Борис Мегрели

Без всяких полномочий

ГЛАВА 1

Я опаздывал, но не ускорил шаг. В папке я нес рукопись законченной пьесы, и меня не очень волновало, что мое опоздание вызовет недовольство заведующего отделом информации Левана Чапидзе. С тех пор как я вернулся в Тбилиси, прошел почти год, и все это время я переделывал пьесу — сначала по собственному побуждению, а потом по требованию театра, совмещая эту изнурительную, но приятную работу с журналистикой.

Три предыдущих года я работал школьным учителем в городишке, где все настолько знали друг друга, что казались членами одной семьи. Первый учебный год прошел хорошо. Директор школы даже отправил в университет благодарственное письмо. Но затем я стал писать пьесу. В результате мы расстались с директором без сожалений. Я надеялся расстаться в ближайшее время и с Леваном.

На изгибе проспекта Руставели стоит здание с широкими витражами, напоминающее эпоху конструктивизма. В нем размещались редакции газет, журналов и Грузинское телеграфное агентство — ГрузТАГ.

В закутке у лифта парикмахер Ашот брил какого-то толстяка.

Настенные часы показывали половину десятого.

— Привет, Серго! Решил записаться в длинноволосые? — спросил Ашот. — Обожди, подстригу.

Он благоволил ко мне и стриг бесплатно, когда я сидел без денег.

— В другой раз, — сказал я, входя в кабину лифта.

Ашот был единственным во всем этом здании, кто знал, что я написал пьесу. Его мать, тетушка Айкануш, работала в театре вахтером.

Все сотрудники отдела информации были на местах.

— Товарищ Бакурадзе, — сказал Леван, — если не будете являться на работу вовремя, можете вообще не приходить.

— Леван Георгиевич, Серго внештатник. Мне кажется… — начал было Гарри.

— Вот именно, вам кажется, — сказал Леван. — Я отвечаю за отдел, и я устанавливаю порядок. — Он схватил трубку зазвонившего внутреннего телефона. — Иду.

Как только за Леваном закрылась дверь, Гарри Шуман подошел ко мне и хлопнул по плечу. Он был почти двухметрового роста, но не сутулился. Военная выправка, хотя Гарри никогда не служил в армии, подчеркивала его рост, и от этого он казался еще выше. Гарри считался самым элегантным мужчиной в редакции — даже в жаркие дни он не снимал пиджак и галстук.

— Не унывай, юноша! — сказал он. — Начальников не выбирают.

Я с сожалением подумал, что не могу уйти из редакции. Пьеса не была окончательно принята театром. Но перейти в другой отдел и наконец избавиться от Левана я мог.

— А я выберу. Уйду в ГрузТАГ. Надоел мне Леван Георгиевич Чапидзе! — сказал Мераб Немсадзе и в знак протеста швырнул мне мою газету. Он повернулся к Амирану Табукашвили. — Выскажись и ты. Облегчи душу.

Полгода назад Амирану вырезали почку. С тех пор он стал молчаливым, словно вместе с почкой лишился языка.

— Оставь Амирана в покое! — сказал Гарри, подбирая газету.

Мераб отвернулся от Амирана и произнес:

— Больше всего на свете надо бояться молчунов.

— И болтунов, — подхватил Гарри.

Планерка у главного закончилась. Размахивая рукописями, как знаменами, по коридору носились сотрудники. Хлопали двери отделов.

В конце коридора из-за угла показалась грудь Наны Церетели, затем она сама. У нее была великолепная грудь, и можно сказать, что Нана грудью прокладывала себе дорогу в жизни. Четыре года назад Нана занимала должность литературного сотрудника, а сейчас заведовала самым важным отделом редакции — отделом пропаганды. Ей недавно исполнилось двадцать семь, и главный, учитывая неопытность Наны, два раза в неделю допоздна инструктировал ее.

Я направился к Нане, решив попроситься в отдел пропаганды.

— Серго, здравствуй, — услышал я позади себя и обернулся.

— Привет, Элисо! Ты хорошеешь с каждым днем.

Элисо была беременна.

— Ты еще в университете любил говорить девушкам комплименты. Тебе это ничего не стоило, а им доставляло удовольствие. Опять поссорился с Леваном? Он жаловался главному.

Элисо работала секретарем главного редактора.

— Нашел на кого жаловаться! Я же внештатник.

— Что теперь будешь делать, Серго?

— Элисо, ты верный товарищ. Я бы пошел с тобой в разведку. — Я чмокнул ее в щеку и оставил в растерянности.

— Юноша! — раздался голос Гарри. — Соблаговолите подойти к телефону.

Видно, не суждено мне было дойти до Наны.

Звонила зав. литчастью театра Манана Гуладзе и велела сегодня же принести ей переделанную пьесу. Меня торопили. Я счел это хорошим признаком.

Когда я снова вышел в коридор, то увидел, что Нана уже не одна. Она разговаривала с высокой рыжей девушкой. Подходить не имело смысла, но девушка была уж очень хороша.

— Здравствуйте, — сказал я.

Девушка кивнула. Широко расставленные серые глаза не выразили ни малейшего интереса.

Нана ответила:

— Здравствуй, здравствуй! Ты что, слушай, тискаешь беременных женщин?!

Нану нельзя было упрекнуть в изысканности выражений. Опасливо поглядывая на рыжую девушку, я сказал:

— Нана! Элисо, как и ты, мой университетский товарищ.

— Можно подумать, что это серьезное препятствие…

Я не дал ей закончить:

— У меня к тебе дело. Когда мы можем поговорить?

— Через минуту.

— Извините, что помешал вам, — обратился я к рыжей девушке.

— Ничего, — произнесла она так тихо, что я не мог разобрать, какой у нее голос.

— Познакомьтесь, — сказала Нана. — Это Серго Бакурадзе, многообещающий журналист.

— Нина Шедловская, — протянула руку девушка.

Нана достала из кармана юбки крохотную записную книжку и сказала ей:

— Оставьте телефон. Она позвонит вам.

Нина продиктовала номер и попрощалась.

— До свидания, — сказал я. — Было приятно познакомиться. Приходите к нам.

— Спасибо, — с улыбкой ответила она и пошла к лифту. Она хромала, и я, пораженный, глядел ей вслед со смешанным чувством жалости и разочарования.

— Ну, слушаю тебя, — сказала Нана.

— Что с этой девушкой?

— Упала с лошади. Она наездница в цирке. Слушай, ты хотел поговорить со мной или искал повод познакомиться с ней?

— Конечно, хотел поговорить.

— Деловые разговоры, мой дорогой, ведут за столом.

Только этого недоставало, подумал я. Денег у меня было в лучшем случае на обед в столовой.

— Сожалею, но не могу пригласить тебя в ресторан, а в столовую ты не пойдешь.

— Разумеется, не пойду. Знаешь что, отложим на завтра. Сегодня я занята. Побежала, надо успеть сдать материал в номер.

В полдень все сотрудники отдела информации переселялись в кафе напротив редакции.

Леван не мог уйти, и мы пошли пить кофе без него.

В углу пустого зала сидели мой школьный товарищ Лаша и Боб. Лаша поднялся и расцеловался со мной.

Когда-то Лаша занимался боксом и увлекся им настолько, что с трудом закончил школу. Он не стал известным боксером, бросил бокс и устроился лаборантом в медицинский институт. Там он влюбился в студентку, дочь раввина, Симу. Вначале Лаша не пользовался взаимностью. Он ходил за девушкой по пятам, преследовал ее, угрожал, что в конце концов возымело действие на воспитанную в строгости Симу. Она даже не предполагала, что на свете бывает такая любовь, и ответила на чувства Лаши со всей затаенной пылкостью женщин своего рода. Узнав об этом, раввин готов был навсегда уехать из Тбилиси, лишь бы избавиться от Лаши, но не бросать же насиженное место, где еще его дед, тоже раввин, построил в центре города каменный дом, где его все уважали и где ему все нравилось. Тогда раввин впервые обратился к богу с личным вопросом. И как раввин заявил дочери, которая не уставала повторять: «Лаша или смерть!» — всевышний сказал ему: «Пусть одним иудеем будет больше». Свадьба принесла Лаше мимолетное счастье, потому что раввин все время советовался с богом и однажды сказал: «Мусульмане тоже делают обрезание, но они остаются мусульманами. Я не могу требовать от народа соблюдения законов, если сам не соблюдаю их. Мы уезжаем».

Лаша остался один.

Он целые дни просиживал в кафе, курил анашу, и бог знает, что ему грезилось.

Маленький, похожий на лилипута, Боб был его рыбой-лоцманом.

— Как дела? — спросил я Лашу.

— Получил вызов, — ответил он и вытащил из бумажника бланк с каким-то текстом и печатью.

— Поедешь?

— Время покажет, что делать, — ответил он и без всякого перехода спросил: — Твоим ребятам не нужны итальянские галстуки?

— Не знаю.

— А тебе?

— У меня есть галстуки, — соврал я.

— У него есть! — залился тонким смехом Боб.

— Помолчи, Боб! — сказал Лаша и отвел меня в сторону. — Я слышал, ты в писатели подался. Тяжелое дело. Но ты молодец. Надо выбиваться в люди. Если понадобятся деньги, мой бумажник в твоем распоряжении.

— Спасибо, Лаша, — сказал я.

— Ну ладно. Иди. Твои коллеги уже косятся на меня. Иди, Серго. А итальянский галстук за мной.

Я подошел к своим и сел за стол. Официантка расставляла чашки и улыбалась Гарри.

— Не строй глазки, Катюша. Я не каменный, — сказал он.

Официантка засмеялась. По-моему, она была неравнодушна к Гарри, впрочем, как и все другие официантки — от двадцатилетней Валентины до шестидесятилетней Маринэ по кличке Бабушка грузинского футбола. Маринэ знала по именам всех игроков тбилисского «Динамо».

— Ну и дружки у тебя, — сказал мне Мераб.

— Лаша несчастный парень. Но у него доброе сердце.

— Он фарцовщик!

Я пожал плечами. Слава богу, что не предложил им галстуки, подумал я.

— Успокойся, юноша, — сказал Гарри Мерабу. — Ты тоже не безгрешен.

Гарри намекал на связь Мераба с богатой сорокапятилетней вдовой. Мераб принимал от нее дорогие подарки. Во всяком случае, серый французский костюм и черные английские ботинки на нем были от вдовы. Мы все знали, когда он проводил у нее ночь. Она испытывала страсть не только к Мерабу, но и к духам «Серебристый ландыш».

— Катя! — поторопил Мераб официантку. — Твои мальчики заждались!

— Несу, несу, — ответила Катя и засуетилась. Она принесла кофе и бутылку коньяка.

— Не надо коньяка, — сказал Амиран. — Посидим за чашкой кофе. Зачем пить?

— Разве это называется пить? — сказал Гарри. — Амиран! Встряхнись!

— Если я встряхнусь, вам придется собирать меня по частям, — ответил Амиран.

— Что с тобой происходит? — сказал Мераб и положил руку на плечо Амирана.

Гарри окинул нас взглядом.

— Сегодняшнее кофепитие посвящаем следующей проблеме — Серго Бакурадзе и его взаимоотношения с Леваном Чапидзе.

— Хорошая мысль, — сказал Амиран. Он был рад, что его оставили в покое.

— Что обсуждать? — сказал Мераб. — Мы должны помочь Серго устроиться в штат.

— Как это сделать? — спросил Амиран. — Устроиться в штат трудно.

— Пойдем к главному, поговорим с ним, — ответил Мераб.

Я сидел и улыбался.

— Ты что ухмыляешься, юноша? — спросил Гарри.

— Я не хочу в штат.

Все недоверчиво посмотрели на меня.

— Ты серьезно? — спросил Гарри.

— Вполне, — ответил я.

— Объясни товарищам причину, — сказал Гарри.

— Мы ждем, — сказал Мераб.

— У человека могут быть секреты? — сказал Амиран и недовольно отвернулся к окну. — Нельзя же душу выматывать!

— Хорошо, я скажу. Только все должно остаться между нами.

В это время в зал вошла Нина Шедловская с высоким мужчиной в клетчатом пиджаке. Воцарилась тишина. Мераб застыл с бутылкой в руке.

— Вот это девушка! Девушка моей мечты.

— Добрый день, — сказал я, когда Нина поравнялась с нами.

— Добрый день, — ответила она.

Мои галантные товарищи тут же привстали и закивали головами.

Катя усадила вошедших за самый дальний стол.

— Юноша, откуда ты ее знаешь? — спросил Гарри.

— Оставь его в покое. Видишь, он волнуется, — сказал Мераб и ушел к Кате.

— А парень с ней, юноша, тоже неплох, — сказал Гарри, — Типичный американец с Запада.

Гарри сам был по происхождению американцем. В Союз он приехал с отцом в тридцать четвертом году, двухлетним мальчиком. Шуман-старший помогал Грузии строить какой-то комбинат.

— Хочешь, пошлем им шампанского? — сказал Гарри.

— Не хочу, — ответил я, хотя с удовольствием велел бы Кате поставить на стол Нины дюжину шампанского.

— Хочешь или не хочешь, не имеет значения, — сказал Мераб, садясь за стол. — Уже все сделано.

Хлопнула пробка, и Катя засеменила к столу Нины, неся бутылку шампанского.

Между Катей и Ниной завязался спор.

— Эта гордячка игнорирует наш обычай, — сказал Мераб.

Но клетчатому пиджаку обычай понравился, и Нина уступила. Он поднял бокал с шампанским, приветствуя нас.

— Пьянствуете, вместо того чтобы работать?! — сказал Леван.

Мы настолько увлеклись Ниной, что не заметили его появления.

Когда Гарри налил коньяк в рюмку, Леван чокнулся со всеми, намеренно пропустив рюмку, протянутую мною.

Краем глаза я наблюдал за Ниной. Я с горечью говорил себе, что такие девушки не для меня, и утешался мыслью, что мне сейчас не до девушек, их будет много потом, когда поставят мою пьесу, — хоть пруд пруди.

— Юноша, спуститесь с заоблачных высот на грешную землю. — Гарри улыбался.

— Мне пора. — Я встал.

— Куда? — спросил Леван.

Я сделал вид, что не слышал вопроса, и он рассвирепел:

— Уже отвечать не желает! Кто мы для него? Журналисты. Газетчики. Низшее сословие. А он драматург. Пьесу, видите ли, написал!

— Пьесу? Это правда, юноша? — спросил Гарри.

— Зачем его спрашивать, если даже наш парикмахер в курсе дела! — сказал Леван. — Обошел, говорит, Бакурадзе всех вас.

— Лично я могу только поздравить Серго, — сказал Мераб.

— Рано поздравлять, — смутился я.

— Видите, уже пренебрегает поздравлениями товарищей! Завтра здороваться с вами перестанет! — Леван не мог успокоиться. — Так всегда бывает, когда человек из грязи да в князи.

Я схватил Левана за лацканы пиджака и дернул к себе. Стул под ним с грохотом опрокинулся. Гарри вцепился в мои руки. Я хотел вырваться, но тут заметил идущую к выходу Нину. Клетчатый пиджак шагал за ней.

Леван кричал, и Мераб успокаивал его.

Официантки не вмешивались. В кафе дрались часто.

— Это ему так не пройдет! — грозил Леван. — Я его выгоню!

Я вышел из кафе.

Солнце свирепствовало. Асфальт дымился.

К проспекту Руставели выезжал сверкающий синевой «Москвич». Через заднее стекло машины я увидел рыжие волосы Нины Шедловской. Автомобиль мигнул подфарниками и умчался. Номер на нем был тбилисский.

Я сел в троллейбус. Потом я ехал в трясущемся автобусе. Мысли перескакивали с одного на другое, как с ухаба на ухаб. Я старался не думать о Леване, о том, что случилось в кафе.

Несколько лет назад Леван работал в газете внештатным корреспондентом. Он писал рассказы. Журналы не хотели публиковать их. Отчаявшись, Леван принес рассказы в газету. Ему повезло. Сотрудница отдела культуры и искусства Ирина Ткачева увидела в них то, чего не увидели в журналах. Началась кропотливая работа над каждой страницей, над каждым абзацем, а потом был первый успех.

Никто не знал, когда между Ириной и Леваном возникла любовь. Они тщательно скрывали свою связь.

Ирину ничто не смущало — ни то, что она старше Левана на десять лет, ни то, что родители Левана настроены против нее. Она твердо решила рожать. Она хотела иметь ребенка независимо от того, женится на ней Леван или нет. После долгих колебаний и скандалов Леван сбежал в Москву. Все думали, что он найдет подходящую девицу и навсегда останется в столице. Однако Леван вернулся, возможно, потому, что в Москве нелегко найти подходящую девицу за месяц. Он женился на Ирине. Она родила сына, но даже это не смягчило родителей Левана.

Леван зарабатывал от случая к случаю. Денег не хватало. Скрепя сердце он устроился в штат отдела информации и вскоре обратил на себя внимание главного.

Главный редактор мечтал уволить заведующего отделом информации — майора в запасе, убежденного в том, что лучший вид газетной информации — это рапорт. Под стиль рапорта он ухитрялся подгонять даже материалы ведущих сотрудников, чего не мог вынести ни один из них. Отдел лихорадило. Майор призывал к порядку подчиненных, когда те роптали.

— Тяжело? Так точно, тяжело, — говорил он и после паузы добавлял сакраментальное: — Тяжело в учении — легко в гробу.

Леван сторонился неспокойной жизни отдела. Он отрабатывал свои часы и бежал домой писать рассказы. Через полгода он выдохся, испугался, что все кончено, и, вместо того чтобы переждать, заставил себя писать вдвое больше, и из этого ничего хорошего не получилось. Он начал пить. Пьяный, он не читал своих рассказов товарищам, как это делают все пишущие, но становился злым и жестоким. Однажды он при всех накричал на заведующего, обвинив его в узости взглядов, и, когда тот попытался призвать его к порядку, сказал:

— Что с вами говорить, майор! Вы же дурак!

Заведующий влепил Левану пощечину. В результате майора окончательно уволили в запас, а заведующим назначили Левана…

— Швейная фабрика, — услышал я голос кондуктора и, растолкав пассажиров, выскочил из автобуса.

ГЛАВА 2

Дверь в административный корпус оказалась запертой. Я направился в швейный цех, надеясь найти какого-нибудь рационализатора и написать о нем очерк. На фабрике всегда найдется передовик производства, неизвестный широкой общественности. Неизвестные передовики в газетах в большом почете. Им щедро отводят место на полосе, хотя очерки о них никто, кроме самих героев и их знакомых, не читает. Полгода назад я написал о рационализаторе Вахтанге Эбралидзе. Очерк со снимком, сделанным мною, опубликовали на первой странице и заплатили прилично.

Цех пустовал. Лампы не горели. Экономили электроэнергию. Я с досадой подумал, что приехал на фабрику в обеденный перерыв. В отделе технического контроля, к моей радости, оказался начальник цеха Коберидзе. Мы познакомились, когда я собирал материалы о Вахтанге. Коберидзе разговаривал с молодым мужчиной. Оба стояли ко мне вполоборота и не видели меня. Они были похожи друг на друга — плотные, с брюшком, лысые, с густыми завитками волос вокруг лысины. Братья — старший и младший. Молодой, похоже, сильно потел — он держал в руке носовой платок и вытирал им шею и лицо, — но, несмотря на это, кожаный пиджак, только входящий в моду, не снял. Наверняка пиджак составлял предмет его большой гордости.

Идея написать репортаж из отдела технического контроля возникла внезапно. Мне не приходилось читать подобных репортажей. Новизна темы должна была привлечь газету.

На широком длинном столе лежали платья и блузки, у стены — пакеты готовой к отправке продукции, а чуть дальше — штабеля коричневых, синих, оранжевых тканей в рулонах, или, как говорят специалисты, в кусках.

— Здравствуйте, Гиви Ревазович, — сказал я Коберидзе.

— Здравствуйте, товарищ корреспондент. — Коберидзе растерянно протянул руку.

Молодой вежливо отошел в сторону.

— Как поживаете, Гиви Ревазович?

— Вашими молитвами. Прославили вы нас и нашего Вахтанга на всю республику. Спасибо большое. — Он достал откуда-то из-под стола отрез коричневой ткани. — На платье вашей жене.

— Я не женат.

— Тогда матери.

— Уберите, пожалуйста.

— Я от всего сердца, — смущенно сказал Коберидзе и бросил отрез под стол. — Чему обязаны?

— Приехал писать репортаж.

— А у директора или главного инженера были? Сначала надо к ним. Идемте, провожу вас.

— Их нет. Да и не нужны они. Мне нужны вы.

— Я?!

Коберидзе совсем растерялся, но я не придал этому значения. Беседа с корреспондентом смущает многих. Я приготовил блокнот и фотоаппарат.

— Расскажите, как ваш цех выполняет постановление ЦК Компартии республики об улучшении качества товаров народного потребления.

Коберидзе произнес несколько ходульных фраз. Естественно, я не стал их записывать.

— Вы же не на трибуне, Гиви Ревазович.

— Ну так поедем куда-нибудь, там и поговорим по-человечески.

— Репортаж из ресторана редакция не примет, — улыбаясь, сказал я, желая придать беседе непринужденный характер. Увы, мне это не удалось. Тогда я взял со стола синее платье. Ткань была мягкой и нежной. — Синтетика?

Коберидзе возмутился:

— Натуральный шелк! Такой ткани днем с огнем не сыщешь! Дефицит. Фондовый товар.

— Красивая ткань.

— Название у нее тоже красивое — «Ариадна».

— Откуда фабрика получает ее?

— Из Кутаиси, с шелкового комбината.

— Из других городов вы тоже получаете ткани?

— Нашими поставщиками являются предприятия Ленинграда, Белоруссии, Латвии, Литвы.

Прекрасно, подумал я. В репортаже можно будет подчеркнуть, что в выполнении постановления ЦК Компартии Грузии помогают братские республики.

— Не могли бы вы конкретно назвать одно-два предприятия-поставщика?

— В Литве, например, Каунасский шелковый комбинат имени Зибертаса. Он поставляет нам очень хорошую ткань «Летува». Мы изготовляем продукцию из тканей свыше двадцати артикулов.

— Какая продукция пользуется у потребителя наибольшим спросом?

— В данный период платья и блузки из ткани артикула 85 311, то есть «Ариадны».

— Прекрасно, — сказал я и вернул ему платье. — Вот вам готовая продукция. Как вы проверяете качество?

— Смотрим, ровные ли строчки, нет ли затяжек, иного брака, словом, соответствует ли товар ГОСТу. Об этом лучше поговорить с работниками ОТК. Они вернутся через полчаса.

— Обязательно поговорю. Встаньте, пожалуйста, вот здесь. — Я подвел Коберидзе к штабелям тканей. — Это ведь «Ариадна»? Я сфотографирую вас на ее фоне. — Я обратился к молодому человеку: — Будьте добры, включите свет.

— Нельзя, дорогой. — Он лучезарно улыбнулся. — Приказ главного инженера экономить электроэнергию. Правда, Гиви Ревазович?

Коберидзе стоял с платьем в руках. Вид у него был не для газетной полосы. Внезапно я подумал, что избрал странный для снимка фон. Фоном должна служить готовая продукция, коли речь о качестве товаров, сказал я себе и собрался перенести Коберидзе к пакетам… А почему, собственно, в отделе технического контроля лежат эти штабеля ткани? Отдел не был отгорожен от цеха даже условно, и я отмахнулся от возникшего вопроса. Мало ли по какой причине ткань лежала здесь, а не в другом месте. Цех раскроя на фабрике только строился. Раскройщики работали в швейном цехе. Их столы располагались напротив отдела технического контроля.

— Не надо меня фотографировать, — сказал Коберидзе.

— Почему?

— Неудобно. Скажут еще, что начальник цеха славы ищет.

— Бросьте. — Я включил свет.

— Гиви Ревазович, если корреспондент так уж хочет тебя сфотографировать, перейди к готовой продукции. Это всё-таки отдел технического контроля, — сказал с улыбкой молодой человек. — А вообще корреспонденту надо начать со склада. Сложный путь ткани к готовой продукции начинается со склада.

Я с удивлением посмотрел на него. Он говорил со знанием дела.

— Вы случайно не работаете в прессе?

— Я случайно работаю в другой области, по снабжению.

— Извините, не познакомил вас. Это мой товарищ, Шота Меладзе, — сказал Коберидзе, переходя к пакетам.

Я сфотографировал Коберидзе трижды.

— Ну что, Гиви Ревазович, не пора нам поехать перекусить? Умираю с голоду, — сказал Шота.

— Да-да, едем, — сказал Коберидзе.

— Заехал за ним, чтобы пообедать вместе, а он голодом меня морит, — сказал Шота мне. — Окажите нам честь, составьте компанию.

— Спасибо, я должен остаться. Надо поговорить с работниками ОТК, заглянуть на склад.

— Успеется. Пообедаете и вернетесь. Мне все равно ехать обратно, везти сюда Гиви Ревазовича.

— Я должен остаться.

— Идемте, провожу вас на склад. — Коберидзе взял меня под руку.

Мы направились к выходу.

Кладовщик, небритый старик с бегающими глазами, шаркая разбитыми ботинками по дощатому полу, неторопливо водил меня от одного ряда полок к другому.

— Вот память стала! — сокрушался он. — Где же лежит «Ариадна», черти бы ее побрали?!

Я услышал шум автомобиля, а затем увидел в узком, как амбразура, окне грузовик. Он быстро проехал и вскоре остановился.

— Что это грузовики во время перерыва на фабрику ездят? — сказал я.

— Не знаю, сынок. Я человек маленький, — сказал кладовщик. — Куда запропастилась «Ариадна»?

Что-то этот маленький человек стал меня удивлять. Не могло быть, чтобы он не знал, где какая лежит ткань, тем более «Ариадна».

— Послушайте, дядя, вы давно здесь работаете?

— Три месяца всего.

— А-а, — успокоился я. — Может, посмотрите накладные? Не зря ли мы ищем «Ариадну»?

— Сейчас, сынок.

Старик неторопливо пошел к письменному столу. Идя за ним, я выглянул в окно. У склада стоял герой моего очерка Вахтанг Эбралидзе. Было в нем что-то симпатичное, несмотря на чересчур длинный нос и по-детски маленький подбородок.

— Вернусь через две минуты, — сказал я кладовщику и вышел из склада.

— Привет, Вахтанг! Меня дожидаешься?

— Да, Коберидзе сказал, что вы здесь. Вот примчался, чтобы поблагодарить вас.

— Не надо меня благодарить. Ты сам достоин благодарности. Сколько экономится по твоему рационализаторскому предложению?

— Двадцать восемь тысяч рублей в год.

— Вот видишь! Как живешь? Не женился?

— Пока нет. А живу хорошо. Премию получил после того, как вы написали обо мне. Вот, — Вахтанг вытащил из нагрудного кармана рабочей куртки целлофановый пакетик, в котором лежали деньги и сложенный газетный очерк. — Надпишите, прошу вас.

— Брось. Я же не кинозвезда.

— Очень прошу. Невесте покажу. Она обрадуется.

Я нехотя расписался рядом с портретом Вахтанга.

— Рад был видеть тебя. А теперь извини, дела.

Он смущенно потоптался и сказал:

— Здесь недалеко открыли хороший ресторан. Если можно… если это не оскорбит вас, выпьем по стакану вина. Я отпрошусь…

Мой отказ наверняка обидел бы Вахтанга. А мне не хотелось ого обижать.

— Сейчас никак не могу. В другой раз с удовольствием. — Я взял его под руку. — Идем, провожу тебя до цеха.

Он еле передвигал ноги.

— Что с тобой, Вахтанг?

Он не ответил. И тут я увидел у швейного цеха грузовик, в кузов которого двое рабочих забрасывали рулоны «Ариадны». Делали они это лихорадочно, и было в их суетливых движениях что-то вороватое. Внезапно меня осенило. Я с грустью подумал, что репортажа не будет и придется снова занимать деньги.

