, но истошный, взахлеб крик заставил его тут же придать педали обратный ход. Велосипед, лишенный движения, взбрыкнул, как конь, и выбросил седока на пожухлую августовскую траву. Седок вскочил и в чем был «ласточкой» с берега сиганул в воду. Подплыл к тонущему, схватил за волосы и выволок на берег. Как он дрожал, спасенный. Как рыскал глазами вокруг, все еще не веря, что жив, жив, жив… Осознав наконец это, он, даже не взглянув на спасителя, вскарабкался на крутой бережок и, качаясь, как тополек на ветру, поплелся в деревню. «С днем рождения», мысленно вдогонку послал ему спаситель, ничуть не обидевшись, что его забыли поблагодарить. Пережить такое… Простительная забывчивость.

Поднял велосипед и уже занес ногу, как вдруг увидел рыжую шляпу, пирожком торчащую в прибрежных кустах. Кто такой? Чья шляпа? Он пригнулся и разглядел мышиное личико молодого человека с усиками. И усики были какие-то мышиные, не усики — ниточки. Удивило личико восковой белизны: чистенькое, безучастное ко всему происходящему, оживлявшееся лишь в тот миг, когда поплавок, который он гипнотизировал мышиными глазками, начинал подавать признаки жизни. Человек был нездешний. Но, здешний, не здешний, не мог же он не видеть или, по крайности, не слышать тонущего. Может, глухой? Спаситель свистнул. Шляпа обернулась. Не глухой. Спаситель вскочил на велосипед и погнал домой, размышляя над тем, что делит людей на храбрецов и трусов? В том, что шляпа трус, он не сомневался. Не спасти тонущего… Но вот почему он такой? Откуда вообще берутся трусы? И что делает одних трусами, а других храбрецами?

С этим вопросом к отцу и обратился, когда тот под вечер пришел домой.

Отец, не старый еще, но усталый до того, что казался старым, был для него мерой всех вещей — ума, честности, трудолюбия, отваги и всех прочих доблестей, какими наделили людей книжки. А книжки мальчик любил без памяти и верил им, как тому же отцу, который, по словам матери, за всю жизнь не сказал слова неправды. Как-то та же мать прочитала ему про репку. Выслушав чтение, мальчик впервые внес в книжку свой корректив:

— Это не про деда книжка. Это про моего папу.

— Как так? — удивилась мать.

— Про папу, — стоял на своем мальчик, — только он не репу вытаскивает, а колхоз.

Мать рассмеялась и согласилась с сыном. Время шло послевоенное, трудное, и отцу, председателю артели, из последних сил приходилось вытаскивать колхоз.

На вопрос сына, что делает одних трусами, а других храбрецами, отец ответил так:

— Сознательность. Она всему эталон. Сознает человек свой долг, он собой пожертвует, а другого спасет. Не сознает — в кусты спрячется, как твоя Шляпа. Ты-то не из таковских? — отец улыбнулся.

Мальчик все равно вспыхнул. А ведь мог и не вспыхивать. Мог просто рассказать отцу о том, как спас утопающего. Но не счел это возможным. Хвастовство в семье не поощрялось. Но и утаить шила в мешке никому еще не удалось.

Утром Родионовка узнала: председательский Ванька утопающего спас. Выдал сам утопающий. Сыну Ивану спасибо за спасенного. Отцу — Николаю Захаровичу Паршенкову — спасибо за сына.

Как-то под вечер в зимнюю пору заржала под окном лошадь.

— Отец! — в семь голосов возвестила семья.

Мать глянула на ходики:

— Рано отцу быть. Должно, из Тамбова кто.

Дверь распахнулась, и в хату нетвердой походкой, скрывая лицо руками, вошел отец. В глазах у детей тревога. Мать изменилась в лице: напоили! Отец сел за стол, отвел руки, и семья ахнула. Все лицо в кровоподтеках.

— Разбился? — взвыла мать.

— Потом, — отмахнулся отец, — промой и перевяжи.

…На него напали внезапно, с двух сторон, из-за сугробов, когда он не спеша погонял конягу. Напали молча и били молча, пряча лица в воротниках овчинных полушубков. Но он, и не видя лиц, знал, кто это: дезертиры и дармоеды, которых он ненавидел наравне с фашистами, битыми им на войне. Он отбивался, как мог. Но не сам себя спас. Его выручил верный коняга. Вдруг понес, напуганный шумом свалки, и разбросал нападавших по снежному полю.

Два сына, два богатыря, и богатыренок младший, выслушав отца, молча встали и шагнули к двери.

— Куда это? — спросил отец. Братья, насупившись, молчали. — Понимаю, — кивнул отец, — за меня мстить. Отбой, мстители! С ними милиция разберется. Тут дело политическое, государственное. Зло живуче. Подобру-поздорову оно не уйдет из жизни. И без милиции нам с вами с ним не сладить.

Так впервые, по-серьезному вошла в жизнь Вани Паршенкова, богатыренка, милиция, которой, если не лукавить, сам Ваня безотчетно боялся. Потом, став милиционером и прослужив в органах правопорядка немалое число лет, он не раз с улыбкой вспомнит об этой своей боязни. Бояться милиции… Да если и есть на свете сила, которой меньше всего следует бояться, то это именно милиция.

Детство ранимо. И всякая боль, пережитая в детстве, зарубка на всю жизнь. Первой такой страшной зарубкой была смерть матери. Умерла главная труженица семьи, и на долю младшего пала большая доля домашних забот. Старшие — братья и сестры — один за другим выходили в люди и покидали родной очаг.

Дом — колхоз — школа. Это на годы стало треугольником его жизни, в котором он и крутился как белка в колесе, всюду успевая и ведя за собой других. Он никогда не добивался лидерства. И не кулаки, а добродушие было его избирателем в вожаки деревенской детворы. Куда он, туда и они. Но в колхозный сад — никогда. Курить? Он как-то попробовал да и попался на глаза крутому на расправу отцу…

— Курнем, — не раз потом предлагали ребята.

Он мрачно отшучивался:

— Не… Ремнем пахнет.

И больше никогда не курил, запомнив отцово:

— Еще курнешь, снова получишь.

Потом, учась в школе милиции, он услышит с кафедры:

— Неотвратимость наказания — важней самого наказания.

Первым сформулировал это отец.

У детства ноги долги. Не успеешь сказать школе «здравствуй», как вскоре говоришь «прощай».

Десятый класс. Выпускной. И большая, большая жизнь впереди, которая, как золотая рыбка, может удовлетворить любое твое желание, скажи только, кем ты хочешь стать, и желание твое непременно исполнится. Кем же хочет быть он, Ваня Паршенков? А хочет он быть военным. Почему? А потому, что во все годы учения не по принуждению, а по характеру с готовностью подчинялся установленному порядку. «Ваня — дисциплина, — шутили одноклассники. И всерьез добавляли: — Таких армия любит».

С тех пор и засело в голове: «Армия…»

С отцом поделился:

— Отслужу срочную, в армии останусь.

— Там видно будет, — остудил сына отец, — подумай лучше, кем в армию пойдешь?

— Самим собой, — сказал Ваня. — Кем же еще?

— Так, ясно, — игнорируя вопрос, сказал отец, — нахлебником значит?

— Я? — Ваня изумлен.

— А кем же еще? — кидал вопросы отец. — Что ты принесешь в армию? Какую такую специальность? Не шофер, не радист, не парашютист. На вот меня, армия, бери и учи. Армия, ясно, научит. А ты ей до призыва помоги.

— Всему не научишься, — приуныл Ваня.

— Всего и не надо, — сказал отец. — Шофером пойдешь. Колхоз обучит.

И Ваня Паршенков как сел за баранку в первый день армейской службы, так и не выпускал ее до самого увольнения в запас.

Армии никто никогда не хулит. Школа жизни. Кто прошел эту школу, тот человек! Армия и Ивану Паршенкову помогла утвердиться в этом высоком на земле звании — человек.

И вот он на гражданке. Кем быть? Вопроса нет, шофером. Где жить? Сестра зовет под Москву. Туда и поехал, не подозревая, как некоторые события его прошлой жизни отзовутся на его дальнейшей судьбе. А было вот что. В интернате, где он жил, когда учился в старших классах школы, стали пропадать из ларька без продавца деньги. То рубль пропадет, то два, а то целая трешка исчезнет. Иван Паршенков — староста. С него и спрос: сними пятно со всех, укажи на похитителя! А как укажешь?

Ночь. Все спят. Одна койка пуста. Паршенкова. Тишина. И вдох-выдох, вдох-выдох… Вдруг койка скрипнула. Кто-то встал, и белый, как привидение, в коридор вышел. Нужда подняла. Потом еще и еще выходили…

Утром встают и — новость: ларек без продавца лишился части дневной выручки. Все возмущены. Один староста спокоен. Он недаром провел ночь в красном уголке. На него, невозмутимого, и насели ребята. У них у всех чесались кулаки.

— Что будем делать?

— А ничего. Краж больше не будет. А то, что украдено, будет возвращено.

Он мог бы и прилюдно обвинить того, кого видел ночью. Но не сделал этого. Поступил педагогичней. Анонимно предупредил похитителя и заставил того вернуть украденное. «Ну, педагог, ну, сыщик, — узнав о ЧП, ликовал директор школы. — Вам, Паршенков, в милиции бы служить».

Слова, как оказалось потом, были пророческими, но он не придал им значения ни тогда, когда услышал их, ни потом, у сестры.

Милиция сама напомнила ему о себе. Вдруг вызов. Теряясь в догадках, с чего бы это, отправился в отделение. Принял сам начальник. По виду — строг. А улыбнется — сама доброта. Представившись — «Кладов», — поинтересовался, куда и когда собирается поступать. Ах вон оно что! Опасается, как бы на участке не завелся тунеядец. Сказал:

— Шофером.

— По армейской специальности, стало быть, — кивнул начальник, удивив Паршенкова знанием его биографии. — Знай крути баранку — и никаких тебе забот. Мечта!

— Каждому свое, — рискнул вставить Паршенков. — Вам жуликов ловить, нам баранку крутить.

Начальник вдруг обиделся:

— А почему это мне — мое, а вам, Иван Николаевич, — ваше? Почему это я должен жуликов ловить, а вы баранку крутить, а? Кто нас на тех и других разделил?

«Сознательность» — из далекого далека, из самого детства долетел голос отца, и Паршенков как эхо повторил:

— Сознательность!

— Верно, — сказал начальник. И, вздохнув, добавил: — Потому-то вы и не пойдете к нам, товарищ сержант, как недостаточно сознательный гражданин.

— Я? К вам? — удивился Паршенков. — А мне этого никто и не предлагает.

— Как это никто? — начальник оставил кресло и подошел к окну. — Я предлагаю. Должность и… — он улыбнулся, — и рабочее место. Вон оно, под окном.

Паршенков подошел, глянул: что за место? Под окном васильком синел милицейский «газик».

— Ну как, нравится? — подал голос начальник. — Шофер-милиционер. Звучит? Сам себе начальник. Сел и катай сколько хочешь. Ну а набежишь на кого из тех, что с законом не в ладах, нас по рации вызовешь, если сам не справишься.

Паршенков вдруг обиделся:

— Как это не справлюсь? Очень даже справлюсь.

— Ну вот и договорились. Занимайте рабочее место, товарищ сержант, и за дело. Иного решения я от вас и не ожидал.

Паршенков смотрел изумленно. Меньше всего он сам ожидал этого решения.

Так однажды, несколько неожиданно, но, как оказалось, навсегда, вошел в жизнь подмосковной милиции один из ее лучших инспекторов старший участковый инспектор капитан милиции коммунист Иван Николаевич Паршенков.

И побежали милицейские будни.

Станция Зеленоградская. Лес направо, лес налево. Курортная сторона, обитель традиционного отдыха москвичей. Лука горизонта в проеме леса, мечущая электрички, как стрелы. И гомон птиц. И говор людей. И диссонансом грязная брань выпивох, атакующих пивную палатку. И вдруг как сигнал тревоги среди выпивох: «Паршенков!»

Милицейский «газик» катит. А в нем Паршенков, шофер-милиционер. Кому рукой махнет. Кому улыбнется. И тот ему улыбкой ответит. На кого нахмурится — со вчерашнего дня в загуле, — и тот спешит скрыться с глаз долой. Возле пивнушки тишина. «Газик» проезжает мимо. Паршенков больше не улыбается. Он в задумчивости. Почему это, где милиционер, там и порядок. Нет его — и мамаево побоище в масштабах забегаловки? Неужели люди сами среди себя не могут навести порядок? Могут. Но не все еще сознают, что могут. Там, где сознают, ему, Паршенкову, делать нечего.

Выпивохи, облепившие «деревяшку», хоть и притихли, но смотрят на Паршенкова косо. И откуда он только, взялся, этот шофер-милиционер? Не успеешь, осушив на троих емкость, приступить к выяснению отношений с «коллегами», он тут как тут: «Имя, фамилия, должность?..» Нюх у него, что ли, на происшествия?

«Нюх, именуемый бдительностью», — проезжая мимо пивнушки, мысленно дискуссирует Паршенков с бражниками.

Вот так и «катал» он год за годом по поселку, наводя порядок и нагоняя страх на тех, кто этот порядок нарушал.

Было — давно, но было — план выручки подгонял, — иные питейные заведения открывались в поселке ни свет ни заря. И на них, как бабочки на огоньки, слетались выпивохи со всего Подмосковья. Ни свет ни заря вставал и Паршенков.

— Ты куда? — традиционно спросонок спрашивала жена.

— «Бабочек» ловить, — отвечал Паршенков, и жена спешила на кухню: не отпускать же мужа голодным. Потом, отпустив, думала о мужниной службе. Ну и служба! До всего ей дело. Теперь вот за залетных бабочек каких-то взялся. Наверное, вредящих природе. В порядке субботника, что ли, помощь сельскому хозяйству? На судьбу, то и дело отрывавшую от нее мужа, она не сетовала. Знала, за кого шла. Да и Ваня, посватавшись, предупредил:

— За милиционера идешь, помни.

А она ему:

— Сперва за человека, потом за милиционера.

За столом, уставленным кружками, как кеглями, испитой человек. И Паршенков возле него. Невысок, но плотен и крепок. Не грозит, а бояться заставляет. Такому не ответь…

— С дежурства или, наоборот, на дежурство?

— Наоборот, — хрипит испитой.

— Куда, если не секрет? — интересуется инспектор.

— Секрет. Объект оборонного значения. А я вас чем, собственно, заинтересовал?

— Сходством. Очень вы с одним человеком сходны. Ищем мы его, а найти не можем. Вот я и хочу удостовериться, что вы — это не он.

— Не я, не я… То есть он — это не я.

— Паспорт?

Испитой разводит руками и, понимая, что сопротивляться глупо, покорно следует в отделение милиции. Там звонят куда надо и поздравляют Паршенкова с задержанием чемпиона по нарушению паспортного режима. Оформляют задержание, и Паршенков продолжает обход участка.

Ночь. Но светло как днем. От луны и уличных фонарей. Самое сонное время. Но Паршенкову не спится. Не от бессонницы, нет, от злости на магазинных воров. То галантерею «возьмут», то гастроном обчистят… Да что же это за магазины такие, которые так легко «взять»? Вот на пути один. Подошел, посветил фонариком и чуть не рассмеялся. На двери, как на щеке, крошечная родинка замочка. Мизинцем сковырнуть можно. Может, с умыслом повешен? В расчете на жулика. Заберется жулик в магазин, «отоварится» на грош, а на него потом хоть миллион вешай. Что же делать? Оставить все как есть до утра? Не в обычае Паршенкова. Он звонит в отделение и просит прислать дружинников из оперативного отряда. Заодно вызывает и магазинное начальство. И когда все собираются, показывает фокус — «укрощает собачку», которая лишь на словах «не лает, не кусает, а в дом не пускает». Впустила запросто, едва он за дужку взялся. А может, та дужка ни на чем и не держалась?

Составляет протокол, укрепляет запор и продолжает обход участка. Утром Паршенков даст ход делу, которое про себя сформулировал так: «Об усилении охраны магазинов в профилактических целях». В профилактических! Чтобы не дать ворам ходу.

— Товарищ Паршенков…

— Слушаю, товарищ начальник!

— Сдать дела… — Сердце у Паршенкова падает: отстраняют! — И в Москву, на сборы. На три месяца.

Тот же кабинет три месяца спустя.

— Товарищ начальник! Сержант Паршенков со сборов прибыл и готов приступить к исполнению своих служебных обязанностей.

— Вы знаете каких?

— Шофера-милиционера, товарищ начальник.

— Увы, товарищ Паршенков, пока вы учились, это место уже заняли.

— А со мной что? А я как же?

Глаза у начальника смеются.

— Вам, товарищ Паршенков, придется смириться с другой должностью.

— С какой же? — теряясь в догадках, хмурится Паршенков.

— С должностью участкового инспектора. Поздравляю!

И сразу лавиной дела: Паршенков туда, Паршенков сюда. Там — кража, здесь — драка. Расследуй, наказывай, спасай. Спасай? Да милицейское ли это дело? Милицейское — наказывать. Нет, не только. И спасать тоже. Вот только как? Педагогу легче. Он во всеоружии знаний. А милиционер? Ну, скажите, какой из него, Паршенкова, Песталоцци? Самый настоящий, если, конечно, его жизненная и философская позиция не ограничивается старорежимным «держать и не пущать». Педагог ли он, Паршенков? Армия убедила — педагог. А милиция? Милиция еще не сказала своего слова. Случая не было. Но случай вскоре представился.

Зачастила к нему некая Ермолаева, местная жительница. И что ни визит, то новая жалоба на сына: озорует, нигде не работает. Зачастил и он к Ермолаевым. И вроде бы небезуспешно. Вроде бы пронимать стали его задушевные беседы сына Виктора: день держится, неделю, месяц, а там опять в загул. И все псу под хвост — покой, работа, здоровье. Задумался Паршенков. Что с парнем делать? Свести в пивнушку, показать, куда парень катится? Он и сам небось нагляделся на тех, кто потерял человеческий облик. И все же катится. Ужасается небось того, что ждет его, а удержаться не может. А почему? Потому, что веру в себя потерял. Вот бы веру ему эту вернуть.

И Паршенков решился. Нанес Виктору очередной визит и, застав парня трезвым, пригласил в… гости.

Виктор хмыкнул: в гости! В отделение, должно, волочет. Ну и пусть. С чем возьмет, с тем и отпустит. Его, Виктора, уже не перекуешь.

Пришли на стройку. Стали в сторонке. Виктор помозолил глазами леса и отвел взгляд.

— Чего пришли? Если на работу устраивать, так я от этой воздержусь. Имею право выбора. По Конституции.

— А тебя сюда и не возьмут, — сказал Паршенков. — По пути зашли. Одного человека повидать надо.

Тут дети набежали. И в три голоса:

— Па-па!..

Из дверного проема здания, еще не успевшего нахлобучить шапку-крышу, человек вышел: высок, тонколиц, синеглаз. Заулыбался детям и как-то еще красивей стал. Повесил всех троих на шею и закружил каруселью. Опустил и спросил:

— Вы чего?

— Мамка сказала, пораньше приходи, у нее день рождения.

— Помню, помню, — и высокий, наклонившись, показал что-то детям.

— Часы!

— Тс! Мамке ни слова. Сюрприз.

И дети убежали.

Синеглазый оглянулся и заметил Паршенкова. Улыбнулся:

— За мной по старой памяти?

— По новой, по доброй, — улыбнулся в ответ Паршенков, — к детдомовцам хочу пригласить. О своей профессии рассказать.

— Сегодня не могу, а днями — пожалуйста.

Сверху закричали:

— Раство-ор! — И он убежал.

— Знаешь, кто это? — спросил Паршенков у Виктора, когда они покинули стройку. — Ответа не жду. Все равно не угадаешь. Сам скажу. Но по секрету. Горчайший в прошлом пьяница. А вот взял себя в руки и человеком стал. Человек, Виктор, все может. Только об этом не все знают. А из тех, кто знает, не все в это верят. Да, вот так-то. А у меня в памяти все еще слезы его матери держатся. Как она убивалась, бывало, бедная.

И хотя о слезах Витиной матери Паршенков не сказал ни слова, Витя его хорошо понял.

А вот и венец дела. По поселку идет молодая пара. Вдруг он покидает ее и перебегает на другую сторону улицы.

— Здравствуйте, товарищ инспектор. Как поживаете?

— Как все. Всем хорошо, мне еще лучше. Кому-нибудь из всех нехорошо, мне того хуже. Как жена? Как ребенок?

— Все хорошо, товарищ инспектор. До свидания.

— До свидания.

И он возвращается к ней.