— Ну-ка посмотри мне в глаза, — сказал я Вахтангу. Он отвел взор. — Тебе не стыдно? Как ты мог взять деньги у Коберидзе?

— Мне жениться осенью, у меня больная мама.

Это взбесило меня:

— Да так можно оправдать любую подлость! Убирайся отсюда, видеть тебя не хочу!

Коренастый шофер в рубашке навыпуск возился с сиденьем. Он увидел меня, когда я записывал номер машины. У него было неприятное лицо — близко поставленные злые глаза, мясистый широкий нос, длинный тонкий рот, мощный, заросший щетиной подбородок.

— Ты кто? Из ГАИ? — прохрипел он.

Голос под стать внешности, подумал я и спросил:

— Куда везете «Ариадну»?

— Ариадну или Изабеллу, тебе какое дело, мальчик?

Рабочие продолжали погрузку.

— Я из редакции. Куда везете товар?

— На базу Текстильторга.

— Интересно. С Текстильторга фабрика ткани получает. Покажите путевой лист.

В этот момент рабочие вынесли очередные рулоны «Ариадны». Я вскинул фотоаппарат и, когда они вплотную подошли к кузову, нажал на «спуск». Шофер бросился на меня, пытаясь выхватить фотоаппарат. Я оттолкнул его. Он потерял равновесие и упал, но вскочил на четвереньки — рассерженный зверь, изготовившийся к прыжку, — и кинулся на меня с рычанием, выставив вперед короткопалые руки. Я опередил его. Удар пришелся ему в подбородок. Он рухнул и больше не шевелился.

Из цеха выбежали Коберидзе и Меладзе. Шота схватил меня за руку.

— Идемте, идемте.

У проходной я обернулся.

Рабочие поднимали шофера. Коберидзе ругался.

Мы сели в зеленую «Волгу». Я вытащил из кармана пачку сигарет «Тбилиси». Пальцы дрожали. Шота протянул «Кент».

— Что произошло?

— Шофер хотел вырвать у меня фотоаппарат.

— И вы его стукнули. Неосторожный вы человек. Он же мог вас изуродовать. Животное. Полторы извилины. Вы что, сфотографировали его?

— Погрузку.

— Зачем?

— Не понял. Как зачем? — Я вспомнил, что Шота работает, как он выразился, по снабжению. Не на базе ли Текстильторга? — Для вас грузили «Ариадну»?

— Нет, конечно. Зачем мне «Ариадна» или другая ткань? Что все-таки произошло? Неужели вы решили, что Гиви Коберидзе совершил преступление?

— Насколько я знаю, швейная фабрика является получателем ткани, а не отправителем.

— В принципе. Но швейные фабрики обмениваются друг с другом фондами, отказываются от некоторых артикулов, особенно когда есть экономия ткани. У Гиви большая экономия «Ариадны». Вся ткань, которую грузили в машину, сэкономлена на раскрое. План Гиви выполнил. А по другим артикулам плана у него нет. Он и решил с согласия руководства вместо «Ариадны» получить другую ткань. Что в этом преступного? Обычная у швейников практика. Если бы проверили документы, убедились бы, что все в рамках закона.

Я ушам своим не верил. Не может быть, не может быть, стучало в голове. Тогда почему Коберидзе, не желая, чтобы я оказался свидетелем погрузки, старался быстрее выпроводить меня из цеха, отправил на склад, хотя знал, не мог не знать, что там нет и метра «Ариадны», а потом подослал Вахтанга?

— Так уж все в рамках закона?

— Не все, конечно, — улыбнулся Шота.

Он явно ждал, что я скажу дальше. Мне, собственно, и говорить нечего было. Я мало что смыслил в фондах, артикулах, движении товаров. Но я чувствовал, что в руках у меня чемодан с двойным дном. И поведение шофера подтверждало это. Пусть у него было полторы извилины, но не стал бы он хватать фотоаппарат без причины. Я настороженно молчал, поняв, что с Шотой надо держать ухо востро. Он уже выведал у меня, что я сфотографировал погрузку.

Перед светофором у въезда на площадь Ленина справа от нас встал грузовик. Путевой лист, мелькнуло в голове. Я же хотел проверить путевой лист у шофера.

— Не все, конечно, в рамках закона, — продолжил Шота. — Гиви имеет право передать фонд на ткань, но не саму ткань. Но без нарушений план не сделаешь. План, план… Не от хорошей жизни он пошел на нарушение. У него горит план по другим артикулам. Теперь и он, и тот, кто получит «Ариадну», выполнят план. Надо помогать друг другу.

На проспекте Руставели Шота развернул машину в нарушение всех правил и остановил у ресторана «Дарьял». Я вспомнил, как Нана сказала, что деловые разговоры ведут за столом. Я был голоден, но идти в ресторан отказался.

— Уважьте меня. Я же уважил вас. — Шота улыбнулся. — Сидели бы сейчас в милиции за избиение рабочего человека.

О милиции я не подумал. А ведь ничего не стоило отправить меня в отделение.

— Почему же вы не вызвали милицию?

— Я? Что плохого вы мне сделали? Гиви хотел вызвать милицию. Он человек добрый, но не дай бог наступить ему на мозоль. Пойдемте перекусим. Из-за Гиви без обеда остался. Не могу один есть. Такая вот у меня слабость. Простительная?

— Вполне. Но меня ждут.

— Ну как хотите. Куда вас отвезти?

Часы показывали половину четвертого. Манана ждала меня в театре к пяти.

— Я здесь выйду.

— Можно задать один вопрос? Что вы собираетесь дальше делать?

— Схожу на базу, выясню, в пользу кого и почему фабрика отказалась от фондовой ткани, и так далее. — Для пущей важности я добавил: — Обычная практика.

— А потом все опубликуете?

— Конечно. Почему такой интерес? Вы же сказали, что отношения к этому не имеете.

— Не имею. Еще я сказал, что надо помогать друг другу. Гиви мой товарищ. У него семья… Вы хотите, чтобы Гиви уволили с фабрики? Проступок в общем-то незначительный… Неужели ничего нельзя сделать? Ну, опубликуете вы вашу статью и угробите хорошего человека. За сколько?

— Что за сколько?

— Сколько вам заплатит газета?

— Это не имеет никакого значения.

— Как это не имеет?! Небось рублей тридцать. Не больше. Я вам плачу три тысячи.

Значит, все куда сложнее, нежели Шота пытался представить, и он связан с Коберидзе, подумал я. Но что ответить? Я понятия не имел, как надо вести себя в подобной ситуации.

— Десять тысяч, — сказал я, ожидая, что Шота взорвется негодованием и разговор закончится.

Он спокойно сказал;

— Нет. Не больше трех. И то много.

Вдруг я подумал, что валяю дурака, обсуждаю какие-то суммы, торгуюсь, словно делец, и с кем.

— Послушайте, Шота…

— Три тысячи, дорогой, большая сумма за час работы.

— Дело в том, что я взяток не беру.

— Ну и дурак!

Кровь хлынула к лицу. Но благоразумие удержало меня. Не хватало еще драться на проспекте Руставели в двух шагах от редакции. Я вышел из машины.

— Крутит, торгуется! Пиши за тридцать рублей. Большего ты и не стоишь! — Шота с места рванул машину.

Я вошел в театр через служебный вход.

За стеклянной загородкой тетушка Айкануш читала книгу.

— А, Серго! Как там мой Ашот?

Она неизменно задавала этот вопрос, будто видела меня чаще, чем сына.

Я был зол на Ашота за то, что он сказал о пьесе Левану, но как всегда ответил:

— Прекрасно. Стрижет и бреет.

— Мананы еще нет.

— Я подожду в фойе.

— Говорят, в новом сезоне ваше имя не будет сходить с афиш.

— Сахар на ваш язык, тетушка Айкануш. А кто говорит?

— Сахар сейчас не дефицит. Манана говорит.

— А что дефицит?

— Билеты на хороший спектакль. Не забудете тетушку Айкануш? Шесть билетов. Я всех своих подруг приведу и так будем хлопать, что молодые позавидуют.

— Не забуду. Честное слово, не забуду.

В фойе горела лишь одна лампа. На стенах висели портреты артистов и огромные фотографии сцен из спектаклей.

Паркет мерцал. Пахло мастикой.

Я осторожно ступал по парусине, покрывающей ковровую дорожку.

Чем-то таинственным веяло от всего этого, и каждый раз я испытывал волнение.

Полгода назад, когда Манана назначила мне первую встречу, я так же вышагивал в сумраке фойе, с трепетом ожидая разговора, который, как я предполагал, решит мою судьбу. Тогда я не знал, что в театре существует, помимо «да» и «нет», нечто среднее между ними. Манана опаздывала, и я тревожился, что она вообще не придет. Впоследствии она тоже опаздывала, и я привык к ее опозданиям, как привык к внезапному появлению с полной хозяйственной сумкой и вопросу:

— Сигареты есть?

Она стремительно мчалась к своему кабинету, будто к вагону уходящего поезда, влетала в него, бросала сумку и с облегчением плюхалась на диван. Кабинет был маленьким, диван узким, напоминающим диваны в спальных вагонах, и каждый раз я не мог отделаться от ощущения, что мы куда-то едем.

Переходя от одного портрета к другому, я мысленно отбирал актеров для своей пьесы. Я остановился напротив двери с табличкой: «Главный режиссер». В эту дверь я входил лишь однажды.

Наверно, в кабинете мало что изменилось с тех пор, как основали театр. Массивная мебель с медными украшениями, книги с золотыми корешками в шкафу, паркетный пол с инкрустацией, бронзовая люстра — все дышало спокойствием и основательностью прошлого века.

— Раз вы пришли к нам, вы должны знать наш театр, — сказал мне Тариэл Чарквиани. — Наша ориентация — современность. Нужны пьесы о сегодняшнем дне. А их нет. О чем же ваша пьеса?

— О человеке, который в пятьдесят семь лет, поняв, что прожил свою жизнь неправильно, решил все изменить. Он директор завода. До сих пор он плыл по течению, жил, как говорит сам, по инструкции.

— Что-то изнутри толкает его пересмотреть свою жизнь, свои позиции?

— Да, именно так.

— Интересно. Очень интересно. Как вы понимаете, я ничего обещать не могу, не ознакомившись с пьесой. Но обещаю, что быстро прочту ее и дам прочесть заведующей литературной частью. У нас знающая и опытная завлит.

— Спасибо.

— Вам спасибо, что пришли в наш театр. Звоните мне через неделю.

Он проводил меня в приемную и ждал, пока я надену пальто.

— Я, кажется, начну верить в сны, — сказал он. — В который раз вижу сон, будто поднимаюсь в гору, зная, что на ее вершине кто-то закопал главную пьесу, которую я должен, обязан поставить. Добираюсь до вершины, руками раскапываю землю, нахожу рукопись, а в ней какая-то абракадабра. Пытаюсь читать, ничего не понимаю и бессильно плачу. Измученный, спускаюсь с горы и почему-то оказываюсь в пустыне. Ноги вязнут в песке. Слепит солнце. И вдруг рядом со мной человек в белом. Он протягивает свиток. Я разворачиваю его и вижу…

— Пьесу! — воскликнула секретарша.

— Да, Ламара, — сказал Тариэл и обратился ко мне: — Я ждал человека с пьесой. Я давно его жду. Мне очень хотелось бы, чтобы им были вы.

Через неделю я позвонил Тариэлу.

— Я должен извиниться, — сказал он. — Руки не доходят до пьесы. То одно, то другое. И много общественной работы. — Он был депутатом, членом бюро горкома партии и еще кем-то. — Дайте мне еще неделю.

Я звонил Тариэлу. Каждый раз он говорил о своей занятости, и я растерянно поддакивал ему. Конечно, он занят, но какого черта он распинался, что с нетерпением ждет пьес о современности и еще придумал многозначительный сон, говорил я себе и ждал назначенного дня, чтобы снова позвонить ему. В конце концов Ламара перестала соединять меня с ним.

— Тариэл Валерианович передал пьесу в литературную часть, — сказала она мне в декабре.

— Это хорошо или плохо? — спросил я.

— Когда как. Позвоните через неделю Манане Васильевне Гуладзе.

Я позвонил, и состоялась встреча в кабинете, похожем на купе вагона.

Манане пьеса понравилась. Она была полна решимости помочь мне. Мы прокуривали ее кабинет, обсуждая каждую сцену, я по многу раз переделывал написанное и чувствовал, что пьеса становится лучше.

— Манана, скажите откровенно, Тариэл читал пьесу? — спросил я как-то.

— Нет, — ответила она. — Только не выдавайте меня. — Она засмеялась. — Не то снова буду выселена на скотный двор.

Когда Тариэла Чарквиани назначили главным режиссером, он, как всякий новый руководитель, взялся наводить порядок. Он начал с репертуара. Он отменял старые спектакли, но не успевал выпускать новые. В театре возникли группировки. С оппозицией Тариэл расправился быстро. У него были широкие полномочия.

Будучи очередным режиссером, Тариэл любил захаживать в кабинет Мананы, где собирались артисты, чтобы за чашкой кофе и рюмкой коньяка отвести душу. После назначения он перестал заходить в кабинет Мананы, но, поскольку заходили другие, вызвал ее к себе и сказал:

— Пора закрывать салон. Пора серьезно заняться делами, а не болтать попусту.

Манана прекратила кофепития. Однако артисты заглядывали к ней по-прежнему, и, так как руководитель всегда является предметом обсуждения подчиненных, в кабинете Мананы велись разговоры вокруг деяний Тариэла, что-то принималось, что-то отвергалось, и это стало известно Чарквиани. Хотя Манана была приверженцем нового направления в театре, он резко осудил ее на партийном собрании, заявив, что Манана создаст нездоровую обстановку в коллективе.

— Он меня разжаловал, — смеялась Манана, рассказывая мне свою историю. — Вызывал только в случае крайней необходимости через секретаршу, эту ленивую корову. Разговаривал так: «Садитесь», «Можете быть свободны», «Доложите завтра». Словом, его светлость гневались. И вдруг помилование… До сих пор не знаю почему. Он мне поплакался, я его пожалела, и я снова допущена к руке. Больше Манана не виновата в плохом репертуаре. Больше Манана не губит хорошие пьесы. Манана опять самый умный, самый опытный завлит. Так что не подведите меня. Не хочу на скотный двор.

Манана тихо засмеялась и, закурив сигарету, подобрала под себя ноги.

— Немного отвлеклись, и хватит. Давайте работать. Ну, что вы сидите с отсутствующим взглядом? Мы и так потеряли полчаса. Давайте, давайте работать, молодой человек.

Манана ворвалась в фойе. Белый плащ развевался. В руке, естественно, тяжелая сумка.

Мы вошли в прокуренный кабинет. Манана бросила сумку в угол дивана и распахнула окно. Потом сама бросилась на диван и облегченно вздохнула.

— Фу! Сигареты есть? Опять не успела купить. — Она взяла из пачки сигарету. — Я ваша должница. Граблю вас все время.

— Бросьте, Манана. Это я ваш должник. Из-за меня приходите в театр даже в свой выходной.

— У меня не бывает выходных, когда я работаю с автором. Слушайте, я давно хотела вас спросить, да все никак не решалась. На что вы живете? Мы достаточно подружились за эти месяцы, и я, надеюсь, имею право на подобный вопрос.

— Конечно, Манана. У меня были кое-какие сбережения, а сейчас внештатно работаю в газете.

— Черт знает что! Так можно и с голоду помереть! Вам надо устроиться в штат.

— Нет, это будет мешать мне.

— Ну-ну! Давайте работать.

— Как работать? Я все сделал. Пьеса готова.

— У меня возникла отличная идея. — И Манана предложила переделать начало пьесы. Мы долго спорили, и она сказала: — Вы становитесь истинным драматургом. Все написанное вами уже считаете неоспоримым и гениальным. Попробуйте сделать то, что я предлагаю. Это отнимет у вас не так уж много времени. Уверяю, драматургический ряд в пьесе выстроится лучше.

— Ладно, — сказал я, проклиная тот день и час, когда сел писать пьесу. В июле театр уезжал на гастроли, а над пьесой еще надо было работать. Работа меня не пугала. Я мог работать, оставляя на сон не более пяти часов в сутки. В двадцать семь лет, если у человека есть цель и он хочет завоевать мир, сон становится помехой.

— Но до гастролей Тариэл прочтет пьесу? Или опять неопределенность на неопределенное время?

— Перестаньте ныть! Я заставлю Тариэла прочитать пьесу. Ваш вопрос будет решен до гастролей, — сказала Манана.

Выйдя из театра, я позвонил Гураму. Дежурная сестра сказала:

— Доктор занят, товарищ.

Это означало, что Гурам на операции.

ГЛАВА 3

Гурам Антадзе считал, что в левой и правой половине коры головного мозга живут два совершенно разных «человека». В левом полушарии — главный из них, склонный к анализу и умеющий говорить, в правом — артистичный, мыслящий символами, образами, но безмолвный. Как утверждал Гурам, это не означает, что наше ощущение единства личности иллюзорно. Два полушария мозга сливаются в единую психическую структуру нашего «я». Когда Эйнштейна спросили, каков путь его открытий, он ответил: «Вначале приходит мысль, позднее я выражаю ее в словах».

У человека левое полушарие доминирует над правым, объяснял Гурам. Его доминирующая роль определяется регуляцией речи. У большинства людей речевые центры находятся в левом полушарии. Оно проявляет свое превосходство и в том, подчеркивал Гурам, что руководит всеми психическими действиями человека, управляет правой рукой, которая способна выполнять самую искусную и тонкую работу.

Разумеется, я с трудом разбирался в этих проблемах. Я не мог понять, например, зачем человеку нужно правое полушарие, если левое справляется со всеми важными задачами. Объяснения Гурама мне были недоступны, и однажды он повез меня к композитору, перенесшему инсульт.

В просторной комнате в кресле сидел небритый мужчина и барабанил пальцами левой руки по подлокотнику. На рояле стояли магнитофон и проигрыватель.

Мы поздоровались, и мужчина издал звуки, означавшие приветствие.

— Не надо напрягаться, Николай Давидович, — сказал Гурам и представил меня: — Наш студент. Надеюсь, он не будет вас смущать.

Николай Давидович отрицательно покачал головой.

Потом Гурам бегло осмотрел больного и сказал:

— Сегодня мы лучше чувствуем себя?

Николай Давидович кивнул.

— Тогда приступим. Студент Бакурадзе, вы слышали песню «Кавказские хребты»?

— Конечно, — ответил я, хотя никогда не слышал этой песни.

— «Кавказские хребты» написаны Николаем Давидовичем до болезни. Надеюсь, у вас хватило знаний, чтобы поставить диагноз?

— Инсульт, — сказал я.

— Левосторонний инсульт, — сказал Гурам. — Послушаем песню.

Гурам включил проигрыватель и поставил пластинку. Песня оказалась мелодичной.

— Николай Давидович, прошу, — сказал Гурам и помог композитору усесться за рояль.

Николай Давидович поднял левую руку, правая бездействовала, и, возможно, поэтому то, что он проиграл, потрясло меня. Несмотря на инсульт, он сочинял музыку. Она была красочнее «Кавказских хребтов».

— Это загадка, — сказал Гурам, когда мы сели в машину. — Пока ясно одно — многие творческие способности связаны с правым полушарием. Скорее всего, что и музыкальные способности человека заложены в нервных центрах правого полушария. Теперь тебе все понятно?

— Если бы я сказал «да», это было бы слишком преувеличено. Насколько я понимаю, тебе самому еще не все ясно.

Он рассмеялся.

— Это ты правильно заметил. Мозг — самая таинственная и наименее изученная область человеческого познания. Знаешь почему?

Не хотелось ударить лицом в грязь.

— Мешала религия. Мозг считался местом, где обитала душа.

Гурам расхохотался и резко затормозил у светофора.

— Гениально! Мне это в голову не приходило. С меня ужин в «Дарьяле». А пока заедем ко мне.

С тех пор как умерла его жена, он жил один.

Я мало знал Лию, жену Гурама. Он познакомился с ней в тот год, когда я уехал из Тбилиси. Весной Гурам вызвал меня по междугородному телефону и сказал, что его отец, Георгий Михайлович, при смерти. Я тут же взял билет на самолет.

— Хорошо, что приехал, — сказал мне Георгий Михайлович. — Я часто вспоминал тебя. Ты знаешь, Гурам хочет жениться на больной. У нее лейкемия. Она не проживет и трех лет. Поговори с ним.

Вечером я поссорился с Гурамом.

— Для тебя нет ничего святого. Умирает отец, а ты твердишь одно: «Я все равно женюсь на Лии».

— А что прикажешь говорить? Что я не женюсь? Не бывать этому! Я не стану обманывать отца перед смертью.

Георгий Михайлович последними усилиями пытался вырвать у Гурама обещание не жениться на Лии, но не добился своего. Он скончался на пятый день после моего приезда.

Лия прожила два с половиной года. Ее не спасли ни швейцарские лекарства, ни безумная любовь Гурама. Лию похоронили рядом с Георгием Михайловичем, и земля примирила их.

В остальном у Гурама все шло точно по расписанию. Еще на четвертом курсе института он провел эксперимент на обезьяне, подтверждающий гипотезу профессора Кахиани об искусственном управлении деятельностью мозга. Через два года он работал в клинике Кахиани, а через три защитил кандидатскую. Наперед было известно, что его ждало. Докторская степень. Профессорская должность. И так далее.

В клинике меня знали, и я беспрепятственно прошел в кабинет Гурама.

Я читал «Советский спорт», когда распахнулась дверь и вошел Гурам со свитой белых халатов.

— Торжествовать еще рано! — бросил он кому-то и расцеловал меня. — Где ты пропадаешь, негодник?

— Работаю, — ответил я.

— Можно воздержаться от торжества, но нет сомнений, что операция прошла успешно, — сказал один из белых халатов.

— Об этом будем судить по результатам. Если мальчик заговорит! — сказал Гурам и снова обратился ко мне: — Так где ты пропадаешь?

— Работаю, — повторил я.

Белые халаты не торопились уходить. Им хотелось говорить об операции. Я нетерпеливо ждал. Наконец мы остались вдвоем.

— Ты что-то хочешь мне сказать? — спросил Гурам.

Собственно, я приехал к нему, чтобы рассказать о случившемся на фабрике, но не знал, с чего начать.

Зазвонил телефон.

— Поговорить не дадут, — сказал Гурам, беря трубку. — Да. Пять минут назад. Поздравлять рано. Время покажет. Привет!

Он снял халат. Без халата Гурам походил на недоедающего студента.

— Что ты такое сделал? — спросил я.

— Операцию. Что я еще могу делать?

Он бросил халат на диван, снял белую шапочку и пригладил перед зеркалом волосы. Гурам был блондином и втайне гордился этим. Снова зазвонил телефон.

— Пусть звонит, — сказал он. — Поедем за город.

Мы вышли на улицу. Я собрался с духом, чтобы начать рассказ. Но Гурам, что-то вспомнив, кинулся назад в клинику и вернулся минут через пятнадцать.

— Извини. Дежурный сегодня сердобольный. Может к мальчику впустить родителей.

— Эпилептик?

— Нет, опухоль в левом полушарии.

Мы сели в «Волгу» Гурама. Он вытащил из-под сиденья покореженный кремниевый пистолет.

— Это принадлежало Шамилю.

— Сохранились отпечатки пальцев?

К старинному оружию Гурам испытывал болезненную слабость. Он скупал проржавевшие пистолеты, шпаги, сабли, кинжалы и с завидным упорством возился с ними, приводя в порядок.

— Ты ничего не понимаешь в оружии.

Я согласился.

За городом мы остановились у деревянного ресторана, приросшего спиной к скале.

Ресторан пустовал, если не считать четырех скромно одетых мужчин в углу зала. К нам вышел директор в белом халате, настолько толстый, что его подбородок лежал на груди, а изуродованные уши борца касались плеч.

— Прошу вас! — сказал он хриплым голосом, приглашая к буфету, и крикнул: — Ванечка!

Мужчины в углу разглядывали нас с любопытством.

Из кухни выскочил лупоглазый Ванечка и встал за стойку.

— Базедова болезнь, — поставил диагноз Гурам. — Его надо оперировать.

— Тебе только бы резать, — сказал я.

Мы подошли к стойке, на которой красовались блюда с лоснящейся зеленью, редиской, белым сыром и пышным лавашем. Ванечка поставил на тарелку три стопки и налил в них из бутылки чачу. Гурам, втянув воздух длинным носом, сказал:

— Иф, какая водка! Градусов пятьдесят.

— Шестьдесят, — поправил директор и произнес: — Чтобы у вас все было хорошо! Будем здоровы.

Мы выпили и закусили сыром, зеленью и хлебом.

— Что прикажете? Чем вас порадовать? — спросил директор.

— Как твоей душе угодно будет, — в тон ответил Гурам.

— Что скажете о жареном ягненке? Для начальника жарил.

— А если твой начальник приедет?

— Не приедет, уже не приедет. — Директор вздохнул. — Ванечка, гости за стол садятся.

Ванечка, перебирая ногами, словно в танце, быстро ушел на кухню.

— У тебя что, неприятности? — спросил Гурам у директора.

— Закрыть хочет этот ресторан, — ответил тот. — Нерентабельный, говорит. Конечно, будет нерентабельный, если все продукты второй категории!

— Ягненок тоже второй категории?

— Что вы, что вы! С базара, клянусь детьми!

— Тогда садимся.

— Где вашему сердцу радостнее будет.

Мы сидели у окна, раздвинув марлевые занавески, пили «Цинандали» цвета весеннего солнца, растворяя в нем наши заботы, и жизнь была прекрасна.

Вдали с неба спускались горы, и казалось, можно перепрыгивать с одной вершины на другую и так взобраться в гости к самому господу богу, если он существует, а если существует, он должен был находиться именно там, потому что лучшего места ему не найти — и климат подходящий, и горы расположены лесенкой: легко спускаться пастырю к своим овечкам.

К вечеру, когда горы отступили, а окна подернулись дымком сумерек, к нашему столу подошел директор и спросил, понравился ли нам ягненок. Мы предложили ему стул. Он сел, сказал, что его зовут Дато и что он бывший борец, чемпион республики. Мы выпили за него. Мы не знали, о чем говорить с ним, и я спросил, есть ли у него семья. Дато показал нам фотографию сыновей — одному было пятнадцать, второму тринадцать.

— Старший весь в меня — учиться не любит, только борьбой увлечен, — сказал он. — Младший? О-о, этот математик! С первого класса отличник. Учится в специальной школе. В прошлом году победил на олимпиаде юных математиков. Талант. Только не знаю в кого. — Он засмеялся, а потом произнес: — Эх, вывести бы их в люди, а там хоть трава не расти.

— Не скажи, — возразил Гурам. — Ведь захочется поглядеть, какими они станут, жить как будут.

— Тоже верно, — согласился Дато и велел Ванечке принести еще «Цинандали». — Выпьем за наших близких. За ваших братьев и сестер. За моего младшего брата. Чтоб ему было хорошо… Чтоб им всем было хорошо. — Дато медленно выцедил вино из бокала.

— Что случилось? Если твой брит заболел, можешь не беспокоиться, — сказал Гурам.

— Он не заболел. Он в тюрьме, — сказал Дато.

— За что сидит? — спросил я.

— Ни за что! — ответил Дато.

— Ни за что у нас не сажают, — сказал Гурам.

— В том-то и дело, что ни за что. Я у прокурора был. У них доказательства. У брата доказательств нет.

— Дато, перед тобой журналист, корреспондент газеты Серго Бакурадзе! Расскажи все. Он поможет тебе. У него золотое сердце.

Журналист, который сам нуждается в помощи, в роли покровителя. Мне стало смешно. И почему я должен помогать преступнику? Я не сомневался, что брат Дато виноват.