— Что ты ему все надоедаешь? — спрашивает она. — Постеснялся бы…

— Для его же спокойствия, — отвечает он. — Не покажусь неделю-другую, переживать будет.

«Он» — это Виктор Ермолаев.

«Она» — его жена.

«Товарищ инспектор» — Паршенков.

И еще об одном его милицейско-педагогическом эксперименте. В доме отдыха имени 15-летия ВЛКСМ, подопечном Паршенкову, были похищены лыжи. Зима на носу, а лыж нет, исчезли. Хранились до поры в кладовушке под замком и пломбой, и нате вам: замок и пломба целехоньки, а лыж нет. Карлсон унес, что ли? Вору, даже тощему, в кладовушку не попасть. Оконце, что леток в улье, крошечное. Но именно этот «леток» и смутил Паршенкова, когда тот прибыл на место происшествия. Проникнуть в него мог только малыш. Но вот по своей или чужой воле? С этим надо было разобраться. Осмотрел кладовушку изнутри, обошел с улицы и узрел множество крошечных следочков. Дети! Но нет ли следа покрупней? Если есть, беда. Значит, детей взрослый водит, взрослый вор-растлитель. А это страшней всего. Тут уж разбейся Паршенков, а вора излови, пока он «смену» не воспитал. Рыскал, рыскал, но на крупный след так и не напал. От сердца отлегло — дети! Однако хоть и дети, но все равно похитители. И, как похитители, они должны быть задержаны и наказаны, а похищенное — возвращено дому отдыха.

Следы, помаячив на заиндевевшей лужайке, вышли на улицу и оставили Паршенкова с носом: растворились среди многих других следов. Но Паршенков не впал в уныние. Походил взад-вперед по улице близ дома отдыха и поймал «ниточку». «Бабушка в окошке», проводившая свой бесконечный досуг в наблюдении за жизнью улицы и опрошенная Паршенковым, сказала:

— Крутились тут малолетки. Все как есть одинаковые.

«Одинаковые»! Это же детдомовцы, сразу догадался Паршенков, о д и н а к о в о  о д е т ы е.

Детдом встретил его праздничной суматохой: готовился по первопутку, как только ляжет снег, к лыжной вылазке.

Добряк Карасев, директор, вечно озабоченный хлопотун, встретил Паршенкова настороженно:

— На огонек, Иван Николаевич, или мои набедокурили?

Паршенков от прямого ответа уклонился:

— Поговорить надо, Николай Васильевич, сбор общий!

И вот он стоит на виду у всех, улыбается, но мундир настораживает, и в зале, где собрались ребята, царит тревожная тишина.

— Как бы вы поступили с теми, кто хотел бы испортить вам праздник? — спрашивает Паршенков.

Дотошные из зала требуют уточнения:

— Какой праздник?

— Ну, скажем, лыжную вылазку?

— По шее… Мы бы их…

Паршенков поднимает руку:

— Обещаю, что тем, кого я сейчас приглашу на сцену, это не грозит. А теперь прошу подняться ко мне ребят, похитивших лыжи в доме отдыха. Жду!

Проходит минута, другая, третья. В зале ни шороха, ни шепота. Вдруг кресло скрипнуло, другое, третье, и трое воспитанников, поднявшись на сцену, предстают перед глазами своих ошарашенных товарищей. Повинные головы опущены на грудь. В зале свист, улюлюканье, крики: «Позор!..», «Из дома — вон!..», «В колонию!».

И тут происходит странное. Человек в милицейской форме, призванный карать, вдруг вступается за тех, кто совершил преступление.

— Нет, нет и нет! — восстает он против всех. — Ни из дома вон, ни в колонию. Они ведь по недомыслию… Верно, ребята, по недомыслию? — обращается он к похитителям.

— По недомыслию, — нестройно отвечают они.

— И больше никогда не будут.

— Не будут, — отвечает трио.

— И лыжи вернут.

— Вернут, — вторит троица.

— А вы, — обращается Паршенков к залу, — вернете им свое доверие и поручитесь за них перед милицией.

В зале долго, долго длится тишина. И, как всплески волн, отдельные голоса:

— Ладно!.. Вернем!.. Поручимся! — и все хором: — По-ру-чим-ся.

А служба между тем шла и шла, не оставляя порой Паршенкову времени для педагогических экспериментов. Очередная зима вместе с эпидемией гриппа прошлась по поселку напастью дачных краж. Одна из них привела на Трудовую улицу, в дом под седьмым номером. Здесь, по словам хозяина-москвича, был похищен дорогой магнитофон.

Осмотр дачи удивил: на крылечке и возле него лежали свежеиспеченные следочки сапог, лыжных ботинок и подшитых валенок. «Будто нарочно положены, — подумал Паршенков, — словно пройтись за собой приглашают. Ну что ж, пройдемся».

И он вместе с шофером «газика», на котором приехал, Дмитрием Булавиным, воспользовался «приглашением». Следы вывели на просеку и разошлись в разные стороны, одни вправо взяли, другие влево, а валенки через лес в поле поперли.

«За тремя зайцами погонишься», — подумал Паршенков и… И ни за кем не погнался. А зачем ему было гнаться? Следы, он это сразу понял, вели якобы в поле и в лес. Ну а что там, если подумать, в поле или в лесу жуликам с магнитофоном делать? Зайцев развлекать? Чепуха. Следы никуда не вели. То есть вели, хоть и незримо, в обратную сторону, к жилью, к людям. Ну и глупцы. Задумали его, сыщика Паршенкова, обдурить. Давай, мол, преследуй нас, Паршенков, в поле или в лесу, а мы тем временем на станцию подадимся.

Там, на станции, самом людном месте поселка, он и напал вновь на следы подшитых валенок. И следы привели его под окно одного дома, гремевшего музыкой. Паршенков, таясь, заглянул в окно. И мигом отстранился, схватив все: орущий магнитофон (тот магнитофон, судя по описанию потерпевшего) и лежащих вперемешку с бутылками юных великанов. Взять их, конечно, можно, «руки вверх» и в машину. Но лучше не так, лучше иначе, хитростью. Он постучал в дверь и вошел. Трое, привстав, оглянулись. Тревога сквознячком пробежала по лицам.

— Кто хозяин?

— Я, — поднялся один. — Стельмах. А что?

Паршенков смотрел скорбно:

— Нарушаете, товарищ Стельмах. Людей своей музыкой беспокоите. Люди на вас и на них вот, — кивнул он на лежащих, — товарищу начальнику жалуются. Прошу вас со мной, всех троих, к товарищу начальнику.

— По улице? Пешком? Как арестанты? Нет, нет и нет, — запротестовали меломаны.

Паршенков смотрел весело:

— Зачем пешком? У меня «Жигули» — товарищ начальник прислал.

И машина повезла их в милицию. Вскоре туда же был доставлен и магнитофон.

И вот встреча: Паршенков, трио меломанов и магнитофон.

— Ваш? — спросил Паршенков.

Двое тут же отреклись от музыкального ящика, кивнув на третьего:

— Его вот.

Третий дерзко подтвердил:

— Мой. А что, у милиции на этот счет другое мнение?

Паршенков шутку игнорировал.

— И у милиции, и еще кое у кого, — сказал он и крикнул в коридор: — Прошу!

В комнату вошел пожилой человек. Усы у него сердито топорщились.

— Мой магнитофон, — ахнул он. — Где же он был?

— Об этом вам молодые люди скажут. — Но молодые молчат как убитые, и Паршенков разводит руками: — Что ж, придется до суда подождать. Может, тогда разговорятся.

Это случилось той же зимой. Паршенкова окликнули прямо на улице:

— Гражданин начальник!

Инспектор оглянулся: москвич, дачник, давний знакомый.

— Здравствуйте, Николай Николаевич. Вы что, недавно из заключения?

Окликнувший опешил, снял очки, протер их и снова надел.

— Не пойму, шутите вы или всерьез?

— Шучу, шучу, но почему «гражданин», а не «товарищ»?

— Простите, это я от волнения.

— Слушаю вас…

— Да, да… Ну-с, так вот, приезжаю я сегодня на дачу, а там… Извините, инспектор, я случайно не похож на сумасшедшего? Нет? Тогда продолжаю. А там, на даче то есть, какой-то сумасшедший матрацы порет. Порет и, представьте, зубами скрипит. Я увидел и к вам. А вы навстречу. Что будем делать, инспектор, а?

— Задерживать, естественно. Пошли, — сказал Паршенков и направился к даче москвича. Но тот и не подумал тронуться с места. — Что же вы? Я ведь жду.

— Товарищ инспектор, если не секрет, оружие при вас?

Ах вой оно что…

— При мне, при мне, — соврал Паршенков, — пошли.

Вот и дача москвича. Но хозяин первым не входит. Трусость? Ну что вы, вежливость.

Увы, дача безлюдна. Сумасшедшего и след простыл. Зато матрацев груды. И все распороты. Что за матрацефоб?

Паршенков достает блокнот и со слов дачевладельца набрасывает устный портрет потрошителя матрацев. Гнилозубый… Нос на двоих рос, одному достался… В джинсах с отворотами…

— До свидания. Будем искать.

По дороге в отделение заглянул на другие дачи: и там такая же картина — распотрошенные матрацы.

Доложил по начальству. И услышал то, что ожидал услышать: «задержать» и «действуйте».

На всякий случай, помня, что один ум хорошо, а два лучше, поинтересовался, как действовать.

— По принципу: на ловца и зверь бежит, — последовал ответ.

Прикинул — местный потрошить матрацы не будет. Значит, заезжий. А заезжему одна дорога домой, через станцию. На ней и устроили засаду. Всем подразделением. Но потрошитель… Надо же! Набежал именно на Паршенкова. Зубы… Нос… Джинсы… Он! На сумасшедшего не похож. По виду скорее глупый, чем умалишенный.

— Пройдемте! — И ни слова возражения в ответ на приглашение.

И вот допрос:

— Фамилия?

— Воробьев.

— Место жительства?

— Деревня Нагорная.

— Матрацы порол?

— Порол.

— Зачем?

— Деньги искал.

— Вот те раз. Да почему в матрацах?

— Начальники, а не знаете, что дачники деньги завсегда в матрацах держат.

Паршенкову и смешно и грустно. Жаль парня. Но вор всегда вор, хоть и слабоумный. Пусть с ним прокуратура разбирается — лечить или судить. А он свое дело сделал. Задержал преступника и, может быть, в эмбрионе вора прихлопнул, не дал ему развиться.

Росли годы службы. Рос и Паршенков от награды к награде, от звания к званию. Менялись и места службы. Последнее — Абрамцево, сразу прибавившее забот и хлопот.

Абрамцево у всех на виду, а с ним и он, Паршенков, старший участковый инспектор Загорского отделения внутренних дел, капитан милиции, депутат и член исполкома сельского Совета. А раз на виду, то не маячь попусту, а свети, как маяк, идеальным порядком.

И Паршенков светит. Порядок у него всегда на высоте. И тому есть пристрастные свидетели: «Житья от этого Паршенкова не стало. Хоть ноги из Абрамцева уноси». Чей отзыв, угадать нетрудно. И он по душе Паршенкову: признание врага, проигравшего бой, лучшая награда победителю.

На этой мажорной ноте я и собирался закончить свое повествование о капитане милиции Паршенкове, но вмешался случай — страшный роковой случай — и окрасил окончание в минорные тона.

Был день. Ясный, насквозь прошитый лучами и обдуваемый со всех сторон свежим лесным ветерком. Паршенков дозором обходил владенья свои. И чего греха таить, радуясь солнцу, ветру, цветам, кивающим ему из палисадников, меньше всего хотел встретиться с кем-нибудь из тех, кто, увы, не украшает жизнь, а, наоборот, грязнит ее.

Вдруг где-то кто-то матерно выругался. Он по голосу узнал кто — Василий Соловьев, питух, буян, дармоед. И лечили его, и срок давали, а он по отбытии опять за пьянство-буянство. Нет, пришла, видно, пора подольше за решеткой подержать.

Подошел. Раскрыл планшет. Достал бумагу. И со словами: «Вызов в милицию. Распишитесь в получении» — протянул Соловьеву.

— Я те распишусь, я те… — огрызнулся Соловьев и странно, как-то боком, стал обходить инспектора.

«Эк его хмель водит», — подумал Паршенков, усмехнулся и в ту же секунду чуть не взвыл от боли, пронзившей правый бок. «Нож», — догадался, обернулся и увидел убегающего бандита. Догнать? Скрутить? Боль не пустила, и он сделал единственное, что еще мог сделать, спасая свою жизнь. Остановил попутку и велел отвезти себя в больницу.

Хирурги не скоро поставили его на ноги. Но в строй вернули. Бальзамом на рану был приговор, сурово покаравший бандита.

И Абрамцево облегченно вздохнуло: «Берегитесь лиходеи, питухи и паразиты, старший инспектор Паршенков снова на посту».

Александр Кулешов

«ПРИСЛУШАЙТЕСЬ К ГОРОДУ!»

Города подобны людям. Они рождаются и умирают. У них бывают счастливые или несчастные судьбы. Бывают взлеты и падения, праздники и траур. Минуты славы или позора.

Города просыпаются утром, работают днем, спят по ночам. У них есть здоровые и больные клетки. Есть мозг, кровеносная система, мышцы и нервы, хотя и называется это иначе, чем у человека.

Городам нужно отдыхать, питаться, согреваться, лечиться, обновлять свой организм, избавляться от шлаков.

Города как люди.

И так же, как у человека по температуре, пульсу, давлению можно определить его самочувствие, наличие и степень недуга, так и у городов есть места, где можно узнать о каких-нибудь городских болячках, ушибах, синяках. И принять меры, лечить.

Дежурная часть Главного управления внутренних дел Мосгорисполкома помещается на Петровке, 38, точнее, в Среднем Каретном переулке, в не очень большом двухэтажном здании. Здесь круглые сутки пребывает дежурный по городу Москве. Звание не совсем уставное, зато точно отражающее деятельность этого человека, вернее людей, неустанно несущих службу на этом посту.

…Десятки тысяч москвичей переезжают каждый год на новые квартиры, справляют свадьбы, нарекают именами родившихся детей.

Но об этом не сообщают.

Сюда звонят с бедой. Беды этой все меньше с каждым годом, но она есть. Если сравнить ее с радостями, она покажется совсем маленькой, а в многомиллионном колоссальном городе ее и не заметишь, затеряется она, беда.

Но здесь, куда звонят только о ней, она заполняет комнату.

Бациллы чумы незаметны, сколько их на весь мир? Но когда они собраны в одной колбе…

Печальная работа идет в этой комнате.

Печальная и славная.

Славная потому, что не только собирают здесь сообщения о горестях и несчастьях, но и борются с ними, исправляют. Возвращают людям покой и радость. И к людям возвращаются смех, тишина, безопасность, и они вскоре забывают о прошедших тревогах. Те тревоги, горести, все грязное, все жестокое оседает в этой комнате, в сердцах и памяти этих спокойных энергичных людей.

Но сердца их не становятся от этого черствее и замкнутее, наоборот, они становятся добрее хорошей, а не «добренькой» добротой и шире открываются людям.

Так вот эта комната. Впрочем, здесь три больших помещения — почти залы. Опишу их. Ну, во-первых, оперативный зал. Вишневый палас на полу. Вишнево-серые стены, их покрытие гасит звук. Здесь всегда тихо, и говорят здесь негромко. Право же, я не видал другого такого места, где бы покой и тишина пребывали в столь разительном контрасте с тем драматическим, чем тут заняты люди. На стене огромная карта Москвы, на которой зажигаются белые, зеленые, красные лампочки, обозначая милицейские объекты. Телевизионные экраны позволяют видеть многие «главные» площади и улицы столицы. Нажал кнопку, и перед тобой площадь Свердлова, нажал другую — площадь Маяковского… Бегут, торопятся прохожие и снова рвут вперед. Суета, движение, напряженная жизнь больших магистралей. И мало кто из торопящихся по своим неотложным делам пешеходов ведает, что за безопасностью их и их покоем неизменно следит из этой далекой комнаты внимательный, заботливый взгляд.

И все же главное здесь — пульты. Эдакие распахнутые к оператору кремового цвета столы с таким количеством кнопок, клавиш, глазков, лампочек, что кажется — годами надо изучать эту аппаратуру, чтоб разобраться в ней. Но капитан Медведев, и лейтенант Косцов, и лейтенант Яковлев, и сержант Соколова — помощники дежурного — разбираются легко, словно родились за пультом.

Когда видишь работу высококвалифицированных профессионалов, испытываешь наслаждение. Ведь любоваться можно не только картинами или скульптурами. Наблюдать, как действует слесарь-виртуоз, комбайнер-супермастер, — великое удовольствие. И когда я вижу, как спокойно, умело, со знанием дела манипулируют своим хозяйством эти офицеры милиции, как в коротком телефонном разговоре мгновенно разрешают сложные ситуации с таким выражением на лице, словно выясняют у жены, что будет на обед, меня это восхищает. Потому что за той кажущейся легкостью, раскованностью, мимоходностью кроется подлинное мастерство в работе. Я бы даже сказал, что такая вот видимая легкость в любом деле как раз и есть признак высокого умения. Капитаны, лейтенанты…

И я вспоминаю, как ровно двадцать лет назад пришел в это здание и провел здесь сутки. А потом написал повесть «Дежурный по городу слушает». Тогда помощниками были подполковники. А теперь вот лейтенанты. Тогда и пульты и карта — все было поскромнее.

Как же выросла техника, как шагнула вперед наука у нашей милиции! А главное, как выросли ее люди! Впрочем, об этом мы еще поговорим.

А пока вернемся в зал. Уже в другой — зал связи. Здесь тоже карта, еще больше, чем первая. На ней тоже россыпь маленьких разноцветных огоньков. Из этого зала осуществляется связь с десятками патрульных машин, днем и ночью разъезжающих по городу по строго продуманным маршрутам. На карте обозначены все московские отделения милиции и средства, которыми каждое из них располагает. Могу вас заверить — сила внушительная.

В этом зале есть и телетайпы, и телефоны, и радиостанции, и предназначенные для разных целей компьютеры.

И наконец, третий зал — 02. Тут у телефонных пультов сидят те самые девушки, что откликаются на призыв о помощи, что поднимают трубку и негромко, сразу деловито говорят: «Милиция, Федоренко!», «Милиция, Ананьева!», «Милиция, Рассказова!», «Милиция, Чернова!», «Милиция, Швидкина!», «Милиция, Окорокова!», «Милиция…». Девушек много. Они работают в несколько смен по двенадцать часов, с десяти до двадцати двух.

А потом возвращаются домой, к своим детям, мужьям и занимаются в дни отдыха своим обычным делом: готовят, стирают, ходят в магазины. А кроме этого, бывают в театрах, в кино, приглашают гостей и танцуют, потому что почти все они молоды. И радуются, когда сын приносит из школы пятерку, и задают ему трепку, когда приносит двойку. Горячо любят своих мужей и наверняка частенько ссорятся с ними по пустякам. Не очень, так, для порядка. Словом, живут, работают, как миллионы других молодых женщин в нашей стране. Живут — да, а вот работают… Как все ли?

За то время, что служат они здесь в 02, а почти все они офицеры милиции, эти жизнерадостные, женственные, очаровательные офицеры сталкиваются с таким количеством человеческих трагедий, о которых их сверстники не узнают и за всю жизнь.

Я провел две смены в том зале. В свободные минуты беседовал с этими простыми веселыми девчатами. Они отзывчивы на шутки, улыбчивы. В свободное время. Такое здесь бывает. А потом наступает время пик — вечернее время. И они преображаются. Они сосредоточенны и деловиты. Как нелегко оставаться спокойной, хладнокровной, деловой, когда из трубки в голос кричит беда, когда за криком отчаяния, за путаным объяснением, что бормочет рыдающий голос, за порой оскорбительной пьяной болтовней надо расслышать ее, понять, оценить и принять меры. Все мгновенно, все безошибочно, порой сразу по двум-трем вызовам.

Я сижу в этом зале у одного из пультов, и у меня пухнет голова. А Надя Федоренко (двадцать шесть лет, учится на четвертом курсе школы милиции, есть муж-офицер, есть сынишка) ровным голосом без конца повторяет: «Милиция, Федоренко! Что у вас случилось? Не волнуйтесь, расскажите спокойно».

По сю пору звучит у меня в ушах: «Что случилось? Не волнуйтесь». И сколько в этих простых словах сочувствия, утешения, как стихают па другом конце провода рыдания, и люди с надеждой, с уверенностью, что им помогут, начинают говорить. Они не ошиблись, им помогут.

Есть сухие цифры, говорящие о работе девушек 02. На каждую приходится по полторы тысячи вызовов за смену, почти по два вызова в минуту! Конечно, вызов вызову рознь, но об этом я подробнее тоже расскажу позже.

А сейчас вернусь в кабинет начальника дежурной части Николая Родионовича Поликахина, где он и его заместитель капитан Николай Максимович Козлов просвещают меня. Оба с высшим образованием, с немалым опытом работы, в том числе и в дежурной части. У них смены не бывает. Они с восьми и до двадцати часов шесть дней на работе. Вот о ней-то, об этой работе, они и рассказывают.

И возникает прямо-таки ошеломляющая картина.

Гигантский город требует неусыпного ежесекундного внимания. И как раз в той его части, которая, как бы это выразиться, не светит огнями. Рискуя повториться, скажу, что мрачного и трагичного в жизни Москвы неизмеримо, ну просто неизмеримо меньше, чем веселого и радостного. Нет, я не хочу сказать, что кругом у нас лишь цветы и улыбки. Есть и недоделки, и ошибки, и хлопоты, и заботы, и даже неприятности. Это жизнь, нормальная жизнь. Так было и будет всегда. А вот убийств, грабежей, насилий, да просто краж, хулиганства быть не должно. Пусть в жизни города их доля совсем мала, но ее не должно быть совсем!

Сейчас правонарушения в Москве «качественно», если так можно выразиться, говоря о столь негативном явлении, изменились. Меньше совершается тяжких преступлений, но не меньше, к сожалению, хулиганских поступков, бытовых ссор, мелких краж.

Все это так или иначе эхом отражается в комнатах дежурной части. И пусть с подавляющим числом неприглядных дел справляются районные управления, отделения, патрули, но, как и двадцать лет назад, на первом этаже в напряженном ожидании дежурная группа — сотрудники уголовного розыска, следователи милиции и прокуратуры, эксперт НТО, кинолог с собакой, судмедэксперт.

Очередная смена заступает в девять тридцать утра. Происходит развод («Пошли разводиться!» — говорят шутницы из 02). На разводе дежурную часть ориентируют, знакомят со сводками, с телефонограммами. Обо всем, что произошло за сутки, докладывают начальнику дежурной части, руководству Главного управления, обязательно сообщают в городской комитет партии, исполком Моссовета.

Очередной дежурный принимает смену. Это подполковник Владимир Петрович Рыбаков. Энергичный, подтянутый, свежий, он уже пришел в себя после предыдущего дежурства. Специалисты рассказали мне, что дежурная смена после суток напряженной работы, несмотря на отдых, к новому дежурству только-только восстанавливается. Настолько колоссальна ответственность.

Конечно, было бы преувеличением сказать, что, придя на службу, подполковник Рыбаков сразу становится ответственным за покой многомиллионного города. И тем не менее он в течение суток держит руку на пульсе той области жизни столицы, которая больше всего внушает тревог.

Наставляя своих подчиненных, он даже термин употребляет почти медицинский: «Прислушайтесь к городу!» Прислушайтесь! Как врач — к сердцу пациента. Как водитель — к звуку мотора. Как мастер — к ритму станка.

Вот эти пятнадцать тысяч звонков, что раздаются за смену в службу 02, сотни докладов от патрульных машин, от дежурных в управлениях и отделениях — все это биение пульса, за которым надо неотступно следить.

Сухие строчки, что заполняют графы журналов дежурств, бесшумные и безостановочные катушки магнитофонов, фиксирующих звонки, — это информация, это сигналы о недугах. А вот ставить диагноз, прописывать лечение положено ему, подполковнику Рыбакову, дежурному по городу. И за все отвечать. Конечно, у него надежные, опытные помощники, они во многих случаях сами принимают решения и сами не боятся ответственности.

Но в конечном счете за все отвечает он.

Чтобы вершить этот труд, мало быть мастером своего дела, надо это дело любить. И недаром на стене дежурной части у всех перед глазами начертаны слова Алексея Максимовича Горького:

«Нужно любить то, что делаешь, и тогда труд — даже самый грубый — возвышается до творчества».

Почему именно эти слова выбрали те, кто начертал их в столь, казалось бы, неподходящем для них месте? Да потому, что слова те, коли задуматься, точно отражают работу дежурного. Труд у него не то что грубый, а тяжкий. Не сомневаюсь, что многие дежурные предпочли бы работать каменотесами, чем тем, кем работают. Физически тяжелей, но морально куда как легче.

Однако кто-то должен работать здесь. Вот и работают. Кто они, откуда взялись? Дежурными ведь они не родились.

Поликахин, например, и Козлов, как уже говорилось, юристы с высшим образованием, Медведев тоже юрист, он работал в 02, Яковлев пришел из БХСС…

Ну а Рыбаков? Какой путь привел его в это здание в Среднем Каретном переулке? Он вот уже больше двадцати лет живет в столице. Ему сорок пять лет.

Обычная биография тех, кто родился в предвоенные годы. Отец воевал, мать ткачиха, бабушка тоже. Ребенком жил в Волоколамске, и доносят порой воспоминания детства гул ткацких станков, шум плотины. И иное — отголоски тяжелых военных лет.

Действительную отслужил в артиллерии. А с 1961 года начал службу в милиции. И вот тут уж прошел все ступени.

Начал с милиционера. Есть в органах внутренних дел такая должность. Но милиционер — это и звание. Как в армии.

Итак, Рыбаков — милиционер тридцать первого отделения милиции, что в Первомайском районе. Семеновская площадь — вот его епархия. И здесь он был за все в ответе.

Спекулянтки цветами, грибами, семечками и черт те чем еще… Нечего им болтаться тут. Чтобы их не было — его работа. И чтоб пьянчуги «на троих» не торчали у магазина, а в магазине не валяли дурака. И чтоб улицу люди переходили где положено. И еще надо следить за номерами машин: нет ли объявленных в розыск, да и за людьми кое-какими: не разыскиваемый ли преступник? И за пьяными, такими, что уж на ногах не держатся. И за ребятишками (а точнее, за их зазевавшимися родителями), чтоб не вылетали на середину площади под колеса машин. Надо еще объяснять гражданам, как проехать в больницу, в роддом, как пройти на ту улицу, в этот переулок, где стоянка такси, а где метро…

Иногда у Рыбакова нет-нет, а прорвется ностальгия по тем далеким временам.

…Вот в трамвае едет он на свое первое милицейское дежурство. Минус двадцать градусов на дворе, а он вспотел от волнения. Первое дежурство!

И первый конфуз. Подошел прохожий, спросил, как пройти на такую-то улицу. «Не знаю», — честно признался Рыбаков, полез за справочником. А прохожий взглянул на табличку на доме — оказывается, они на этой улице стоят.

Извлек урок. Засел за планы города, за справочники. И вскоре весь свой район, стоило глаза зажмурить, видел, словно с вертолета. Изучал все маршруты, все переулки, проходные дворы и подъезды, все пути и дороги своего «хозяйства».

И людей тоже. Он, знал теперь, что в полночь, в час ночи спешат запоздалые: юноши, провожавшие подруг, те, кто засиделся в гостях, и те, кто в ресторане или кафе. Они не подходили. А вот в пять утра появлялись такие, что иной раз спрашивали: «А где я?» — и двигались по улице не самыми прямыми маршрутами.

В восемь спешил рабочий люд, чуть позже студенты и люд служивый. Те, кто возникал в десять часов, спрашивали адреса учреждений, а кто в семь-восемь вечера — жилых домов.

Рыбаков любил ночные дежурства. И учиться ему было легче, и вообще как-то больше нравилось. Молодой, здоровый — ночные бденья стекали с него, как вода, не оставляя следа. Кто думает о здоровье в двадцать — двадцать пять?

Вспоминает Рыбаков те времена, иной раз улыбнувшись, иной раз взгрустнув…

Это много позже он будет отвечать за весь город, а тогда, двадцать лет назад, он отвечал за одну площадь. Что ж, немало с тех пор изменилось, одно осталось неизменным — чувство ответственности.

Потом стал уполномоченным уголовного розыска.

Рыбакову повезло. У него оказался опытный и умный наставник Алексей Семенович Нефедов. Великое дело — уметь передать свои знания и опыт. Эту науку сейчас постиг и Рыбаков, и не один из тех, кто послужил под его началом, кто, быть может, сам сядет когда-нибудь за пульт дежурного по городу, скажет ему позже спасибо.

Так или иначе, ни одно дело, которое вел следователь Рыбаков, — а сколько их было! — не было возвращено ему на доследование. Кто понимает, может оценить этот «показатель».

Он немало порассказал мне о том периоде своей жизни, о котором нередко вспоминает. У каждого следователя, без сомнения, есть что вспомнить!

Эти рассказы привлекли мое внимание потому, что, как мне показалось, уже тогда в характере Рыбакова существовала черта, немало помогающая ему ныне, на его посту дежурного по городу, — стремление ни одной мелочи не оставлять без внимания, все сопоставлять и соотносить. И решать, нарушен ли порядок, совершено ли преступление. Важен принцип. Потому что часто от мелочи протягивается нить к очень и очень важному.

…Закончив в 1967 году институт, Рыбаков перешел в Главное управление. К тому времени он был лейтенантом, членом КПСС.

Рыбаков и здесь освоил немало милицейских профессий, работал и в дежурной части, и в штабе…

Это, так сказать, штатно. А вот что было нештатно, но весьма показательно, так это еще один пост, который никакой профессиональный опыт или образование права занимать не дает. Тут нужно иное: высочайшая принципиальность, чувство справедливости, прямота характера. Рыбаков вот уже не первый год председатель суда офицерской чести.

«Он на редкость справедливый, объективный, чуткий, отзывчивый человек, — говорили мне про Рыбакова начальники, — умеет общаться с людьми и, несмотря на прямоту, а то и резкость, найти подход к любому».

Авторитет Рыбакова, как я мог убедиться из бесед с его начальством, коллегами и подчиненными, очень высокий.

А какие его качества дают ему право быть дежурным по городу? Это ведь должность, как уже говорилось, ответственная.

«Рыбаков, — свидетельствовали те же начальники, — имеет огромный, причем разносторонний опыт. Он так же хорошо знает службу рядового милиционера, как и различных специалистов милицейской службы. Никогда не теряется в самых сложных вопросах, быстро ориентируется и мгновенно принимает решение и, главное, правильное. Уж в энергии и оперативности ему не откажешь».

К дежурному по городу поступает, как уже говорилось, множество разных тревожных сигналов, из которых, к счастью, немало ложных. Помню, как двадцать лет назад, когда я провел сутки с дежурным, раздался звонок и взволнованный голос сообщил, что нашел на свалке отрезанную и обугленную голову. Выехала группа и выяснила, что жуткая находка не что иное, как старый подгоревший глиняный горшок.

Однако, увы, не всегда все кончается невинно.

Не раз бывало, когда Рыбаков из, казалось бы, незначительного сообщения делал выводы, приводившие к раскрытию преступления. У него удивительная способность не только держать в голове одновременно огромный объем самой различной информации, накапливающейся за дежурство, но и уметь оперировать ею, сопоставлять, сравнивать, прослеживать в уме. Эдакий электронный мозг, только человеческий.

При этом для меня выяснилась одна любопытная в работе дежурной части деталь, о которой я как-то не подумал раньше. Ведь дежурные проводят колоссальную работу по расследованию преступления и задержанию преступника. Потом приходят следователи милиции и прокуратуры, идет следствие, порой длительное, потом суд. Преступника ждет приговор. Какой? Вот об этом в дежурной части никто не знает. (Если, конечно, сами не будут это выяснять.) Понимаю, конечно, что по мелочам этого делать не стоит, но, когда речь идет о тяжких преступлениях, которые еще случаются, надо бы сообщать, чем все кончилось, начальнику дежурной части, чтобы он довел это до сведения те, благодаря чьей инициативе, сообразительности, быстроте реакции преступник был задержан, чтобы они знали, что их усилия не пропали даром, получили бы удовлетворение — справедливость восторжествовала благодаря и их труду.

Возможно, я рассуждаю, как дилетант, но я бы такой порядок ввел.

Кстати, о быстроте реакции, о которой я упомянул. Это одно из важнейших качеств дежурного.

Пример? Пожалуйста. Недавно Рыбаков получил поощрение от командования. Расскажу за что.

К одинокой старой женщине постучали. Та, не поинтересовавшись, кто стучит, открыла дверь. Здоровый парень умеренно интеллигентного вида, выяснив, что старушка одна в квартире, запер ее в ванной и стал шарить по шкафам. В это время в квартиру позвонила приехавшая сделать укол медсестра. Преступнику удалось убежать. Позвонили дежурному по городу. Рыбаков сумел в поразительно короткое время оповестить все наряды, патрули, дежурных в районе, где было совершено преступление, и в прилегающих районах. Дать самые точные, важные, броские детали внешнего облика и одежды преступника, возможные направления его движения.

Голубчика схватили очень быстро.

Можете сказать: ну и что, за что поощрение? Разве это не обязанность дежурного?

А разве не обязанность токаря отлично выточить деталь, а бухгалтера — составить отчет, а колхозника — собрать урожай?

И все же за перевыполнение плана, за высокое качество людей поощряют.

Так и здесь. Можно ведь передать информацию за десять минут, а можно за пять. Можно так описать преступника, что его не отличишь от других, а можно так, что опытный наряд приметит его среди тысяч люден. Можно сказать, что грабитель скрылся в неизвестном направлении, а можно подсказать, что он пошел к такой-то станции метро или такому-то бульвару.

Это и есть качество работы. И уж поверьте мне, начальство в милиции скупо на похвалы и поощрения. Если уж поощрило, то не зря.

Рыбаков рассказал мне, что для дежурного очень важно суметь до предела сосредоточиться, сконцентрировать внимание в данную минуту на данной задаче.

— Знаете, — говорил он мне, — через полчаса уже ничего не получится. Все сойдет. Ведь задачи эти возникают постоянно. Рассеешься на минуту, и все.

Это как у шахматиста. Он все силы ума сосредоточивает на следующем и последующих ходах. Если в этот момент начнет думать о погоде, новом костюме или вчерашнем концерте, то ход окажется неудачным.

Вообще, это очень любопытно — наблюдать за работой дежурного по городу и его помощников.

Есть такой игральный автомат «Охотник». На экране перед играющим возникают то перепел, то заяц, то волк. Неожиданно, в разных местах, на одну секунду. И надо успеть нажать на спуск «ружья», чтобы поразить цель. Глаза мечутся в разных направлениях, и необходима быстрая реакция, чтобы порой боковым зрением увидеть вспорхнувшую из-под кустов «дичь» и мгновенно нажать на спуск.

Так и у дежурного. То и дело возникает «мишень» для твоих действий, и надо мгновенно и правильно прореагировать, так сказать фигурально, нажать спуск. И сделать это точна, как можно скорее, иначе «мишень» исчезнет.

Я вижу, как эти офицеры, расслабившиеся, казалось бы за сотни верст в своих мыслях от этих пультов, вдруг, приложив трубку к уху, преображаются мгновенно. Каменеют лица. Неподвижным становится взгляд. Речь — четкой, резкой. Слова — точными, ясными. Появилась «мишень», ее надо сбить. Надо быстро и вовремя нажать спуск. А потом опять можно расслабиться.

И так двадцать четыре часа подряд.

Да, тут нужно время, чтобы прийти в себя. И не следует думать, что сменившийся дежурный только и ездит на рыбалку или ходит на концерты. Ему надо постоянно учиться, совершенствоваться профессионально. Заниматься общественной работой (судом чести, например). Кроме того, кто-то из коллег может уйти в отпуск, заболеть. И тогда время, отпущенное на отдых, намного сокращается.

Дежурный должен учить и воспитывать своих помощников. Потому что раньше чем отвечать за весь многомиллионный город, он отвечает за четкую работу этих людей, без которых один ничего сделать не смог.

И еще есть кое-кто, за кого он пока в ответе.

Серега Рыбаков, двух с гаком лет от роду, и Рыбакова Светлана Владимировна, от роду семи лет.

Да позволит мне читатель неважнецкий каламбур — их воспитывает милиция. Отец, подполковник милиции, Рыбаков Ве Пе, и мать, капитан милиции, Рыбакова Ве Ве (Валентина Васильевна). Ее стихия — аналитический отдел в уголовном розыске. Посмотришь на эту хрупкую на вид, милую женщину и не поверишь. А вот поди ж ты…

Побывал я недавно у них в гостях. Хорошая квартира, светлая, аккуратная, добрая, где живут, и это чувствуется, добрые (при их-то профессии) люди, дружные, серьезные. Словом, настоящие люди.

Они любят друг друга, своих детей, свою работу, свой дом, свою жизнь. Они ходят на службу, в театр, в кино, занимаются спортом. Весело смеются, принимают друзей и наверняка ссорятся и ворчат на детей, хоть и обожают их.

Так вот и живут.

Только не подумайте, что легко.

Я спросил у Рыбакова, счастлив ли он в жизни. Он посмотрел на меня с недоумением. Уж не знаю, что он подумал, но смею предположить нелестную мысль о моем вопросе. Счастлив ли он? Да раз человек живет, разве это и не есть счастье?

Улыбнулся и доверительно сообщил, что, в общем-то, все доставалось ему нелегко и непросто.

Был он токарем, учился в школе рабочей молодежи. Думал идти в Сельскохозяйственную академию, потом в институт физкультуры (был разрядником по легкой и тяжелой атлетике, боксу, борьбе самбо, лыжному спорту, увлекался водно-моторным, даже сам лодки мастерил). А в конце концов пошел на юридический факультет МГУ. На вечернее отделение.

Мечтал, как он мне рассказывал, о величественном здании университета на Ленинских горах. А оказался в скромном доме на улице Герцена. Зато недалеко от министерства.

Учился на вечернем, а работал в милиции.

На Семеновской. О чем я уже рассказал.

Наверное, здесь для порядка следовало бы написать, что Рыбаковы любят музыку, имеют библиотеку и т. д. Писать не буду, хотя, что делать, если любят, имеют?.. И машину очень любят водить. Свою. Вон она видна из окна, доверху засыпанная снегом, притулилась в переулке.

Словом, современный человек Владимир Петрович Рыбаков. Любимая профессия. Любимая жена, семья. Ладно скроен, крепко сбит. К нему в полной мере относится пожелание: каждое утро с удовольствием идти на работу, каждый вечер с удовольствием возвращаться домой. А то, что ходит не каждое утро и возвращается опять-таки утром, а не вечером, как все люди, — это детали.

Да, позволю все же утверждать, что Владимир Петрович Рыбаков счастлив! Хотя вся его работа связана как раз с людскими несчастьями, человеческим горем. И наверное, самое радостное для него — избавить человека от несчастья, самое горькое — оказаться бессильным сделать это.

…Я снова в зале 02.

По-прежнему, сливаясь в тихий гул, звучит: «Милиция, Суслова!», «Милиция, Ушакова!», «Милиция, Антонова!», «Милиция, Худорожнова!», «Милиция, Кузнецова!», «Что случилось у вас? Не волнуйтесь. Говорите спокойно».

Мой блокнот заполнен сотнями записей тех горестных разговоров. Грустных.

Нет, конечно, не каждый вызов — это SOS. Очень много безответных — то ли набрал человек 02 и передумал, устыдился мелкости причины или сообразил, что не туда обращается, или, к сожалению, выпив лишнее, куражится, а услышав в трубке: «милиция», остывает. Есть пьяные, нахальные, звонят с дурацким разговором или убогой шуткой, которая кажется им верхом остроумия, бывают и хулиганские звонки — хоть так отомстить милиции за то, что в свое время попал в нее. Это все мусор, неизбежная накипь на поверхности важного и полезного дела. Я возмущаюсь, девушки усмехаются. Они привыкли, и их дурацким звонком не смутишь.

Бывают и курьезные, даже забавные звонки. Вот звонит муж. Он поспорил с женой на юридическую тему и просит разрешить сомнение: человек, купивший вещь и перепродавший втридорога, — спекулянт, а вырастивший кролика и продающий по пять рублей килограмм, разве спекулянт? Ему терпеливо отвечают.

Звонок. Человек представляется: «Я директор космоса». — «Гостиницы?» — «Нет, всего космоса!»

Больше всего звонков «бытовых». Поссорились с соседями, ночь, а кто-то шумит, муж пришел пьяный и т. д. и т. п. Я приведу несколько примеров.

Прорвало канализацию, куда звонить? Рожает жена, а в больницу не дозвонишься. Сердечный приступ, а «скорая» не едет. Кстати, многие, не дозвонившись в «скорую», звонят в 02. Выпал снег, а дворники скребут — не дают спать. Где муж, где сын, где дочь? Не вернулись домой, а уже утро. Звонящих успокаивают. Конечно, потом выясняется, что все в порядке, кто-то загулял, кто-то просил позвонить друга, а сам остался ночевать там, где нет телефона, а друг забыл, а дочка задержалась у подруги…

Замечу, что регистрируются в журнале не только вызов и принятые меры, но и обязательно результат.