— Не стоит вас беспокоить. Да и делу не поможешь. — Дато разлил вино в бокалы.

— Где работал брат? — спросил я.

— На швейной фабрике.

У меня дрогнула рука. Гурам заметил это.

— Ты что-нибудь слышал?

— Нет.

— Места себе не нахожу. Виню себя, — сказал Дато. — Я уговорил Карло вернуться домой. Он в Иванове почти шесть лет работал после института. Если бы он оттуда не уехал, сегодня главным инженером был бы. Все подстроено. Хотели от него избавиться. Есть на фабрике такой Вашакидзе, главный инженер… Извините, не хочу говорить, а все равно говорю. Извините.

Я знал Вашакидзе, энергичного мужчину с огромным лбом а рыжими усами. Он блестяще разбирался в технике и, случалось, сам ремонтировал станки. Когда я впервые пришел на фабрику, Вашакидзе помогал мастерам устанавливать новые машины.

— Вовремя пришли, — сказал он мне. — Как раз завезли новую технику.

Потом он водил меня по цехам.

— Через год не узнаете фабрики. Все морально устаревшее оборудование заменим, многие участки модернизируем. Идемте, познакомлю вас с директором.

Директор, анемичный человек небольшого роста, перебирая янтарные четки, тоскливо глядел в окно кабинета, обшитого дубовыми панелями. Казалось, он попал сюда случайно. На его черном пиджаке была орденская планка в четыре ряда. Я пожал холодную руку и с трудом расслышал: «Луарсаб Давидович Ахвледиани».

— При чем Вашакидзе? — спросил я Дато.

— Говорят, он приложил руку к несчастью Карло.

— Не может быть. Этого не может быть! Будет Вашакидзе заниматься грязными делами!

— Я сказал — говорят.

— Кем ваш брат работал?

— Завскладом.

— Завскладом? Инженер — завскладом?

— Я тоже удивился, когда Карло перевели на склад. Но он не стал ничего мне объяснять. Из него вообще слова не вытянешь.

— Откуда перевели?

— Из швейного цеха. Он там был начальником смены.

Я взглянул в окно. Стекла почернели и отражали наши лица, как кривое зеркало. Очевидно, они тоже были второй категории.

— Что произошло на складе?

— Шестнадцатого января склад обворовали. Обвинили Карло. Будто у него была недостача, он хотел скрыть и организовал хищение. Карло чужой спички без спроса не брал! Однажды он месяц со мной, с братом, не разговаривал из-за того, что я попросил его принести с фабрики отрез для моей жены. Женщины помешались на этой чертовой «Ариадне». В магазине ее не купишь. Говорят, в двух-трех появляется и сразу исчезает. Люди давят друг друга в очередях. Мне тоже давиться? А жена уши прожужжала. Вот я и попросил Карло. Обиделся он страшно. Что я, говорит, вор?! Пришлось мне, старшему, просить прощения у младшего. Всего не расскажешь. Длинная эта история, да не застольная.

— Похитили со склада «Ариадну»?

— «Ариадну», будь она проклята. Пять тысяч метров. Вы не подумайте, что я защищаю Карла как брат. Хотя кто же его еще будет защищать?! Поверьте, хороший он парень. Институт в Москве окончил с отличием, в Иванове за шесть лет работы два авторских свидетельства и медаль «За трудовую доблесть» получил. Мог такой человек на преступление пойти? Он всего-то четыре месяца проработал на складе.

— Да-а, — сказал Гурам. — Семья у него есть, женат он?

— Слава богу, нет, — ответил Дато. — Слава богу, что он не из торопливых. Он во всем обстоятельный. Девушка у него была, можно сказать, даже невеста. Но она дочь директора фабрики…

— Какая разница, чья она дочь — директора или рабочего? — Гурам недоуменно уставился на Дато.

— Как вам сказать… Дело в том, что директор любил Карло, а Карло вроде подвел его. Прошу вас, не будем больше. Извините меня, я сам завел разговор. Душа болит. — Дато поднял бокал. — Длинная и грустная история. Извините меня.

Да, действительно история была грустной и, очевидно, длинной. Мог ли я предполагать, что на короткую историю, которая произошла несколько часов назад и в которой мне далеко не все было ясно, наслоится другая, совсем уже не ясная и более драматичная? Мог ли я предполагать, что об этой истории я узнаю случайно? Если бы мы не поехали за город… Если бы не заговорили с Дато… И еще много других «если бы». Цепь случайностей. Но так ли уж все случайно?

— У вас есть копии апелляций, каких-нибудь документов? — спросил я Дато.

— Целая папка, — ответил он.

— Можете дать ее мне на время?

— Хоть сейчас.

Дато принес папку с документами и бутылку чачи для Гурама.

Нас встретила луна, желтая, как на чеканках Гурули.

Весенний ветерок приятно холодил лицо. Мы помахали на прощание Дато и уселись в «Волгу».

Дорога была темной, но луна провожала нас до самого города — я видел, пока не задремал, как она плыла то справа, то слева, иногда впереди нас, а потом укрылась, словно одеялом, тучей.

Машина остановилась. Открыв глаза, я увидел знакомый дом с деревянным балконом, нависающим над тротуаром. В двух шагах находилась крохотная Хлебная площадь, а там, чуть повыше, на узкой и кривой, ведущей к центру улице Кашена — дом с наглухо закрытым на ночь подъездом, за которым была до мелочей знакомая мне жизнь.

— Спи. Я быстро, — оказал Гурам.

— Куда ты?

— Взглянуть на больного.

— Нашел время!

— Кто знал, что мы познакомимся с Дато?

Я тоже выбрался из машины.

Тесно прижатые друг к другу дома с балконами плотно обступали Хлебную площадь, на краю которой лет двадцать назад по требованию жителей поставили сосновый столб с фонарем тарелкой. Электрическая лампа освещала лишь часть площади, а все остальное было погружено во мрак, и окна в домах зияли черными дырами. Я любил этот район с его кривыми узкими улицами и домами, налезающими на дома, с его запахами, напоминающими запах моего деда. Ведь, если разобраться, город пахнет населяющими его людьми, а мой дед семьдесят лет ежедневно ходил через эту площадь. Должен же был его запах хоть немного впитаться в дерево, в камни, в землю, наконец.

Я медленно пересек площадь, поднялся по улице Кашена и, как бывало раньше, потоптался перед той наглухо закрытой дверью, но не постучался, хотя искушение было велико, и быстро, чтобы не поддаться соблазну, повернул назад.

К этой двери я не раз приходил в такой же поздний час в годы учебы в университете, когда у моих ног лежал мир, который я собирался исколесить вдоль и поперек, когда все казалось дозволенным и доступным. Я требовательно стучал и через минуту слышал спокойный голос матери: «Сейчас, сейчас», будто она говорила с больным у себя в клинике. Потом скрипели деревянные ступени, натертые мастикой, потом длинный металлический засов, царапнув паз, стукался о косяк, скрипел ключ в замке, и дверь со стоном открывалась — за пять лет я так и не удосужился смазать замок и петли.

Ступени были скользкие, и, чтобы подняться по лестнице и не свернуть шею, следовало крепко держаться за перила, и мы — впереди она, чуть позади, словно для страховки, я — осторожно шли вверх, и мать молчала, но в этом молчании не было упрека, она никогда не таила в себе обиды или чего-то другого, просто она не отличалась разговорчивостью, и я, раздраженный ее молчанием и скользкой лестницей, спрашивал: «Ты почему не спишь?» Она спокойно отвечала: «Я спала». Не скрывая раздражения, я говорил: «По тебе не видно, что ты спала». Мать не отвечала и ускоряла шаг, придерживая свободной рукой полу байкового халата, чтобы он не распахнулся. Взобравшись наверх, она быстро шла в свою комнату, оставляя за собой ненавистный мне запах косметического крема, а через несколько секунд я слышал, как щелкал выключатель и шуршал накрахмаленный пододеяльник, и потом, наконец решившись, мать спрашивала: «С кем ты был?» Я отвечал: «С товарищами». Лишь в конце учебы в университете, когда я увлекся женщиной чуть ли не вдвое старше себя, она могла бы быть младшей сестрой матери, и домой возвращался позже обычного, а иногда вообще не возвращался, я понял, что скрывалось за вопросом «с кем ты был?», но и тогда поначалу я не придал значения расспросам, хотя расспросы с каждым днем становились настойчивее, и уже по этому можно было судить о настроении матери, не говоря о том, что у нее началась бессонница, она перестала заниматься утренней гимнастикой и забросила свою косметику. И она сделала все, что могла, — поговорила с деканом, и меня распределили в захудалый городишко школьным учителем, хотя мне было обещано место на кафедре.

С тех пор прошло четыре года. За эти годы я ни разу не виделся с матерью. Но я знал, что, постучись я к ней, все будет по-прежнему, она немного поплачет, достанет из пахнущего лимоном буфета графинчик с настоянной на тархуне янтарной чачей, сласти, и мы выпьем за примирение, и она, простив мою черствость и неблагодарность, будет настаивать на том, чтобы я немедля переехал к ней.

Я шел к машине и думал о матери.

Мать была изгоем в нашей родне. Она стала им с того дня, когда привела в дом Алексея Ивановича Волкова. Тогда я не мог разобраться в ее чувствах и тем более понять их и возненавидел ее жестоко и бессердечно. Я не простил ей измену памяти отца, хотя отца знал только по фотографии. Он погиб под Сталинградом, когда мне исполнилось два года. Мать безмолвно переносила мою ненависть, как переносила ненависть родственников и осуждающие взгляды соседей.

Позже я понял, что мать любила отчима, любила молчаливой и неистовой любовью. Если бы когда-нибудь она сказала мае о своих чувствах, быть может, что-то изменилось бы в наших отношениях. Она молчала, и я ненавидел мать, ненавидел отчима, в общем-то симпатичного человека, ненавидел себя за то, что ничего не могу изменить.

Позже я понял, что мать была бы счастлива с отчимом, если бы не я, отравлявший им жизнь.

Я старался не разговаривать с отчимом, избегал его, а он из кожи лез, чтобы угодить мне, задаривал, отрастил усы в надежде походить на грузина. Наивный человек, он думал этим приблизиться ко мне, не зная, что дети в своей жестокости безграничны. Однажды он схватил меня за ухо и, дыша перегаром, захрипел: «Волчонок! Волчонок! Мать пожалей». Он заплакал, проклиная войну, русских и грузин. Почему он проклинал грузин, я догадался, но почему русских — не понял. Это я понял позднее. Вернувшись после войны в Смоленск, он узнал, что жена вышла замуж за другого. Он провел ночь на вокзале и сел в первый же поезд. Поезд направлялся на юг.

Отчим умер в день своего сорокапятилетия. У него открылись раны в легких, и он истек кровью.

Мать во второй раз надела траур и больше не снимала его.

На мостовой лежала желтая бабка. Очевидно, мальчишки, как и мы в те далекие годы, усевшись на корточки прямо на площади, играли в бабки, и кто-то потерял ее.

Я увидел себя, большеголового, в черных сатиновых шароварах, линялой клетчатой рубашонке и войлочных тапочках, присевшим на корточки на пыльной площади. Тогда она не была асфальтирована и по ней вместо машин ходили ослики, прогибавшиеся под тяжестью хурджинов.

Я услышал легкий цокот копыт и протяжный, мелодичный, словно песня, переклик горцев, будивший утро:

— Мацони! Мацони!

На горцах были яркие, как восточные ковры, носки и круглые черные шапочки.

Тоска подкатила к горлу. Я бы многое отдал, чтобы вернуться в детство. Ведь говорят, что чем дальше детство уходит от человека, тем ближе оно становится. «Как о воде протекшей будешь вспоминать», — мелькнула в голове фраза из «Книги Иова».

Я сел в машину и включил приемник. Какая-то станция передавала записи Фрэнка Синатры.

Было далеко за полночь. Я снова вылез из машины и заглянул в подворотню, в которой исчез Гурам, потом прошелся вверх по улице Энгельса и закурил.

Крыша одного из домов сверкала, словно под лучами солнца, а вдали, на Сололакском хребте, у развалин древней цитадели, где замшелый гранит зубчатых стен с узкими бойницами обильно полит кровью моих предков, стояла грузинка, в левой руке держала чашу, в правой — меч, и свет прожекторов освещал ее, чтобы и ночью все видели символ Грузии. Чаша с вином для друзей, меч — для врагов.

Я вернулся назад. Фрэнк Синатра продолжал петь.

— Давай погромче! — раздался хрупкий голос, и я увидел в открытом окне напротив полусонного мальчика.

Я показал ему бабку.

— Твоя?

— Кто сейчас в эту ерунду играет?! Что за станция? Анкара?

— Наверно.

Мальчик исчез. Через минуту я услышал мужской голос:

— Выключи приемник, сукин сын!

Возможно, это сказали мальчику, но я выключил приемник.

В тишину вкатился шум мотора. Свет фар ворвался на боковую улицу, устремился к дому напротив меня, расплющился на нем, и на площадь въехал «Москвич», в котором рядом с клетчатым пиджаком сидела Нина. Машина остановилась.

— Как выехать на проспект Руставели? — спросил водитель. — А-а, это вы?! Спасибо за шампанское.

— Не стоит благодарности. Развернитесь и езжайте все время прямо. Дорога сама выведет на площадь Ленина.

— Спасибо. Там я уже сориентируюсь. Счастливо.

Еще секунда, и «Москвич» умчался бы, увозя эту рыжую девушку в ночь.

— Чачи не хотите? — с ужасом услышал я собственный голос. Что она обо мне подумает? Драчун и вдобавок алкоголик.

— Хочу! — неожиданно сказал водитель. — Я еще не пробовал чачи. Это виноградная водка?

— Виноградная.

Появился Гурам.

— В чем дело?

— Да вот товарищ, оказывается, никогда не пробовал чачи, — сказал я.

— Так дай попробовать!

— Не на улице же!

Водитель вышел из машины.

— Эдвин Макаров, — представился он.

Представились и мы.

— Я ваш должник, — сказал Эдвин. — Приглашаю вас с Гурамом ко мне в гостиницу.

— Поедем ко мне, — сказал Гурам.

— С удовольствием, — отозвался Эдвин. — Попробуем уговорить даму.

— Как?! У вас в машине дама?! — воскликнул Гурам, и я не мог понять, не заметил он Нину или притворялся. Он заглянул в «Москвич». — Добрый вечер. Здравствуйте. Вы почему от нас прячетесь?

— Я не прячусь, просто устала, — ответила Нина.

— Мы ездили за город, — сказал Эдвин.

— Ну и что? — возразил Гурам. — Мы тоже ездили за город.

Гурам не смог уговорить Нину, и тогда он и Эдвин решили, что отвезут ее домой, а потом мы втроем поедем к Гураму.

Прежде чем сесть в машину, Эдвин осмотрелся вокруг и присвистнул. Он только сейчас разглядел теснившиеся дома с деревянными балконами, мощенные мерцающим булыжником узкие улицы, стекающиеся, как ручейки, к площади. Он взял с заднего сиденья «Москвича» фотоаппарат с блицем и стал снимать.

Я сидел в «Волге» рядом с Гурамом и мрачно думал о предстоящем застолье. Я затеял его, и винить в этом следовало только себя.

— Хороша девушка, — сказал Гурам.

— Ничего, — сказал я. — Зачем ты пригласил этого американизированного типа?

— Девушка понравилась тебе или нет? Не из-за нее ты предложил этому типу отведать чачи, а?

Мы подъехали к «Москвичу», и Гурам сказал Эдвину:

— Езжайте за нами. Я знаю кратчайшую дорогу к дому Нины.

— Что ты затеял? — спросил я Гурама.

— Это мое дело, — ответил он.

Гурам гнал машину по только ему ведомым улицам и переулкам. «Москвич» шел за нами. Через десять минут мы выскочили в Ваке. Нетрудно было догадаться, что мы ехали к дому Гурама.

— Напрасно ты это делаешь, — сказал я.

Он не ответил.

Я не сомневался, что Нина откажется подняться к Гураму и все равно придется везти ее домой. Но, к моему удивлению, она засмеялась, когда Гурам открыл дверь «Москвича» и сказал:

— Кратчайший путь к вашему дому проходит через мой дом.

ГЛАВА 4

Мы сидели в гостиной за длинным низким столом, над которым свисала лампа с медным чеканным абажуром, и закусывали чачу черешней. Нина пила сухое вино, которое нашлось в холодильнике.

На стенах висели сабли, кинжалы, ружья, пистолеты, и Эдвин поглядывал на оружие сначала сдержанно, потом все более откровенно, и я знал, чем закончится ночь, — Гурам снимет со стены кинжал и вручит ему, так сказать, на память, и голый, ничем не прикрытый гвоздь будет нахально торчать на виду у всех, как время от времени торчали другие гвозди, когда у Гурама появлялись новые друзья.

Нина сидела рядом со мной. Преодолев неизвестно откуда появившуюся робость, я обратился к ней:

— Как в Оружейной палате, правда?

Она не ответила.

— Особенно хорош вот тот дуэльный пистолет.

— Еще бы! — сказала Нина. Она, конечно, намекала на мою стычку с Леваном.

Эдвин засмеялся.

Гурам произнес очередной тост. Красочно рассказав трагическую легенду о двух охотниках — один отдал жизнь за другого, — Гурам призвал нас сделать то же самое, если окажемся перед дилеммой — я или друг.

Я отказался пить.

Нина недоуменно взглянула на меня и пригубила вино.

Ну конечно, она считает, что я заядлый алкоголик. Зачем же разубеждать ее? Водка была крепкой и теплой, будто ее выдерживали на солнце, и я почувствовал, как все во мне нагревается, а голова начинает гудеть.

Я больше не боялся напиться и молча пил одну рюмку за другой. Нина для меня не существовала. Между тостами она беседовала с Гурамом о каком-то хирурге. Я соображал туго и мог лишь догадываться, что речь шла о хирурге, который оперировал ее.

— Как самочувствие? — спросил Эдвин.

— Хорошо, — ответил я, насилу размыкая веки.

Нины и Гурама в комнате не было.

— Они там, — сказал он, показывая на балкон, и улыбнулся мне. — Я очень рад, что мы познакомились. Без дураков.

— Я тоже, — сказал я и встал.

— Вам нравится Нина?

Я открывал дверь, когда услышал это, и обернулся, не доверяя своему слуху. Мало ли что почудится спьяну. Но Эдвин смотрел на меня так, что сомнений быть не могло. Он ждал ответа.

— Нет, — твердо сказал я. Наверно, в ту минуту мною распоряжалось не то полушарие мозга, которое командует чувствами.

Я вернулся в гостиную почти протрезвевшим. Холодный душ взбодрил меня.

Звучала музыка. Гурам танцевал с Ниной. Эдвин курил и наблюдал за ними. В танцах Гурам придерживался старомодных вкусов. Он признавал только танго.

Удивительное дело, как легко Гурам сходится с людьми, подумал я с завистью. Мне никогда не удавалось через час после знакомства быть таким раскованным и непринужденным.

Гурам подвел ко мне Нину:

— Потанцуй. А я займу гостя.

— Я не танцевал сто лет, — промямлил я.

— Мне пора домой, — сказала Нина.

Если бы она промолчала, возможно, я не стал бы танцевать, но дух противоречия заставил меня сказать:

— Я все же попробую.

Мы танцевали молча. Я не мог вымолвить ни слова.

— У меня такое чувство, будто мы с разных планет, — сказала Нина.

— Но я не такой, каким вы меня видите.

— Загадочный, как марсианин, — усмехнулась она и высвободилась из моих рук. — Пора домой.

Эдвин встал, чтобы проводить Нину, но Гурам сказал, что сам отвезет ее. Эдвин помрачнел. Не знаю, почему он не настоял на своем — то ли решил, что неприлично перечить хозяину дома, то ли интуитивно понял, что перечить Гураму нельзя.

— Всего хорошего, — сказала нам Нина.

Город просыпался. Дворники подметали тротуары. Скрежетали трамваи с первыми пассажирами, на ходу сбрасывая с проводов бледные звезды.

Мы подъехали к одноэтажному сооружению с вывеской «Хаши». На двери висел большой замок. Гурам выругался, и мы — впереди «Волга», позади «Москвич» — помчались дальше.

В Авлабаре хашные тоже были закрыты.

— Придется ехать в Сабуртало, — сказал Гурам. — Почему ты молчишь?

— Прикажешь петь?

— Вас понял.

Через десять минут мы остановились у моего дома.

— Мы так и не поговорили с тобой, — сказал Гурам.

Я вылез из машины. «Москвич» стоял в пяти метрах. Эдвин высунулся в окно.

— Когда увидимся?

— Когда хотите, — ответил я, не испытывая никакого желания встречаться с ним, попрощался и вошел во двор.

По широкому, как проспект, балкону шагал в одних плавках Сандро Каладзе, высматривая в стеклах окон отражение своего великолепного торса. На полу лежал набор гантелей.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответил Сандро и стянул с головы чулок, которым выпрямлял свои волнистые волосы.

— Как дела?

Скрестив на груди руки, Сандро пространно рассказывал о делах. Сколько раз я зарекался задавать вопросы в неурочное время, и все без толку. Теперь я должен был выслушать душеизлияния Сандро до конца, хотя все его жизненные проблемы я знал как свои. Несколько месяцев назад он ушел от жены, оставив ей кооперативную квартиру. Жена предложила ему деньги, и он не мог решить, принять или отказаться.

— Будь мужчиной, — сказал я.

— Ты прав. Надо быть мужчиной. Я не возьму денег, вообще у нее ничего не возьму. А что ты скажешь о моей роли?

Сандро был киноактером, не знаю, насколько способным, но достаточно киногеничным, правда, с некоторым отклонением от норм студии «Грузия-фильм». Он скорее походил на героя аргентинских фильмов, скачущего на коне и стреляющего во врагов без промаха, а в перерыве между этими важными событиями танцующего танго со страстной брюнеткой, нежели на грузина, строящего Руставский металлургический комбинат или Ингурскую ГЭС. Окончив театральное училище, он снялся в двух плохих фильмах, эпизодических ролях. Год назад его пригласил на небольшую роль довольно известный режиссер, и съемки как будто прошли удачно, но Сандро беспокоил монтаж — ведь всегда снимают больше, чем надо.

Мягкий баритон Сандро убаюкивал меня. Чтобы не заснуть, я разглядывал пестрые узоры древнего ковра, покрывающего диван под окном напротив. В глазах зарябило, и я перевел взгляд на массивный стол у другого окна. За этими двумя окнами жил Сандро с отцом и бабушкой. Отец Сандро — Валериан Каладзе был актером драматического театра, и соседи называли его не иначе как Маэстро. Последние десять лет он, втайне от театра, готовил роль Гамлета и надеялся в один прекрасный день добиться того, чего не добился за тридцать лет, — славы и денег. Пока финансовой опорой семьи Каладзе была древняя, как ковер на диване, Нинуца, мать Валериана, которую все называли бабушкой. Она тридцать лет вязала на дому.

Рядом с семьей Каладзе жила моя квартирная хозяйка Лиза Погосова. Под ее окном стоял облупившийся стол, заваленный грязным детским бельем. Ребенка Лиза родила на закате молодости от женатого мужчины, который сбежал от нее, как только она забеременела, но до сих пор замаливал свой грех незначительными почтовыми переводами. В молодости Лиза Погосова, должно быть, могла поспорить красотой с Клаудией Кардинале, но ей повезло меньше, значительно меньше, чем заслуживала, по крайней мере, ее красота, и, давно махнув на все рукой, бросив работу в издательстве, она целиком посвящала себя сыну.

Следующую комнату занимал Бидзина Кикнадзе с женой Тиной и восемнадцатилетней дочерью Татой. Простенок между дверью и окном Бидзина загромоздил кухонным гарнитуром. Бидзина заранее готовился к новоселью. Он был председателем профкома в таксомоторном парке. Бидзина с тоской вспоминал время, когда работал шофером такси и приносил в дом в три раза больше денег, но утешал себя тем, что вскоре получит квартиру бесплатно. Иначе ему пришлось бы вступить в кооператив.

Я перевел взгляд на коробки и огромный сундук с арабской вязью на боку, к которому была прислонена автомобильная покрышка. Коробки и сундук стояли под окном Арчила и Мэри Дондуа. Арчил до поездки на Асуан прирабатывал тем, что по вечерам чертил чужие дипломные проекты, а Мэри сама шила себе более чем скромные наряды. Теперь Арчил ездил в институт на собственной «Волге», намеревался защитить кандидатскую диссертацию, Мэри три раза в день меняла дорогие платья, и оба с нетерпением ждали переезда в кооперативную квартиру.

Еще немного, и я заснул бы стоя. Раздалось рыкание.

— Папочка проснулся, — сказал Сандро. — Маэстро прочищает горло. Сейчас произнесет: «Быть или не быть?»

Валериан не заставил себя ждать.

— Быть или не быть? — таков вопрос, — услышали мы.

— Одним словом, если метраж сохранят и фильм выпустят на экраны…

Загрохотал брошенный Валерианом стул. Маэстро таким образом выражал недовольство собой.

— Всю мебель переломал. Сидеть не на чем, — сказал Сандро. — Если метраж сохранят и фильм выпустят на экраны, меня заметят и тогда… — Тут он постучал по дереву и пространно стал говорить о своем будущем.

Я взглянул вниз.

Земля между воротами и двумя окнами первого этажа алела цветами. Их выращивал Аполлон Гаприндашвили, названный именем златокудрого греческого бога как бы в насмешку. Он был лыс. Лысина, конечно, не единственное, что отличало его от сына Латоны. Он не играл на кифаре, зато прекрасно пел, и ни одно застолье не обходилось без него. Он любил свою толстуху Нателу и хотел иметь от нее сына, но трижды его постигла неудача — она родила девочек. Аполлон не отчаивался. Он считал, что все еще впереди. Под окнами стояли коробки. В них он возил в Москву цветы. Аполлон был деловым человеком и не мог позволить себе за тридцать один рубль обратно транспортировать в коробках воздух. Поэтому, возвращаясь из Москвы, он набивал коробки дефицитным ширпотребом. Воздушная трасса Тбилиси — Москва — Тбилиси была для него своеобразной дорогой жизни. Соседи стыдили Аполлона, а он говорил, что ничего постыдного в торговле цветами нет, наоборот, дескать, его миссия благородна — цветов не хватает, спрос большой и он помогает государству. Когда же его попрекали торговлей ширпотребом, он горячо отвечал: «Жить-то надо!» У Аполлона были деньги, и он искал садово-огородный участок, чтобы с размахом выращивать цветы и не зависеть от поставщиков.

Под третьим окном на топчане валялись листы латуни, куски дерева, фанера, выцветшие рулоны бумаги. За этим окном жил Ираклий Махарадзе. Он был чеканщиком, но его работы пока не покупали. Чтобы как-то сводить концы с концами, он время от времени брал заказы на женские украшения и делал их из серебряных ложек, оставшихся от покойных родителей.

На балкон вышла Тата.

— Вам хлеба не нужно? — спросила она.

— Спасибо, нет, — ответил я.

Размахивая сумкой, она сбежала по лестнице. В ней было что-то от олененка. Она двигалась стремительно и грациозно.

Сандро проводил ее взглядом.

Во дворе мелькнула красная рубашка Ираклия. Он ее, кажется, никогда не снимал.

— Посмотри! Ираклий побежал за ней, — сказал Сандро.

— Бог с ним, — сказал я. — Занимайся своими гантелями. Я иду спать.

— Бидзина убьет их! — сказал Сандро.

— Оставь. Сами разберутся. Пока!

Вышла Лиза с детским ночным горшком. Шелестя полами насаленного шелкового халата, обтягивающего располневшее, по все еще стройное тело, она прошествовала в конец балкона и уборную, неся горшок, словно вазу с цветами.