Еще звонок. Женщина шепотом: «Скорей пришлите милицию! Я шла двором, краем уха слышу — двое мужчин о чем-то сговариваются, один сказал: «Мы его не подведем!» Ей говорят: «Что же здесь подозрительного?» Она вешает трубку недовольная.

Еще звонок: «Я познакомилась с мужчиной, привела к себе. Он сейчас пьяный спит. Мне он кажется подозрительным. Скорей приезжайте, забирайте».

В 02 девушки опытные. Звонящей вежливо дают от ворот поворот. Но женщина звонит снова. Наконец звонит третий раз и разочарованно сообщает: «Никакой он не преступник. Хотела вас на пушку взять. Не удалось. Придется самой выволакивать. А то утром муж вернется». Хоть честная оказалась. Позвонила, призналась!

«Убийство у ресторана «Загородный»!» — женщина рыдает. Срочно выезжает патруль. Оказывается, пьяный упал, разбил нос и заснул.

Звонит старушка — у нее на балконе снег, пусть уберут, а то вдруг балкон провалится. Возмущенный мужчина жалуется среди ночи: «Самоуправство! Инспектора ГАИ отобрали права». — «Вы не выпили случайно?» — спрашивает девушка 02. «Есть, конечно, — смущенно отвечает мужчина, — но не так-то много».

Это курьезы. К сожалению, много жалоб на пьяных мужей, непослушных детей… Звонят с делами, далекими от милиции: не оградили колодезный люк, распыляют краску на всю улицу, магазин открывают с опозданием, спрашивают адреса учреждений, один даже, вполне трезвый, интересовался прогнозом погоды.

Разумеется, увы, бывает немало звонков и по делу.

Убийство. Это редко. Двадцать лет назад, дежуря здесь, я вместе с группой выезжал несколько раз на место происшествий. Сейчас — иное дело. В многомиллионном городе чего только не бывает, но все же, как говорилось, тяжкие преступления случаются теперь значительно реже.

Между прочим, одна из причин того, что преступность сокращается не так скоро, как хотелось бы, кроется отнюдь не только в абсолютном, что ли, ее проявлении, а в повышении требовательности к милиции!

Могут подумать, что девушки из 02 лишь посредники: приняли вызов, соединили с помощниками дежурного или дежурными по отделениям, записали в журнал, и все тут.

В действительности все не так.

Эти девушки как бы «мини-дежурные». Они берут на себя немалую ответственность, просеивая, словно через сито, звонки никчемные, ложные вызовы, дурацкие розыгрыши, сигналы не по адресу. Они гасят многие тревоги, в самом разговоре успокаивая людей, утешая, давая советы. Наконец, они решают, какие меры принять по мелким вопросам, с каким отделением соединить, что передать дежурным, какую забить тревогу. В серьезных случаях соединяют с помощниками дежурного.

И эти ласковые, успокаивающие голоса становятся стальными, когда требовательно запрашивают отделения, что сделано по звонку.

Сейчас в Москве создана служба хорошего настроения. Там опытные врачи, психологи вселяют покой в мятущиеся души. Девушки из 02, конечно, не кандидаты медицинских наук, но думается, что помимо своей прямой милицейской службы они немало спасли отчаявшихся женщин, изверившихся мужчин, обманутых детей, разочарованных стариков. Обнадежили, утешили, развеяли опасения, успокоили тревоги. Одним словом, оказали первую помощь.

Они всегда добры, ровны, приветливы. А ведь они всего лишь просто женщины и порой сами нуждаются в том, чтобы их утешили и подбодрили.

Но вы, москвичи, позвонив по 02, этого не почувствуете. Только, пожалуйста, не звоните зря. Берегите этих женщин, как они день и ночь берегут вас…

Думаю, не ошибусь, если скажу, что за честное и добросовестное отношение к делу подчиненных отвечает начальник в первую очередь. За, так сказать, «атмосферу работы».

Вот за ту, которая царит в этой смене, отвечает Рыбаков, как во всей дежурной части — Поликахин и Козлов.

Анатолий Безуглов

ЭПИЗОД ИЗ ПРАКТИКИ СЛЕДОВАТЕЛЯ

10 декабря 1980 года Игорь Алексеевич Татаринов пришел вечером с работы домой, переоделся, как обычно, в спортивный шерстяной костюм. Из кухни уже доносились аппетитные запахи. Жена Игоря Алексеевича, Вера Борисовна, была домохозяйкой, и к возвращению мужа у нее всегда был накрыт стол. Если не было гостей, ели по-семейному — на кухне.

— Устал? — заботливо спросила Вера Борисовна, наливая Татаринову полную тарелку его любимого супа из индюшачьих потрохов.

Супруг буркнул в ответ что-то неопределенное и взялся за ложку. По лицу Татаринова было заметно, что его не радует ни красиво сервированный стол, ни его любимые индюшачьи потроха. И вообще в последнее время Игорь Алексеевич выглядел озабоченным. Придет с работы, поест молча и тут же усаживается за телевизор.

— Игорь, — сказала Татаринова, — ты мне не нравишься.

— Я сам себе не нравлюсь, — невесело пошутил Татаринов.

— Неприятности? — встревожилась жена.

— В общем-то нет… Наверное, действительно устал.

Игорь Алексеевич работал в мастерской по пошиву кожаных изделий. Считался хорошим мастером, ладил с начальством.

— Ирочка звонила, — сообщила Вера Борисовна, — достала сногсшибательные сапоги. Австрийские. Кто-то привез из Москвы…

О дочери Вера Борисовна заговорила намеренно: когда речь заходила об их «девочках», Игорь Алексеевич обычно оживлялся, приходил в хорошее расположение духа. Дочерей — их было двое: Ира и Стелла — Татаринов любил. Обе уже вышли замуж, отделились и жили своими семьями.

Но сегодня упоминание о младшей, Ире, не вызвало у Игоря Алексеевича никаких эмоций. Он с безразличием ел суп, от второго, фирменных котлет по-киевски с хрустящей корочкой, отказался.

Прошел в большую комнату и устроился в кресле перед включенным телевизором. Передавали местные, свердловские, новости.

Вскоре пришла жена, кончив хлопотать на кухне.

— Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь, — снова завела она разговор о настроении супруга.

Тот ничего не ответил, выключил телевизор и взялся за журнал «Здоровье». В комнате воцарилась тягостная тишина.

— Вот так живешь, живешь, а в один прекрасный день хватит тебя какой-нибудь инфаркт и свезут на кладбище, — мрачно произнес Татаринов.

— А ты поменьше читай о разных болезнях, — посоветовала Вера Борисовна. — Я, например, этот журнал не читаю принципиально… Как прочтешь о какой-нибудь болезни, так кажется, что сам ею страдаешь.

— Уж лучше знать, что тебя ожидает, — философски заметил Татаринов. — Эх-хе! — тяжело вздохнул он. — Крутишься что твоя белка в колесе, а когда покой будет?

Его что-то тяготило, и жена отлично понимала это.

— Ты все-таки скажи, что у тебя? — настаивала она.

— Как будто сама не знаешь, — раздраженно ответил Игорь Алексеевич. — По острию ножа хожу…

— Ревизия? — всполошилась Вера Борисовна.

— Пока нет. Но чувствую: что-то назревает.

— Не забивай ты себе голову дурными мыслями! Сколько раз у вас были различные проверки да ревизии — бог миловал… Обойдется.

— Неспокойно на душе… Зря мы не все деньги сняли с книжки. Может, завтра снимешь остальные?

— А зачем?

— Да все может быть… Вон у Николая описали все имущество, арестовали счет в сберкассе…

Николай, приятель Татаринова, работал где-то по снабжению. Недавно его взяли под стражу в связи с обвинением в хищении.

— Ладно, не заводи себя, не настраивай, — со вздохом сказала Татаринова. — Давай лучше подумаем, что подарить Стелле на день рождения. Надеюсь, ты не забыл? Послезавтра нас ждут.

— А знаешь, Веруша, я действительно забыл, — признался Игорь Алексеевич. — Хорошо, что напомнила…. Ничего удивительного, если голова забита другим…

— Все! — решительно заявила жена. — Я уже не могу слышать! Забудь о работе! Ты дома, рядом — любимая жена… Ведь любимая, не так ли?

— Так, Веруша, так, — немного смягчился Игорь Алексеевич.

— Вот и отлично, — обрадованно произнесла Вера Борисовна. — Да и нужно наконец решить, дадим мы Ирочке на «мерседес»? Она говорит, что ее Володя спит и видит себя за рулем «мерседеса»…

— Ну и зятья нынче пошли, — покачал головой Татаринов. — «Жигули» их уже не устраивают…

— Игорек, ну ты же знаешь, что у Иры с Владимиром не все гладко…

— И «мерседес» решит все их трудности? — съехидничал Татаринов.

У младшей дочери в самом деле были проблемы в семье. Ира ходила в любимцах у Татаринова, и он очень переживал ее неурядицы.

— Я не знаю, решит или не решит, — сказала Вера Борисовна, — но мне бы не хотелось огорчать девочку отказом…

— Но ведь это бешеные деньги! — воскликнул Игорь Алексеевич.

— Не такие уж бешеные, — возразила супруга. — Тем более Владимир продаст свой «жигуленок». Покупатель уже есть… Ну так как? Могу я сказать Ире? Понимаешь, «мерседес» может уплыть. На него и так многие зарятся.

Татаринов помолчал, подумал.

— Ладно, — наконец согласился он после мучительных колебаний.

Вера Борисовна тут же позвонила младшей дочери и сообщила ей радостную новость.

Потом супруги Татариновы обсудили, с каким подарком они отправятся на день рождения к старшей дочери, Стелле.

У Веры Борисовны отлегло от сердца: разговоры о детях, кажется, отвлекли мужа от мрачных мыслей.

И все же в эту ночь Игорь Алексеевич долго не мог успокоиться. Встал, наглотался снотворного и только тогда захрапел.

«Ничего, просто у него дурное настроение», — решила Татаринова.

Бывало и раньше: Игоря Алексеевича вдруг ни с того ни с сего начинали мучить непонятные страхи. Потом, глядишь, все как рукой снимало, и ходил ее муженек веселый, бодрый, радовался жизни.

Засыпала Вера Борисовна в радужных мечтах о том, как зять будет катать ее на роскошной иностранной машине. На зависть друзьям и соседям.

На следующий день, а это было 11 декабря, муж утром отправился на работу, все еще не в очень хорошем настроении, но и не такой грустный, как накануне.

Потом пришли обе дочери. Ира — чтобы похвастаться австрийскими сапогами, Стелла — обсудить праздничный стол по случаю дня рождения. Вера Борисовна была в семье непререкаемым кулинарным авторитетом. Она сварила своим дочерям кофе, подала к нему домашнее печенье и шоколадные конфеты. За кофе и разговорами время летело незаметно.

— Я бы на твоем месте меньше увлекалась сладким, — пожурила Вера Борисовна старшую дочь.

Стелла уже начала заметно полнеть.

— Пожалела, да? — со смехом ответила Стелла.

— Глупая, ешь сколько хочешь… Боюсь только: станешь толстой — муж разлюбит.

— Мой — никогда!

Стелла жила с супругом, как говорится, душа в душу.

Речь зашла об отце. Мать пожаловалась, что Игорь Алексеевич последнее время неважно выглядит, плохо спит.

— Ну, это можно поправить, — сказала Ира. — У Володи есть знакомый врач. Лечит акупунктурой. Прямо чудеса творит…

— Чем-чем? — не поняла Вера Борисовна.

— Акупунктурой, то есть иглоукалыванием, — пояснила дочь. — Ездил практиковаться в Монголию и Японию… Несколько сеансов — и любую болезнь как рукой снимет.

— Это не опасно? — спросила Татаринова.

— Да что ты, мамочка! Не опаснее УВЧ…

— А по-моему, — вмешалась старшая дочь, — папе лучше обратиться к экстрасенсу… Могу устроить.

— Господи, — удивилась Вера Борисовна, — а это еще что?

— Ну, мама, я просто поражаюсь! — всплеснула руками Стелла. — Не знать, что такое экстрасенс! Сейчас даже дети в школе и те…

— Просвети…

— Понимаешь, это что-то вроде гипноза…

— Вовсе нет, — возразила Ира. — Принцип другой… Гипноз — это когда действуют внушением. А экстрасенс — своими биотоками…

Обе дочери пытались разъяснить матери, но та ничего не поняла.

Беседу прервал звонок в дверь. Открывать пошла Ира.

— Мама, там тебя спрашивает какая-то странная женщина, — сообщила она, вернувшись.

— А что ей нужно? — спросила Татаринова.

— Говорит, что скажет тебе лично.

Эту женщину Вера Борисовна видела впервые. Лет сорока пяти, невысокая, худенькая. Вид у нее был взволнованный.

— Я с работы Игоря Алексеевича, — сказала она почти шепотом. — Бухгалтер… Он просил зайти к вам… Кто у вас дома?

— Мои дочки, — ответила Татаринова.

Поведение женщины беспокоило ее все больше.

— Понимаете… В общем, Игорь Алексеевич передал… — Женщина оглянулась по сторонам. — Короче, я должна вам сообщить… Давайте пройдем в квартиру, а то здесь могут… Ну, сами понимаете…

У Веры Борисовны заныло в груди. Она вспомнила настроение мужа в последнее время, а особенно — вчерашний с ним разговор.

— Да-да, проходите, — пригласила Татаринова женщину. — Поговорим в комнате.

— Нет-нет, — поспешно сказала пришедшая, увидев в комнате Иру и Стеллу. — Где-нибудь наедине…

Кухню она отвергла, спальню — тоже.

— Лучше в ванной, — предложила женщина. Вконец встревоженная Вера Борисовна покорно двинулась в ванную комнату.

Посетительница прикрыла за собой дверь и пустила из крана воду.

— Срочно соберите все ценности и деньги, — сказала она Татариновой. — Только ценности и деньги… Так просил передать вам Игорь Алексеевич… И унесите их из дома. Спрячьте так, чтобы…

— Боже мой! — вконец перепугалась Вера Борисовна. — Что случилось?

— ОБХСС! — сказала женщина. — Сейчас они шуруют в мастерской. Закрыли цех… С минуты на минуту могут нагрянуть сюда… Как мне удалось незаметно уйти с работы, сама поражаюсь…

У Татариновой помутилось в глазах. А в голове билось: «Недаром Игорь предчувствовал… А может, не все говорил?.. Господи, неужели?.. Сейчас явятся с обыском и все отберут… Нет! Только не это!»

— Куда же нести? — скорее для себя, вслух произнесла Вера Борисовна.

— У вас есть надежные люди? — в свою очередь спросила посетительница. — Знакомые или дальние родственники?

— Надо посоветоваться с Игорем Алексеевичем, — взялась за ручку двери Татаринова. — Позвоню…

— Да вы что! — выпучила глаза женщина. — Какой совет? Его не подпустят к телефону… Неужели вы не понимаете?

— Да, да, да, — сокрушенно произнесла Вера Борисовна. — Игорь предупреждал меня, чтобы я по телефону была осторожной…

— Вот видите… Ну, я пошла… А вы не теряйте ни минуты…

Татаринова проводила женщину до входной двери. А когда зашла в комнату, дочери чуть ли не в один голос спросили:

— Что случилось, мама?

На Вере Борисовне, что говорится, не было лица.

— Беда, доченьки… Выручайте…

И она коротко рассказала, какую только что узнала новость.

— Я знаю, куда нести, — заявила Стелла.

Если ее сестра Ира тоже страшно перепугалась и находилась, можно сказать, в шоке, то Стелла не растерялась.

— У мужа есть приятель, — пояснила она. — Художник. Парень не от мира сего… Не будет ничего расспрашивать… У него есть дача, ну, что-то вроде мастерской… Главное, за городом… Милиции и в голову не придет искать у него…

На том и порешили.

— И все же, — сказала Стелла, — надо связаться с папой.

Она сняла телефонную трубку.

— Ты что! — в ужасе замахала на нее руками мать.

— Я ничего не буду говорить прямо, — успокоила Веру Борисовну дочь. — Может, отец сам догадается, что и как сообщить…

Она решительно набрала номер мастерской. Ответила женщина.

— Игоря Алексеевича можно? — попросила Стелла.

— Нет его! — грубо ответили на том конце провода, и в трубке послышались короткие гудки.

Деньги и ценности складывали в сумку младшей дочери.

Вера Борисовна достала из дивана пачки с крупными купюрами — всего 23 тысячи рублей. Затем стала доставать из трельяжа драгоценности: двое золотых часов с браслетами стоимостью 1700 рублей, три мужских перстня (тоже из золота) на сумму в 2100 рублей, три золотых кольца с бриллиантами — более 5 тысяч рублей, золотые царские червонцы.

— А шубы, дубленки? — спросила Ира.

— Отец сказал: только деньги и ценности, — ответила Вера Борисовна.

У нее самой разрывалось сердце, когда она открыла шкаф. Там висели дубленки, шуба из норки, соболевый палантин, который она так ни разу и не успела надеть.

— Неужели все это заберут? — с отчаянием произнесла младшая дочь.

Будь воля Веры Борисовны, она набила бы не один чемодан хрусталем, дорогой одеждой, антиквариатом. Но приказ мужа…

— С богом, доченька, — в слезах сказала Татаринова, когда Стелла, одевшись и взяв в руки сумку, пошла к выходу.

Провожала ее Ира. Она машинально глянула на часы: двенадцать тридцать…

С того времени, когда в квартиру позвонила женщина, прошло всего полчаса.

Закрывая за Стеллой дверь, Ира увидела внизу на лестнице двух мужчин.

«Неужели к нам?» — в испуге подумала она, а матери негромко сказала:

— Знаешь, мне показалось, что там — из милиции…

Вера Борисовна не успела даже ответить — раздался дверной звонок. Татаринова открыла. В квартиру вернулась бледная Стелла. Без сумки.

— Идут к нам… Из ОБХСС, — еле выдавила из себя старшая дочь. — С обыском… Сказали, чтобы никто из квартиры не выходил…

Вера Борисовна чуть не упала в обморок. Ее отпоили валерьянкой.

Началось томительное ожидание.

По словам Стеллы, как только она вышла на лестничную площадку, тот мужчина, что повыше ростом, строго спросил:

— Вы из квартиры Татариновых? Дочь Игоря Алексеевича?

— Да, — только и могла вымолвить Стелла.

— А что у вас в сумке? — последовал вопрос.

Все произошло настолько внезапно, что молодая женщина, растерявшись, призналась:

— Деньги… Ценности…

— Сумочку прошу отдать нам, — властно приказал высокий. — А сами возвращайтесь назад в квартиру и ждите. Будем производить обыск.

Стелла без слов повиновалась.

Высокий мужчина дал указание другому, пониже, пригласить понятых…

Три женщины сидели полчаса, час, другой. Никто в квартире не появлялся. К телефону боялись даже притронуться. И вот так — в неведении и страхе — просидели они до вечера.

Игорь Алексеевич обычно возвращался с работы в четыре. Но минуло пять часов, шесть, а его все не было. Вера Борисовна ходила по квартире сама не своя.

В семь часов вечера пришел Игорь Алексеевич.

— Тебя отпустили? — бросилась к нему жена.

— Кто? — недоуменно спросил Татаринов.

— Милиция… Милиция…

— Какая милиция? — поразился Игорь Алексеевич. — Я ездил за город, вот и задержался…

Жена и дочери, перебивая друг друга, рассказали о визите с его работы бухгалтера, об изъятии сумки с ценностями…

Татаринов схватился за левую сторону груди и опустился на диван.

В мастерской никакой милиции не было, обыск не производился, цех не закрывали. Игорь Алексеевич никого домой не посылал. Стало ясно, что Татариновы оказались жертвой мошенников.

У Игоря Алексеевича случился сердечный приступ. Врачи, приехавшие на «скорой», констатировали у него обширный инфаркт.

…В сентябре 1981 года старший лейтенант милиции Олег Петрович Шляхов был назначен следователем следственного управления ГУВД Мосгорисполкома. Буквально на следующий день его включили в следственную бригаду, которую возглавлял начальник отдела подполковник Виктор Николаевич Довжук. От него Олег Петрович и узнал впервые о происшествии в Свердловске 11 декабря 1980 года.