Я задолжал Лизе. Она могла подумать, что я избегаю ее, и остался на месте.

— Когда вы заплатите за комнату? — спросила Лиза.

— За комнату! — фыркнул Сандро.

Лиза даже не взглянула на него. Она презирала Сандро.

— Завтра, — сказал я.

— Подождем до завтра, — сказала Лиза и, вызывающе вихляя бедрами, удалилась в комнату.

— Тунеядка, — процедил сквозь зубы Сандро и спросил: — А где ты всю ночь был? У женщины?

— У друга, — ответил я. — Пойду посплю.

— Тебе совсем это не помешает. Да, вечером какой-то тип приходил, спрашивал тебя.

— Какой тип?

— В кожаном пиджаке. Лысый, толстый. В руке цветной носовой платок. Он им вытирал то шею, то лицо. Догадался, кто это?

— Да.

По описанию это был Шота.

— Что у тебя может быть общего с такими типами? Ты же интеллигентный человек, — сказал Сандро.

— Ничего общего. Все разное, — сказал я.

— Слава богу. Иди спать. На тебе лица нет, — сказал Сандро и легонько подтолкнул меня.

Я открыл дверь и вошел в свой склеп, который Лиза Погосова называла комнатой. Это была бывшая кладовая.

Меня разбудил стук в дверь. Стучала Лиза.

— Вас внизу ждут. Выйдете? Или сказать, что вы спите?

— Выйду, — ответил я, поднялся с постели и натянул брюки. Будильник показывал четверть первого.

Застегивая на ходу рубашку, я вышел на балкон.

Во дворе стоял Вашакидзе, главный инженер швейной фабрики.

Я спустился к нему.

— Почему не дождались меня вчера, любезный? — вместо приветствия сказал он.

— Так уж получилось. Разве вам не доложили?

— А вы, оказывается, драчун. Я не подозревал. — Вашакидзе усмехнулся.

— Я тоже не подозревал, что на вашей фабрике начальник цеха жулик.

— Жулики, дорогой мой, как газ, проникают во все щели. Я еще не завтракал. Похоже, вы тоже. Поехали. Позавтракаем. Заодно поговорим.

Несмотря на полдень, в кафе «Тбилиси» было полно посетителей, звенели бокалы, провозглашались тосты, суетились официанты.

За одним из столов я увидел своего дальнего родственника Ило, товароведа Текстильторга. Среди крупных соседей он казался из-за худобы ущербным.

При виде Вашакидзе Ило и его сотрапезники уважительно встали, и один из них, человек-шкаф, странно, как он умещался на стуле, сказал:

— Михаил Шалвович, прошу к нам.

— Шалвович, просим, — сказал Ило. На меня он даже не посмотрел.

Вашакидзе бросил презрительный взгляд на Ило и сказал человеку-шкафу:

— Не беспокойся, Бичико.

Ило смешался. Человек-шкаф что-то шепнул подскочившему официанту.

Вашакидзе взял меня под руку.

— Я вижу, вы пользуетесь популярностью, — сказал я.

— Уважают, — усмехнулся он. — Все-таки главный инженер. Главный! Если серьезно, то в Тбилиси многие меня знают.

— И дельцы?

— И они.

Притащив из кухни стол, официант накрыл его хрустящей скатертью.

— Дельцы, мой дорогой, всех знают. На то они и дельцы, — сказал Вашакидзе, когда мы сели за стол. — А вы априори относитесь к ним отрицательно?

— Дельцы — это дельцы, как черное — это черное, — ответил я.

— Юношеский максимализм, — засмеялся Вашакидзе. — Молодой человек, конечно, черное — это черное и белое — это белое. Но между черным и белым много полутонов. Физику помните?

— Разве вы относитесь к дельцам иначе?

Официант, не спрашивая, принес осетрину, черную и красную икру, масло, сыр и зелень.

— Я не пью. Вы, если хотите, можете выпить, — сказал Вашакидзе. — Заказать коньяк?

— Нет, благодарю вас. Как же вы относитесь к дельцам? — сказал я.

— У меня к ним двоякое отношение. Оно зиждется на многолетних наблюдениях, и, думается, вы можете извлечь что-то полезное для себя из моих размышлений. Начну с отрицательного. Любое противозаконное действие отвратительно. Это, так сказать, преамбула. Дельцы, как вы их называете…

— А как вы называете их?

— Деловыми людьми. Эти люди думают прежде всего о собственном обогащении и далеки от общественных интересов. По уже здесь заложено противоречие. Не желая того, деловые люди приносят обществу определенную пользу. Возникает вопрос — каким образом? Возьмем область, которая наиболее близка широким массам населения, — легкую промышленность. Потребителю нужны качественные и модные вещи. Мода изменчива. Потребителю наплевать на то, что надо мною главк, министерство, Госплан, с которыми мне необходимо согласовать каждый свой шаг. Интересует ли потребителя тот факт, что на согласование и перестройку производства уходит столько времени, что новый товар, не успев дойти до него, становится морально устаревшим? Конечно, нет! Ему подавай то, что модно сегодня. Видит бог, он прав. Вот это и учли деловые люди. Они мобильны, быстро перестраиваются, хорошо ориентируются на рынке. Они работают на рынок, на потребителя. Складные зонтики — пожалуйста. Нейлоновые сумки — пожалуйста. А, нейлон немоден, модны цветные пластмассовые сумки? Все, снимают с производства нейлон, пускают пластик. Где впервые в стране начали выпускать водолазки? В Тбилиси. Налицо польза? Налицо. Вот вам один из парадоксов.

— Все это правильно. Дельцы мобильны. Но они работают не в частной лавке, а на государственных фабриках, — сказал я. — Значит, они должны иметь соответствующие условия для своих операций.

— Не торопитесь, доберемся и до условий. Другой парадокс — деловые люди вкладывают собственные средства в перестройку государственного производства. Средства, которых в данный момент нет у государства. Иначе говоря, они субсидируют государство.

— Действительно парадокс.

— Парадоксов много. Можно сказать, сплошные парадоксы, — засмеялся Вашакидзе. — Давайте есть.

— Вас не мучает несправедливое распределение жизненных благ между вами и ими? — спросил я.

— Нет, — ответил он, кладя на тарелку осетрину. — Их блага — это плата за страх. Между прочим, несправедливое распределение — тоже парадокс. Возникает вопрос, почему несправедливое, если они много думают, работают и еще рискуют? Я же только думаю и работаю. К тому же, если говорить обо мне, я человек жесткий, неуживчивый, со всеми ругаюсь и ссорюсь.

— Но так можно во многом найти противоречия и парадоксы. Это софизм.

— Это жизнь, молодой человек.

У меня было большое желание расспросить его о Карло Торадзе, но я воздержался. Прежде следовало ознакомиться с содержанием папки, которую передал мне Дато.

— Вы не хотите рассказать, какие недостатки обнаружили на фабрике? — спросил Вашакидзе.

— Недостатки! — усмехнулся я.

Внимательно выслушав мой рассказ, а я не утаил от него то, что он и без меня наверняка знал, Вашакидзе побагровел.

— Ну, Коберидзе, ну, подлец! Что собираетесь предпринять? Будете писать?

— Такое везение у журналиста бывает раз в жизни. Грех не написать.

— Что же, вы нас прославили, вы нас и ославите?

— Что значит «ославите»?

— Как же иначе? Опозорите фабрику, ее коллектив на всю республику.

С грохотом отодвинув стулья, поднялись из-за стола Ило и его сотрапезники. Они поклонились Вашакидзе и важно покинули кафе.

— Собственно, я пришел на фабрику с добрыми намерениями, хотел написать о каком-нибудь передовике.

— Знаю, мой дорогой, что у вас доброе сердце. Но факты! Что же будем делать? — Вашакидзе засмеялся и позвал официанта. — Будем есть цыплят.

Пока жарили цыплят, мы говорили о футболе. Вашакидзе волновало, как в новом сезоне выступит тбилисское «Динамо». Меня этот вопрос занимал мало. Я думал о том, что надо съездить на базу Текстильторга, потом еще раз на фабрику и собрать дополнительный материал. Статья на основе имеющихся у меня фактов изобиловала бы вопросами. Такого рода статья вполне допустима в журналистике. Отвечать на вопросы дело милиции и прокуратуры. Но это не самый лучший путь. Лучше, когда не возникает вопросов и статья похожа на расследование опытного криминалиста, где главное — неопровержимость фактов. Факты, приведенные в статье, полностью подтвердились — так должен был бы написать в редакцию Вашакидзе пли директор фабрики, Луарсаб Давидович Ахвледиани, молчаливый человек с холодными руками.

— Где я могу получить сведения о ткани «Ариадна»? — опросил я у вахтера базы Текстильторга, сунув ему под нос удостоверение, отпечатанное на бланке редакции.

— У товароведов в шестой комнате.

В шестой комнате сидело два человека, и один из них был нее тот же Ило.

— Я из редакции. У кого могу получить сведения о ткани «Ариадна»?

— У него, — сказал пожилой товаровед и, ткнув пальцем в сторону Ило, вышел из комнаты с папкой под мышкой.

Ило смотрел на меня с недоумением и любопытством.

— Ты ко мне как родственник или как корреспондент?

— Естественно, как корреспондент.

— Тогда покажи удостоверение.

Я показал.

— Ты почему, родственничек, отвернулся в кафе?

— Если ты такой несмышленый, в другой раз объясню, когда придешь ко мне как родственник. Что тебя интересует, товарищ корреспондент?

— Вчера к вам на базу поступила ткань «Ариадна» со швейной фабрики. Ознакомь меня с документами.

— Не поступила и не могла поступить.

— То есть как?!

— А вот так.

Я был ошеломлен. Ило усмехнулся.

— Куда же она делась?

— Узнай на фабрике.

— А почему не могла поступить?

— Потому что такие номера со мной не проходят. Передаются фонды, но не сам товар. А что произошло?

— Я же тебе сказал! Вчера со швейной фабрики отправили к зам на базу сэкономленную «Ариадну».

— С чего ты взял, что к нам на базу? Ты видел документы?

— Шофер сказал.

— Нашел кому верить! Документы надо было проверять! Теперь ты уже не узнаешь, куда отправили ткань. Поезд ушел.

— Какие-то документы ведь остались на фабрике.

— Что ты в них поймешь? Тут нужен специалист.

Он, конечно, был прав. Без специалиста я не мог обойтись. На его помощь я не рассчитывал. С какой стати он стал бы помогать мне? Других товароведов я не знал.

— Ты хоть объясни, как вообще происходит передача фондов. — С паршивой овцы хоть шерсти клок, решил я.

— Очень просто. Предположим, у швейной фабрики номер один есть экономия фондовой ткани на сто тысяч рублей, а фабрика номер два нуждается в этой ткани. Посредником между ними выступает торгово-закупочная база. База пишет фабрике номер один, фондодержателю ткани, письмо с просьбой дать указание предприятию-изготовителю, допустим Кутаисскому шелковому комбинату, отгрузить на базу фондовую ткань на сто тысяч рублей. Фабрика номер один пишет на тот же кутаисский комбинат письмо о своем согласии удовлетворить просьбу фабрики номер два. Понял? Все, иди. Мне работать надо.

— А куда все-таки «Ариадну» увезли?

— В магазины.

Больше Ило не сказал ни слова.

ГЛАВА 5

Парикмахер Ашот в отсутствие клиента сидел на стуле для ожидающих и читал газету. Правда, я ни разу не видел ожидающих, и мне кажется, что Ашот держал стул у входа в парикмахерскую для себя. Если Ашот не читал, то разглядывал стены, потолок или, запрокинув голову, мечтательно смотрел куда-то вверх и тихо напевал по-армянски.

Когда я подошел к лифту, Ашот рассматривал потрескавшуюся стену, словно маляр перед работой.

— Серго! — обрадовался он. — Садись в кресло, подстригу.

Я молча открыл дверь лифта.

— Торопишься? Почему не отвечаешь? — Ашот ухватился за металлическую сетку двери. — Что я тебе сделал плохого, человек? Бог мой, он обижен на меня! Что мне делать?!

— Взять бритву и отрезать себе язык.

— За что?

— За то, что сказал Левану о пьесе.

— Я хотел, чтобы этот желчный пузырь лопнул от зависти!

— Отойди от двери.

— Отойду, если простишь.

— Ладно, прощаю.

В коридоре я встретил Нану. Она мчалась в секретариат с гранками в руке.

— Обожди меня, — сказала она. — Освобожусь через две минуты.

Надежда, что сын Наны будет дома, не оправдалась. Мальчик был у бабушки.

— Извини за беспорядок, — сказала Нана и стала собирать разбросанные по комнате вещи. Она собрала из комбинации, бюстгальтера неимоверных размеров, платьев и халата довольно большую кучу и, недолго раздумывая, сунула ее в стенной шкаф в коридоре.

Дверь в смежную комнату была приоткрыта, и я увидел угол кровати.

— Обед готов, надо только разогреть, — сказала Нана.

Пока она хлопотала в кухне, я ходил по гостиной, курил и думал о том, как вести себя.

Мы были знакомы еще с университета и, хотя никогда не дружили, с симпатией относились друг к другу. Возможно, симпатия переросла бы в нечто большее, если бы Нана не повстречала Элизбара, альпиниста, одно имя которого у многих студенток вызывало благоговейный трепет. Нана вышла замуж и на втором курсе родила. А через год она стала вдовой. Элизбар погиб.

В газету Нана пришла сразу после университета, бог знает каким путем. Говорили, что ей помог отец, партийный работник. Теперь она в помощи не нуждалась. Она сама могла помочь кому угодно.

Обед был вкусен и обилен. Мы болтали о чем угодно, только не о моем переходе. Разговор об этом еще предстоял.

— Тебе не надоело работать в отделе информации с этими подонками? — неожиданно сказала Нана.

— Они не подонки, несчастные люди. Каждый из них занимается не своим делом. Гарри одно время писал сценарии, Мераб — рассказы. О Леване ты сама все знаешь. Даже мне его порой жалко.

— Кто занимается своим делом? Ты? Я? Я тоже предпочла бы писать для души. В университете еще начала повесть. Так и не закончила и никогда не закончу. Ну и что? Работа есть работа. Незачем корчить из себя обездоленного. Не нравится, уходи, не мешай другим. А, вся беда в том, что журналистика — прибежище несостоявшихся писателей.

В это время раздался телефонный звонок. Звонил дежурный редактор. У него возникли какие-то трудности со статьей Наны.

Я хотел уйти вместе с ней, но она настояла, чтобы я остался и ждал ее.

— Я мигом туда и обратно. Вернусь, продолжим разговор.

Сидя в кресле, я читал «Повести Белкина». Я настолько увлекся чтением, что не заметил, как прошел час. Ждать Нану больше не имело смысла. Ее могли задержать в редакции надолго. Зазвонил телефон. Я не решался подходить к нему, но, подумав, что могла звонить Нана, поднял трубку. Женский голос попросил к телефону Нану.

— Ошиблись, — сказал я.

Голос напомнил мне Нину. Возможно, она и звонила.

Своеобразная внешность у этой девушки, подумал я. Шедловская. И в девушке, и в фамилии была какая-то мягкость. Шедловская, повторил я вслух. Звучало красиво. Как мелодия родника в горах. Эта песня не для моего голоса, сказал я себе и усмехнулся. Более нелепой ситуации придумать нельзя было. Я находился в доме женщины в ее отсутствие, но, ожидая ее, думал о другой.

Телефон снова зазвонил.

Я вырвал из блокнота листок и написал: «Не дождался. Спасибо за вкусный обед». Оставив записку под массивной желтой пепельницей, я вышел из квартиры и захлопнул дверь.

Вечер был спокойный, медлительный.

Идти домой не хотелось. Я неторопливо вышагивал в толпе по проспекту Руставели, думая о Нине. А что, если позвонить ей? Номер телефона я запомнил, когда она назвала его Нане.

Навстречу шел Сандро с красивой женщиной. Он весь переливался и сверкал — от волос до ботинок. Пришлось остановиться.

— Серго Бакурадзе, журналист, драматург и мой сосед, — представил меня Сандро спутнице.

— Марго, — сказала она.

После того как мы обменялись репликами о погоде, Сандро сказал:

— Не хочешь пойти с нами? У Марго симпатичная подруга.

Я ни разу не видел симпатичной подруги у красивой женщины и сказал:

— Мне еще в редакцию надо зайти. Дел полно.

— Мы тебя проводим, — сказал Сандро.

У редакции мы распрощались. В толпе мелькнула девушка с распущенными рыжими волосами, напомнив Нину.

Поднявшись на лифте и пройдя по темному коридору, я вошел в отдел с твердым намерением поговорить с Ниной и схватил телефонную трубку, но позвонить долго не решался, не представляя, что скажу. Я силился вспомнить прочитанное, чтобы позаимствовать чужой опыт. Напрасно — будто в жизни не притрагивался к книгам. Спрошу о Гураме, решил я и, хотя Нина не могла знать, где Гурам, набрал номер.

Нина не узнала меня.

— Кто-кто?

— Серго Бакурадзе. Помните?..

— А-а… — В голосе девушки было отчуждение.

Отчаянно колотилось сердце. Зачем я позвонил ей? Но не отступать же, не сделав и шага?!

— Не могу разыскать Гурама. Он случайно не звонил вам?

— У Гурама нет моего телефона. А вот откуда он у вас?

— Кто? Гурам?

Нина улыбнулась. Я почувствовал это.

— Телефон.

— Вы мне сами дали.

— И еще просила обязательно позвонить? Да?

Она издевалась, но вполне доброжелательно.

— Конечно. Хорошо, что помните об этом. Иначе имели бы право послать меня ко всем чертям и крикнуть вслед «Нахал!».

Нина засмеялась.

— Так и сделаю. Идите ко всем чертям! — она повесила трубку.

Я снова набрал ее номер.

— Вы забыли крикнуть: «Нахал!»

— Послушайте, мне некогда вести пустые разговоры!

— Почему?

— Вы действительно нахал!

— Нахальство — это оборотная сторона робости. У некоторых людей. Чем же вы заняты?

— Ну, пришел мастер закрепить станок. Удовлетворены?

— Какой станок? Металлорежущий?

— Металлорежущий.

— А что на этом станке вы делаете?

— Вытачиваю детали, всякие там шайбы, гайки.

— Если серьезно, что за станок?

— В балетных классах бывали?

— Бывал, — соврал я.

Из трубки доносился мужской голос. Нина что-то сказала мастеру.

— Мастер не может закрепить станок? — спросил я. — Он хочет содрать крупную сумму? Пошлите его ко всем чертям. Я закреплю ваш станок бесплатно.

— Как же, как же!

— Не сомневайтесь! Когда можно приехать?

— Я позвоню.

— Но у вас нет моего телефона! Запишите. — Я назвал номер. — Жду вашего звонка. Как раз сегодня я свободен.

— Хорошо, хорошо, — ответила Нина и повесила трубку.

Я был совершенно мокрый и обессиленный, как будто разговаривал не в прохладной комнате по телефону, а таскал на солнцепеке тяжелые камни.

Я открыл папку, которую взял у Дато, и поразился, с какой тщательностью были подобраны документы. В основном в папке лежали характеристики Карло и отзывы о нем из института, с текстильной фабрики в Иванове. И характеристики и отзывы мало чем отличались друг от друга. «Трудолюбивый, принципиальный, увлеченный, активный общественник, хороший товарищ…» В этом был их недостаток, но и достоинство тоже. Как можно еще написать о хорошем и честном человеке? То, что Карло честный, я безоговорочно принял. Не могли шестнадцать человек в Москве и Иванове сговориться, чтобы обелить Карло. Лишь два документа непосредственно касались самого преступления. Это были жалобы Дато на имя прокурора города и республики.

16 января 1968 года в четыре часа дня, в первый день учета, Карло, закрыв склад, отлучился с фабрики, никого об этом не предупредив. Вернувшись через полтора часа, он обнаружил, что дверной замок сорван и со склада похищена вся наличная фондовая ткань «Ариадна» на сумму 60 тысяч рублей. О происшедшем Карло тут же сообщил директору и главному инженеру. Вызванные главным инженером сотрудники милиции, обследовав место происшествия, констатировали следующее: дверной замок открыт ключом и сорван ломом для видимости. Они обнаружили у склада следы автомобильных протекторов. Никаких других следов сотрудники милиции не нашли. Вахтер показал, что 16 января примерно с четырех часов дня на территорию фабрики не въезжал и не выезжал ни один автомобиль за исключением грузовика «ГРМ 36–04», приписанного торгово-закупочной базе управления путей сообщения Грузтрансурс. Это был тот самый грузовик, который я сфотографировал! Сотрудники милиции задержали грузовик на указанной базе во время разгрузки готовой продукции швейной фабрики. Водитель автомобиля С. Г. Патарадзе при дознании без экспертизы признал, что следы протекторов у склада оставлены его грузовиком. Возник вопрос — что делал грузовик у склада сырья, прибыв на фабрику для вывоза готовой продукции? Склад готовой продукции находился от склада сырья на расстоянии пятидесяти метров. С. Г. Патарадзе заявил, что всегда проезжал мимо склада сырья, так как иначе ему приходилось бы делать лишний круг по территории фабрики. Изучив расположение цехов и складов, сотрудники милиции пришли к выводу, что это соответствует действительности. Дальнейший опрос показал, что водители других автомобилей поступали точно так же, как С. Г. Патарадзе.

Заведующий складом готовой продукции М. М. Гомиашвили, начальник швейного цеха Г. Р. Коберидзе и грузчики подтвердили показания С. Г. Патарадзе. Грузовик подъехал к складу готовой продукции в пятнадцать минут пятого. Совпадало и время отъезда машины от этого склада в показаниях свидетелей, и время выезда с территории фабрики в показании вахтера — примерно в пять часов. Таким образом, было сделано заключение, что хищение не могло произойти в указанное Карло время, а произошло раньше и Карло инсценировал его.

Казалось бы, не за что зацепиться, но Дато, видимо, не без помощи адвоката нашел слабое звено в показаниях водителя. От фабрики до базы Грузтрансурс было пятнадцать минут езды. Грузовик же приехал на базу через сорок минут. При повторном допросе водитель объяснил это поломкой в пути.

Почему Карло отлучился со склада и вообще с фабрики? Дато умалчивал об этом, видимо, не без умысла, и я сделал в блокноте пометку. Похоже было, что Карло сильно насолил кому-то. Но что заставило его перейти на склад? Вопросы возникали один за другим. Я с трудом улавливал связь между арестом Карло и тем, что обнаружил на фабрике. Связь несомненно была, хотя бы потому, что в обоих случаях события вертелись вокруг «Ариадны». Как установить эту связь? Никто на фабрике не стал бы мне помогать. А Вашакидзе? Я перелистал документы и нашел характеристику Карло, подписанную Вашакидзе. Характеристика была прекрасной. И все же я не рассчитывал на Вашакидзе. Уж чересчур ревностно он относился к чести фабрики. Я вспомнил, как Дато сказал: «Говорят, он приложил руку к несчастью Карло». Дато, конечно, ошибся, что-то напутал… В его положении можно было и не так ошибиться. А если обратиться к Ило? Он многое знал и, кажется, намекал, что без него мне не обойтись. Однако иметь с ним дело не хотелось.

Я записал вопросы. Они заняли две страницы. Но я сознавал, что это далеко не все, что у меня не хватает знаний. Предстояло самое настоящее расследование. А что делать с Леваном? Я обязан был рассказать ему обо всем, и разговор закончился бы отстранением меня от расследования. Нана? На нее я надеялся больше. Однако она наверняка помчалась бы к главному, и в лучшем случае к расследованию подключили бы опытного сотрудника редакции, у которого я оказался бы на побегушках. Внештатным корреспондентам не доверяют серьезных дел. Как же быть? Сказать или умолчать? Я выбрал умолчание. Чтобы в какой-то мере обезопасить себя, я решил действовать через голову Левана, написать докладную на имя главного редактора и отдать Элисо с просьбой «забыть» ее в столе. В ближайшие дни Элисо уходила в декретный отпуск. В случае скандала я мог бы прикрыться «забывчивостью» секретаря. Это был не самый лучший путь. Но иного я не видел.

Часы показывали одиннадцать. Нина не звонила. Я набрал номер ее телефона.

— Это мастер по станкам.

— Господи! Разве ваш рабочий день не закончился?

— Видите ли, станки — это моя левая работа, и я могу заниматься ею только поздно вечером. Между прочим, из-за вас я отказал клиентам. Вы ведь обещали позвонить.

— Мастер, вы становитесь невыносимым!

— Это почему?

— Потому что вы меня разбудили и…

— Вы плохо себя чувствуете? Не могу ли я для вас что-нибудь сделать?

— Можете!

— Что?

— Замолчать!

Я молчал и с тоской думал, что вот сейчас она повесит трубку и на этом все кончится.

— Приятно, когда вы молчите, — сказала Нина.

Еще не все потеряно, подумал я и произнес:

— Хорошо, буду молчать.

Прошло несколько секунд.

— Ну, что вы молчите?

— Сами же сказали, что вам приятно, когда я молчу.

— Ладно, говорите. Только недолго. Я должна спать.

— Почему «должна»?

— Потому что у меня режим.

— Значит, я прав, вы заболели.

— Я больна давно. Я хромая. Разве вы не заметили этого?

— Заметил.

— Героический мужчина! Даже хромота не остановила вас?

— Не остановила.

— Мне это приятно, но я должна попрощаться.

— Секунду! Я перебил ваш сон и хочу исправить ошибку. Медики утверждают, что прогулка на свежем воздухе…

— Почему вам надо прогуливаться именно со мной?

— В самом деле, почему? Как это объяснить?

— Разве я должна вам подсказывать ответы? Вы же за словом в карман не лезете. Придумайте что-нибудь!

Придумывать ничего не хотелось, и я сказал:

— Не буду. Я просто хочу видеть вас.

— И вы столько нагородили во имя одной человеческой фразы? — сказала она.

Не знаю, как это получилось, но я убедил Нину, что смогу закрепить станок, и мы договорились, что утром я приеду к ней.

На следующий день я появился в редакции чуть позже десяти с готовой докладной. Главный проводил планерку, и нам с Элисо никто не мог помешать. Я был в приподнятом настроении. В двенадцать меня ждала Нина.

— Какой ты нарядный! — сказала Элисо. — И галстук тебе идет. Напрасно ты не носишь галстуки. Очень красивый костюм. Английский?

На мне был дешевый болгарский костюм, синий в тонкую белую полоску, но выглядел он хорошо. Я не стал разочаровывать Элисо и утвердительно кивнул.

— Как ты себя чувствуешь?

— Все хуже переношу жару. Скорее бы в декрет. Будешь заходить к нам? Или тебе претит вид беременной женщины?

— Обязательно буду. Ну, пока.

— Ты хотел что-то сказать мне, Серго?

— Нет, Элисо. Я хотел справиться о твоем самочувствии.

У меня язык не повернулся сказать ей о докладной. — Привет мужу!

В отделе Гарри, Мераб и Амиран трудились над материалами.

— Что это с вами? — спросил я после приветствия.

— Потный вал вдохновения, — ответил Мераб.

— Указание Левана начать новую жизнь, — сказал Гарри.

— Новую жизнь обычно начинают с понедельника, — сказал я.

Амиран, как всегда, молчал.

— Ты чего вырядился, а? — спросил Мераб.

— В честь начала вашей новой жизни.

— Костюм, конечно, английский.

— Точно. Подарок самого принца Уэльского.

— Будешь зубоскалить, выброшу твой материал в корзину.

— Какой материал?

Я подошел к Мерабу. От него пахло «Серебристым ландышем». В раскрытой папке лежало множество гранок, которые ждали своего часа: в газете всегда не хватает места. Заголовок «Долгожители Хевсуретии» напомнил мне о командировке полугодовой давности. Долгожителями увлекались все редакции, и наша газета решила не отставать от моды. Статья переходила из номера в номер, но так и не была опубликована — находились более важные и срочные материалы.

— Мераб, надеюсь на тебя, — сказал я. — Договорись в секретариате, чтобы поставили материал в номер. Сижу без денег.

— Будет сделано, — пообещал Мераб.

Я прочитал первые строки. Статья начиналась с зарисовки — горы, снежные вершины, воздух, прозрачный как слеза, и прочие красоты. Ничего общего с тем, что писал я.

Трудно представить, сколько я мучился над статьей, первой моей большой работой в газете. Если бы не Гарри, я вряд ли с ней справился бы. По сути, он был моим соавтором.

Я развернул гранки. Статья была подписана двумя фамилиями — моей и Левана.

— Взгляни! — Я положил гранки на стол Гарри.

— Непонятно, чем он руководствовался, ставя свою подпись, — сказал Гарри. — Это по меньшей мере неэтично.

Внезапно Амиран сорвался с места и схватил гранки.

— Пусть главный разберется в этом!

Я вырвал у него статью.

— Не надо, Амиран.

— Почему не надо? Почему вы все потакаете Левану? Почему он всех нас держит в страхе?

— Чего тебе бояться, Амиран? Он меня хочет выгнать, не тебя же.

— Сегодня тебя, завтра меня! Кто меня возьмет на работу? Кому я нужен, больной?

Я разорвал гранки и бросил в корзину для бумаг.

— Боритесь против Левана, только не прикрывайтесь мною. У вас у самих найдется тысяча претензий к нему, — сказал я и вышел из отдела.

Гарри догнал меня.

— Не горячись, юноша.

— Гарри, мне надоело, что каждый раз меня хотят использовать как орудие против Левана.

— Выслушай меня, юноша. Амиран человек больной, и не считаться с этим — свинство. Он, впрочем, как и мы с Мерабом, переживает за тебя. Иначе говоря, мы втроем относимся к тебе по меньшей мере доброжелательно, и не считаться с этим еще большее свинство.

Подошел Мераб.

— Расстроился, бедняга. Валидол сосет.

Я отстранил Мераба и побежал в отдел.

Амиран сидел бледный и хмурый. Увидев меня, он отвернулся.

— Амиран, извини, я был не прав.

Он вымученно улыбнулся.

— Ты меня тоже извини.

Гарри и Мераб стояли в дверях.

— Между прочим, юноша, к синему костюму не надевают коричневые ботинки, — заметил Гарри.

Я не знал этого и смутился.

— Это важно учесть, когда идешь к даме, — сказал Мераб. — У каждой свой бзик. Одна обращает внимание на ботинки, другая — на галстук, третья — на твою стрижку. Никогда не знаешь, на чем споткнется ее отношение к тебе. Поэтому всегда надо быть в идеальной форме. Выше бдительность, молодой человек!

— А если у меня нет других ботинок?

— Если нет денег, ездят в трамвае, а не в такси.

Мераб пошел со мной к лифту.

— У меня в бумажнике завелись лишние деньги. Не хочешь одолжить пару десяток? — сказал он и, не дожидаясь ответа, сунул в верхний карман моего пиджака две десятки. — Без лишних слов и эмоций! Все и так ясно. Отдашь, когда будут. Чао, мой мальчик. Живи, радуйся!

Шагая по улице, я поглядывал на ботинки, и с каждой минутой они казались мне все более коричневыми. Дома у меня были черные ботинки, старые, которые я надраивал по утрам, но от этого они не становились лучше.

Чистильщик, пожилой айсор, обрадовался клиенту, но, взглянув на блестевшую обувь, недоуменно уставился на меня.

— В черный цвет, — сказал я.

— Не получится.

— А ты постарайся.

Он трижды покрыл ботинки черным гуталином. Коричневая краска все равно проступала.

Я заплатил рубль, и чистильщик проводил меня насмешливым взглядом, — дескать, платит в пять раз дороже, а сам перекрашивает обувь.

Ботинки стали неопределенного цвета, но как будто сочетались с костюмом. Одно было плохо — от них разило гуталином, как от роты солдат.

На базаре, опасаясь, что в сутолоке мне наступят на ноги, я осторожно пробрался к лоткам с цветами и выбрал семь красных гвоздик. Хозяин, парень в замшевой куртке, запросил за них четырнадцать рублей.

В последний раз я покупал цветы лет шесть назад. За четырнадцать рублей тогда можно было купить все цветы вместе с ведрами и лотком в придачу.

— Четырнадцать рублей старыми, надеюсь, — сказал я.

— Керенками, — ответил хозяин, не лишенный чувства юмора. — Давай десять рублей и будь здоров.

— Ну и шкуродер ты! Написать бы о тебе в газету.

— Напиши. Напиши, что я беру по два рубля за гвоздику, потому что хочу хорошо одеваться, ходить в ресторан, а спекулянты дерут за хорошие вещи, как за эту куртку, например, три шкуры, и официанты им не уступают.

— Ладно, подумаю. — Я взял гвоздики. — Продавай цветы и будь всегда хорошо одетым. Привет!

ГЛАВА 6

Дом, в котором жила Нина, найти было нелегко. Одинаковые девятиэтажные панельные башни в беспорядке громоздились среди юных тополей. Архитекторы хотели скрасить удручающее однообразие домов, но добились только путаницы.

Я вошел в обшарпанный подъезд. Лифт не работал. Пришлось подниматься на седьмой этаж пешком.

Нина была в красном свитере и черных брюках.

— Впервые вижу, чтобы мастера приходили к клиентам с цветами, — улыбнулась она.

Я знал, что одни женщины восторгаются, если ты им преподносишь даже веник, другие досадуют по поводу дороговизны и потраченных денег. Мне по душе первые, и я надеялся, что Нина выразит восторг при виде гвоздик. Она этого не сделала, но не стала и сожалеть о моих расходах. В который раз я ловил себя на том, что в воображении нелепо делю мир на полюсы.

— Это сейчас выглядит необычно, — сказал я. — В будущем только так и будет.

— Вы, оказывается, человек светлого завтра, — с иронией произнесла она, ставя цветы в вазу.

— Возможно, у меня есть задатки для этого, — ответил я.

— Как же, как же! — Нина вынесла вазу в кухню.

Я оглядел комнату. Красные кресла, диван-кровать, шкаф, полки с книгами, радиолой и множеством деревянных, фарфоровых и бронзовых лошадок. Станок стоял вдоль балконного окна, скособоченный, с торчащими гвоздями. Я видел такое сооружение впервые.

Нина вернулась, поставила наполненную водой вазу с гвоздиками на полку. Слишком много красного, подумал я.

— Молоток умеете держать в руках? — спросила Нина.

— Думаю, молоток не понадобится. Гвозди держать не будут. Нужны шурупы.

— Шурупы? У меня нет шурупов.

— Придется отложить ремонт. Завтра принесу шурупы, и тогда можно…

— Сейчас принесу. — Нина ринулась к двери.

Я посмотрел ей вслед. Для наездницы она была слишком высока, но, должно быть, очень эффектна на лошади. Я закурил.

Нина принесла тяжелый ящик.

— Уже перекур? — спросила она.

— Мастер в общем-то прав. Станок надо менять.

— Вот тебе и раз! Умеете вы что-то делать или морочили мне голову? — сказала Нина. — Я потеряла два дня!

— Два дня — это всего сорок восемь часов, из которых шестнадцать мы спим, — сказал я.

Она не ответила, только взглянула на меня так, что я почувствовал себя идиотом и пошляком. Она уже готова была схватить ящик и унести его, но вдруг ее глаза потеплели и она мягко сказала:

— Вы же хотели помочь.

Я погасил сигарету, снял пиджак и долго возился со станком. Когда последний шуруп был завернут, я позвал Нину.

— Хозяйка, принимайте работу.

— Прекрасно! Идите мыть руки.

В ванной было чисто и уютно. На полке под зеркалом стояли разноцветные пластмассовые и стеклянные флаконы. Свежие махровые полотенца соблазнительно свисали с вешалки. Я часто мысленно принимал ванну, надевал халат, топал в шлепанцах в комнату, заваливался в кресло, «она» приносила кофе, и мы пили его и радовались друг другу. Я четко представлял себе и ванну, и комнату, и вещи в квартире, но «она» была просто «она», и, как я ни силился представить ее, у меня ничего не получалось.

Я понимал, что еще долго придется принимать ванну мысленно, и тщательно помыл руки.

Когда я вернулся в комнату, Нина ставила на столик бутылку водки.

— Как мастеровому? — спросил я.

— Не могу же я заплатить вам!

— Какая жалость! Заплатили бы — и привет! — Я надел пиджак и пошел к выходу. — Всего наилучшего. — Еще немного, и я бы навсегда закрыл за собой дверь в эту квартиру.

— Куда же вы? — смущенно сказала Нина.

Я остановился. Ее смущение как рукой сняло. Она снова надела маску.

— Я же должна как-то отблагодарить вас.

Нет, не так просто преодолеть барьер между нами, подумал я. Впрочем, я сам задал тон нашим отношениям.

— Конечно, должны. — Скинув пиджак, я бросил его на диван и сел в кресло.

— Вежливый человек сказал бы: «Ну что вы, не беспокойтесь, пожалуйста!»

— И все равно принял бы благодарность.

Нина засмеялась.

— Хотите кофе?

— Это и будет вашей благодарностью?

— Могу вас покормить.

— Для обеда еще рановато.

— Никак вы собрались пообедать у меня?

— Не только пообедать, но и поужинать.

— Как же, как же! Не рассчитывайте ни на обед, ни тем более на ужин. — Нина направилась в кухню.

Я курил и ждал. Из кухни доносился запах кофе. Мне было удивительно хорошо.

Потом мы пили кофе и обменивались полуколкостями.

— Все. Я должна заниматься, — взглянув на часы, сказала она.

— Чем?

— Ногой.

— Вы же говорили, что не намерены больше влезать на свою лошадь.

— Вы полагаете, что только наездницы не должны хромать?

— Нет, конечно. Можно еще кофе?

Нина налила мне.

— А себе?

— Мне больше нельзя.

— Вы живете одна? — спросил я, хотя и так было ясно, что она живет одна.

— Угол не сдается! — ответила Нина.

— Мне не нужен угол. Я снимаю комнату и хозяйку вижу, лишь когда плачу деньги.

— Хорошо, мы с вами больше не увидимся.

— Разве вы хотели стать моей хозяйкой?

— Никем я не хочу стать! Допивайте кофе и идите. Мне надо заниматься. Неужели у вас нет никаких дел? Ну пойдите подышите воздухом. Хоть польза какая-то будет.

— Терпеть не могу прогулок.

— Ну прошу вас!

Я встал и надел пиджак.

Нина тоже встала.

— Не сердитесь на меня, — сказала она. — Ладно?

Я взял ее за руку.

— Мы увидимся еще?

— Разве теперь от вас отделаешься? — сказала она.

Главного инженера в кабинете не оказалось. Я заглянул к директору. Ахвледиани подписывал документы. Он поднял на меня глаза и спокойно, словно ждал моего визита, сказал:

— Вашакидзе в швейном цехе.

— Хотелось бы поговорить с вами.

— Со всеми вопросами обращайтесь к главному инженеру. — Ахвледиани продолжал подписывать документы.

С тех пор как я познакомился с Ахвледиани, я невольно сравнивал его с директором в моей пьесе. Они были ровесниками. «Мой» директор тоже молчал. Молчание — бич нашего времени. Оно сродни равнодушию. Но «мой» директор заговорил, ломая устоявшиеся привычки, ломая себя. Правда, он не был окружен, как Ахвледиани, преступниками, но равнодушие порой хуже преступления.

Я не удержался и спросил:

— По какой причине инженера, хорошего инженера, могут перевести на склад?

— Инженерным персоналом руководит Вашакидзе.

Ахвледиани не желал разговаривать со мной. Почему? Может быть, я несимпатичен ему? Возможно. Но настоящая причина крылась в другом, совсем в другом.

— Со всеми вопросами обращайтесь к главному инженеру, — повторил он.

— Я смотрю, вы серьезно взялись за фабрику, — сказал Вашакидзе. — Да, у нас произошло ЧП. Арестовали временно исполняющего обязанности завскладом некоего Торадзе.

— За что арестовали?

— За хищения. Вывез со склада дефицитную фондовую ткань на шестьдесят тысяч рублей.

— Один?

— Разве под силу такие дела одному?

— Те, кто помогал ему, тоже арестованы?

— Нет. Их ищет милиция.

— Как могло такое произойти на вашей фабрике?

— Такое могло произойти на любой фабрике. Обычное дело. Воруют, скрыть недостачу не могут и инсценируют кражу. А кто-то инсценирует пожар. Обратитесь в милицию. Подполковник Иванидзе вел это дело и может ответить на интересующий вас вопрос более подробно и правильно. Я боюсь быть неточным. — Вашакидзе нацарапал на листке номер телефона.

— Спасибо. Ну а о работе Карло Торадзе на фабрике мы поговорить можем?

— О работе можем.

— За что его понизили?

— Кто вам сказал, что его понизили? Его не понизили. Я лично попросил его возглавить временно склад сырья. Там случалось всякое. Кто знал, что все так обернется и вместо порядка будет беспорядок?!

— Странно, инженера, да еще способного направляете на склад.

— Ничего странного. Торадзе энергичный и толковый парень. Он должен был навести порядок на складе, а потом вернуться в цех с повышением. Это была временная перестановка, названная производственной необходимостью. Странно другое — как такой замечательный парень пошел на хищение? Честно говоря, я не верил в его виновность, пока подполковник Иванидзе не ознакомил меня с некоторыми материалами следствия. Все улики против Карло!

— Верно, что Ахвледиани хотел выдать дочь за него?

— Спросите самого Ахвледиани. Я не любитель сплетен.

— Хорошо. Помните, в кафе вы сказали, что дельцы мобильны? Кто создает им условия для противозаконных операций?

Вашакидзе закурил, прошелся по ковру, положил папиросу в пепельницу, уселся напротив меня и сказал:

— Ответ лежит на поверхности. Условия создают те, кто в этом заинтересован.

— Абстрактно.

— Конечно. Вы — образованный, умный — не приемлете такого ответа. Вы хотите, чтобы я назвал имена?

— Вряд ли вы это сделаете, — усмехнулся я. — Вы еще говорили, что дельцы субсидируют государство, перестраивая производство. Где они покупают оборудование?

— Вы что, записали на пленку нашу беседу?

— Зачем? Преимущество молодости в том, что память не перегружена и все легко откладывается в левом полушарии.

— Почему именно в левом?

— Научная аксиома. Где же покупают?

— Не покупают. Это невозможно в нашем обществе. Ускоряют процесс поставок оборудования…

— Новейшего, которое использует минимум сырья?

Он пытливо посмотрел на меня:

— Что вы имеете в виду?

— Имею в виду, что, если бы чувство нового, энергию, мобильность, наконец, ум дельцов направить на благо общества, польза была бы огромной.

— Никакой пользы не было бы. Они не смогли бы выжить. Слишком много трудностей. Я уже говорил вам о них. К тому же платят мало. Давайте-ка лучше вернемся к нашим баранам. Сначала ознакомьтесь с этими документами. — Вашакидзе передал мне папку.

В ней лежали копии писем с подписями и даже печатями. В первом, адресованном швейной фабрике, фондодержателю ткани «Ариадна», торгово-закупочная база Грузугольурс просит дать указание предприятию-изготовителю — Кутаисскому шелковому комбинату — отгрузить «Ариадну» на сумму 80 тысяч рублей в ее адрес. Во втором, адресованном базе, фабрика отказывалась от фондовой ткани «Ариадна» на такую же сумму с учетом экономии в пользу управления Грузугольурс и просила базу в порядке обмена и производственной необходимости поставить ей искусственный мех на 80 тысяч рублей. Письмо было подписано Ахвледиани. В третьем письме база Грузугольурс просила фабрику изыскать возможность выделить и передать ей часть фонда на ткань «Ариадна».

Я прочитал и другие письма. Все они были похожи на три первых и содержали просьбы об отгрузке фондовых тканей. Разумеется, не только «Ариадны». Получалось, что происходило бесконечное перемещение дефицитных товаров. Какое-то предприятие располагало фондами, выделенными ему государством, какое-то не имело их, и вроде бы это несправедливое распределение исправляли сами фабрики, договариваясь между собой при посредничестве торгово-закупочной базы. Я сделал выписки, а одно письмо переписал в блокнот полностью. Оно было адресовано базе Текстильторг:

«Тбилисское швейное объединение „Иверия“ обратилось к нам с просьбой остаток фонда на ткань „Ариадна“ отгрузить торгово-закупочной базе Грузугольурс всего на сумму 130 тысяч рублей. Поскольку нас связывает с объединением „Иверия“ долголетняя взаимная помощь, просим его просьбу удовлетворить. Со своей стороны мы готовы просьбу объединения выполнить с последующим изменением ассортимента. Директор фабрики Л. Ахвледиани».

— У вас есть вопросы? — спросил Вашакидзе.

— Корректируются не только планы, но и фонды?

— Фонды часть планов. Передача фондов распространенное явление. Но непосредственная передача фондовой ткани уже нарушение. — Он передал мне приказ об увольнении Коберидзе.

Я опешил.

— Коберидзе не увольнять надо, а судить. Вы знаете, что Текстильторг не получил отправленную с фабрики ткань?

— Шофер соврал вам. Ткань поступила на базу Грузугольурс. Я сам проверял. Согласно письмам, с которыми вы ознакомились, мы и должны были передать «Ариадну» на сумму 80 тысяч рублей, но не с фабрики, а из Кутаиси. Коберидзе решил проявить самостоятельность на мою голову. Знаете почему? Чтобы избежать дополнительного плана. Изделия из «Ариадны» пользуются повышенным спросом, и мы с директором хотели увеличить ему план. — Вашакидзе снова закурил. — Вижу по вашему лицу, что наши меры не удовлетворяют вас. Хотите, передайте материалы в следственные органы. Не скрою, я не желал бы огласки этой истории. Но что поделаешь? Каждый выполняет свой долг. Мой долг — защищать честь фабрики. Семнадцать лет отдано ей. Семнадцать! Не шутка. Слово за вами.

Я вышел из кабинета обманутый в своих надеждах. Если зло наказано, так чего же бить в колокола? Меня обвели вокруг пальца, как лопоухого мальчика. Вашакидзе понимал, что я не стану писать статью, раз Коберидзе уволен, а напиши я ее, газета не станет публиковать. Не впервые моя доверчивость оборачивалась глупостью. Конечно, я сделал глупость, доверившись Вашакидзе и рассказав ему о Коберидзе. А что я узнал, несмотря на многочисленные вопросы? Ничего существенного. Я явно преувеличивал свои возможности, когда взялся помочь Карло Торадзе…

Из цехов повалил народ. Рабочий день закончился.

Я заметил среди группы мужчин Вахтанга Эбралидзе и окликнул его. К моему удивлению, он обрадовался мне и протянул руку. Я пожал ее.

— Не сердись на меня, — сказал я.

— Я?! Это вы не сердитесь на меня, — сказал он. — Говорят, вы здорово отделали шофера.

— О чем еще говорят?

— Еще говорят, что вы накрыли Коберидзе.

— Больше ничего?

Вахтанг смущенно развел руками:

— Больше ничего.

Мы подошли к автобусной остановке. Очередь была большой.

— Вахтанг, ты знал Карло Торадзе?

— Знал, конечно, но мало. Он инженер, я рабочий.

— Не слышал, почему его перевели на склад?

— Разное говорили. Одни считали, что Торадзе и Вашакидзе не сработались. Знаете, как бывает, два инженера, оба исключительные специалисты, но взгляды у них разные, тем более один молодой, другой в возрасте. Ну а Вашакидзе хозяин на фабрике. Как он скажет, так и будет. Другие считали, что Торадзе накрыл кого-то и с ним расправились.

— Если Торадзе обнаружил неладное, почему он ждал, пока с ним расправятся, а не сообщил в милицию?

— Не знаю. Может, он хотел сначала во всем разобраться сам. Вы тоже не особенно торопитесь сообщать в милицию, что накрыли Коберидзе. Почему?

— Как ты думаешь?

— Я не думаю об этом. Ваше дело, сообщите или нет.

— Ты не крути, отвечай на мой вопрос.

— Только не обижайтесь. Или вы хотите обнаружить больше, чем обнаружили, или… Не обидитесь?

— Да говори, Вахтанг!

— Или у вас есть материальный интерес.

— Что у тебя было в школе по логике?

— А-а, в школе у меня были одни двойки и тройки. Что, не прав я?

— Прав. Все логично. Не слышал, на складе до Торадзе были какие-нибудь неприятности?

— Не слышал. Наверно, были. Вашакидзе громогласно говорил, что Торадзе наведет там порядок.

— Нелепость какая-то! Почему инженер должен наводить порядок на складе? Может, Коберидзе выжил его?

— Да что вы?! Коберидзе мухи не обидит. Он тихий, безвольный. Как скажут, так и сделает.

— Слушай, Вахтанг, ты не думаешь, что на фабрике действует какая-то шайка?

Подъехал переполненный автобус.

— Извините, я договорился с невестой. В кино собрались идти, — заторопился Вахтанг и втиснулся в толпу осаждающих автобус.

Я решил пройтись и по дороге позвонить Нине.

У телефона-автомата стояла очередь.

Я ждал и думал о разговоре с Вахтангом. Внезапно меня осенило, что Вахтанг был кем-то подготовлен к встрече со мной. Слишком поспешно он вспомнил о невесте. Однако я тут же прогнал эту мысль. Он сказал о невесте, когда увидел автобус. Подъехал автобус, и Вахтанг поспешил к нему, потому что его ждала невеста. Его ждала невеста, и не надо становиться подозрительным, сказал я себе.

— Вы будете звонить? — спросила длинная, почти с меня ростом, девочка в школьной форме.

Будка была свободной.

— Обязательно, — ответил я и, войдя в будку, плотно закрыл дверь.

— Что-нибудь случилось? — спросила Нина.

— Почему «случилось»?

— Ну, мы виделись три часа назад… Или вы опять хотите узнать, не звонил ли Гурам?

— Я опять хочу видеть вас.

— Сегодня я занята.

— Чем?

— Домашние дела.

— Жаль. Когда же мы увидимся?

— Не знаю. Позвоните как-нибудь.

— Хорошо, позвоню как-нибудь, — я с такой злостью повесил трубку на рычаг, что аппарат чуть не развалился.

Я толкнул дверь.

Девочка смотрела на меня всепонимающими глазами. Я не сомневался, что она, хотя и не слышала ни слова, обо всем догадалась.

— Зачем ломать аппарат? — сказала она.

— Незачем. Прошу.

Я пропустил девочку в будку и аккуратно прикрыл дверь. Я вспомнил своих бывших учеников. Трезвости их ума мне явно недоставало. Я подумал, что на моем месте ни один из них не стал бы больше звонить Нине и иногда неплохо походить на своих учеников.

ГЛАВА 7

Проведя полдня в библиотеке, я ушел оттуда с головной болью, зато с элементарным представлением о фондах и товародвижении. Новые знания порождают новые вопросы. Они заняли еще одну страницу в блокноте, и я все больше склонялся к мысли, что нужна помощь Ило. Вечером, когда на город надвинулись сумерки, я поехал к нему.

Я не очень себе представлял, как подступиться к Ило. У него была одна слабость — деньги. А у меня денег не было.

— Ну что, обнаружил «Ариадну»? — спросил Ило и хихикнул.

— Чего ты смеешься?

— Слушай, люди пять лет в институтах, а потом столько же на практике изучают, как найти лазейку и обмануть государство. Ты же за один день решил все познать. Так не бывает. Идем, покажу квартиру.

С недавних пор Ило с женой и двумя детьми занимал весь второй этаж небольшого дома в центре города.

Все пять комнат были обставлены дорогой мебелью. Даже в детской стоял импортный гарнитур. Ни в одной из них я на увидел книг.

— Что скажешь? — спросил Ило.

— Хорошо стал жить. Большие деньги заколачиваешь?

— На жизнь хватает. Только все это не мое.

— Чье же?

— Цирино. Клянусь, все принадлежит ей.

— Развелся, что ли?

— На всякий случай. Время-то какое?! Никто не видел, что ты вошел к нам?

— Нет. Зачем тебе нужны деньги, если живешь под страхом?!

— Деньги воем нужны. Тебе они тоже нужны. Иначе…

— Что иначе?

— Ладно, это твое дело, не мое.

— Ты бы хоть детям книги купил.

— За моих детей не беспокойся. Идем.

Мы прошли в темный закуток. Ило включил лампу. Застекленный шкаф был уставлен подписными изданиями. Мне инстинктивно захотелось подержать книги в руках, полистать. Шкаф оказался запертым. Книги были в заключении. Ило вытащил из кармана связку ключей.

— Не надо, — сказал я и погасил свет.

В гостиной Цира накрывала на стол.

— Как ты живешь, Серго? — спросила она. — Давно вернулся в Тбилиси?

— В прошлом году.

— Где работаешь?

— В редакции.

— Хорошо зарабатываешь?

— Нормально.

Вбежал Тенгиз. Я подхватил его и подбросил.

— Папочка, скажи дяде Серго, чтобы он приходил к нам. Он сильный.

— Хорошо, сынок. Иди.

— Пусть останется, — сказал я и усадил Тенгиза к себе на колени.

— Не порти мальчика, Серго. Тенгиз, иди. Пора спать.

Мальчик соскочил на пол и убежал.

— Ты ему понравился, — сказал Ило.

— Он мне тоже, — сказал я. — Славный мальчуган.

Цира вышла из гостиной.

— Когда дойдет до дела, не откажешься помочь ему?

Дальновидность Ило вызвала у меня усмешку. Он заглядывал вперед лет на пятнадцать, значит, намеревался поддерживать со мной отношения и заносил в свой список полезных, нужных людей. Среди нашей многочисленной родни, разбросанной по всей стране, не было ни одного корреспондента, даже внештатного. Если бы он узнал, что к тому же я написал пьесу и она будет поставлена в театре, он кричал бы на каждом перекрестке, что Серго Бакурадзе его самый близкий родственник, его брат, в крайнем случае двоюродный. Я вспомнил, что Ило продал мне, тогда студенту второго курса, за двойную цену чешские ботинки. Ботинки оказались на размер меньше, но Ило убедил меня, что они разносятся, и я, глупец, поверил ему.

— Почему ты усмехаешься? — спросил он.

— Место на кладбище купил?

— Пусть на кладбище отправляются раньше нас наши враги.

— Не возражаю, но кладбища все равно не избежать. Странно, что ты не предусмотрел этого. Зарезервируй место.

Вошла Цира и поставила на стол блюда с едой.

— Ну и язык у тебя! — сказал Ило. — Все Бакурадзе ядом брызжут.

— Слава богу, ты не Бакурадзе, а Цхомелидзе.

— Цхомелидзе тоже хватает яду. Довольно вам! Будто и не родные вовсе, — сказала Цира, уходя.

— Что будешь пить, Бакурадзе? Вино или коньяк?

— Коньяк. Если тебе не жалко.

— Родственников с таким языком надо поить керосином, — сказал Ило, открывая коньяк. — За нашу встречу. Чтобы она принесла нам только радости.

Он принялся за сациви. Ел Ило чавкая, и я ерзал на стуле.

— Ты что, сидишь на углях? — заворчал он. — В чем дело?

Я принужденно улыбнулся:

— Такое обилие блюд, и все так вкусно пахнет, не знаю, с чего и начать.

— С сациви, — успокоился Ило. — Начни с сациви. Клянусь, у Циры золотые руки!

— Давно Вашакидзе знаешь?

— Давно.

— Что скажешь о нем?

— Мозг! Технический мозг! Клянусь, второго такого во всей Грузии нет. Но заносчив. Руки не протянет при встрече. Гордец, одним словом.