— Наша бригада, — вводил Шляхова в курс дела подполковник, — занимается расследованием преступлений, совершенных бандой опасных преступников. Они орудовали в Москве и других городах. Занимались квартирными кражами, разбойными нападениями, мошенничеством… Эпизодов много… В частности, происшествие с семьей Татариновых в Свердловске… Так вот, Олег Петрович. У нас имеется словесный портрет того, кто отобрал сумку с деньгами и ценностями у дочери пострадавшего, Стеллы… Портрет составлен по ее описанию. Он совпадает с внешностью некоего Иванова Владимира Кирилловича…

— А что, его еще не нашли? — спросил Шляхов.

— В том-то и дело, что нашли, Иванов уже находится под стражей. Но вот какая штука: он категорически заявляет, что имеет алиби: 11 декабря, то есть в день, когда так ловко провели Татариновых, он лежал в клинике нервных заболеваний в Москве.

— Насчет «операции» в Свердловске — это действительно ловко, — заметил старший лейтенант. — Можно сказать, прямо-таки артистически… Это же надо, сами отдали двадцать три тысячи и золото!

— Ну, по нашим сведениям, не двадцать три, а около ста тысяч, — сказал Довжук. — Татариновы, видимо, из каких-то соображений занизили сумму.

— Ясно, — кивнул Шляхов. — Откуда у скромного мастера лежат дома такие деньги…

— По всему видно, доходы неправедные. Наши свердловские коллеги занимаются этим вопросом… Но вернемся к Иванову… Из больницы сообщили, что он действительно лежал там на лечении с ноября 1980 по январь 1981 года. И в частности, 11 декабря находился в больнице.

— Может, дочь Татариновых что-то напутала? — высказал предположение Шляхов. — Видела она его мельком, была испугана…

— Понимаете, Олег Петрович, похоже на почерк Иванова. Дерзок, точный психологический расчет. Да вы сами убедитесь, когда ознакомитесь с материалами дела… Одним словом, вам надо разобраться с этим эпизодом. А конкретно: действительно ли Иванов был 11 декабря в московской больнице? — Подполковник улыбнулся. — Человек вы у нас новый, хотим посмотреть, как справитесь с первым поручением.

— Экзамен, так сказать? — тоже улыбнулся Шляхов.

— Ну, это слишком громко сказано. Ведь у вас за плечами уже немалый опыт… В общем, приступайте немедленно. Возникнут вопросы, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне…

Как бы там ни было, а Олег Петрович считал поручение Довжука экзаменом. Сколько ему уже пришлось их держать почти за тридцать лет своей жизни!

Шляхов родился в семье военнослужащего, офицера войск связи. По делам отцовской службы семья переезжала из одного города в другой. Это было своеобразным испытанием. Приходилось каждый раз расставаться с привычным окружением, товарищами, школьными учителями, привыкать к новым.

Следующим экзаменом была армия. Олег Петрович попал в морской флот, на крейсер «Комсомолец», на котором проплавал три года. Армейская служба нелегка, во флоте особенно. Часто уходили в длительные походы, а значит, далеко от берега, без увольнительных.

Затем после демобилизаций Шляхов поступил работать в милицию, в небольшой городок Алексин Тульской области постовым милиционером.

Казалось бы, служба несложная: прохаживайся по вверенному тебе участку, заметил какое нарушение — прими соответствующие меры. Но очень скоро Олег Петрович понял: для того чтобы на твоем участке, а значит, и в городе, было спокойно, надо куда больше.

Прошел, к примеру, по улице человек с чемоданом, подозрительно осматриваясь. Шляхов брал это на заметку. Или же несколько праздных молодых людей уж больно внимательно приглядывались к продпалатке. Это тоже не ускользало от внимания постового. Да мало ли еще чего происходило на его глазах, для других, может быть, незаметно, но для Олега Петровича казавшееся примечательным. Он даже завел дневничок, в котором делал каждодневные записи о тех или иных случаях, чем-то привлекших его внимание. Словом, учился смотреть, сопоставлять, анализировать. Зато сведения, за которыми обращались к нему следователи или работники уголовного розыска, помогали раскрытию того или иного преступления. Шляхов не помнит случая, чтобы на его участке хоть одно осталось нераскрытым. Шляхова тянуло к следственной работе, он стал мечтать о ней.

И, когда начальство предложило ему поехать учиться, он без колебаний выбрал Волгоградскую высшую следственную школу.

И снова — экзамен. Многое из школьных знаний забылось. Пришлось основательно засесть за учебники, жертвуя отдыхом, встречами с девушками в кино, на танцах.

На науки Олег Петрович набросился с азартом. Из всех предметов больше всего любил лекции по уголовному праву. Может быть, еще и потому, что читал их доцент В. Г. Беляев, кандидат юридических наук. Аудитория всегда слушала его с большим вниманием.

Итак, позади Высшая следственная школа. Следующий этап — Москва. Здесь Олег Петрович попал на стажировку во Фрунзенское районное управление внутренних дел. После стажировки — там же следователь.

Столица поражала своими масштабами, коловоротом людей, ритмом и темпом жизни. Взять хотя бы число жителей только одного района Москвы — оно равнялось приличному городу. А сколько приезжих!

Но приезжие приезжим рознь. Одни ехали в столицу, чтобы побывать в ее театрах, музеях, картинных галереях, на Ленинских горах, Калининском проспекте, походить по московским магазинам. Другие прибывали с совершенно иными целями. Олег Петрович специализировался по раскрытию квартирных краж, разбойных нападений, а также преступлений, связанных с мошенничеством. И среди преступников ему не раз приходилось встречаться с подобными «гостями» столицы.

Работа следователем во Фрунзенском УВД Москвы тоже явилась экзаменом. И пожалуй, самым серьезным. Приходилось многому учиться заново. На примере коллег и… на своих промахах и ошибках.

Шляхову повезло: его наставником был Александр Владимирович Папахин, очень опытный и знающий следователь, который, как говорится, сам горел на работе и не жалел других.

Конечно, хотелось еще и еще раз в Третьяковку, и в Большой, и на эстраду, но, увы, служба заполняла почти все время. А иногда даже субботние и воскресные дни. Благо, жена Олега Петровича, Наталья, врач-инспектор Минздрава РСФСР, отлично понимала его и никогда не упрекала. Шляхов считает, что с женой ему тоже повезло.

Правда, для посещения Исторической библиотеки Олег Петрович все же регулярно урывал несколько часов. Его всегда интересовали события давно и не так давно минувших дней, забавные исторические случаи, в основном из судебной практики. Началось с простого любопытства, но потом Шляхов убедился, что это его увлечение помогает в следственной работе. Для установления контакта с допрашиваемыми.

А. В. Папахина перевели в Главное управление внутренних дел Мосгорисполкома. Но он не забыл своего ученика и предложил начальству пригласить на работу в ГУВД и способного молодого следователя.

О традициях знаменитой Петровки, 38, Шляхов знал не только из книг и кино. За время работы в Москве он уже успел понять, что за люди работают там: приходилось несколько раз встречаться с ними по службе. Что и говорить, опыта и умения им не занимать. Одним словом, мастера, асы!

И вот теперь Олегу Петровичу предстояло держать очередной экзамен.

Шляхов отправился в больницу, где зимой лежал подследственный Иванов, в прохладный осенний день. По небу тянулись разбухшие тучи. Сквозь них изредка пробивались лучи солнца, и тогда деревья вспыхивали золотом увядающих крон.

Клиника нервных заболеваний состояла из нескольких корпусов. У девушки в белом халате Олег Петрович спросил, где находится директор. Она ответила, что тоже идет туда. Дошли вместе.

— Вон там приемная, — показала спутница на солидную дверь, обитую пластиком под дерево.

Шляхов заглянул в комнату. За столом секретаря никого не было. Зато на одном из стульев для посетителей сидела пожилая женщина.

— К нему? — показала она на директорскую дверь.

Шляхов кивнул.

— За мной будете, — предупредила женщина и вздохнула: — Какой уж месяц хожу и все без толку… Твердит как попугай: мест нет, мест нет, подождите, подождите… Как же можно ждать, когда такие мучения?

— А что у вас? — решил поддержать разговор следователь.

— Да не у меня. У дочки. — И она назвала какую-то мудреную болезнь, не знакомую Шляхову. — Где я только не была! — Женщина открыла сумочку, вынула оттуда несколько бумажек. — В горздраве, Минздраве РСФСР, до самого замминистра СССР дошла… Все равно не кладут дочь! Вот как теперь! Своего начальства не слушаются! — Она безнадежно махнула рукой. — Вот поэтому и говорят…

В это время от директора вышел мужчина, и собеседница Шляхова, словно боясь, что ее опередят или вовсе не пустят, быстро шмыгнула в кабинет.

Пробыла она там недолго.

Шляхов зашел к директору, представился и сообщил, что хочет выяснить кое-какие детали пребывания в клинике больного Иванова. А для этого придется поговорить с лечащим и обслуживающим персоналом, ознакомиться с некоторыми документами.

— Пожалуйста, — сказала директор. — Это ваше право. Делайте все, что считаете нужным…

Олег Петрович начал с документов. Согласно им, Иванов Владимир Кириллович поступил на стационарное лечение в клинику нервных заболеваний 18 ноября 1980 года и был выписан 8 января 1981 года. Лежал в мужском неврологическом отделении, в палате номер. 215. Диагноз — дискогенный радикулит. Болезнь, которая может схватить и молодого и пожилого. Можно сказать, болезнь века. Штука не смертельная, но бывает, так скрутит, что не разогнешься от боли. Лечить радикулит трудно, иной раз лежат больные по нескольку месяцев. Эту консультацию Шляхов заблаговременно получил у жены. Словом, был подкован.

Так что срок пребывания Иванова в клинике не вызывал никаких сомнений.

Прием и выписка больного были оформлены надлежащим образом, что подтвердили допрошенные работники клиники. Более того, они помнили, как Иванов поступал и как выписывался. Мужчина он был заметный.

— Такой обаятельный, интеллигентный, — не скрывая восторга, отозвалась об Иванове медсестра из приемного покоя. — Цветы подарил. Представляете, зимой!..

Когда Шляхов спросил у заведующей мужским неврологическим отделением Лукиной, строго ли у них следят за выполнением больничного режима, она категорически заявила:

— Безусловно! Я не хочу лишиться своего места. Любое нарушение пресекается в корне, строжайшим образом! Если больной отлучится из клиники без уважительной причины, допустим, на ночь, мы тут же выписываем его… Да что далеко ходить, в прошлом году выписали двоих. Ночь гуляли где-то… Между прочим, один из них лежал в двести пятнадцатой палате, с Ивановым…

— Фамилия того больного?

— Алтаев, — ответила Лукина.

С этим Алтаевым Олегу Петровичу еще пришлось столкнуться…

Одним словом, документы подтверждали: в течение всего времени Иванов лежал в больнице безвыходно. Даже карточка в отделении физиотерапии.

Дело в том, что Иванову были назначены помимо лекарств процедуры УВЧ и электрофореза. Каждое посещение фиксировалось в особой карточке. Сестра, проводившая процедуру, проставляла в ней число и расписывалась.

Так вот, 11 декабря 1980 года Иванов, согласно этому документу, получил сеанс УВЧ и электрофореза. Выходит, он был в Москве, а не в Свердловске…

— Да, все не так просто, — заметил подполковник Довжук, когда Шляхов доложил ему результаты своего ознакомления с архивом клиники. — Было бы просто, стали бы мы тратить на это время и силы? Кстати, ваши… Но потерпевшая Татаринова категорически утверждает, что сумку у нее взял человек, похожий на Иванова.

— Значит, кто-то ошибся, — сказал Шляхов.

— Или вводят нас в заблуждение.

— Но в клинике, — возразил Олег Петрович, — по всем документам…

— Документы составляют люди, — перебил его Довжук. — С ними надо поговорить…

— Ладно, может обманывать один, другой… Но ведь все эти карточки, журналы, сводки заполняли несколько человек!

— Сговор или еще что, — пожал плечами подполковник. — Ищите, Олег Петрович, думайте, с какого бока влезть в эту механику…

— И потом, — сказал Шляхов, — об Иванове все отзываются хорошо. Не похож на преступника…

— Не похож, — усмехнулся Довжук. — Еще та фигура! Матерый уголовник! Держал в руках отчаянных бандитов, как дошколят. Его знают в преступном мире многих городов. Достаточно такого факта… Иванов мог приехать, например, в Киев или Краснодар, появиться у главаря какой-нибудь преступной «фирмы» и сказать: мне нужно десять тысяч рублей в течение часа. Отдам через неделю в семнадцать ноль-ноль… И что вы думаете? Ровно через час деньги у него. Десять тысяч копейка в копейку…

— Просто так? — поразился Шляхов.

— Разумеется. Верили на слово. Авторитет!.. А через неделю в семнадцать ноль-ноль он возвращал всю сумму. Понимаете, в семнадцать ноль-ноль и ни минутой позже!.. Вот что такое Иванов!

После этого разговора Олегу Петровичу самому захотелось посмотреть на этого человека. Вернее, допросить и выяснить отдельные моменты его пребывания в клинике нервных заболеваний.

Допрос Иванова Шляхов провел в следственном изоляторе. Но когда Олег Петрович увидел Иванова, то удивился: неужто этот человек несколько месяцев находится в камере?

Элегантный костюм стального цвета подчеркивал стать и подтянутость его фигуры. На голове — идеальный пробор. Манеры раскованные. Недаром в клинике говорили, что он красивый мужчина. Выразительное волевое лицо, приятный голос. Речь интеллигентная, но в то же время простая.

— Позвольте закурить, Олег Петрович? — попросил он.

Иванов ни разу не назвал Шляхова «гражданин следователь» или «начальник». Словно они беседовали на равных. И курил Иванов красиво, как-то по-особому держа сигарету. Прямо артист, да и только.

— Все говорят: дурная привычка, — усмехнулся Иванов. — Говорят и курят… У меня был знакомый кандидат медицинских наук. Послушали бы его лекции о вреде никотина!.. А сам смолит одну папиросу за другой… Хоть бы уж что-нибудь приличное, а то «Беломор»!.. Я ему всегда говорил: ты, Гриша, как поп, который после молебна только и знает что поминает черта… Так о чем у нас будет разговор? — неожиданно переключился Иванов.

— О вашем пребывании в клинике нервных заболеваний, — сказал Шляхов.

Манера Иванова держаться обескураживала: не верилось, что перед тобой отпетый преступник.

— Пожалуйста, я готов… Но, — он обаятельно улыбнулся, — далась вам, Олег Петрович, эта клиника… Ну лежал… Сколько врачи предписали… С радикулитом не шутят… Сами не страдали никогда?

— Пока нет.

— Ради бога, не подумайте, что я вам желаю, — спохватился Иванов. — Пренеприятнейшая штука…

— А вы давно болеете радикулитом?

— Прихватывало давно. Это профессиональное, от спорта. Я ведь имею разряд мастера по борьбе… Но по-настоящему заболел три года назад. Подлечусь — вроде ничего. Но если не убережешься или понервничаешь — все, тут уж хоть кричи.

— У кого лечились?

— У своего участкового врача. В поликлинике.

— А кто вас направил в больницу?

— Точнее будет — направляли… Участковый врач, кто же еще… Я в клинике лежал уже три раза. Можно сказать, родной дом. — Иванов грустно улыбнулся. — Радикулит, как прозвище, пристает раз и навсегда… Кстати, поменьше нервничайте. Врачи говорят, что половина случаев — на нервной почве… Да я и сам убедился на личном опыте.

— И почему же это вы нервничали? — полюбопытствовал Олег Петрович.

— Жизнь теперь такая, — развел руками Иванов. — Сплошные стрессы. Лучше относиться ко всему философски. Помогает. Мир не переделаешь, людям не поможешь. А если и поможешь — тоже зря. Благодарности не дождешься. Только неприятности… Или вы не согласны?

«Да, с ним не соскучишься, — отметил про себя Олег Петрович. — Ишь как разливается. Все время уводит разговор в сторону. Философ».

Он решил перейти к событиям 11 декабря прошлого года.

— Вы, я надеюсь, в чудеса не верите? — Иванов опять продемонстрировал свою обаятельную улыбку. — Раздвоение может быть личности, но не тела… Если я в этот день лежал в палате московской клиники, то как же меня могли видеть в Свердловске?

На это, увы, Шляхов ничего возразить не мог. Он понял: для настоящего допроса Иванова он был еще не готов. Не было фактов, чтобы опровергнуть его алиби…

Он поделился своими впечатлениями с Папахиным, который тоже входил в следственную бригаду Довжука.

— Говоришь, обаятельный мужик, — хмыкнул Александр Владимирович. — Интеллигент… Цветы медсестрам… Это, так сказать, одна сторона медали. Вернее — личина. А вот на самом деле… Послушай, Петрович, — так Папахин обращался к Шляхову наедине, — один эпизод из его уголовной биографии. По этому же делу у нас проходит некто Володин. Дал сегодня интересные показания… Володин занимается спекуляцией антиквариатом, в частности старинными иконами. Так вот, у него кто-то похитил две иконы, каждая из которых стоит двадцать тысяч рублен…

— Иконы украдены из какой-нибудь церкви? — спросил Шляхов.

— Дело в данном случае не в этом… Есть факт: у Володина похитили две иконы. Володин заподозрил в краже одного своего знакомого, Низовского… Тот, конечно, отпирается. Володин решил найти человека, который помог бы ему вернуть иконы. Обратился к кое-кому из своих дружков, таких же дельцов, как и сам. Ему сказали, что это может сделать только Иванов… Их свели. Я имею в виду Иванова и Володина. Иванов пообещал провернуть…

— Интересно, — заметил Шляхов.

— Интересного мало… Грубый бандитский прием… Володин, а также Иванов со своим приятелем Черешней…

— Черешня — кличка? — поинтересовался Олег Петрович.

— Фамилия.

— Уж больно нежная…

— Не дай бог встретиться с ним, как говорится, в темном переулке, — сказал Папахин. — За ним числится столько краж и разбойных нападений — о-е-ей!.. Короче говоря, Володин, Иванов и Черешня заманили Низовского на квартиру Володина, пристегнули его наручниками к трубе в ванной комнате и стали допрашивать… Пистолей к виску, а Низовский все же отпирается… Тогда они пригрозили, что наполнят ванну серной кислотой, бросят туда Низовского, растворят до конца и спустят в канализацию… Низовский видит, что с такими, как Иванов и Черешня, шутки плохи. Говорит: берите что хотите, а иконы я не крал… Иванов спокойненько этак заявляет: иконы стоят сорок тысяч, а за то, что сопротивляешься и отнял у нас уже час времени, — с тебя еще двадцать. Штраф…

— Ну и ну! — покрутил головой Шляхов, которому еще не приходилось встречаться с подобным.

— В общем, издевались над Низовским как хотели. Интеллигентный Иванов — больше всех… Кончилось тем, что Низовский написал три расписки по двадцать тысяч. Якобы он должен эти деньги Володину… Эти расписки приобщены к делу… Вот вам и обаятельный Иванов!

— Да-а, — только и мог протянуть Шляхов.

— Это еще что… В прошлом году во время пьянки в ресторане «Русь», это под Москвой, Иванов с дружками настоящий дебош устроили. Со стрельбой из пистолета… Многих обманывала его внешность… Да, а что тебе удалось установить по тому эпизоду?

— Пока не густо, — признался Шляхов. — На допросе Иванов повторил, что лечился в своей районной поликлинике. И якобы направление на стационарное лечение в больницу получил от своего участкового врача… Был я в той поликлинике. Там даже карточки на Иванова нет.

— Как нет? — переспросил Папахин.

— Не нашли, и все. Видимо, Иванов наврал.

Папахин помолчал.

— А знаешь, я на днях записался к зубному, — сказал он. — Искали, искали в регистратуре мою карточку — как сквозь землю провалилась. Новую выписали. Так что бывает, — развел руками Папахин. — С выводами не торопись.

— Но я говорил с невропатологами районной поликлиники. Никто Иванова не помнит. Не обращался… И направления в клинике я никакого не нашел… Остальное оформлено все чин по чину… Прямо ребус какой-то.

— Вот и разгадывай, — усмехнулся Папахин и серьезно добавил: — Ищи кончик ниточки. Только аккуратнее. Это целый коллектив… Врачи!..

Папахин мог и не напоминать Шляхову насчет врачей. Сам Олег Петрович, как, наверное, и многие, относился с большим уважением к людям в белых халатах, к их профессии. И не потому, что его жена врач. Когда нам плохо, мы идем к ним. А идти к доктору без доверия нельзя. Где доверие, там уважение. За их нелегкий труд, за ту ответственность, какую они берут на себя, борясь за наше здоровье, а зачастую и жизнь.

Вот почему, расследуя эпизод с Ивановым, Шляхов отлично понимал, с какой деликатностью он должен вести себя в клинике. И, хотя речь шла об опасном преступнике, любое подозрение, которое он мог своими действиями навлечь на кого-нибудь из медперсонала, было бы непростительным. Следователь не имел права допустить это.

Он решил получше присмотреться к людям, работающим в мужском неврологическом отделении.

Первое, на что обратил внимание Шляхов, посещая клинику, были переполненные палаты. Более того, несколько больных лежало прямо в коридоре. Мест явно не хватало.

Завотделением Лукина пожаловалась следователю:

— К сожалению, наши возможности ограничены. Госпитализируем только тяжело больных. Тем, кому полегче, приходится ждать…

Шляхов вспомнил свой первый визит сюда, сетования посетительницы, которую встретил в приемной директора. И еще подумал: нелегко директору. При всем желании, наверное, всех уважить нельзя. Поэтому и пишут, и ходят по высоким инстанциям…

Когда Олег Петрович вызвал на допрос старшую медсестру мужского неврологического отделения Зинаиду Сидоровну Носову, она тоже начала с больного вопроса:

— Хлопот у нас, конечно, хоть отбавляй. И все почему? Народу кладут больше, чем коек в палатах. Вот и крутишься целый день. И больные тяжелые. Многие не ходячие…

Носовой было пятьдесят лет. У нее крупные грубоватые черты лица и жидкие кудряшки на голове. В отделении она работала пятнадцать лет.

— Иванова помните? — спросил следователь.

— А как же, — ответила старшая медсестра. — Очень даже хорошо помню… Он у нас за последние два года три раза лечился.

— Что вы можете сказать о последнем его пребывании? — задал вопрос следователь. — Когда лег в больницу? Когда выписался?

— Точной даты не помню. Столько времени прошло… Положили его последний раз в ноябре прошлого года, а выписали в январе этого.

— Тяжелое было состояние?

Носова пожала плечами:

— У нас по пустякам не прохлаждаются. Если посчитали нужным положить, значит, нуждался… Спросите врачей.

— А вы как считаете?

— Наше дело маленькое…

Шляхова удивила ее осторожность:

— Но Иванов был ходячий?

— В общем-то да.

«Снова неопределенность», — отметил про себя следователь.

— Значит, гулял… Мог выйти на улицу… — Олег Петрович как бы рассуждал про себя.

— По отделению ходил, — подтвердила Носова. — А вот насчет улицы не знаю.

— А не отлучался из клиники? — продолжал следователь. — Ну, на день, два?.. В частности, 11 декабря прошлого года?

— У нас на этот счет строго, — нахмурилась Носова. — Прознают, что не был на месте хоть одну ночь, тут же выписывают!

Об этом Шляхов уже слышал от других сотрудников и поэтому задал следующий вопрос:

— Скажите, пожалуйста, Иванова кто-нибудь навещал в клинике?

— Кажется, навещали, — подумав, ответила старшая медсестра. — Без этого не бывает.

— А кто именно, не помните?

— Точно сказать не могу… Какие-то мужчины, — после некоторой паузы сказала Носова. — У нас столько народу ходит — всех в лицо не запомнишь…

Как ни пытался Шляхов узнать у Носовой какие-нибудь приметы мужчин, посещавших Иванова, та ничего сообщить не могла. И вообще толку от ее показаний было мало. Допрос не дал ничего нового. Выходит, Иванов 11 декабря 1980 года был в больнице. Иначе, по ее словам, и не могло быть.

— А кто был у него лечащим врачом? — задал последний вопрос Шляхов.

— Жигалина, — ответила Носова. — Елена Захаровна. Замдиректора клиники…

«Может, она сообщит что-нибудь интересное?» — подумал Шляхов.

И в тот же день решил навестить заместителя директора клиники нервных заболеваний.

Кабинет Жигалиной располагался на первом этаже большого корпуса, прямо у входа. Шляхову пришлось некоторое время подождать его хозяйку. Он узнал ее сразу, хотя видел впервые. Наверное, по тому, как энергично зашла она в больничный коридор с улицы, на ходу расстегивая модное демисезонное пальто. Открывая дверь своим ключом, она бросила на Олега Петровича вопросительный взгляд.

— Я к вам, Елена Захаровна, — сказал Шляхов.

— Проходите, — кивнула Жигалина, но в кабинет зашла первой.

Комната была куда скромнее, чем у директора.

— По какому вопросу? — продолжала на ходу Жигалина, вешая пальто на крючок, прибитый к боковой стенке шкафа.

Шляхов представился, показал свое служебное удостоверение.

— Интересно, — усмехнулась Жигалина, — чем я могу быть полезной?

— Несколько вопросов насчет одного больного…

— Присаживайтесь, — показала она на стул.

Следователь сел. А Жигалина тем временем облачалась в белый халат и, застегивая пуговицы на манжетах, заметила:

— Пуговицы зачем-то придумали… Одна морока… Не умеют у нас рабочую одежду шить… Нелепо, правда?

— Но, наверное, удобнее, чем длинная мантия с мехом, — откликнулся Олег Петрович.

— Мантия? — удивилась хозяйка кабинета.

— Такова была униформа средневековых врачей, — пояснил Шляхов. — А во время чумных эпидемий они должны были надевать особую робу с устрашающей маской в виде зловещей птичьей головы…

Жигалина рассмеялась:

— Ну и ну! Слава богу, у нас чумы не бывает и маска ни к чему.

«Кажется, настрой на разговор получился», — подумал Олег Петрович и начал:

— Понимаете, Елена Захаровна, меня интересует Иванов Владимир Кириллович… Помните такого больного?

— Иванов, Иванов… — повторила Жигалина. — Ну да, конечно, помню… Дискогенный радикулит… Лежал зимой в неврологическом.

Она поправила волосы, явно уложенные в парикмахерской, потом переложила с места на место какие-то бумаги на столе.

Жигалиной было около сорока лет. Приятный овал лица, минимум косметики. На правой руке — толстое обручальное кольцо и перстень со сверкающим камешком. В серьгах тоже играли бриллиантики.

— Как он попал в больницу? — поинтересовался Шляхов. — По чьему направлению?

— Это можно выяснить в архиве. — Она взялась за телефонную трубку.

— В архиве на этот счет никаких документов нет, — сказал Олег Петрович.

— Да? — удивилась Жигалина. — Не может быть…

— Я проверял.

— Вот растяпы! — возмутилась она, кладя трубку на место. — А что вы хотите? Людей не хватает, приходится брать совсем еще девчонок. У них на уме… сами знаете что, — оправдывалась Жигалина. — Я постараюсь все это выяснить.

Она что-то черкнула на листке перекидного календаря и добавила:

— Будьте уверены, если документ утерян, виновных мы накажем.

— Мне сказали, что вы были у Иванова лечащим врачом?

— Да, он мой больной, — прямо посмотрела на следователя Жигалина. — А что?

— Вы навещали его каждый день?

— Хотите сказать, делала обход?

— Наверное, вы лучше знаете, — кивнул следователь.

— Вообще-то, почти каждый… Знаете, административные обязанности… Иногда заходила через день. Болезнь Иванова не требовала каждодневного контроля. Радикулит! Лечится медленно — процедуры, лекарственные препараты… Сюрпризов обычно не бывает.

Она снова поправила волосы.

— Давайте уточним, — сказал Шляхов. — Значит, если не каждый день, то через день вы заходили к Иванову в палату?

— Я же говорю: через день — событие редкое. Считайте, ежедневно, — поправила следователя Жигалина.

— Хорошо, — согласился он. — Теперь постарайтесь вспомнить: 11 декабря прошлого года вы осматривали его?

Замдиректора усмехнулась:

— Как же я сейчас вспомню именно этот день? Что это было — понедельник, вторник?..

— Пятница.

— Так-так, — задумалась Жигалина. — Пятница… Скорее всего, была… Да, — повторила она уверенно. — Была.

— Почему вы в этом уверены?

— Потому что в субботу и воскресенье я не работаю. Как все. И по пятницам обязательно делаю осмотр. Впереди — два выходных… В понедельник я тоже посещала его непременно.

— Иванов всегда был на месте? — спросил Шляхов.

— А как же! — воскликнула Жигалина. — Где же ему еще быть?

— Вы не видели кого-нибудь из его посетителей?

— Чего не знаю, того не знаю, — развела руками Жигалина. — Врачебный обход у нас утром, а посещение больных — с четырех до семи вечера…

Когда Шляхов оформил их беседу как полагается — составил протокол и Жигалина подписала его, она, не удержавшись, спросила:

— Извините за любопытство, а что такое натворил этот Иванов?

— Сами понимаете, зря мы не стали бы вас беспокоить, — ушел от прямого ответа следователь.

Он попросил Жигалину поставить еще одну подпись — под распиской о неразглашении данных предварительного следствия.

— Значит, дело серьезное? — покачала головой замдиректора.

— Серьезное, — подтвердил Шляхов.

Допрос Жигалиной вроде бы определенно указывал: в день происшествия в Свердловске Иванов лежал в клинике.

Ну а если его лечащий врач забыла, что не посещала больного 11 декабря? Или же не хотела признаться, что выполняла свои обязанности неаккуратно…

Олег Петрович допросил врачей, медсестер, нянечек и уборщиц мужского неврологического отделения. Но все почему-то уходили от прямого ответа о том злополучном дне. Мол, дело давнее, и все больные были как будто на месте. А если отлучались, то за этим должны следить врачи. Те, в свою очередь, кивали на медсестер. Однако все уверяли: Иванов не мог нарушить больничный режим.

На допросах чувствовались какие-то недомолвки, недоговоренности. Но что крылось за этим, Шляхов понять не мог.

Может быть, в отделении все было не так благополучно, как уверяли сотрудники? Например, Олег Петрович узнал, что кое-кто из больных был замечен пьяным. Никого из медперсонала за это не наказали.

Часто случалось, что посетители приходили в неустановленное время. И на это смотрели сквозь пальцы.

Некоторые из нянечек не брезговали брать с родственников больных рубли, трешки и пятерки, чтобы якобы лучше ухаживать за пациентами. Знало ли о подобных поборах руководство отделения? Может, знало, но делало вид, что не знает…

Вот Шляхов и гадал: не вызвана ли всем этим такая осторожность на допросах? Не хотят выносить сор из избы…

Словом, полной откровенности Олег Петрович пока добиться не мог. Правда, с одной из медсестер, Тамарой Проценко, следователь еще не поговорил. А именно в тот самый день, 11 декабря, было ее дежурство. Но Проценко в настоящее время находилась в отпуске, уехала в другой город…

— Значит, застопорилось у тебя? — спросил Папахин, когда Шляхов поделился с ним своими трудностями.

— Есть одна мысль, — ответил Олег Петрович. — Допросить больных, которые лежали с Ивановым в одной палате.

— Направление верное, — одобрил Александр Владимирович.

Шляхов снова отправился в больницу. Поднялся на второй этаж, зашел в отделение, в котором ему все было уже так хорошо знакомо. Серый линолеум на полу, запах кухни, фикус с глянцевитыми листьями в холле, где собирались у старенького телевизора больные.

В мужской неврологии, как именовали отделение врачи и пациенты, было тринадцать палат. В основном на восемь и шесть коек. Одна палата двухместная, и еще одна — четырехместная.

В последней, под номером 215, и лежал прошлой зимой Иванов.

Старшую медсестру следователь застал в своей комнате. Она оформляла какие-то документы пожилому мужчине. Дождавшись его ухода, Олег Петрович сказал Носовой:

— Мне хотелось бы выяснить, кто из больных лежал в одной палате с Ивановым.

— А он, считай, в основном лежал один, — ответила Носова.

— Богато живете, — заметил следователь. — В палате-то на четырех человек…

— По распоряжению Жигалиной.

— За что же такие привилегии были Иванову? — спросил Олег Петрович.

— Чтобы не заразил других. У него был гепатит. — Пока Шляхов вспоминал, что это за болезнь, Носова пояснила: — Инфекционная желтуха. Еще называется болезнь Боткина.

— Знаю, знаю, — кивнул следователь.

Он вспомнил, какой переполох произошел в школе, когда узнали, что один из учеников заболел желтухой. Были прекращены занятия, объявлен карантин, и всех заставили обследоваться в поликлинике…

— Но почему Иванова не перевели в инфекционную больницу? — поинтересовался Шляхов.

Носова ничего толком объяснить не могла.

— Хорошо, — сказал Олег Петрович, — но вы, то есть медперсонал, который имел контакт с Ивановым, принимали какие-нибудь предохранительные меры, чтобы не заразиться?

Медсестра отрицательно покачала головой.

— Ну а больные как? — все больше удивлялся Шляхов. — Наконец, кушали в одной столовой…

— Не общался он, — сказала Носова. — Ел отдельно в палате…

— Подождите, подождите, — вдруг вспомнил следователь. — Мне ваша завотделением говорила, что вместе с Ивановым лежал Алтаев. Вы, наверное, помните, его еще выписали за нарушение режима?

— Но я-то тут при чем? — вдруг взмолилась Носова. — Алтаева приказали положить в двести пятнадцатую палату врачи. У них и спрашивайте.

— Кто поместил?

— Убей меня бог, не помню, — ответила Носова.

Вечером после работы Шляхов спросил у жены, можно ли держать в неврологическом отделении инфекционного больного.

— Ни в коем случае, — категорически ответила она. — Грубейшее нарушение. За такие вещи можно схлопотать выговор, а то и похуже…

Случай с Ивановым, таким образом, трудно было объяснить. Уж кто-кто, а Жигалина, как заместитель директора клиники, должна была понимать, что к чему. Зачем ей было брать на себя такую ответственность? Почему она подвергала риску заразить себя, работников отделения и при этом не думала о своем служебном положении?

И еще. В больнице и так не хватает мест, а Жигалина дала указание предоставить четырехкоечную палату одному человеку.

На следующий день Шляхов позвонил Жигалиной и попросил зайти к нему.

— Срочно? — спросила замдиректора клиники.

— Желательно сегодня, — сказал следователь.

Жигалина приехала после обеда.

— То, что Иванов лежал в палате один, — вынужденная мера, — объясняла она. — Видите ли, у Иванова подозревали гепатит.

— Подозревали или он действительно болел желтухой?

— Болел, — коротко ответила Жигалина.

Вела она себя несколько начальственно и на все вопросы отвечала самым категорическим тоном.

— Вы вызывали инфекционного врача?

— Я сама врач, — усмехнулась Жигалина. — И достаточно опытный, уверяю вас.

— Но держать заразного больного… — начал было Олег Петрович.

— Поэтому мы изолировали его от остальных, — перебила следователя Жигалина. — Даже кормили в палате, чтобы исключить контакт с другим больными.

— Но это нарушение, — не удержавшись, резко сказал Шляхов.

— В какой-то степени да, — согласилась замдиректора. — Но попробуйте встать на мое место. Человека кладут в больницу с заболеванием нервной системы. Подчеркиваю, нервной! И вдруг я обнаруживаю у него гепатит. Сразу оговорюсь: форма не острая… Так что же прикажете делать? Переводить его в другую больницу? Дополнительно травмировать? — Она посмотрела на Шляхова долгим взглядом и, не дождавшись ответа, продолжила: — Я приняла, на мой взгляд, самое правильное решение: оставить Иванова в неврологическом отделении… Хорошо, пусть меня за это накажут. Но моя совесть врача спокойна. — Жигалина помолчала и добавила: — Для вас он преступник, а для нас просто больной. Мы должны прежде всего думать о его здоровье, как его вылечить… Между прочим, на войне даже врагу я была бы обязана оказать врачебную помощь. Понимаете, получая диплом после окончания института, я давала клятву Гиппократа! — уже с пафосом закончила Жигалина.

После допроса Шляхов зашел к Папахину.

— Значит, говоришь, защищалась, как лев? — сказал тот, выслушав Олега Петровича.

— Не пойму только, кого она защищала, — поправил Шляхов. — Что были допущены грубые нарушения — ясно. Но меня смущает еще одно обстоятельство. Выяснилось, что Жигалина лечила в клинике только Иванова. Понимаешь? Только один подопечный.

— Чем она это объясняет? — спросил Папахин.

— Говорит, лечила Иванова с первого раза его поступления в клинику. А теперь якобы ее нагрузили столькими административными делами, что на других больных нет времени.

— Что же получается, — подытожил Александр Владимирович. — У Иванова персональный врач, персональная четырехместная палата, и даже еду ему приносят отдельно…

— Прямо номер люкс в гостинице, — кивнул Шляхов.

— А почему она допустила, что некоторое время с ним лежал Алтаев?

— По ее словам, она была категорически против, но настоял врач Алтаева.

— И это несмотря на то, что Алтаев мог заразиться? — покачал головой Папахин.

— Вот я и хочу выяснить. Насчет гепатита, насчет Алтаева и другого-прочего… Правда, Алтаева выписали из клиники девятого декабря. За два дня до одиннадцатого числа. — Олег Петрович посмотрел на часы. — Я пошел. Жду Алтаева на допрос.

— Когда закончишь, дай знать, — попросил Папахин. — Проведем опознание. Может, кое-кто из соучастников Иванова навещал его в больнице…

Вадиму Алтаеву шел двадцать первый год. Невысокого роста, смуглый, с монгольским разрезом глаз, он был явно напуган вызовом в милицию.

Шляхов постарался успокоить его и спросил:

— Чем болеете?

— Рука иногда отнимается, — как-то по-детски пожаловался парень. — А я работаю маляром…

— Когда поступили в клинику нервных заболеваний? — задал вопрос следователь.

— В прошлом году, первого декабря…

— В какой палате лежали?

— В двести пятнадцатой. Очень хорошая палата, большая, два стола, цветной телевизор… И еще только один человек.

— Как звали вашего соседа?

— Владимир Кириллович, — с нескрываемым уважением произнес Алтаев. — Мастер спорта по борьбе, выступал на международных соревнованиях. И вообще — мужчина в порядке.

— В каком смысле?

— Да стоит на один только костюмчик посмотреть! «Адидас»! Красного цвета, здесь белые полоски, — показал вдоль рукава допрашиваемый. — Рублей триста стоит, не меньше.

Он постепенно успокоился и разговорился. По его словам, Иванов жил в больнице, словно у Христа за пазухой. Готовили ему отдельно — бифштексы, цыплят табака и другую снедь. Друзья приносили шампанское и коньяк.

— Он даже курил в палате, — сказал Алтаев. — «Мальборо»…

Про цветной телевизор, изысканную кухню и курение в палате Шляхову раньше никто не говорил. И все, что сообщил Алтаев, сильно насторожило следователя.

«По мановению чьей же волшебной палочки был создан такой комфорт? Можно сказать, роскошь?» — думал Олег Петрович.

Когда он коснулся вопроса, за что Алтаев был выписан из клиники, тот запальчиво произнес:

— Иванову можно, а мне нельзя, да?!

— Что именно можно? — уточнил Шляхов.

— Так он в любое время уезжал из больницы! На своих «Жигулях»! Машина все время у корпуса стояла…

— И часто он отлучался? — спросил следователь, с волнением поняв, что наконец-то приближается к тому, что безуспешно пытался выяснить столько времени.

— За восемь дней, которые я лежал в больнице, он раза четыре уезжал. На всю ночь. А мы с приятелем всего один раз — и нас тут же турнули… Конечно, Владимир Кириллович с Жигалиной вась-вась. Я его просил, чтобы он поговорил с ней. Он пообещал, но так ничего и не сделал… Я звонил ему в больницу несколько дней подряд, но его там не было… Ни утром, ни днем, ни поздно вечером…

— Постойте, постойте, — сказал Шляхов, — уточните, когда именно вы звонили ему.

— Меня выписали девятого, — стал загибать пальцы Алтаев. — Я названивал десятого, одиннадцатого, двенадцатого. И все впустую. Даже попросил медсестру записать номер моего телефона, чтобы Иванов обязательно позвонил ко мне домой…

— Вы не помните, кто именно записывал ваш телефон?

— Тамара. Я ее по голосу узнал…

Тамара Проценко — это та самая медсестра, которая находилась в отпуске…

— И Владимир Кириллович звонил вам?

— Какое там! Он, наверное, даже забыл, как меня звать… Что я для него? Мелочь… Если он с самим Александром Медведем дружил… Если наш знаменитый борец, олимпийский чемпион… Иванов рассказывал, что знаком с ним…

Уточнив кое-какие детали, Олег Петрович сказал:

— К вам будет еще одна просьба, Вадим… Вы сможете опознать по фотографиям людей, которые навещали в клинике Иванова?

— Это запросто, — с готовностью согласился парень.