Он не спросил, что меня связывает с Вашакидзе, и с шумом продолжал есть.

— Кушай, кушай! Очень вкусно, — сказал Ило. — Деньги еще не взял у Шота?

У меня кусок застрял в горле.

Он все знал!

— Нет, — сказал я.

— Правильно.

Я не стал уточнять, почему правильно, и молча выжидал.

— До денег не дотрагивайся. Они могут быть мечеными. Купят тебя, как несмышленыша.

У него не было сомнений в том, что я хочу брать взятку. Теперь я знал, как подступиться к Ило.

— Я и не собираюсь дотрагиваться до денег, тем более до тех, которые они предлагают.

— Правильно. Будешь умно себя вести, выгадаешь. Они боятся тебя.

— По-моему, я допустил ошибку, не проверив путевой лист у шофера.

— Конечно, допустил. Потерял пару тысяч. Но и выиграл на этом.

— Каким образом?

— Психологию надо знать. Ты пошел на риск, избив шофера. Что ты показал им? Что ты не из пугливых, идешь напролом. Ты задавил их своей энергией.

— Как ты думаешь, десять я с них возьму?

— Нет, у тебя мало материалов.

— Откуда ты знаешь?

— Ты что, пришел выяснять, откуда я что знаю?

— Я хочу получить десять.

— Не дадут. Попробуй молодую фасоль.

Он снова зачавкал.

— Да перестань ты есть! Сначала поговорим.

— Разговаривать можно и во время еды. Попробуй, попробуй фасоль. Очень вкусно!

— Я хочу десять, и я знаю, как получить такую сумму и даже больше.

— Как? Очень интересно.

— Карло Торадзе!

Ило оторопел. Он перестал даже чавкать.

— Молодец! — восхищенно сказал Ило. — А ты неглуп!

— Но поможешь мне ты, и половина твоя. Что скажешь? По-моему, деловое предложение.

— Выпьем. Потом поговорим. — Ило неторопливо наполнил рюмки. Он думал, быстро перебирал в голове варианты. Когда он со стуком поставил на стол бутылку, я понял, что решение принято.

— Заодно вернешь долг Вашакидзе, — сказал я, чтобы подогреть Ило.

— Долг? Какой долг? Что он тебе говорил?

— Говорил, что ты выскочка.

Вашакидзе, конечно, ничего такого не говорил, но я помнил, с каким презрением он покосился в кафе на Ило.

Ило выругался.

— Он что, потомственный князь?! Что он от меня хочет? Что плохого я ему сделал?

— Не знаю. Говорю только то, что слышал. Принимаешь мое предложение?

— Дай подумать.

— Не морочь голову! Ты уже подумал.

— Чтоб по Вашакидзе плакала его мать! Учти, мое имя не должно быть упомянуто нигде.

— Можешь не сомневаться. Деньги, сколько бы ни было, поделим пополам.

— Что значит, сколько бы ни было? Я дам тебе дело на пятьдесят тысяч!

— Не зарывайся. Ты не так уж много знаешь.

— Я? Мой мальчик, я знаю столько, что тебе не снилось.

Ило преподал мне наглядный урок того, как надо знать дело, за которое берешься.

В принципе механика махинаций была проста, но для посвященных. В ее основе лежал обмен письмами, точно такими, какие я читал в кабинете Вашакидзе. Швейные и текстильные предприятия отказывались от фондовых дефицитных тканей, а торгово-закупочные базы, принявшие на себя несвойственные им посреднические функции, поступавшие по этим письмам ткани направляли в магазины различных городов, где они продавались по завышенным ценам.

— Кто устанавливает цены? Сами магазины? — спросил я Ило.

— Магазины ничего не устанавливают. Они имеют свой процент с операции. Им говорят, какие именно ткани и по какой цене продавать. Во всех городах цены одинаковые. Не дай бог кому-то нарушить! Голову снимут. За этим строго следят. Нарушил Коберидзе дисциплину. Что вышло, сам знаешь.

— А кто следит?

— Кому надо, тот и следит.

Ило не назвал ни одного имени. Но мне некуда было торопиться.

— Представляешь, что придумали?! — сказал он. — Это тебе не левое производство трикотажа. Это, я тебе доложу, высшее искусство делать деньги. Из воздуха делают деньги. Какие! Умные у нас все-таки люди. Только их ум не туда направлен.

Вряд ли он был обеспокоен тем, куда направлен ум дельцов, но я изо всех сел старался не перечить ему.

— В отсутствии ума их, конечно, не упрекнешь. Тот, кто придумал это, хорошо изучил все операции, связанные с движением фондовых тканей.

— Сегодня без знаний нельзя заработать и копейки.

— Я хочу сказать, что этот человек должен быть близок к торгово-закупочной базе, работает там или работал.

— На меня намекаешь? Я в этом деле не участвую.

— Откуда же ты все знаешь?

— Не задавай глупых вопросов. Я уже говорил, что много знаю вообще.

— Хорошо. Скажи, какой смысл швейной фабрике отказываться от фондов?

— Смысл в деньгах. Все получают деньги на каждом этапе движения товара — фабрика, база, магазины. Большие деньги, Серго. Можешь представить., если за каждый метр фондовой ткани одни жулики платят другим жуликам пятьдесят копеек, а метраж перераспределяемых тканей превышает в год пять миллионов.

— Но если фабрика отказывается от дефицитной ткани, дураку ясно, что в корыстных целях.

— Нет. Твой Вашакидзе, например, модернизировал цех раскроя, нормы же расходования сырья сохранил старые, во всяком случае, до тех пор, пока не построит новый цех раскроя. А цех строиться будет еще пять лет. Представляешь, какая у него экономия?! Другого якобы не устраивает ткань «Ариадна», потому что у него старые машины, которые тянут шелк. Была бы материальная заинтересованность, предлог найдется.

— В любой, даже в такой хорошо продуманной операции есть слабое звено. Неужели ревизоры до сих пор ничего не обнаружили?

— Фонды передаются по письмам. Письма оформляются правильно. Только они не имеют юридической силы без визы Госплана. Такой визы на письмах нет и быть не может. Ревизоры смотрят на ее отсутствие сквозь пальцы.

— Если они не боятся ревизоров, почему испугаются меня?

— Глуп ты все-таки. Битый час объясняю… Фабрика может изменить утвержденный государственный план самостоятельно? Нет! А план, между прочим, выполняется благодаря фондовым тканям. Ладно. Подойди к этому вопросу с другой стороны.

— Какая еще сторона может быть у этого вопроса?

— Политическая! Искусственно создают дефицит. Например, Кутаисский шелковый комбинат начал выпускать замечательную ткань «Ариадна». Дельцы сразу наложили на нее лапу. В итоге не государство, а они регулируют, где, когда, в каком объеме и по какой цене «Ариадна» поступит в продажу.

Я не сомневался, что Ило открыл часть карт. Такие люди всего не говорят. Но теперь, когда удалось получить от него важные сведения и мы стали как бы партнерами, я уже мог не делать тайны из того, что ничего не знаю о Шота Меладзе.

— Что ты хочешь знать о нем? — сказал Ило. — Рабочий на базе Грузтрансурса.

— Какой рабочий?! Одет, как арабский шейх, разъезжает на собственной «Волге»!

— Рабочие в нашей стране, между прочим, хорошо живут.

— Рабочие — да. Выкладывай, кто он.

— Для вида оформлен рабочим. Коммивояжер, посредник между базами и фабриками. Даже средней школы не закончил. Но к людям подход имеет. Может с любым договориться. Тебя я, конечно, не имею в виду. Ты у нас особенный фрукт.

— Сразу предлагает крупную сумму ни за что?!

— Ни за что денег не платят. Может, вначале вроде ни за что, а потом все до копейки отрабатывают. Словом, посредник он. Делает большие деньги. Неделю в Тбилиси не сидит. Сегодня здесь, завтра в Москве, послезавтра в Вильнюсе, Риге, Киеве. По географии СССР этот неуч теперь мог бы иметь «отлично».

— СССР?! Значит, масштаб всесоюзный?

— Глупый ты человек! По-твоему, деньги только у нас любят? Люди везде люди.

— Послушай, Ило, в этой географии Иваново тоже есть?

Ило задумался, потом неожиданно рассмеялся и сказал:

— Нет, ты не так уж глуп. В Иванове ведь Карло Торадзе работал. В этой географии Иванова нет.

Напрасно я обольщался. Ило так и не назвал ни одного имени, а когда я стал настаивать, разозлился.

— Я тебе достаточно сказал. Твоя очередь внести долю в наше общее дело.

Итак, до остального я должен был докапываться сам.

Я лежал дома на кровати и думал об услышанном от Ило. Теперь я о многом догадывался. Карло Торадзе, очевиднее всего, был невиновен. То, что моя вера в его честность оправдалась, безмерно меня радовало.

В доме было тихо. Лишь снизу доносился приглушенный стук молотка Ираклия. Он не мешал мне.

Я прикурил сигарету от окурка и спросил себя:

— Кто убрал Карло Торадзе?

И сам же ответил:

— Коберидзе, Шота. Он мешал им.

— Но Коберидзе, а тем более Шота не обладали такой властью, чтобы распорядиться судьбой Карло.

Два человека обладали такой властью — директор и главный инженер. Я начал с Вашакидзе. Он имел власть большую, чем директор. Он любил власть. Он хотел, чтобы все трепетали перед ним, перед его знаниями. Возможно, он переоценивал свои способности, но не верилось, что он мог упрятать Карло в тюрьму.

Мой второй голос шепнул:

— Вашакидзе неспроста перевел инженера на склад. Он боялся Карло.

— Вашакидзе боялся? Чего он боялся, обладая такой властью?

— Знаний Карло. Не тех, которые Карло получил в институте и в Иванове, а тех, которые он обрел здесь, на фабрики. Карло и согласился перейти на склад, надеясь до конца понять механику жульничества, получить недостающую часть знаний. А Вашакидзе надеялся, что на складе Карло угомонится. Если же нет, пришлось бы убирать его. Никто не позволил бы Карло разрушить отлаженную систему махинаций. Карло не угомонился. Он не из тех, кто останавливается на полдороге, замолкает на полуслове. Он из тех, кто идет до конца. Вспомни, что Ило сказал — за две недели до ареста Карло снова говорил о махинациях с директором.

— Получается, что Ахвледиани предал Карло, сообщив о разговоре Вашакидзе?

— Конечно, предал. Предал из трусости и корысти.

— Трусость не вяжется с его прошлым. Он фронтовик, воевал геройски. Корысть? На старости лет человек не ищет сомнительных путей к обогащению и не вступает в разговор с преступниками. Он предпочтет оставить детям доброе имя, а не богатство.

— Допустим, Ахвледиани по недомыслию подписывал письма об отказе от фондов. Но ведь Ило утверждает, что Карло раскрыл Ахвледиани глаза! Значит, нельзя отрицать его осведомленности. Что заставило Ахвледиани молчать, когда Карло арестовали, если не корысть?

Я долго думал, прежде чем ответить на этот вопрос. Я вызывал из памяти Ахвледиани, мысленно рассматривал его со всех сторон, пытался говорить с ним. Он молчал. Он все время отстраненно молчал, как будто происходящее вокруг его не касалось.

Внезапно меня озарило. Я понял, почему Ахвледиани предал Карло. Ахвледиани когда-то оступился. Но что произошло? Я не знал этого. Знал Вашакидзе. Несомненно знал, раз они рука об руку работали семнадцать лет. Да, сначала Ахвледиани предал себя, потом — Карло. Возможно, он хотел выбраться из топи, но страх перед гласностью, позором мешал ему. Его засасывало. И вдруг появился Карло — луч света, последняя надежда, соломинка. Он ухватился за Карло, как в свое время за Вашакидзе. Он всегда шел за лидером. Он уже лелеял мечту о новой жизни, где больше не будет сделок с совестью, мучительных раздумий о позоре своего существования, а будут светлые и чистые дни, когда эту мечту заслонил собой Вашакидзе. Нельзя перечеркнуть прошлое. На плечах прошлого держится настоящее и произрастает будущее.

Карло… Наивный человек. Он полагал, что перехитрил всех. Неужели это свойство молодости — идти напролом? Если бы он был осмотрительнее, то не попал бы в расставленные сети. Не отлучался Карло с фабрики без ведома руководства. И вовсе не так все произошло, как рассказывал Вашакидзе и как было зафиксировано в милицейских протоколах. Произошло скорее всего так.

Карло готовился к учету на складе. К нему постучался Шота. Накануне они повздорили. Карло догадывался, кто такой Шота, знал, почему тот появляется на фабрике. Он не терпел его. Надо полагать, Шота пришел извиниться и выпить по стакану вина за примирение. Иначе не объяснить, почему Карло пригласил его к себе домой. Карло, конечно, надеялся усыпить бдительность Шота и выудить из него то, что так долго не давало ему покоя. Б дом ведь приглашают друзей, не врагов. И конечно, Карло не учел, что отсутствие свидетелей на руку Шота.

Они сидели дома у Карло и пили вино, а в это время со склада выносили сорокаметровые рулоны «Ариадны» и торопливо забрасывали в кузов того самого грузовика, который потом, забрав с другого склада фабрики большую партию готовой продукции для прикрытия в прямом смысле слова, беспрепятственно выехал через ворота. Вахтер хорошо знал и машину, и водителя. Не стал он дотошно осматривать вывозимую продукцию. Он лишь заглянул в кузов. На этом и строился расчет. Ведь в середине месяца, да еще в начале квартала, а тем более года, с фабрики не вывозят полными кузовами продукцию. Пятнадцать минут спустя в заброшенном гараже «Ариадну» перегрузили в другую машину.

Я понимал, что Карло Торадзе невиновен. Но это следовало доказать. Как теорему — через любые три точки, не лежащие на одной прямой, можно провести одну, только одну окружность.

Еще следовало найти центр этой окружности. Вашакидзе, Ахвледиани, Коберидзе для меня слились в одно целое — третью точку. Был кто-то стоящий над ними, над фабриками, базами и магазинами, кто-то, чье существование отрицал Ило, но кто существовал. Не бывает круга без центра. И так уж устроен мир, что даже стадо имеет вожака.

Слишком от всего этого смердило. Я выбросил окурки и спустился вниз к Ираклию.

Я молча сидел и смотрел, как он работает, и на душе постепенно становилось светлее.

Низкий стол, на котором лежал латунный лист с контуром автопортрета, стоял на сложенном вчетверо старом ватном одеяле, чтобы заглушить шум от ударов молотка по металлу. Над столом низко висела голая электрическая лампа.

Потом я стал рассматривать яркие пятна картин между чеканками на стенах. Ираклий пытался цветом добиться впечатления, и по крайней мере в одной картине это удалось ему. Она изображала пустыню — слепяще желтые полосы и больше ничего.

— Ты пишешь для разрядки?

— Нет. Хочу научиться передавать свои чувства, мысли в цвете. Когда добьюсь этого, перейду на цветную чеканку. Принцип несложный. Разные протравители — и все дела. Надо только здорово владеть цветом. Пока у меня мало что получается.

— Ну почему? «Пустыня», например, мне очень нравится.

— Значит, кое-что удалось, раз вы поняли, что это пустыня. — Он снял со стены картину. — Повесьте у себя. В ваш склеп солнце не заглядывает.

— Спасибо, Ираклий. Когда разбогатею, стану самым крупным покупателем твоих работ.

— Я смотрю, вы тоже живете надеждами.

— Надежда — великий двигатель жизни.

— Это верно. Но порой так и хочется послать все к черту.

— У каждого художника бывает такое настроение. На то он и художник, творец. Я много думал о том, что отличает художника от обычных смертных. Знаешь, в технике есть такой прием — энергонасыщенность. Так вот художник отличается чрезвычайной энергонасыщенностью, точнее, эмоциональной насыщенностью. А чем больше человек эмоционален, тем тоньше у него кожа, тем больнее он чувствует боль. Ведь говорят о людях, лишенных эмоций, — толстокожий.

— Вы правильно сказали, что у художника кожа тонкая. Если она порвется, что тогда? Знаете, в армии было все ясно. Направо, налево, кругом, марш — и все дела. Теперь мне ничего не ясно, хотя я стал старше. Может, прав дядя Бидзина и мне следовало устроиться в таксомоторный парк?..

— Нет, Ираклий. Нет. Человек должен заниматься тем, что ему по душе. Иначе грош ему цена.

— Согласен. Но они уже считают меня сумасшедшим!

— Кто «они»?

— Соседи! Соседи, которым я обязан многим.

Родители Ираклия погибли в автомобильной катастрофе, когда он служил в армии, и соседи сохранили за ним комнату, а когда Ираклий вернулся, приодели его и кормили, пока он сам не отказался от этого.

— Допустим, тебя волнует мнение не всех соседей, — сказал я.

— Конечно! — сказал он и покраснел.

Я приподнял с рабочего стола незаконченный автопортрет Ираклия. Он печально смотрел с латуни, и с шеи свисала крупная цепь. Понять символику было нетрудно.

В это время со двора меня позвал Гурам.

Я вышел во двор.

— Привет, — сказал Гурам. Он был навеселе.

— Привет. Где ты нагрузился?

— В разных местах. А где ты опять пропадаешь?

— В разных местах. Идем наверх.

— Я постою здесь. А ты переоденься и возвращайся. Поедем на Джвари.

— Зачем?

— Просто так.

— Нет, я работать должен.

— Поедем, не пожалеешь.

— Нет, Гурам, надо работать.

— Эдвин тебя ждет. Без дураков. Он все время о тебе спрашивает.

— Плевать я хотел на твоего Эдвина. Из-за него мы с тобой поговорить не можем.

— Поговорим завтра. Завтра же можно поговорить? Или будет поздно?

— Никогда не поздно, как сказал доктор Фауст. Отправляйся со своим Эдвином на Джвари, а ко мне приезжай завтра вечером. Привет!

Я стал подниматься по лестнице.

— А Нине что сказать? — спросил Гурам.

— При чем тут Нина?

— При том, что она сидит в машине!

ГЛАВА 8

Мы стояли у сетчатой ограды. Высокая калитка была захлестнута цепью с замком, и следовало что-то придумать, если мы хотели пробраться к руинам Джвари.

Ночь окрасила все вокруг одной краской. Неподалеку чернели контуры дома.

— Эдвин, пошли за сторожем, — сказал Гурам.

— О чем вы все время думаете? — спросила Нина, когда мы остались вдвоем.

— О делах, — ответил я.

— Эй, сторож! — раздался голос Гурама.

Собака залаяла с надрывом.

— Что-нибудь случилось? — спросила Нина.

— Ничего. — Я взял ее руку в свою.

К нам приближались Гурам и Эдвин. Нина высвободила руку.

— Сторожа нет дома, или он спит пьяным беспробудным сном, — сказал Гурам. — Перелезем через забор.

Эдвину эта мысль понравилась, как нравились все затеи Гурама. Он ловко взобрался на ограду и спрыгнул с нее.

— Помогите Нине, я приму ее, — сказал он.

— Лезь, — сказал я Гураму, поддержал его и, когда он оказался рядом с Эдвином, подхватил на руки Нину.

Ее волосы касались моего лица. У меня все дрожало внутри. Я прижал Нину к себе. Она напряглась, а меня бросило в жар. Я терял голову.

Гурам и Эдвин ждали. Я опустил Нину.

— В чем дело? — спросил Гурам.

— В храм можно проникнуть и без вашей помощи, — сказал я.

— Если все-таки понадобимся, крикни. Вино не забудь прихватить. Идем, Эдвин.

Эдвин поплелся за Гурамом. Ему, конечно, не хотелось оставлять Нину наедине со мной.

— Что за фокусы? — спросила Нина.

— Возьми, пожалуйста, вино из машины.

Она пожала плечами и пошла к «Волге». Я ухватился за калитку, чтобы приподнять ее и вытащить петли из пазов.

— Ничего не вижу, — сказала Нина в этот момент.

Пришлось идти к ней. Она повернулась. Мы оказались лицом к лицу.

Я взял Нину за плечи и, чуть прижав к себе, сказал:

— Я полон самых нежных чувств к тебе… Сейчас найду вино.

Отдав Нине стаканчики и поставив бутылку «Цинандали» на землю, я снял с петель калитку.

Нина засмеялась.

— Надо повесить ее обратно.

Гурам удивился, а Эдвин обрадовался. Они не ожидали, что мы придем так быстро. Но ни один не спросил, как нам удалось проникнуть в храм.

Снаружи, со стороны утеса, на котором расположен Джвари, храм освещался прожекторами, и мы, не боясь сломать себе шею, бродили по руинам, и Гурам исполнял обязанности гида.

— «Джвари» по-грузински означает «крест». Грузия приняла христианство в тридцатых годах четвертого века. В летописи сказано, что вскоре после этого в древней грузинской столице Мцхете были изготовлены четыре креста, один из которых установили здесь, на этой горе. Во второй половине шестого века вокруг креста начали строить храм. В начале десятого века арабы разгромили и сожгли Мцхету и Джвари. «В то время пришли арабы под предводительством Саджа, разгромили Кахетию, сожгли Джвари и Мцхету», говорится в летописи.

Гурам долго демонстрировал нам следы разрушений, а потом выразил сожаление, что из-за темноты нельзя осмотреть барельефы на наружных стенах храма — они не освещались.

— Очень интересные скульптуры. Очень! Особенно на портале южной стороны. Барельеф изображает двух летящих ангелов с крестом. В монументальной архитектуре вы нигде больше не встретите такой скульптуры в раннехристианских сооружениях. Надо приехать сюда днем. Эдвин, приедем? Я тебе покажу очень интересные вещи. Нигде ты ничего подобного не увидишь, даже в Армении.

Эдвин собирался побывать в Армении.

— В Армении тоже есть древнейшие памятники, — сказал я.

— Другая архитектура, — сказал Гурам. — В Армении из-за частых землетрясений и небольших атмосферных осадков крыша делалась более пологой, чем в Грузии. Поэтому памятники армянской архитектуры массивны и приземисты, а в Грузии вытянуты кверху. Высокие пропорции и сильные уклоны крыши придают памятникам архитектуры Грузии изящную стройность и большую живописность. Идемте на балкон.

Я пропустил вперед Нину и Эдвина и взял Гурама за локоть.

— Ты националист?

— Я просто люблю свою родину, — ответил он.

Мы стояли на крохотном балконе над утесом. Внизу сливались Арагви и Кура, и вода поблескивала, как асфальт на шоссе в солнечную погоду. За реками словно застыла толпа с горящими свечами.

— Эдвин, помнишь «Мцыри» Лермонтова? — сказал Гурам.

Там, где, сливаяся, шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи Арагвы и Куры,

Был монастырь.

— Так это про Джвари! — сказал Эдвин.

Издали донесся стук колес.

Раздвигая ночь, поезд мчался вдоль берега. Электровоз, выбросив вперед длинный сноп света, предупреждающе свистел и тянул за собой вагончики с желтыми окошечками, и ночь смыкалась за ними.

— Холодно, — сказала Нина.

Гурам снял пиджак и накинул ей на плечи.

Уходить не хотелось, но действительно стало холодно. Я подумал, что хорошо бы отправиться к Дато. Но я не мог предложить поехать даже во второразрядный ресторан — не было денег.

Гурам загадочно взглянул на меня.

— Не пора ли навестить Дато? — сказал он.

— Кто это Дато? — спросила Нина.

— Наш лучший друг. И мы поедем сейчас к нему.

— Я не поеду, — сказала Нина.

— Отлично. Оставайся здесь. К утру превратишься в сосульку. Эдвин, Серго, марш вперед!

— Ладно, Гурам. Раз не хочет, не поедем, — сказал я.

Нина взяла меня под руку.

— Наконец-то нашелся защитник!

— Предатель, а не защитник!

— Успокойся, Гурам, — сказал я и шепнул Нине: — С ним лучше не связываться. Это опасно.

— Это очень опасно! — подтвердил Гурам.

Эдвин выбросил окурок и тут же полез в карман за сигаретами. Он, кажется, нервничал.

Мы подошли к забору. Нина дернула меня за рукав. Я дождался, пока Гурам и Эдвин перелезут через ограду, и снял с петель калитку.

Гурам и Эдвин ошалело посмотрели на проем, а потом не выдержали и расхохотались.

Мы сели в машину и поехали к Дато, с которым мне предстоял серьезный разговор. Я не хотел думать об этом. Рядом сидела Нина, впереди — Гурам, и не было для меня никого ближе, чем они. Что еще нужно человеку? Но мысль о предстоящем разговоре все больше тревожила меня, и я понял, что не освободиться от нее, ибо есть еще что-то такое же необходимое человеку, как любовь и дружба, и такое же вечное, как эти чувства.

Расторопный Ванечка обслуживал нас, как старых знакомых.

Когда он принес форель, Дато извинился и отобрал у Нины тарелку. Орудуя вилкой и ножом, которые в его руках казались игрушечными, он отделил мякоть от костей и поставил тарелку перед ней.

— Теперь можете не опасаться.

— Спасибо, — Нина с наслаждением принялась за форель.

— Хирург! Виртуоз! — Гурам поднял бокал.

Форель была нежной, а «Цинандали» достаточно холодным.

— В жизни подобного не ела! — сказала Нина.

— Дружба со мной, Ниночка, имеет по крайней мере кулинарные преимущества! — похвалился Гурам.

— Где же вы были до сих пор?

— Кочевал по ресторанам и закусочным в поисках вкусных блюд.

— Ах, как много я потеряла.

Они продолжали в том же духе, и я тихо сказал Дато:

— Я кое-что узнал о Карло.

— Не верю я, что его оправдают. Не верю.

— Ты слушай. Если ехать от фабрики и у моста повернуть направо, дорога приведет к бывшей казарме. В ста метрах от нее есть заброшенный гараж. В этом гараже с грузовика «ГРМ 36–04» похищенную со склада шестнадцатого января «Ариадну» перебросили на другой грузовик.

— Как тебе удалось узнать?!

Обманным путем, мысленно ответил я. Я старался не думать о том, что поступаю нечестно, обманывая даже такого жулика, как Ило. Нет-нет да и пробуждались угрызения совести. Мучительно было сознавать себя ловкачом.

— Можешь заняться гаражом и машиной? Ты помог бы мне, — сказал я.

— О чем ты говоришь?! Любое поручение выполню.

— Послушай, Дато, то, что я тебе сообщил, должно остаться между нами.

— Конечно, Серго. Теперь ты меня послушай. В зале — вон за тем столом, посмотри, где Ванечка принимает заказ, — сидит трое. Видишь?

— Вижу. — В одном я узнал Шота, хотя он и сидел ко мне спиной. — И что?

— Один из них, тот, который сидит к нам спиной, приложил руки к несчастью Карло. Я так думаю. Его зовут Шота, Шота Меладзе. Мне сказали, что он нигде не работает и за деньги нанимается проворачивать любое темное дело, что будто его нанял Коберидзе и… словом, враги моего брата, когда решили убрать Карло, а Шота, в свою очередь, нанял людей.

— Не совсем так. Твоего брата со склада увел этот самый Шота, Дато. Знаешь, где они провели час, необходимый, чтобы очистить склад? Дома у Карло.

— Не может быть!

— Это я точно знаю. Шота бахвалился в своем кругу, как он легко обвел вокруг пальца Карло, а один человек, — я имел в виду Ило, — все мне рассказал.

— Почему Карло пригласил Шота? — растерянно спросил Дато.

Я объяснил.

— Теперь понимаю. Мать убеждала меня, что перед арестом Карло заезжал домой. Я не поверил, не понимая зачем. В тот день мать была у нас.

— Дато, очень важно найти среди соседей свидетелей, которые видели в тот день Карло и Шота. Когда они пришли, когда ушли? Очень важно!

— Хорошо, Серго. Что еще надо сделать? Ты только скажи.

— Сделать надо многое. К примеру, узнать, куда увезли похищенную ткань. У них целая сеть магазинов в Тбилиси и других городах. Похищенное, конечно, не найти. Прошло столько времени. Но узнать, куда его увезли, надо. Твоего Карло упрятали в тюрьму потому, что он о многом догадывался. Так вот, я подумал, что он может помочь мне.

— Он? Тебе?

— Он мне. Устрой свидание.

— Хорошо, Серго. Скажи мне честно, как брату, есть надежда?

— Есть, Дато. Есть.

— Ох, Серго, я готов тебя расцеловать! — Дато обхватил меня своей здоровенной рукой и прижал к себе.

— Будет тебе.

— А теперь скажи мне, кто эта девушка?

— А что?

— Ничего. Просто так спросил. Красивая девушка.

— Красивая.

Гурам спросил:

— О чем это вы все время шепчетесь?

— Ни о чем, — ответил я. — Эдвин заскучал. Налей-ка вина.

Эдвин курил сигарету за сигаретой. Мне стало жаль его.

За одним из столов мужчины затянули песню. Ее подхватили сидящие за другими столами. Гурам не утерпел и вклинился в многоголосье, сразу обратив на себя внимание. Дато подал бас, а я — второй голос.

Эдвин восторженно слушал.

Нина улыбалась.

Последние звуки застольной повисли в воздухе, и зазвенели бокалы.

Кто-то крикнул:

— За здоровье уважаемого Дато и его гостей!

Мужчины с шумом подхватили тост, и мы долго кланялись направо и налево.

— Что это означает? — спросил Эдвин.

— Они приветствуют нас, — ответил я.

— Они же нас не знают!

— Не знают. Но это неважно.

Щекастый мужчина подозвал Ванечку и что-то сказал ему. Ванечка включил магнитофон, и щекастый пустился в пляс.

Музыка подхватила всех мужчин, и они образовали круг. Щекастый танцевал с пожилым беззубым мужчиной, остальные били в ладоши в такт.

Мы подошли к танцующим. Нам не пришлось протискиваться. Мужчины вежливо расступились и расширили круг.

Я стоял чуть позади Нины, оберегая ее от нечаянного прикосновения. Она привлекала взгляды мужчин, а один, рядом со мной, все время косил на нее глаза. Я подался вперед. Пусть смотрит мне в затылок, решил я.

Щекастый вызвал Нину на танец. Она отказалась. Щекастый не унимался и все вызывал и вызывал Нину.

— Я не танцую, — сказала она.

Тогда щекастый крикнул мне:

— Хоть ты выходи.

Я не мог оставить Нину, и это понял Гурам.

— Я иду! — воскликнул он.

Гурам плясал, смешно тараща глаза и восклицая: «Вах, вах!»

Эдвин усердно хлопал в ладоши.

Гурам схватил его за руку и втянул в круг. Эдвин сначала растерялся, а потом затопал ногами, смешав твист, чарльстон, танго и рок-н-ролл в танцевальный коктейль. Раздались смешки.

— Что это ваш друг танцует? — спросил меня тот, что заглядывался на Нину.

— Что умеет, то и танцует, — ответил я. — Он же русский, из Москвы.

— Из Москвы? Тогда он молодец, клянусь честью!

Известие о том, что Эдвин из Москвы, пошло по кругу. Смешки прекратились, и удары в ладоши стали сильнее. Когда танец закончился, круг смешался и Эдвина подхватили под руки сразу несколько человек. Он чуть не стал яблоком раздора, потому что каждый тянул его к своему столу.

Эдвина увели вместе с Гурамом.

Мы вернулись к столу втроем. Дато спросил:

— Чем вас угостить?

— Я бы выпила чаю, — сказала Нина.

— У нас еще полно вина! — запротестовал я.

— Дама хочет чаю, — упрекнул меня Дато.

— Дато, он алкоголик, да? Он только о вине и думает, — казала Нина.

— Он не алкоголик. Нормальный мужчина, — засмеялся Даго. — Какой вам чай — крепкий или слабый?

— Крепкий, если можно, — попросила Нина.

— Для вас все можно. — Дато встал. — Сейчас заварю.

— Садись, Дато. Ванечка это сделает, — сказал я.

— В кои веки выпадает мне такая честь.

— По-моему, он хотел оставить нас вдвоем, — сказал я, когда Дато ушел.

— Кто красивая? — неожиданно спросила Нина.

— Красивая?

— Да! — Она пытливо смотрела на меня.

Я вспомнил фразу Дато. Значит, Нина знала отдельные грузинские слова.

— Между прочим, подслушивать нехорошо.

— А шептаться в обществе?

— Ты красивая.

— Как же, как же!

— Разве ты не красивая?

— Нет, конечно, — сказала Нина и покраснела. — Но я хотела бы… — Она еще больше покраснела и не закончила.

— Что хотела бы?

— Ничего. — Она смущенно улыбалась. — Чтобы ты так считал, — тихо произнесла Нина. — Ну, заблуждался на мой счет.

Я погладил ее руку.

Я был с ней, и она была со мной, и как будто так было всегда и будет вечно. Мне хотелось сказать ей об этом, но все слова, которые приходили на ум, казались стертыми, как древние монеты от долгого хождения.

Дато принес большую чашку чая.

В этом ресторане чай наверняка подавали в граненых стаканах, причем чуть подкрашенный, а не темно-коричневый, как в чашке.

— Ты всех посетителей поишь таким чаем? — спросил я.

— Нет, сам пью, — усмехнулся Дато. — Посетители вино предпочитают.

Все стало ясно. Он соблаговолил угостить Нину чаем из собственной чашки, очевидно, единственной в ресторане.

— Прекрасный чай! — наслаждалась Нина.

— Друг присылает из Сухуми. Я подарю вам пакет, — сказал Дато.

— Не беспокойтесь, Дато, — сказала Нина.

— Какое беспокойство?! Мне удовольствие будет. Честное слово!

В ресторан вошла группа мужчин.

Дато извинился и ушел к ним.

— Ты знаешь, его брат сидит. Безвинно, — сказал я.

— Безвинно? Но так не бывает. Всегда сажают за что-то.

— Безвинно, поверь мне. Это грустная история, и я как-нибудь расскажу ее тебе.

Она пожала плечами.

— Лучше не надо. Жизнь и так достаточно грустная история.

Я поразился перемене в Нине. Она сникла. Я смотрел на нее, пытаясь понять, что с ней произошло, но она объяснила все усталостью.

Я хотел было позвать Ванечку, чтобы он нашел Гурама и Эдвина, но Ванечка накрывал стол для новых посетителей.

Вернулся Гурам.

— Эдвина не отпускают. Он и сам не хочет уходить. Пьет как лошадь.

— Я устала, — сказала Нина.

Гурам ушел за Эдвином и вскоре привел его в сопровождении щекастого. Эдвин еле держался на ногах, но настойчиво приглашал щекастого в Москву.

— Едем. Где Дато? — сказал Гурам.

Дато не было видно в зале.

Ванечка семенил к нам с подносом, на котором стояли три бутылки шампанского и ваза с конфетами.

— От них, — сказал он и показал глазами на Шота с товарищами.

— Я никого из них не знаю. А ты, Серго? — сказал Гурам.

— Знаю. Одного.

— Хороший человек? — спросил Гурам.

— Делец.

— Ванечка! На тот стол ответных двенадцать бутылок шампанского! — Гурам отсчитал несколько десяток. — И чтобы все разом!

— Даже хозяин не сможет отнести двенадцать бутылок разом.

— Возьми тележку.

— Это можно. — Ванечка умчался.

— Что за пижонство? — сказал я.

— И ты меня осуждаешь? — спросил Гурам Нину.

— Нет. Прекрасно, когда человек может позволить себе делать то, что хочется, — сказала она.

Эдвин пытался читать этикетку на бутылке. Чтение давалось ему с трудом, и он закрывал то один, то другой глаз.

— Он совсем плох, надо выйти на воздух, — сказал я Гураму, встал и разыскал Дато. Он заворачивал в бумагу большой пакет чая.

Когда мы вошли в зал, Ванечка осторожно катил тележку, уставленную дребезжащими бутылками шампанского.

Дато вручил сверток Нине. Она чмокнула его в щеку. Он чуть не прослезился.

— Этого я никогда не забуду!

— Мы не будем пить шампанское? — спросил Эдвин.

— Не будем, — сказал Гурам и взял его под руку. — Пошли.

Мы направились к выходу.

В дверях я обернулся.

Шота и его товарищи смехом встретили тележку с шампанским.

На улице Дато помог усадить в «Волгу» Эдвина и стал прощаться с нами. Пожимая мне руку, он тихо сказал:

— Хорошая у тебя девушка. Береги ее.

Я садился в «Волгу», когда меня окликнул Шота.

— Кто так делает, дорогой? Вы что, за нищих нас приняли?

— Вы полагаете, что деньги определяют богатство человека?

— Что-то вы по-новому заговорили.

— Это вы, Шота, по-новому слышите. Каким образом вы здесь оказались? Стали посещать второразрядные рестораны? Или следите за мной?

— Побойтесь бога! Что я, шпион, чтобы следить за вами? Проезжали мимо, дай, думаю, Дато повидаю, узнаю, что пишет из тюрьмы Карло, а тут еще вижу машину вашего друга, вот и зашли.

— Вы и машину моего друга знаете?

— Кто ее не знает? Ваш друг в городе известный человек. Думал, вместе посидим, приятно проведем время.

— Никак решили подружиться? Зачем я вам нужен?

— Лично мне? Я всегда за дружбу.

— Не вам, а вашей… — я запнулся, подыскивая слово, — команде.

Шота улыбнулся.

— Футбольной команде всякие нужны — нападающие, защитники, «чистильщики», вратари, даже врачи.

Гурам нетерпеливо засигналил.

— Я в другой команде, Шота.

— Футболисты переходят из одного клуба в другой, и ничего. Жалобы не поступают.

— Мне пора, — я взялся за ручку дверцы.

— Какой недоступный! Все же один дружеский совет я вам дам. Оставьте эту девочку в покое.

— Пошел ты со своими советами! — Я сел в машину.

Эдвин спал.

Скрестив руки на груди, Нина вжалась в угол машины и широко раскрытыми глазами смотрела на меня.

— Что он хотел? — спросил Гурам.

— Ничего.

Я коснулся холодной руки Нины.

— Ты озябла. Подвинься ко мне.

Она отрицательно покачала головой.

Я не понимал, почему Шота посоветовал оставить Нину в покое. Не мог я допустить даже мысли, что он или кто-то из его друзей знаком с ней, не говоря о чем-нибудь большем. Обычное дело, она кому-то из них приглянулась, решил я.

— Заедем ко мне? — спросил Гурам.

Мы были уже в городе.

Я посмотрел на Нину. Она снова отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказал я Гураму. — Нина устала. Отвезем сначала Эдвина в гостиницу?

— Отвезу его к себе, — сказал Гурам.

Мы подъехали к дому Нины. Я помог ей выбраться из машины.

Мы сделали несколько шагов и услышали шум отъезжающей машины. Сорвавшись с места, «Волга» понеслась по улице на огромной скорости.

— Почему он уехал? Обиделся? — спросила Нина.

— Не знаю.

— Как же ты доберешься домой?

— Как-нибудь.

Мы вошли в подъезд.

— Почему Гурам так любит приглашать к себе?

— Одиночество — страшная вещь, Нина.

— Это я знаю. Это я хорошо знаю.

Я вызвал лифт.

— Не надо дальше провожать, — сказала Нина.

— Тебе хочется остаться одной? — спросил я.

— Нет, — еле слышно ответила она.

ГЛАВА 9

Просматривая газету, я увидел свою статью о долгожителях, подписанную только моей фамилией, и с удивлением обнаружил, что текст почти полностью соответствовал первоначальному варианту.

Леван был на планерке. Гарри, Мераб и Амиран усердно трудились над рукописями.

— Чья работа? — спросил я.

— О чем вы, юноша? — откликнулся Гарри.

— О долгожителях.

— А-а. У нас тут был крупный разговор, — Гарри улыбнулся.

— Напоминаю, мы начали новую жизнь, — сказал Мераб.

— Надолго ли? — бросил Амиран.

Я не знал, как выразить им свою благодарность. Дело было не в гонораре, который я получил бы за статью, хотя и это имело немаловажное значение, а в товарищеской верности.

— Приятно убедиться, что у тебя есть товарищи, — произнес я.

— Только без слез! Не надо эмоций, — сказал Мераб.

Вошел Леван и сказал мне:

— Довольны?

В этот момент я не испытывал неприязни и поймал себя на том, что готов протянуть ему руку. Я сдержанно кивнул.

— Вами Нана интересовалась.

В отделе пропаганды три сотрудника корпели над бумагами, четвертый разговаривал по телефону. О нем Нана как-то скатила: «Одной ногой на пенсии».

— А где Нана? — спросил я.

— Вышла, — ответили мне.

Я направился в приемную к Элисо.

Сначала она опешила и всячески отговаривала меня от намеченного мною плана, а потом, когда я сказал, что от этого зависит очень многое в моей жизни, взяла докладную и заговорщицки прошептала:

— Ни о чем не беспокойся. Она будет лежать во втором ящике.

Я чмокнул Элисо. В это время из кабинета главного вышла Нана.

— Удивительное дело! От меня ты бегаешь, а к беременной женщине пристаешь.

Элисо, конечно, ничего не поняла, но смотрела на меня одобрительно. Что бы там ни было, а я бегал от Наны.

Мы вышли в коридор.

— Наночка, я бегаю не от тебя. От себя.

— Прекрати оправдываться. О чем ты хотел со мной поговорить?

— О переходе в твой отдел.

— Переходи. Уйдет на пенсию Гоголадзе, зачислим тебя в штат.

В мои планы не входило занимать место Гоголадзе. Мне надо было продержаться только какое-то время, пока не примут пьесу, а там я распрощался бы с газетой, но благоразумие удержало от откровенности.

— Блестяще, Нана. Я буду стараться, чтобы не подвести тебя.

— Уж постарайся, пожалуйста. Кстати, о долгожителях ты написал неплохо. Поздравляю.

— Спасибо. Мне надо будет приходить в редакцию каждый день, как всем сотрудникам отдела?

— Зачем? Я тебе предоставлю свободное расписание.

Я огляделся и, никого не увидев, чмокнул Нану в розовую от пудры щеку.

— Вот чудак! — сказала она. — Сначала от меня бегает, а потом меня же украдкой облизывает в коридоре.

— Нана!

— Молчи, ради бога! — Она окинула меня взглядом. — Очень кстати ты вырядился. — Она тоже переоценивала достоинства моего синего костюма. — Отправляйся в Дом моделей на закрытый просмотр. Сделаешь репортаж. Уступаю тебе тему.

— Очень тронут, но я ничего не смыслю в модах.

— Вот и хорошо. Будет свежий взгляд. Отправляйся, опоздаешь.

— Разве твой отдел имеет отношение к модам?

— Ты каждый раз будешь обсуждать задание? Твое дело выполнить то, что тебе поручают.

— Ясно.

Нана была настолько великодушна, что объяснила, как написать репортаж. Она дала понять, что от того, как я выполню первое задание, зависит мое будущее. Я решил быть достойным учеником, поправил галстук и с серьезным лицом отправился в Дом моделей.

В просмотровом зале пахло, как в парфюмерном магазине.

Длинный деревянный помост упирался прямо в головы первого ряда. Красный бархат занавеса переливался под ярким светом ламп. На черном рояле мужчина в желтой куртке бренчал попурри на тему «Песни и танцы мира». Ему подыгрывали на контрабасе и ударных инструментах два черноусых юнца — один в голубой куртке, другой в оранжевой. Как потом я узнал, это были основные цвета сезона.

Церемония началась выходом из-за занавеса манекенщицы в бесформенном платье оранжевого цвета.

Присутствовавшие модницы захлопали ручками, разбрасывая бриллиантовые искры.

Манекенщица, кидая томные взгляды направо и налево, жеманно прошлась по помосту странной походкой, выпятив живот вперед и подобрав зад. Казалось, в спину ей дул сильный ветер. Покружившись перед уходом, она уступила помост манекенщице в желтой рубашке, тоже прямой, перехваченной посередине — примерно так, как крестьянин перевязывает мешок с кукурузой, чтобы уложить его на ишака.

Потом на помосте разгуливала девушка в голубой рубашке, и женщина, которая комментировала в микрофон каждую модель, сказала, что это платье делает походку красивой и изящной. Платье было подхвачено снизу чем-то вроде пояса, напоминая перевернутый мешок, еще не до конца завязанный, и манекенщица еле передвигала ноги.

В зале то и дело раздавались аплодисменты, слышались незнакомые мне слова «подпушка», «напуск», «подрубка», «заворот», «подбор».

Женщина рядом со мной шепнула, когда на помосте вихляла бедрами манекенщица в рубашке до колен:

— Смело, правда? Но вы, мужчины, не позволите своим женам носить такие платья. Вот и попробуй в одиночку поднять Грузию. Нужно всем объединиться.

По виду она могла бы поднять не только Грузию, но и весь земной шар. Я промолчал.

Наконец дошла очередь до вечернего туалета — сильно декольтированной рубашки. Глядя на манекенщицу, я не мог отделаться от мысли, что полуголая девушка пытается вылезть из мешка, но ей не очень удобно это делать в присутствии посторонних.

Женщина-комментатор объявила, что все представленные платья сшиты из ткани «Ариадна» производства Кутаисского шелкового комбината. «Ариадна», кажется, начинала преследовать меня.

Просмотр закончился. Все встали и шумно начали обсуждать моды. Многим не давали покоя Кристиан Диор, Шанель и чуть-чуть Карден. Слова, фразы наталкивались друг на друга, разлетались в стороны, мешались, сливались, создавая невероятный гул с всплесками чувствительных «о, да!».

Делать мне больше было нечего. Я направился к выходу. В дверях я столкнулся со своей соседкой и, извинившись, пропустил ее вперед.

Она улыбнулась и спросила:

— Каковы ваши впечатления?

Свои впечатления я собирался описать в фельетоне. Правда, я не был уверен, что фельетон напечатают, но думать об этом не хотелось. Когда думаешь, напечатают или не напечатают, пропадает настроение и пишешь гораздо хуже.

Я, конечно, умолчал о фельетоне, зато сказал, что демонстрация запоздала лет на пять. Моя соседка оскорбилась и громогласно заявила:

— Вы ничего не поняли!

На нас обратили внимание. Кто-то в толпе сказал:

— Что случилось, Венера?

Бог ты мой, ко всему прочему, она еще и Венера, подумал я и сказал:

— Что же тут понимать, если старое выдают за новое?

— Нового в моде нет! Все новое — это обновленное старое! — безапелляционно заявила Венера. — Да, не мы придумали прямые линии, прямой раскрой, но мы внесли в эту моду грузинские национальные элементы.

Нас обступили знакомые Венеры, и среди них было немало крепких мужчин, грозно глядящих на меня.

— Ну хорошо, — сказал я. — Позвольте задать вам один вопрос. Почему вы и ваши подруги не пришли сегодня в таких же платьях?

— Это провокационный вопрос, — неуверенно сказала Венера, и я, воспользовавшись некоторым замешательством ее окружения, пробрался к лестнице.

— Нахал какой-то! — услышал я вслед.

Приехав домой, я сел за машинку, чтобы написать первый фельетон в своей жизни.

Фельетон Нане понравился.

— Я не знала, что у тебя есть чувство юмора.

Ее бесцеремонность могла вывести из себя даже флегматика. К тому же я был не в духе — в течение двух часов не мог дозвониться до Нины. Я решил, что, если с самого начала не поставить все на свои места, мне суждено будет всю жизнь ходить у Наны в нерадивых учениках.

Из ее сотрудников в отделе сидел только Гоголадзе. Он старательно водил ручкой по бумаге и не слушал нас.

— Ты полагаешь, что все чувство юмора сосредоточено в тебе одной?

Нана вскинула на меня накрашенные ресницы.

— Леван заразил тебя болезненным самолюбием? Ты всегда отличался серьезностью, и я не ожидала, что тебе удастся фельетон.

— В таком случае выражай свои мысли яснее.

— Какая муха тебя укусила?

— Нана, оставь этот материнский тон, займемся фельетоном.

Она вскипела и в одно мгновение превратилась в фурию.

Гоголадзе осторожно вышел в коридор. Видимо, будущий пенсионер в такие моменты старался не попадаться на глаза своей экспансивной начальнице.

Нана швырнула рукопись и велела мне убираться на все четыре стороны. Листы разлетелись. Я подобрал их и, прихватив свою папку, направился к выходу. Нана продолжала кричать:

— Ты свое самолюбие проявляй в другом месте! Ему делают одолжение, помогают, уступают тему, а ему, видите ли, мой тон не нравится!

— По-твоему, в знак благодарности я должен поцеловать тебя в пятку?

Она оторопела лишь на секунду.

— Почему бы и нет?

— Пусть это делают другие! — сказал я и захлопнул за собой дверь.

Спускаясь по лестнице, я впервые с тех пор, как вернулся в Тбилиси, с сожалением вспомнил своих учеников, школу, которую не любил, директора, который не мыслил жизни без школы. А ведь я мог стать хорошим учителем, если бы не уверенность в ином призвании. Иное призвание! И многого я добился?

— Серго! — услышал я сверху голос Наны. — Оставь фельетон.

— Свет клином не сошелся на вашей газете, — сказал я.

Нана сбежала вниз.

— Отдай фельетон. Ты его писал по моему заданию.

— Ты не заказывала фельетона. Впрочем, возьми. — Я отдал ей первый экземпляр рукописи. — Если в завтрашнем номере он не будет напечатан, я предложу его другой газете.

— Нахал! Вот нахал! — всплеснула руками Нана.

Второй раз за этот день меня называли нахалом. Так нетрудно поверить в свою беззастенчивость.

— Безработный заносчивый нахал! — уточнил я.

— Хватит валять дурака! — сказала Нана. — Мало ли что я наговорила сгоряча. — Она взглянула на часы. — Некогда мне с тобой объясняться! Пока.

На улице я позвонил из автомата Нине. Ее все еще не было дома. Я с досадой нажал на рычаг и набрал номер Мананы.

— Жду вас. Вы нужны, — сказала она.

На всякий случай я решил еще раз набрать номер Нины. И снова раздражающие длинные гудки. Я собрался повесить трубку, когда услышал порывистый голос Нины.

— Где ты была? Я звоню два часа.

— Задержалась в поликлинике. Массажистка подвела. — Она перевела дух. — В дверях услышала звонок. Ты что, сердишься?

Я поймал себя на том, что вовсе не сержусь. Металлические нотки в моем голосе, равнодушие — все это напускное, а в душе и только нежность к ней. И я, испуганно подумав, что отталкиваю от себя Нину, сказал:

— В кино пойдем?

— Сейчас?

— Сейчас я занят. На восьмичасовой сеанс.

— А что показывают?

— «Великолепную семерку». Кровь льется рекой, стрельба, погони, лошади и прочее. Пойдем?

— Пойдем. Ты позвонишь?

— Как только освобожусь. Ты никуда не уходи.

— Ладно. — Она засмеялась.

Из телефонной будки я вышел в приподнятом настроении. Не так уж все плохо, сказал я себе. Старик в парусиновом пиджаке осторожно обошел меня. Я проводил его удивленным взглядом, а потом понял причину испуга прохожего — я улыбался.

Манана была не одна. На диване сидел кудлатый мужчина в индийских джинсах и черном пиджаке. Я решил, что это, как говорят в театре, автор, и сказал Манане:

— Я подожду в фойе.

— Входите, Серго, входите! — сказала она.

Кудлатый встал и протянул мне руку.

— Очень рад с вами познакомиться. Герман Калантадзе, режиссер.

— Герман прочитал вашу пьесу и не дает мне покоя. Хочет поставить ее, — сказала Манана.

Моим первым порывом было желание обнять этого кудлатого человека. От радости я потерял дар логического мышления. Но когда порыв прошел, я растерялся. Еще недавно пьесу намеревался поставить главный режиссер театра Тариэл Чарквиани… Манана словно прочитала мои мысли.

— Тариэл репетирует «Мамашу Кураж», а Герман свободен, — сказала она. — Пьесе нужен режиссер. Без режиссера пьеса будет лежать без движения. Понимаете?

— Понимаю, понимаю, — поспешно ответил я.

Мы уселись. Герман закинул ногу на ногу, и запах его туристского ботинка на рифленой резиновой подошве ударил мне в нос.

— Тариэл не возьмется за вашу пьесу, — сказал Герман, опустил ногу, закинул на нее другую и стал ею покачивать.

— Слушайте, вы расквасите нос автору, уберите ногу, — сказала Манана.

— Извините, дурная привычка. — Герман поджал ноги, пытаясь загнать пятки под диван. — Одна из причин — форма пьесы. Нет в ней легкости, ажурности конструкций.

Я разозлился.

— Мне всегда казалось, что форма должна соответствовать содержанию. Нельзя же говорить о серьезных проблемах под канкан!

— О серьезных проблемах можно говорить подо что угодно, — сказал Герман. — Более того, нужно серьезные проблемы облекать в легкие одежды, не нарушая, разумеется, единства формы и содержания. Сегодня зритель не тот, что вчера. Ему подавай музыку, песни, танцы.

— Значит, кому-то из моих героев дадим в руки гитару, а сцену столкновения директора с начальником главка проведем под пение Фрэнка Синатры. Жаль, он не поет песен на производственные темы. А в финальной сцене при известии, что директора снимают, его дочь исполнит танец живота.

Манана и Герман переглянулись.

— Герман так не считает, — сказала Манана.

Позицию Мананы я знал. Мы не раз обсуждали форму пьесы, и Манана, хоть и считала ее традиционной и в какой-то момент склонялась к тому, чтобы ввести в пьесу музыкальные элементы, согласилась со мной «не идти в ногу со временем».

— Как же вы считаете? — спросил я у Германа.

— Позвольте, мы говорили о том, почему Тариэл не возьмется за вашу пьесу, — ответил он. — Что касается меня, то я уже нашел кое-какое режиссерское решение, и, думается, удачное. Но прежде я хотел высказать замечания.

Он предложил переставить три сцены, чтобы придать сюжету динамичность. Я согласился, тем более что одну из этих сцен я уже переставил по настоянию Мананы.

— В конце недели я сдам вам окончательный вариант пьесы, — сказал я.

— Очень хорошо, — обрадовалась Манана. — План у нас будет такой. Сначала мы с Германом читаем последний вариант. Потом Герман идет к Тариэлу.

— Так, — сказал Герман и задумчиво уставился в потолок. — Значит, я иду к Тариэлу?

— Именно вы. Кто же еще за вас будет к нему ходить?

— Вы идете к Тариэлу и говорите, что пьеса готова. Он ее читает. В это время я и прихожу к нему.

— Тогда вы, мой дорогой Герман, будете не нужны. Неужели вы полагаете, что Тариэл уступит вам пьесу только потому, что вы учились вместе? Вам надо идти к нему до того, как он прочтет пьесу. Если вы, конечно, имеете серьезные намерения. Если нет, не морочьте нам голову.

— Тариэл не возьмется за эту пьесу! Голову вам будет морочить он.

— Герман, я молчала, когда вы тут рассуждали о форме пьесы. Но сейчас я должна сказать вам со всей откровенностью, что вы начинаете крутить. В нашем театре такой пьесы никогда не было. Отбросьте свой страх. Будьте гражданином.

Манана взяла сигарету и сердито стала чиркать зажигалкой. Зажигалка не работала. Она в сердцах швырнула ее на стол.

Я зажег спичку и поднес Манане.

— Ну, что вы молчите? — набросилась она на Германа.

— Думаю, как все сделать лучше, — спокойно ответил он.

— Вот что, хватит! Я даю Тариэлу пьесу. Вы идете к нему до того, как он ее прочтет, и высказываете свое мнение. Но чтобы это мнение было такое же, как за час до прихода Серго! И ни слова о легкости и ажурности конструкций!