Шляхов позвонил Папахину. Было проведено опознание. Алтаев указал на три фотографии. На одной был изображен сам Иванов, на другой — его приятель Черешня, на третьей — некто Соснов…

— Вот эти, — пояснил Алтаев, показывая на Черешню и Соснова, — приходили в больницу чуть ли не каждый день… Все в фирмовых шмотках…

— О чем они говорили? — задал вопрос Папахин.

— Откуда я знаю… Когда они начинали выпивать и закусывать, я выходил из палаты… Неудобно…

Подписав протокол опознания, Алтаев ушел.

— Кажется, одна серьезная зацепка есть, — сказал Шляхов.

— Имеешь в виду звонки Алтаева в больницу? — спросил Александр Владимирович.

— Ну да! Иванов ни разу не подошел к телефону. Ни десятого, ни одиннадцатого, ни двенадцатого декабря… Медсестра все время отвечала, что Иванова в палате нет.

— А может, она просто не хотела утруждать себя? К тому же вроде бы пациентам запрещено пользоваться служебным телефоном, — размышлял Папахин.

— Алтаев говорит, что был с той медсестрой в хороших отношениях… И потом, кого звали к телефону? Иванова! Насколько я знаю, все нянечки и медсестры рады были услужить ему. — Олег Петрович вздохнул. — Жаль, все еще не могу допросить Тамару…

— Проценко? — уточнил Папахин.

— Да. В отпуске она. Но скоро приедет…

Шляхову удалось выяснить, что в декабре 1980 года в палате номер 215 вместе с Ивановым лежал еще один больной — Шухмин Юрий Карпович. Следователь вызвал Шухмина повесткой.

Свидетелю было тридцать лет. Высокий, худощавый, с заметным шрамом у виска. Из его анкетных данных следовало, что Шухмин нигде не работает, так как является инвалидом второй группы. Несколько лет назад он получил черепно-мозговую травму — попал на мотоцикле в аварию. Периодически ложился в больницу.

— Когда лежали последний раз? — спросил Шухмина следователь.

— Ну, зимой… Прошлой… — после долгого размышления ответил Шухмин.

Олег Петрович уже обратил внимание на то, что у допрашиваемого как бы заторможенное мышление. Прежде чем ответить на вопрос, он некоторое время думает.

«Вероятно, это результат травмы», — решил Олег Петрович.

— Где лежали? — продолжал он допрос.

— В клинике… этой… нервных болезней…

— Какого числа госпитализировались?

Шухмин надолго уставился в пол.

— Точно сейчас не помню, — наконец ответил он и добавил: — Как получил направление…

Судя по талону направления на госпитализацию, выданному Шухмину в районной поликлинике, и записям в истории болезни, это произошло 11 декабря 1980 года.

В день, когда случилось происшествие в Свердловске!

— Жена собрала вещи… Поехал в больницу… Положили в тот же день…

— А номер палаты можете назвать? — спросил Олег Петрович.

— У входа сразу, направо…

— Двести пятнадцатая? — подсказал Шляхов.

— Да, двести пятнадцатая, — кивнул Шухмин.

— Когда вас поместили в нее, кто там еще был?

— Мужчина. Борец бывший. — Шухмин наморщил лоб. — Иванов Владимир Кириллович.

— Он куда-нибудь отлучался за время вашего пребывания в больнице? — задал вопрос следователь.

— Нет. Все время был на месте.

— А когда вас выписали?

— Через две недели…

У Шляхова, что называется, опустились руки.

Выходит, у Иванова на самом деле алиби?

Олег Петрович задал еще несколько уточняющих вопросов и, предъявил Шухмину для опознания фотографии людей, которые, как показал Алтаев, навещали Иванова в больнице, — Черешни и Соснова. Шухмин сказал, что никого из предъявленных на снимках никогда не видел, в том числе Черешню и Соснова.

Шляхов отпустил свидетеля.

«Что же делать? — размышлял Олег Петрович. — Пойти к начальству и доложить, что я зря трачу время? Что надо искать другого человека, который действительно обобрал Татариновых?»

Шляхов прикидывал так и эдак. Факты вроде говорили: Иванов тут ни при чем.

«Но все ли я проверил? — еще и еще раз спрашивал себя следователь. — И так ли уж непреложны добытые факты?»

Правда, были, показания Жигалиной и Шухмина. А что, если…

Вот это «если» и не давало покоя Шляхову.

В тот же день поздно вечером он опять отправился в клинику. Шел мокрый снег, дул сырой ветер. Холод пробирал до костей.

Шляхов постучал в дверь больничного корпуса. Открыл ночной вахтер, пожилой мужчина. Он был в валенках, теплой стеганой безрукавке.

— Кого тебе в такую позднь? — не очень приветливо спросил вахтер.

— Следователь я, — показал свое удостоверение Шляхов, стряхивая с плеч комья липкого снега.

— А-а-а! — протянул ночной страж больницы и пропустил Олега Петровича, заперев на ключ входную дверь. — Из начальства-то никого нет, — уведомил он следователя.

— Мне начальство не нужно, — ответил Шляхов. — Хочу с вами побеседовать.

Через несколько минут они сидели в теплой каморке вахтера. Тот разливал горячий чай из термоса в граненые стаканы.

Федор Терентьевич Кулаков — так звали вахтера — рассказал следователю, что служит в больнице уже три года. Он давно на пенсии, похоронил жену. Дома одному тоскливо, особенно по ночам. Вот и решил устроиться в клинику. Не так чувствуется одиночество, да и прибавка к пенсии.

Олег Петрович расспросил Кулакова, не помнит ли он Иванова? Описал его внешность.

— Такой представительный? — показал руками вахтер. — Лицо гладкое, волосы прилизаны один к одному? С золотым перстнем?.. Как же, помню… Он еще у подъезда нашей больницы машину держал.

— Да, да, — кивнул следователь, вспомнив показания Алтаева.

— Один раз я с ним стычку имел, — продолжал вахтер. — А получилось вот как… Дежурю я, значит. Стук в дверь. Это прошлой зимой было… Открываю — трое мужчин. Тот самый ваш, он еще в красном спортивном костюме был, без всяких направляется к кабинету нашего замдиректора, Жигалиной… Я останавливаю: куда, мол, идете? Он мне: спокойно, папаша, свои… А сам ключом открывает дверь… Я, значит, протестую. Мало ли что?.. Тут Жигалина появляется с улицы. В шубе. Не успел я и рта раскрыть, она мне говорит, что сама дала тому товарищу ключ…

— Как-как? — переспросил Шляхов.

— Жигалина объяснила, что это ее хороший знакомый, тоже врач. Мое дело маленькое. Начальство есть начальство… Зашла она с тем…

— Ивановым? — уточнил следователь.

— Зашла с Ивановым в свой кабинет… Пробыли там минут десять. Вышли. Он уже в костюме, рубашке, лохматой шапке… Потом все четверо — Жигалина, Иванов и те двое, что пришли с ним, — сели в машину Иванова и уехали…

Сообщение Кулакова очень насторожило следователя. По словам вахтера, Иванов несколько раз приходил по вечерам в кабинет Жигалиной в ее отсутствие. И часто не один, а с друзьями. Переоблачался в дубленку и уезжал на машине. Не возвращался до утра…

— Ну вот тебе и еще одна ниточка, — сказал Шляхову Папахин, когда они на следующий день обсуждали новости, добытые Олегом Петровичем. — Даже не ниточка, а, по-моему, целая веревочка.

— Да, — согласно кивнул Олег Петрович, — уж очень подозрительно, что Иванов в таких доверительных отношениях с Жигалиной… Я вызвал Кулакова провести опознание… Уверен, что те двое спутников Иванова — из его банды.

Пожилому вахтеру предъявили фотографии. Он безошибочно указал на Иванова. Опознал он также и Черешню с Сосновым — это они были с Ивановым в тот вечер, когда вместе с Жигалиной уехали на машине. Помимо этой троицы вахтер опознал еще одного человека — некоего Вячеслава Зыкова. Он тоже видел его как-то с Ивановым…

— Зыков арестован два дня назад, — сказал Папахин. — В прошлом году вышел на свободу, отсидев очередной срок в колонии. Но, видать, наказание не пошло ему на пользу. Снова занялся кражами, грабежами… Посмотри, Петрович, какие дела творили Соснов и Зыков. — Папахин достал документы. — Протокол допроса потерпевшего. Вчера допросили…

Шляхов взял бумаги.

— Понимаешь, — объяснял Папахин, — у Соснова были соседи. Как-то Соснов оставил у хозяина — Роберта Зефирова — туго набитый портфель. Сказал: пусть полежит один день. И взял с Зефирова слово, что тот не будет знакомиться с содержимым… Почитай, что там было дальше…

Олег Петрович погрузился в чтение.

Роберт Зефиров, в частности, показал:

«…Я не удержался и открыл портфель, оставленный мне на сохранение Сосновым. В портфеле находились завернутые в материю белого цвета деньги, примерно 5—6 пачек, перетянутые аптекарской резинкой. Пачки состояли из купюр достоинством в 50 и 100 рублей. Помимо этого в портфеле был сверток длиной около десяти сантиметров, тоже из белой материи, через которую просвечивали золотые монеты. Я увидел еще несколько золотых слитков неправильной формы, размером приблизительно со спичечный коробок. Еще в портфеле был сверток с большим количеством ювелирных изделий из золота и бриллиантов. Весил этот сверток примерно полтора килограмма. В портфеле были и еще какие-то свертки, но я их содержимое не смотрел…»

Как следовало из протокола допроса Зефирова, Соснов, забрав портфель, по каким-то своим приметам заподозрил, что сосед все же поинтересовался, что в нем лежит.

Шляхов читал дальше:

«… Между 23 и 24 часами ко мне на квартиру пришел Соснов и потребовал, чтобы я вышел с ним на улицу. Я вышел. У подъезда стояли две машины: одна Соснова — ВАЗ-2106 белого цвета, вторая — ВАЗ-2101 такого же цвета. В машине Соснова находились двое мужчин. Соснов велел мне сесть на заднее сиденье. Мужчины сели слева и справа от меня. Соснов был за рулем. Мы поехали. Следом тронулась другая машина, заполненная мужчинами…»

— Прямо как в кино, — усмехнулся Шляхов.

— Ты дальше, дальше читай, — откликнулся Папахин. — Еще почище, чем в кино…

По словам Зефирова, его привезли на какую-то дачу под Москвой по Ярославскому шоссе. Завели в дом.

«…Соснов спросил меня, зачем я лазил в его портфель, — показывал пострадавший. — Я ответил, что не лазил. Тогда Соснов зашел мне за спину, накинул на шею мокрое полотенце и стал душить. Я потерял сознание. Очнувшись, я сказал Соснову, что заглядывал в портфель, так как он хранился в моей квартире, а она не камера хранения. Соснов достал пистолет, передернул затвор и сказал, что, если я не буду отвечать на его вопросы, он меня пристрелит. Как собаку. Соснов спросил, донес ли я в милицию о том, что видел в портфеле. Я не успел ответить, как он ударил меня по зубам чем-то металлическим. Я упал. Меня били ногами. Потом Соснов вынул нож с выдвигающимся лезвием и порезал мне подбородок. После этого он сказал, что я должен ему заплатить штраф 3 тысячи рублей. За то, что я лазил в портфель и он со своими знакомыми потерял на меня время. Все это продолжалось до четырех часов утра. Перед тем как отвезти меня домой, Соснов сказал, что, если я донесу в милицию о портфеле и о том, что происходило на даче, мне будет очень плохо…»

— Соседи видели, как увозили Зефирова, — сказал Папахин, когда Шляхов кончил читать. — Видели его и утром. Дворник, в частности. Избитого, с порезанным лицом, когда Соснов привез Зефирова домой. Так вот, среди истязателей был также Зыков.

— А почему Зыкова арестовали так поздно? — поинтересовался Олег Петрович.

— Скрывался. То на даче, то у своих родственников на улице Менжинского. Сам понимаешь, без прописки.

— Где, где? — переспросил Шляхов.

— На улице Менжинского.

— Менжинского, Менжинского… — повторил несколько раз Олег Петрович: это ему что-то напоминало.

Он пошел в свой кабинет, но не дошел. Вернулся. Папахин удивился.

— Вспомнил! На улице Менжинского проживает Шухмин! — выпалил с порога Шляхов.

— Сосед Иванова по палате?

— Ну да!

Папахин схватился за телефон.

Буквально через полчаса было установлено, что Шухмин является племянником… Зыкова.

Вызванный срочно на допрос Шухмин снова повторил свои показания: лег в больницу 11 декабря 1980 года по направлению районной поликлиники. По словам свидетеля, Зыков не посвящал ни Шухмина, ни его жену в свои дела. Где Зыков бывал, с кем встречался, они не знают.

Жена Шухмина подтвердила слова мужа. Но внесла интересное добавление: ее супруг лег в больницу по настоянию дяди, то есть Зыкова.

— Понимаете, — рассказывала она, — пришел утром Вячеслав Васильевич и говорит: Юра, тебе надо срочно лечиться… Я даже в толк не взяла, почему срочно… Зыков ушел куда-то с моим мужем. Потом они вернулись уже с направлением в больницу… Я собрала Юру: дала смену белья, зубную щетку, пасту, ну, словом, все, что нужно для больницы.

— А вы точно помните, что это было одиннадцатого декабря? — еще раз спросил Олег Петрович.

— Вроде бы, — пожала плечами Шухмина. — Надо посмотреть, у нас где-то лежит справка о пребывании мужа в больнице…

Шухмину послали за справкой. В ней было указано, что Шухмин Ю. К. действительно был госпитализирован в клинику нервных заболеваний с 11 по 30 декабря 1980 года.

Справку подписала Жигалина Е. З.

— Опять Жигалина, — покачал головой Папахин. — Что же все-таки связывало ее с Ивановым?

— Попытаюсь выяснить, — заверил Олег Петрович. — Во всяком случае, сдается мне, что Иванов крутил заместителем директора клиники, как хотел…

На следующий день в конце работы Шляхов позвонил в больницу и узнал, что Тамара Проценко вышла на работу и дежурит в ночь. Олег Петрович решил не откладывать допрос на завтра и поехал в клинику.

В мужской неврологии стояла непривычная тишина. Больных не было видно ни в коридорах, ни в холле: телевизор, как сказала Проценко, испортился.

Когда следователь появился в отделении, она подрезала кончики стеблей чуть увядших астр и снова ставила в вазу на своем столе.

— Любите цветы? — спросил Шляхов, представившись.

— Очень, — просто и искренне призналась девушка. — С ними совсем другая обстановка. Настроение. Жаль, стоят недолго…

— А вы не пробовали подержать их сначала в отработанном фиксаже? — спросил Олег Петрович.

— В фиксаже? — удивилась медсестра.

— Да, в обыкновенном фиксаже после обработки фотопленки. Надо опустить концы стеблей на полчасика.

— Никогда не слышала… А почему в нем?

— Биологи считают, что все из-за серебра, которое содержится в эмульсии пленки и остается в фиксаже… Больше двадцати дней будут стоять цветы свежими, словно только что с куста…

Это Олег Петрович совсем недавно вычитал в газете.

— Надо попробовать, — улыбнулась Тамара.

Шляхов поинтересовался, давно ли она работает в клинике.

— Третий год. Пришла сюда после окончания медучилища.

— И нравится? — полюбопытствовал следователь.

— Помогает.

— В чем? — не понял Шляхов.

— Я учусь на вечернем отделении мединститута.

— Значит, быть врачом — ваше призвание?

— Так получилось, — скромно улыбнулась девушка. — Вообще-то я мечтала стать музыкантом. Очень люблю арфу. По-моему, самый лучший инструмент. — Она махнула рукой. — Да что теперь говорить…

— Почему же, — возразил Олег Петрович. — Если есть желание…

— Поздно…

— Никогда не поздно осуществить свою мечту… Знаете, Тамара, я недавно прочитал любопытный факт. Это случилось в середине прошлого века, приблизительно в это же время года. Правда, не в Москве, а в Петербурге… В госпитале при Медико-хирургической академии дежурил двадцатитрехлетний ординатор… В этот же вечер там дежурил офицер, тоже довольно-таки молодой человек… Они познакомились, вместе скоротали ночь. Подружились… Лекарю предстояло стать знаменитым химиком и известным композитором… Офицер тоже прославил русское музыкальное искусство…

Олег Петрович замолчал. А Тамара нетерпеливо спросила:

— Кто же это были?

— Лекарь — Бородин, офицер — Мусоргский.

Девушка вздохнула:

— Нет, у меня не получится… Времени нет… У меня на руках больная мама и сестренка…

«Вот почему у нее не по годам такое озабоченное лицо», — подумал Олег Петрович.

— Тамара Николаевна, — решил он перейти к делу, — я вот по какому вопросу… Вы помните, как прошлой зимой у вас в двести пятнадцатой палате лежал больной Иванов?

По лицу медсестры пробежала тень.

— У нас только и разговоров об этом, — сказала Проценко. — Все шепчутся по углам, какие-то слухи ходят… А это правда, что Иванова арестовали?

— Да, он находится под стражей, — кивнул следователь. — Меня интересует одна деталь…

И он напомнил девушке об Алтаеве, которого выписали из клиники за нарушение больничного режима.

— Звонил Алтаев сюда после выписки? — спросил Шляхов.

— Прямо телефон оборвал, — ответила Проценко. — Все просил позвать Иванова… А я как ни загляну в палату — Владимира Кирилловича нет.

— Сколько раз звонил Алтаев?

— Дня три подряд… Телефон свой просил передать Иванову. Но как я передам, если больной отсутствует?

— Выходит, — с трудом скрывая волнение, уточнил Шляхов, — Иванова не было десятого, одиннадцатого и двенадцатого декабря, так?

— Да. Это я очень хорошо помню. Палата была пустая…

— Как пустая? — удивился следователь.

— Никого не было, — пожала плечами Тамара.

— А Шухмин? — спросил Шляхов.

Для того чтобы Проценко поняла, о ком идет речь, он обрисовал племянника Зыкова.

— Так Шухмина положили к нам потом, позже. Дня через три-четыре.

Это сообщение вносило неразбериху: по документам Шухмин лег в клинику 11 декабря. Выходит, документы не соответствуют действительности?

Олег Петрович вдруг почувствовал себя словно в детской игре «холодно-горячо». На этот раз, кажется, он вплотную приблизился к цели…

Перешли к взаимоотношениям Иванова с Жигалиной. По словам Тамары Проценко, заместитель директора навещала своего пациента и по вечерам. Иногда они уединялись в палате на длительное время. Бывала Жигалина и тогда, когда к Иванову приходили приятели с коньяком. Из палаты номер 215 доносились оживленные голоса…

— Вам было известно, что у Иванова подозревался гепатит? — задал вопрос следователь.

— Впервые слышу! — удивилась Проценко. — Кто же держит инфекционного больного в нашем отделении? — в свою очередь спросила она.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что о частых и длительных отлучках Иванова знал почти весь персонал.

— Но почему никто не признался мне в этом? — покачал головой Шляхов.

Девушка пожала плечами.

— Вы пришли и ушли, — сказала она. — А им тут работать. Сболтни лишнее — Жигалина потом… Она такая! Чуть что — выговор вкачу, выгоню… Боятся ее…

— Но вы-то не боитесь.

— А что мне Жигалина? — с каким-то вызовом произнесла Проценко. — Я сама скоро буду врачом… Да и вообще терпеть не могу подхалимаж…

Это был, по существу, первый человек, кто говорил со следователем откровенно и прямо.

Медсестра дала понять, что у нее много дел — дежурство как-никак. Шляхов закончил допрос, попросив девушку прийти в свободное от работы время в следственное управление. Она согласилась.

Дальше события развивались по закону снежного кома.

Изъяв из клинического архива историю болезни Шухмина, Шляхов послал интересующие его документы в научно-технический отдел ГУВД Мосгорисполкома на экспертизу. В ходе исследования было установлено: в записях дат в талоне направления на госпитализацию Шухмина и в истории его болезни имеются подчистки и исправления.

На самом деле Шухмин был направлен и лег в клинику не 11 декабря, а 14-го.

На допросе он признался, что лечь в больницу его упросил дядя, Зыков, соучастник преступлений Иванова.

Подделала документы не кто иной, как Жигалина. Пользуясь своим положением замдиректора, она брала в архиве нужные ей бумаги.

Оставалось неясным, как появились записи в карточке Иванова в кабинете физиотерапии о сеансах УВЧ и электрофорезах 11 и 12 декабря. Однако и это вскоре прояснилось.

Шляхову удалось установить, что медсестра кабинета физиотерапии Баранчикова была на больничном листе по уходу за дочкой со 2 по 21 декабря.

— Как же так получается, — спросил у нее Олег Петрович, — вы были на бюллетене и в то же время делали процедуры Иванову? Ведь в карточке стоят ваши подписи.

Баранчикова тут же призналась, что по просьбе Жигалиной она выписала на имя Иванова липовую карточку, на самом же деле он процедур УВЧ и электрофореза ни 11, ни 12, ни 13 декабря не проходил. Более того, чтобы записи в карточке выглядели правдоподобно, Жигалина дала ей авторучки с пастой разного цвета — черной, зеленой, фиолетовой, синей.

«Разговорилась» и старшая медсестра мужского неврологического отделения Носова. Она «вспомнила», что Иванов действительно отсутствовал в больнице несколько дней, а именно: 10, 11 и 12 декабря. Жигалина чуть ли не каждый час звонила в отделение и спрашивала, не появился ли ее подопечный. При этом сильно переживала, все время повторяя: «Володя так подводит меня, так подводит…»

Когда все в клинике почувствовали, что дни пребывания Жигалиной на своем ответственном посту сочтены, неожиданно вернулась память и к другим нянечкам и медсестрам.

Удалось установить, что Жигалина оказала услугу не только самому Иванову, но и его матери. Замдиректора оформила документы, по которым та якобы находилась на лечении в клинике. По материалам, представленным Жигалиной во ВТЭК, Иванова была признана инвалидом второй группы…

Шляхов вызвал на допрос заместителя директора клиники нервных заболеваний.

— Елена Захаровна, — обратился к ней следователь, — расскажите, пожалуйста, о ваших истинных взаимоотношениях с Ивановым.

— Какие еще взаимоотношения! — возмутилась Жигалина. — Я лечила его, и только!

— А чем объяснить ваши совместные поездки в ресторан «Русь»? — спокойно спросил Олег Петрович. — Причем в то время, когда Владимир Кириллович лежал в вашей клинике и не имел права покидать больницу?.. Почему вы дали ему ключ от своего кабинета?.. С какой целью оставались у него в палате по вечерам один на один?

— Ну, знаете! — аж задохнулась от гнева Жигалина. — Вы… Вы думаете, что говорите?! У меня муж, ребенок!..

— О них вы почему-то забыли, когда обеспечивали алиби Иванову, занимаясь подлогом, — парировал следователь.

Жигалина накинулась на следователя с бранью и оскорблениями, грозила, что будет жаловаться за клевету и ложь. Олег Петрович был готов к этому и молча выслушал ее, дав выговориться. Затем он предъявил показания сослуживцев и других свидетелей, заключения экспертизы. Но Жигалина отказалась отвечать на вопросы Шляхова.

Так продолжалось несколько раз. Но все-таки факты и улики, добытые следствием, в конце концов, что называется, приперли к стенке.

Жигалина призналась, что по просьбе Иванова положила в клинику Шухмина, подделав при этом соответствующие документы. В свою очередь, показания Шухмина должны были подтвердить алиби Иванова. Подтвердила она и то, что по ее просьбе была выписана карточка в кабинете физиотерапии. Одним словом, она полностью шла на поводу Иванова, с которым состояла в любовной связи. Таким образом, алиби матерого и хитрого преступника рухнуло.

Руководству клиники было послано представление, в котором отмечались серьезные нарушения дисциплины в больнице, из-за чего в ней долгое время скрывался опасный преступник.

В отношении Жигалиной было возбуждено уголовное дело. Ей предъявили обвинение в злоупотреблении служебным положением и должностном подлоге. Следствием не было установлено, что Жигалина знала о преступной деятельности Иванова.

— Ну что ж, — сказал Шляхову подполковник Довжук, когда Олег Петрович положил ему на стол материалы по делу. — Считайте, вы экзамен выдержали на «отлично»… Зайдите, пожалуйста, к Папахину — вас ждет очередное задание…

Прошло пять лет… Сегодня Олег Петрович Шляхов — следователь Главного следственного управления МВД СССР. Новые задания… Новые экзамены…

Сергей Львов

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ДЕЛО

Мысль записать наши беседы в виде его монолога пришла не сразу. Поначалу я собирал материал для обычного очерка. Но, чем больше я разговаривал с ним, с его товарищами, подчиненными и начальниками, тем больше проникался убеждением, что обычного очерка тут не выйдет. Вкратце, пожалуй, объясню это так: мой герой — герой лишь в смысле журналистском, литературном.

Нет, отчего же, он и преступников выслеживает, и улики собирает, и в хитрые психологические углы кого надо и когда надо загоняет. Но… В обычных очерках редко встречается это «но». Короче, герой мой почти ничего из вышеперечисленных геройских поступков не совершает в одиночку. Такова уж специфика его работы: она делается многими людьми, и успех в ней чаще всего результат самых разных слагаемых. Одни из этих людей делают свою работу лучше, другие хуже. Мой герой делает ее лучше многих других, и поэтому я сегодня пишу о нем.

Я решил, что, пожалуй, самой лучшей формой объективного рассказа может стать его монолог о себе. Давайте знакомиться. Кузин Сергей Борисович, тридцать три года, капитан милиции, начальник отделения Управления борьбы с хищениями социалистической собственности ГУВД Мосгорисполкома.

Вроде и не первое это дело у меня было, и не самое яркое. А начать все-таки хочется с него…

В тот вечер я, кажется, был последним, кто задержался в отделе. Поэтому стук моей машинки далеко разносился по нашим длинным и пустынным сейчас коридорам. А печатал я примерно вот что:

«…Аппаратами БХСС г. Москвы осуществлен ряд мер по пресечению хищений горюче-смазочных материалов в автотранспортных предприятиях и организациях. Анализ следственных материалов показывает, что в некоторых из них сложилась неблагоприятная обстановка с сохранностью государственного имущества. Здесь были распространены хищения бензина работниками АЗС, систематически скупавшими у водителей государственного автотранспорта нереализованные талоны госфонда на нефтепродукты и создававшими таким образом излишки бензина, который затем, продавался водителям личного автотранспорта. Кроме того, операторы некоторых АЗС создавали излишки горюче-смазочных материалов путем недолива, а также смешивания дорогостоящих сортов бензина с дешевыми и реализации смеси по высшей цене. Анализ состояния сохранности горюче-смазочных материалов показывает, что существующий порядок реализации бензина имеет серьезные недостатки, способствующие хищениям и другим злоупотреблениям со стороны работников АЗС и водителей госавтотранспорта…»

Тут я остановился, перечитал написанное. Ну, с вводной частью, кажется, справился. Теперь следует написать фразу вроде: «В целях устранения этих недостатков Управление БХСС считает целесообразным», поставить двоеточие и… Начнется самое интересное. То, ради чего я сижу здесь поздно вечером один, перед пепельницей, полной окурков…

Не буду врать, будто я тогда, сидя в пустом кабинете, предавался сентиментальным воспоминаниям о том, как я пришел в милицию, каким был путь от постового милиционера до фразы «Управление БХСС считает целесообразным…». Я работал и ни о чем таком не думал. Но сейчас мне кажется к месту об этом вспомнить.

Как ни банально это звучит, в милицию я пошел за романтикой. После армии работал шофером и, наверное, дальше стал бы учиться по какой-нибудь «механической» части, если бы не приятель, сотрудник уголовного розыска. Он так восторженно говорил о своей работе! Сейчас уж не знаю, то ли он приукрашивал, то ли я слышал только то, что хотел услышать, по мне, двадцатилетнему, представилась тогда служба в милиции как сплошная череда погонь, засад, словесных боев с хитроумными преступниками. Я подал документы в школу милиции и для начала провалился на экзаменах.

Если в то время у меня и были какие-нибудь несомненные достоинства, то к ним относилось упорство. На удивление домашним, в шоферы я не вернулся, а надел все-таки милицейскую форму, пусть пока без единой лычки на погонах. Романтика, романтика…

Человеку, особенно молодому, свойственно с большой неохотой расставаться с иллюзиями. Жизнь и работа ежедневно старались доказать мне, что служба в милиции — это прежде всего нелегкий, хотя и очень важный, полезный труд. Душа жаждала погонь, схваток, а будни преподносили пьяных, которых надо препроводить в отделение, потасовку возле входа в кафе… Но упорство мое по-прежнему оставалось при мне, и однажды я был за него вознагражден: меня включили в оперативную группу по борьбе с кражами из автомобилей.

О, тут все было почти как в настоящем детективе! Три часа полуночи… Идем втроем по темной улице, одетые в штатское. Вдруг я замечаю, как из-за стоящей у тротуара машины выскакивает тенью мужская фигура и опрометью бросается в подворотню. Ускоряю шаг и вижу, как из подворотни вылетают теперь уже две тени, прыгают в автомобиль, ревет мотор, скрипят покрышки… Короче, в ту ночь я хлебнул романтики по полной программе. Во дворе оказалась наполовину раскуроченная машина. Мы вызвали по рации товарищей, подъехали наши ПМГ, начался поиск. И надо же, именно я вспомнил, что где-то видел совсем недавно зеленые «Жигули» с багажником, похожие на те, на которых скрылись преступники! Но где?

Дальше все было так, как я мог только мечтать. Мы подъехали к метро «Измайловская», где я днем нес службу на своем посту. Там в одном из переулочков действительно стояли «Жигули» с багажником. Вернее, в этот момент они как раз отъезжали: преступники занесли в квартиру похищенное и теперь намеревались удрать. Была самая настоящая погоня, им перекрывали пути отхода, загнали в тупик, они пытались скрыться, выскочив из машины. Короткая схватка — и воры доставлены в отделение. В ту ночь, а точнее в то утро, я заснул счастливым. А проснулся с совершенно неожиданным, по очень твердым убеждением, что погони и схватки меня больше не интересуют.

Позднее я понял, что так бывает иногда с исполнением заветных желаний. Но тогда философией не занимался. Просто определенно решил: меня теперь интересует работа, которая больше требует напрягать голову, чем руки и ноги. Так я оказался слушателем Горьковской высшей школы милиции, где готовят сотрудников для органов БХСС. Впрочем, романтики это не отменяло.

Итак, я написал «считает целесообразным» и поставил двоеточие. Потом этот документ — нет, всего лишь черновик документа! — будут читать мои товарищи, руководители. Он начнет непростое путешествие по кабинетам, станет обрастать дополнительными фактами, соображениями, рекомендациями. Возможно, в нем поправят стиль, придадут ему более четкую, лаконичную форму. Но начать должен я. Потому что сегодня именно мне поручено обобщить результаты многомесячной работы многих людей — моей и моих товарищей. Поручено, честно говоря, впервые. Поэтому я сижу один в вечернем кабинете, а пепельница передо мной полна окурков.

Мне не раз приходилось выслушивать мнение, что главная задача милиции — ловить преступников. И особенно мне обидно бывает, когда подобное говорят про службу БХСС. Обычно я начинаю спорить, стараюсь объяснить, что работа органов внутренних дел должна оцениваться не только по тому, сколько преступлений раскрыто, по в большей степени по тому, сколько преступлений удалось предотвратить. Конечно, такое подсчитать гораздо труднее, но нельзя и не отдавать должное именно этой стороне нашей работы!

Есть такое слегка казенное выражение: «устранение причин и условий, способствующих совершению преступлений». Чтобы эти «причины и условия» устранить, надо прежде всего их выявить. Порой оказывается, что это дело не одного дня, даже не одного месяца. Что такая задача гораздо более трудоемка, чем просто предать суду конкретного расхитителя народного добра. Но и более благодарна: добиться того, чтобы не только другим расхитителям стало неповадно, а сделать так, чтобы возможности такой, расхищать, больше не было ни для кого и никогда.

Молодым сотрудникам, которые приходят к нам, на Петровку, говорят: представьте себе, что вы попали на работу в НИИ самого широкого профиля. Здесь от вас потребуется все время что-нибудь придумывать, открывать, изобретать. И не в том даже смысле, что раскрытие преступления действительно походит иногда на научный поиск. А в том, что наше дело беспрестанно требует новых подходов к новым проблемам. Что это за проблемы, думаю, объяснять не надо. А почему среди них попадаются новые, скажу. Расхитители и спекулянты, к сожалению, не стоят на месте. Чуть только наметилась где-то слабина в нашем хозяйстве, пускаются ради прибыли на такие ухищрения… Диву даешься, передавая материал в следственные органы. Но прежде, чем к этому придешь, предстоит работа, работа, работа.

Когда я молодым сотрудником пришел в управление, мне тоже говорили про НИИ. А очень скоро я на практике узнал, что такое в нашей работе «твори, выдумывай, пробуй». Одним из первых крупных дел, в котором я принимал участие, была «Беговая».

Так для краткости называли мы между собой комиссионный магазин на Беговой улице, возле которого возник целый «черный рынок», где торговали разного рода импортным барахлом. Впрочем, так называли его не только мы. «Хочешь джинсы купить? Дуй на Беговую!» «Нужны «фирменные» темные очки? Потолкайся на Беговой, любые на выбор предложат!» Слава эта стремительно распространилась не только по Москве, но и далеко за ее пределами. Доходило до того, что из других городов приезжали в столицу «туристы»: не по музеям походить — прямо на Беговую.

Конечно, такое положение не могло долго оставаться незамеченным. Посыпались возмущенные письма от граждан, появились статьи и фельетоны в газетах. Назрел нарыв, который необходимо было вскрыть. Вопрос состоял только в одном: как?

Для дилетанта он кажется совершенно ясным. Чего тут церемониться? Стоишь с джинсами в руках возле магазина — спекулянт, в кутузку его! Но закон объективней. Он требует соблюдения прав граждан, среди которых главное место занимает и такое, как презумпция невиновности. Вдруг он не спекулянт вовсе? Вдруг всего лишь купил джинсы у настоящего спекулянта, они не подошли и теперь он простодушно пытается продать их по той же цене? За нарушение правил торговли следует административное наказание, но факта спекуляции здесь нет. Больше того, он может и в самом деле быть настоящим махровым дельцом, но прикидываться случайным человеком. Все равно считать преступником его пока рано. Вину требуется доказать. К тому же у нас после самого первого знакомства с проблемой уже сложилось впечатление, что в разномастной толпе на Беговой случайных людей, привлеченных сюда всей этой нездоровой атмосферой купли-продажи, значительно больше, чем «профессионалов». Но эти-то последние и задают всему тон. Выбрасывают на рынок «товар». Определяют цены. Даже создают, когда им надо, искусственный «дефицит». Выявить их и в буквальном смысле обезвредить и означало для нас «вскрыть нарыв». Устранить причины и условия, способствующие совершению преступлений.

Сначала нас было всего трое. Трем молодым сотрудникам БХСС поставили задачу в течение трех месяцев как минимум изучить обстановку возле комиссионного магазина. Конечно, нам помогали старшие товарищи, нас консультировали, нам давали советы. Но «творить» приходилось именно нам. Нова была прежде всего сама задача: не разогнать «толкучку» — ликвидировать!

Начали мы с изучения старых уголовных дел в архивах. Там, в следственных материалах, имелись уже указания на некоторые методы, к которым прибегают спекулянты, чтобы удачнее сбыть товар, максимально себя при этом обезопасив. Потом подняли отказные материалы — те, по которым для возбуждения уголовных дел не хватило улик. Там и там мелькали имена, фамилии, клички, адреса. А потом мы отправились — так и хочется сказать «на место преступления».

Нет, не ждите рассказа о том, как мы внедрялись в преступные группы, рискуя жизнью. Как во всяком НИИ, наша «научная» работа подразумевала скорее незаметный кропотливый повседневный труд, чем единоразовое геройство. Мы были дружинниками, постовыми милиционерами (вспомнил молодость!), тороватыми покупателями, незадачливыми приезжими.

Мы не просто смотрели. Мы наблюдали. Делали выводы. Готовились.

Потом оказалось, что тех, кто «делал погоду» на Беговой, — всего несколько десятков. Потом — это уже после того, как к нам на подмогу пришли новые и новые наши сотрудники. После того как была закончена вся эта огромная работа. Когда настало время, мы знали все, что нам было нужно. Откуда берется «товар», как он доставляется к магазину, как и кем реализуется. Знали, кто держит джинсы в машине на другой стороне улицы. У кого партия очков в камере хранения на Белорусском вокзале. Чей напарник сидит с сумкой в сквере. Знали даже про квартиру, которую группа спекулянтов, скооперировавшись, сняла в трех троллейбусных остановках от магазина, чтобы возить туда «клиентов». А главное, мы отделили, как говорится, плевела от зерен. В поле нашего зрения остались только те, кто сделал спекуляцию не просто главным, а единственным источником своих доходов. Те, на ком, в сущности, держалась «Беговая» как явление. Дальнейшее было делом техники, и рассказывать об этом неинтересно. Спекулянты — не та публика, при задержании которой случаются погони и схватки. Важно другое: нынешнее поколение молодых москвичей и не помнит, пожалуй, что это было: «комок» на Беговой»…

Может показаться, конечно, что я слишком далеко ушел в сторону от «бензинового» дела, с которого начал. Ничуть. Общее между ним и делом о спекулянтах с Беговой есть, и немало. Во-первых, начало. Едва только мелкие единичные факты хищения бензина, недолива, пересортицы стали превращаться в явление, поднял свой голос наш главный помощник и опора — общественность. Посыпались возмущенные письма, жалобы. Писали водители, писали те, на чьих глазах жили, безнаказанно богатея день ото дня, «скромные» работники АЗС. Писали и народные контролеры.

И дальше тоже все было похоже, если говорить о самом подходе к проблеме, о, так сказать, методологии. Не схватить за руку одного, другого, третьего — вырвать с корнем саму возможность расхищать народное добро.

Конкретные способы, впрочем, наряду со старыми, испытанными, приходилось и изобретать. Снова начинали с архивных, запылившихся уже дел. И обнаруживали для начала, что кое-кто из тех, что проходил здесь как свидетели, теперь мелькает в жалобах граждан. А потом были пробные рейды, во время которых фиксировались факты скупки и продажи талонов госфонда, заправки частных автомобилей на государственных колонках, «работа» слесарей, скручивающих показания счетчиков, факты недолива и пересортицы… Все это собиралось, сортировалось, анализировалось. И заставляло углубляться в поиски причин, условий, требовало проследить за корнями явления.

Не оттого ли могут водители торговать талонами госфонда, что во всех автохозяйствах города создаются неучтенные излишки топлива за счет механического нарушения пломбировки спидометров? Попросту говоря, основная масса спидометров поломана!

Не оттого ли, что при возврате автомашин в парк не производится ежедневное снятие фактических остатков горючего в баках? Не оттого ли, что нормы списания горючего далеко не всегда соответствуют его фактическому расходованию? А это приводит к припискам и незаконному получению премий! И не оттого ли, что фонды ГСМ выделяются огульно на общее количество техники, среди которого есть автомашины, подготовленные на списание, стоящие в ремонте?

Снова была неимоверная, кропотливая, подчас скучная бумажная работа десятков людей на протяжении многих месяцев. И снова был результат: десятки привлеченных к ответственности расхитителей, сотни тысяч возвращенных государству денег. Но самый главный результат мы мечтали увидеть впереди.

«…целесообразным:

1. Выйти в Госкомитет нефтепродуктов СССР и Министерство автомобильного транспорта СССР с предложением об установке на всех АЗС города кассовых аппаратов, заблокированных со счетчиками топливно-раздаточных колонок, что позволит обеспечить контроль за использованием талонов.

2. Пересмотреть нормы расхода бензина на автотранспорт.

3. Во всех автохозяйствах Москвы обязать механиков колонн ежедневно производить замеры фактического остатка бензина в баках…»

В общем, в этот вечер работать мне предстояло допоздна…

Давайте прощаться. Оставим капитана милиции Сергея Кузина наедине с пишущей машинкой. Не будем ему больше мешать. Ведь он занят сейчас очень важным государственным делом. И завтра — как обычно — у него снова будет нелегкий, полный забот день.

Content

Прислушайтесь к городу…

Ирина Стрелкова РАБОТА И ПРИЗВАНИЕ

Операция «Подросток»

Карта тревог

Работа и призвание

Помощники

В интересах детства

Михаил Емцев ПОТЕНЦИАЛ НАДЕЖНОСТИ

Игорь Скорин КРИМИНАЛИСТЫ

Сергей Устинов СИДЯЧАЯ РАБОТА

Михаил Степичев ЖИЗНЬ ИЗБРАЛА НАС

Василий Голышкин ОДНАЖДЫ И НАВСЕГДА

Александр Кулешов «ПРИСЛУШАЙТЕСЬ К ГОРОДУ!»

Анатолий Безуглов ЭПИЗОД ИЗ ПРАКТИКИ СЛЕДОВАТЕЛЯ

Сергей Львов ГОСУДАРСТВЕННОЕ ДЕЛО