— Манана, вы оскорбляете меня!

— Переживете! Согласны с моим планом? Если нет, разговор окончен. Я слишком много вложила в пьесу, чтобы все пустить на самотек.

— Согласен, — сказал Герман.

На улицу он вышел вместе со мной. Я подумал, что неплохо было бы посидеть с ним где-нибудь, но на три рубля, которые я с досадой мял в кармане, в лучшем случае нам подали бы две стопки водки в закусочной.

Обычно на улице я встречал знакомых через каждые десять шагов. Я старательно избегал таких встреч с непременными объятиями и поцелуями, с бессмысленным вопросом: «Как поживаешь?» — и не менее бессмысленным ответом: «Ничего». На этот раз я вглядывался в прохожих, надеясь перехватить у кого-нибудь денег. Моих знакомых словно выселили из города.

— У вас нет выхода на Тариэла? — спросил Герман.

— Нет, — ответил я.

— Организовать бы звонок из министерства культуры, а еще лучше из ЦК.

— У меня нет таких связей.

Герман удивился:

— Манана сказала, что вас рекомендовали из ЦК.

Я отрицательно покачал головой, хотя и подводил Манану, которая правдами и неправдами старалась помочь мне.

— Как же вы пришли в театр?

— С улицы.

Герман остановился. Он не верил мне. Не поздно было переиграть и сказать, что меня рекомендовал такой-то деятель, но я молчал.

— Что ж, и это имеет свои преимущества. Раз Тариэл так отнесся к автору с улицы, значит, пьеса задела его.

У меня были свои взгляды на отношение Тариэла к автору с улицы, коим оказался я, и к моей пьесе. Она, может быть, и задела его, однако решиться поставить ее он никак не мог. Пьеса напугала Тариэла.

— Напугала, — согласился Герман. — Обычно в пьесах как? Герой получает назначение и начинает все крушить. Конфликт строится по принципу новой метлы. В финале герой выходит победителем, недавние противники становятся его сторонниками. Когда читаешь подобную пьесу или видишь спектакль, с первой же сцены знаешь, что так и будет. У вас герой никакого назначения не получает. Конфликт в нем самом. Он не желает, не может так больше жить! Это чувство протеста, который каждый из нас таит в себе, потрясает. Все что угодно, лишь бы не молчать! Нельзя молчать! Нельзя! Все накипевшее в вашем директоре за долгие годы вырывается наружу, и ты уже понимаешь, что никто и ничто его не остановит. По всем законам драматургии герой должен победить, иначе его справедливый протест, его благие намерения повиснут в воздухе. Но, с другой стороны, его путь — путь нелегкий, трудный, и нельзя пройти по нему без царапин и синяков. Вы не скрываете этого, наоборот, подчеркиваете прямо и открыто, и высшее проявление вашей честности я вижу в финале, когда вы снимаете вашего героя с поста директора. Должен сказать, что даже я, человек искушенный, прочитавший не одну сотню пьес, не ожидал такого финала, хотя вы подготавливаете его всем ходом пьесы.

Герман замолк. Я нетерпеливо ждал, что он скажет дальше. Финал пьесы всегда настораживал меня. Он мог быть истолкован по-разному.

Герман молча шагал, рассеянно отвечая на приветствия знакомых.

— Я хорошо вижу финал, — произнес он и остановился.

Жестикулируя, он обрисовал сцену. Прохожие оглядывались на нас. Потом Герман в лицах изобразил действующих лиц. К моему удивлению, он хорошо помнил диалоги.

— Послушайте, Герман, — сказал я, когда мы снова зашагали по улице. — Я хочу, чтобы вы знали мое отношение к моему герою, к финалу.

— Можете ничего не говорить, — сказал он. — Все и так ясно. Нравственная победа остается за директором. Он проигрывает битву противникам и вместе с тем их побеждает. Как говорит его дочь, можно проиграть и все равно остаться победителем, и мы знаем, что тем, кто пойдет по его пути, достанутся лавры. Все ясно, все ясно.

Он вспомнил еще одну сцену из пьесы и стал говорить, как видит ее.

Я не мог вот так просто расстаться с Германом и повел его к Гураму.

ГЛАВА 10

Гурам был в синем сатиновом халате. Он надевал его, когда работал за маленьким токарным станком, на котором вытачивал для себя инструменты собственного изобретения и недостающие детали к старинному оружию.

— Извини, я не знал, что ты работаешь, — сказал я.

— Ничего. Сейчас закончу. Проходите в гостиную. Там Эдвин спит, разбуди его, Серго, — сказал Гурам и направился в чулан, оборудованный под мастерскую.

Я не ожидал застать здесь Эдвина. Его присутствие, даже спящего, было некстати.

— Идемте, — я повел Германа в чулан. — Посмотрим, как нейрохирург работает токарем.

Станок визжал. С резца сползал тонкий завиток металла.

Гурам выключил станок.

— Другого места не нашел для гостя? — сказал он недовольно и расстегнул халат.

— Не хочется будить Эдвина. Пусть спит, — сказал я. — Он что, переселился к тебе?

— Целый день бегал по делам. Недавно зашел. Прилег.

— Какие у него могут быть дела? Он же в отпуске.

— Разве гостю задают такие вопросы?

Герман с любопытством разглядывал мастерскую.

— Простите меня за нескромность, но что вы вытачиваете?

— Всякие хирургические инструменты.

— Вы шутите!

— Нашли шутника! Вы знаете, какими инструментами пользуются хирурги?

— Скальпелем.

— А дрели, сверла, ручные пилки? Инструменты, заимствованные у плотников средневековья! Пытаюсь изменить это положение, хотя бы для себя.

— В нейрохирургии также пользуются древними инструментами?

— К сожалению. Слышали о такой операции, как трепанация черепа? Слышали. А знаете, как ее делают? Сначала снимаешь кожу и сверлишь четыре отверстия. Затем пилочкой выпиливаешь «окно» между отверстиями. Знаете, сколько времени уходит на это? Час, целый час! К тому моменту, когда добираешься до опухоли, от усталости дрожат руки. А операция предстоит, между прочим, на мозге.

Я думал, Гурам расскажет о своем главном изобретении — инструменте, который вскрывал «окно» в черепе за несколько минут. Я видел первую конструкцию инструмента. Он работал по принципу бормашины и был громоздким из-за электромотора. К тому же Гурам опасался, что электромотор может вызвать взрыв анестезирующих газов. Он решил использовать вместо электроэнергии сжатый воздух. В сущности, ему нужна была крошечная турбина мощностью в одну шестую лошадиной силы. Ее-то как раз он не мог раздобыть нигде.

Но Гурам не стал ничего говорить об этом, повел нас в гостиную и разбудил спящего на диване под пледом Эдвина. Очнувшись, Эдвин заинтересованно стал расспрашивать Германа о театральных постановках, а я вслед за Гурамом вышел из гостиной.

В коридоре на тумбе стоял телефонный аппарат. Я набрал номер Нины. Прикрыв трубку рукой, я сказал:

— Похоже, в кино мы сегодня не попадем. Я у Гурама.

— Опять пьянствуешь?

— Так получается. Понимаешь, я не один, с режиссером, который хочет поставить мою пьесу.

Нина молчала.

Каким глупцом надо было быть, чтобы впервые сказать о пьесе по телефону! С таким же успехом я мог сказать, что сочинил оперу.

— Ты не веришь? — спросил я.

— Делай, как тебе удобнее, — ответила она. — Дашь мне почитать свою пьесу?

— Конечно! Сегодня же.

— Если успеешь написать?

— Господи, я действительно написал пьесу!

— Не сердись, пожалуйста. Я же не знала этого.

— Мы мало знаем друг о друге, но не надо сразу подозревать. Подозрительность и недоверие однажды привели к трагедии.

— Когда же это?

— Когда Отелло задушил Дездемону. Ты не хочешь приехать?

— Нет. А почему у тебя такой глухой голос?

— Потому что я разговариваю из коридора, прикрыв трубку рукой.

— Ну ладно, пьянствуй. Будь здоров.

Гурам хозяйничал на кухне.

— Откуда столько продуктов?

— Сегодня накупил. С кем ты разговаривал?

— Ну и слух у тебя! С одним знакомым. Слушай, Гурам, я, кажется, ввязался в темную историю. Не пугайся. Пока все идет нормально. Но один бог знает, чем все кончится. Помнишь типа, который прислал нам шампанское?

Я рассказал все, что было связано с фабрикой.

— Дурак! Господи, какой дурак! — застонал Гурам. — Зачем ты влез в это дело? Тебе что, других забот мало? Ты знаешь, с кем связался? С бандитами! С отъявленными бандитами. Они не с такими, как ты, расправлялись. Отступись, Серго, пока не поздно. Пусть милиция ими занимается.

— Как же так, Гурам? Невинный человек сидит, а бандиты благоденствуют. Как я могу отступиться? Они этого и ждут. Им только этого и надо. Они потому и благоденствуют, что кто-то до меня отступился.

— Все верно. Но почему именно ты?! Я боюсь за тебя, Серго. Сволочи! Клянусь тебе, у меня рука не дрогнула бы, если бы можно было их перестрелять. Это говорю я, у которого любовь к чужой жизни заложена в генах. Почему ты не хочешь обратиться в милицию?

— У меня пока мало материалов. Обратись я сейчас в милицию, они выйдут сухими из воды. Я должен довести дело до конца, подготовить серию статей для газеты, а потом уже передать материалы в милицию. Честно говоря, я ожидал от тебя поддержки, а ты осуждаешь меня.

— Я не осуждаю. Я боюсь за тебя!

— Как говорит мой товарищ по редакции, только без слез, не надо эмоций. Идем, мы и так заболтались. Да! Извини меня, но придется снова занять у тебя денег. Я задолжал за комнату.

— Оставь ты эти китайские церемонии!

Гурам принес деньги и сказал:

— Переселился бы ко мне. Хотя бы временно.

— У тебя Эдвин поселился. Тебе мало?

Он махнул рукой и покатил сервировочный столик в гостиную.

Мы выпили по бокалу вина, и Эдвин сказал Гураму:

— Ты простишь, если я продолжу спор с Германом?

— Вы уже успели поспорить? — сказал Гурам. — Валяйте. Мы послушаем.

— Спасибо, Гурам, — сказал Эдвин. — Вы читали Библию, Коран, Герман?

— Библию читал, Коран нет, — ответил Герман.

— Любовь, дружбу, братство проповедовали еще Христос и Магомет.

— Я не понял, Эдвин. Бог есть? — сказал Гурам.

— Нет бога. Не о боге речь, о вере. Я не знаю, существовал ли Христос. По Гегелю, существовал. Но это не имеет особого значения. Я хочу сказать, что преклоняюсь перед Христом. Без дураков! Преклоняюсь. Он погиб за свою веру, за идею. Это хорошая смерть! Вы понимаете, о чем я говорю?

— То, о чем вы говорите, не имеет отношения к религии, — сказал Герман.

— Почему? Религия для многих больше не является мистикой, — сказал Эдвин. — Только необразованные люди думают, что существуют ангелы и дьяволы, рай и ад, что бог сидит на небесах и где-то витают духи.

— Давайте выпьем, а потом продолжим эту интеллектуальную беседу, — сказал Гурам.

Эдвин взглянул на часы и спохватился. Он куда-то опаздывал и быстро попрощался.

Герман попытался заговорить о пьесе. Я знаком дал ему понять, что не надо этого делать. Вид Гурама не располагал к такому разговору. Я сожалел, что привел к нему Германа. Герман не вызывал у Гурама ни интереса, ни тем более симпатии. Я отодвинул от себя бокал с вином.

— Нам пора, — сказал я.

Гурам не задерживал нас.

— Извините, я не знал, что Гурам не один, — сказал я Герману, когда за нами захлопнулась дверь.

— Ну что вы! Только я не понимаю, зачем Гураму этот философствующий тип?

— У вас есть семья?

— Жена и двое детей.

— А Гурам один, совершенно один.

— Почему он не женится?

— Не может. Он безумно любил свою жену. Она умерла.

На автобусной остановке не было ни души. Неподалеку тор чала телефонная будка.

Подошел автобус.

— Вы поедете? — спросил Герман.

— Мне в противоположную сторону, — ответил я.

— Постарайтесь переделать пьесу до конца недели, — сказал он и поднялся в автобус.

Я направился к телефонной будке.

— Я уже освободился, — сказал я Нине.

— А я уже в постели, — сказала она.

— Почему? Еще рано.

— Во-первых, уже не рано, во-вторых, у меня режим.

— Жаль.

— Что уже не рано или что у меня режим?

— И то, и другое. Жаль, что ты в постели.

Мне очень хотелось увидеть ее, но у меня язык не повернулся сказать, что хочу приехать к ней.

— Тебе очень хочется увидеть меня? — спросила Нина.

— Очень.

— Приезжай.

Я вспомнил огороженный штакетником сад с кустами сирени недалеко от дома Гурама и побежал к нему.

За садом был деревянный домик, зажатый двумя высокими панельными зданиями, — гном рядом с великанами. Свет в домике не горел. Сирень манила. Ее запах будоражил, как весна. Я решительно закинул ногу на штакетник.

— Молодой человек, калитка справа, — у слышал я голос шел точно из-под земли.

Я застыл с поднятой ногой. В саду засмеялись. Смех был дребезжащий, старческий. Я опустил ногу и всмотрелся в пространство между кустами. На крылечке домика сидел старик. Как это я не заметил его раньше! Я подавил тут же возникшее желание убежать и, найдя калитку, вошел в сад.

— Здравствуйте, дедушка, — сказал я.

— Спасибо, сынок, — сказал старик и хихикнул. — Не удалось сирень оборвать?

— Не удалось, — сказал я.

— А в детстве удавалось?

— Когда как. Вы, дедушка, извините меня. Я думал, здесь никто не живет.

— Я пока живу, — сказал старик и встал. Он был маленьким, сухоньким. О таких говорят: божий одуванчик.

— Почему пока, дедушка?

— Все на свете временно. — Старик вытащил из кармана темного плаща складной нож, раскрыл его и заковылял к кустам сирени.

Он вернулся с букетом. Я полез в карман.

— Не нужно денег, сынок. Грех за цветы деньги брать. Понадобится, приходи еще. Сирень две недели будет стоять, а там розы пойдут.

— Прямо-таки бог послал мне вас, дедушка!

— Бог! Бог ничего не посылает. Он отбирает.

Нина смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как в машине, когда мы возвращались от Дато.

— Почему ты так смотришь? — спросил я тихим голосом.

Я лежал рядом с ней, расслабленный и умиротворенный.

— Да так, — ответила она и прильнула ко мне.

Я не шевелился. Я находился в том странном состоянии, когда путаешь сон с явью и хочешь, чтобы происходящее с тобой длилось вечно, и ты лежишь, не шелохнувшись и затаив дыхание, боясь, что одно твое движение — и все это исчезнет, улетучится.

— Я боюсь. Все кажется таким зыбким, нереальным, — прошептала она.

Ее мучили те же мысли, что и меня. Я взял в ладони ее лицо.

— Будто все во сне, да? — сказал я и поцеловал ее. Она закрыла глаза. — Открой глаза. Хочу, чтобы ты знала — это наяву.

Она улыбнулась и открыла глаза.

Потом она потянулась за халатом.

— Хочу пить.

— Лежи, — сказал я, принес воды из кухни и присел на постель.

Она пила воду мелкими глотками, словно ребенок, искоса поглядывая на меня. Левой рукой она придерживала одеяло на груди. Плечи у нее были обнажены, и от света, падавшего в окно с улицы, они казались призрачно-голубыми.

Я взял у нее стакан и поставил на журнальный стол.

— Спасибо, — сказала она и положила голову на мое колено.

Я погладил ее по голове. Она сказала:

— Так не может быть всегда, да?

— О чем ты?

— Да так. Не обращай внимания. Как чудесно пахнет сирень!

Сирень действительно пахла чудесно — нежной весенней прохладой.

— Два-три дня, и она начнет осыпаться, — сказала Нина. — Странно устроена природа.

Я часто задумывался над этим. В самом деле, природа устроена странно. Цветы распускаются, чтобы завянуть. Жизнь человека коротка, как жизнь мотылька. И только ворон живет триста лет.

Я поцеловал Нину во влажные от воды губы.

— Прочь грустные мысли! Расскажи лучше о себе.

— Ты думаешь, это очень весело?

— Но я же ничего о тебе не знаю. Каким образом ты оказалась в Тбилиси?

— Закончила цирковое училище. Два года разъезжала по стране. Потом предложили постоянную работу в Тбилиси. Согласилась. Если бы предложили другой город, тоже согласилась бы.

— Что так?

— У меня с матерью не сложились отношения. В общем-то мама добрая, но пилить может двадцать четыре часа в сутки. Папу она изводила ужасно. Не понимаю, почему он не развелся с ней. Все сносил молча. Молчание его и погубило. Я была в десятом классе, когда он умер. В субботу прихожу из школы и еще в дверях слышу монотонный голос матери. Она пилила папу за то, что он много потратил, что он не экономит и поэтому не удается откладывать, а у него дочка растет и прочее. Папа только вернулся с рынка. Представляешь, каждую субботу папа с больным сердцем шел на рынок и покупал продукты на неделю, чтобы, не дай бог, мать лишний килограмм не подняла. Он молча перекладывал продукты из сумки в холодильник, в очередной раз нагнулся и упал. Даже слова не успел произнести. Что со мной было! Сначала мать сникла. Переживала она, конечно, сильно. Потом, когда боль притупилась, она стала пилить меня. Я тогда увлекалась верховой ездой. Еще папа записал меня в секцию. А тут из чувства протеста подала документы в цирковое училище. Там посмотрели на меня и сказали, что я прирожденная наездница. Приняли.

— Ты с матерью не видишься?

— Вижусь. Раз в год. Заезжаю к ней во время отпуска. Мать есть мать.

— Да, мать есть мать, — сказал я и замолчал. Я не имел права говорить так, потому что этой формулы для меня не существовало. Я нередко думал о матери и говорил себе, что по-своему она проявила обо мне заботу, разлучая меня с той женщиной. Я прилагал усилия, чтобы увидеть ту женщину глазами матери — соблазнительницей юношей, вампиром, но даже по прошествии лет, когда порой забывалось даже ее имя, мне не удавалось это, потому что та женщина была просто женщиной и стремилась получить от жизни если не счастье, то хотя бы немного радости. Показное пуританство матери возмущало меня. Она не посчиталась ни с чем и ни с кем, когда привела в дом отчима.

Я поймал себя на том, что думаю о матери с жестокостью инквизитора.

— У тебя есть мать? — спросила Нина.

— Есть, — ответил я, решив, что сделал глупость, затянув молчание, и теперь придется расплачиваться за это. Но Нина не стала расспрашивать. Она думала о своем.

Я вспомнил Эдвина. Перехватило дыхание. Голос сломался.

— Что у тебя с Эдвином?

— У меня ничего.

— Ты уверена в этом?

Она рассмеялась.

— Глупый.

— Ну хорошо. А что у него?

— Сережа, ты все-таки ревнивый, хотя и убеждал меня в противном.

— Когда ты познакомилась с ним?

— В прошлом году в Москве во время отпуска. У подруги на вечеринке.

— Где он работает?

— Вроде бы в АПН. Прекрасно фотографирует.

— А машина, на которой он ездит, чья?

— Не знаю. Наверно, кто-то одолжил. У него полно знакомых здесь. Он очень коммуникабельный. Почему это тебя интересует?

— Хочу знать побольше о человеке, которому обязан знакомством с тобой.

— Разве не Нана познакомила нас?

— Ах, да, Нана! А что с ней у тебя?

— Это я должна спросить, что у тебя с ней.

— У меня ничего.

— Ты уверен в этом?

Я засмеялся.

— Нина, ты все-таки ревнивая, хотя и не убеждала меня в противном.

— Ужасно ревнивая! Она красивая женщина. И у нее великолепная грудь.

— Не прикрывайся чужой грудью. Что тебя связывает с Наной?

— Тебе это неинтересно.

— Прошу, не решай за меня.

Нина приподнялась и заглянула мне в глаза. Я молчал, и она сказала:

— Какой ты строгий! Как учитель в классе.

— Я и был учителем.

— Как?! Ты был учителем?

— Целых три года.

Она провела рукой по моей щеке.

— А еще говорят, что профессия не оставляет отпечатка!

Одеяло сползло с нее, обнажив маленькие груди. Я склонился к ним.

Потом она спала, положив голову на мое плечо, и я не шевелился, боясь разбудить ее.

Я смотрел на причудливые тени на потолке и выискивал то женский профиль, то всадника на лошади, то цветок необычных размеров. Думать ни о чем не хотелось.

Нина тихо застонала. Я взглянул на нее. Она спала, и я улыбнулся. Наверно, ей что-то приснилось, подумал я и поднял глаза к потолку.

Нина пошевелила ногой и со стоном повернулась на бок. Я насторожился. Она снова застонала и проснулась.

— За тобой гнались звери? — спросил я.

Она смущенно покачала головой, присела и стала поглаживать больную ногу.

— Проклятая нога, — сказала она, сдерживая слезы.

Я не знал, чем ей помочь, и растерянно смотрел на нее.

— Не смотри на меня, — сказала она, силясь улыбнуться.

Я стал массировать ее ногу. О массаже я имел поверхностное представление. Но через несколько минут Нина облегченно сказала:

— Кажется, прошло. — Она пошевелила ступней. — Прошло.

В ее глазах все еще была боль, но лицо улыбалось. Она обвила мою шею руками и прильнула губами к моей щеке.

— Давно это у тебя? — спросил я.

— С тех пор как в последний раз упала с Бармалея.

— Так зовут твою лошадь? Сколько же раз этот мерзавец сбрасывал тебя?

— Он не мерзавец. У любого живого существа бывают сбои. Он умница, все понимает. Знаешь, как он переживает?!

— Так сколько раз он сбрасывал тебя?

— Несколько.

— Хорош умник! Он тебя калекой сделает.

— Нет. Я скоро не буду хромать. Вот увидишь!

Я разомкнул ее руки.

— Ну-ка посмотри мне в глаза.

— Ты не веришь мне?

— О чем ты говоришь?!

— Я не буду хромать. Я не буду калекой!

— Конечно, ты не будешь калекой. Кто в этом сомневается?

— Ты не веришь в это! Никто не верит!

Она заплакала. Я сел на диван и мягко прижал ее к себе.

— Не надо плакать. Все будет в порядке. У нас же есть Гурам. Ты снова взберешься на своего Бармалея.

Она высвободилась.

— Нет! Никогда! Этого не будет!

— Почему?

— Потому что не хочу быть калекой!

Она бросилась лицом на подушку. По тому, как дрожали ее плечи, я понял, что она рыдает. Слога утешения застряли в горле. Я беспомощно поглаживал ее плечо. Я не задумывался над тем, насколько серьезно повреждена нога Нины, не придавал значения ее хромоте. Да и хромотой нельзя было это назвать. Она слегка прихрамывала. Я не верил, что это останется навсегда. Это было бы слишком несправедливо.

Внезапно Нина успокоилась. Не поднимая головы, она сказала:

— Прости меня. Было так чудесно. Я все испортила.

— Это ты меня должна простить. Не следовало говорить о Бармалее.

Она вскочила и снова обвила мою шею руками.

— Ты должен мне верить. Мне нужна твоя вера. Иначе я не вытяну.

— Я верю, Нина. Все будет в порядке. Я сделаю невозможное для этого.

— Тебе ничего не надо делать, надо только верить, что со мной все будет в порядке. И больше ничего.

— Хорошо. Будет так, как ты хочешь. А теперь ложись. Ты должна выспаться. И мне пора идти. Светает. Вечером я позвоню. Сходим наконец в кино.

За окнами стало серо. Тени в комнате исчезли. Нина легла. Я укрыл ее одеялом.

— Только не уходи, пока я не засну. — Она взяла мою руку и прижалась к ней щекой. — Ты приснишься мне, и будет так, будто ты все время со мной. Я говорю глупости, да?

— Нет, а если это и глупости, то приятные. Спи.

Она улыбнулась.

И снова я не шевелился, снова все казалось нереальным. Вдруг Нина сказала:

— Знаешь, почему я была у Наны?

— Ты проснулась?

— Я не спала. Родственница Наны работает у нас. Ты бывал в цирке?

— Много раз, но в детстве.

— Может быть, ты ее и видел. Она выступает с аттракционом… Знаешь, есть такие фокусы с отрезанными головами, с телами, пронизанными шпагами, и прочей галиматьей. Она уходит на пенсию и продает реквизит. Я хочу… В общем, ты понял, что я хочу сделать. Почему ты молчишь?

— Я мало разбираюсь в цирке, но, наверно, ты правильно поступишь. Спи.

Она заснула мгновенно. Я осторожно высвободил руку, бесшумно оделся и, стараясь ступать легко, вышел из квартиры. Я не стал вызывать лифт. Он останавливался на этажах с грохотом.

Улица была наполнена свежестью и чистотой утра. Мир казался прекрасным. Я думал о ноге Нины и не видел причин для волнения. Был Гурам, и я мог положиться на него. Все будет в порядке, сказал я себе. Я верил в это.

Я остановился у киоска. Несмотря на ранний час, однорукий киоскер уже раскладывал кипы газет, от которых шел запах типографской краски. Я купил нашу газету и развернул ее. На последней полосе был напечатан мой фельетон.

— Чудесное утро, — сказал я и купил еще пять экземпляров газеты.

— Жаркий день обещает, — ответил киоскер.

— Счастливо вам, — сказал я.

— И ты будь счастлив, сынок, — сказал киоскер.

Показался автобус.

Поднимаясь к себе, я был уверен, что не встречу никого из соседей. Дом молча дышал распахнутыми окнами. Притихший, он, казалось, набирался сил, чтобы днем выдержать натиск, шум и гомон своих обитателей. Я услышал знакомый шелест халата и обернулся. Моя квартирная хозяйка шествовала с горшком в руке.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе утро, — сказала она. — Вы еще не ложились или уже встали?

— Уже встал. За газетой ходил.

Она покосилась на мою папку.

— Что-нибудь сенсационное?

— Да, нет. Мой фельетон.

— Положите на стол. Потом почитаю.

Я положил газету на стол и вручил ей долг за комнату.

— Извините, что задержал.

Она сунула деньги в карман халата и сказала:

— Слушайте, вы теперь каждый раз будете возвращаться под утро с деньгами?

Что за манера кричать на весь дом, подумал я и тихо сказал:

— Все зависит от удачи.

— Ко всему прочему, по ночам вы еще и грабите! Прелестно!

Моя квартирная хозяйка явно была в приподнятом настроении. Кто знает, что ей приснилось. А может, она проснулась с чувством, что жизнь не такая уж скверная штука и что еще не все потеряно.

Вихляя бедрами еще более вызывающе, чем обычно, она продолжила шествие с горшком.

Я улыбнулся, отпер замок и вошел в свою комнату.

ГЛАВА 11

Было начало первого, и я, минуя редакцию, зашел в кафе. Как ни странно, Гарри с товарищами отсутствовал. Зато в углу за столом сидели Лаша и Боб. Я подсел к ним.

Боб вонзил острый подбородочек в сложенные на столе руки. Он походил на обиженного ребенка.

— Что загрустил, Боб? — спросил я.

— Есть причина, — ответил он.

Подошла Маринэ, Бабушка грузинского футбола. Она была чем-то опечалена. Помада сползла к сморщенным углам ее рта, и неровные линии краски делали губы Маринэ недовольно искривленными. Веки она тоже намазала небрежно.

— Что случилось? — спросил я.

— Сам знаешь! Опять наше «Динамо» проиграло. И где? На своем поле. И кому? Ленинградскому «Зениту»! Этот кривоногий Гайоз пять голевых моментов не смог реализовать!

— Четыре, — сказал Боб, не поднимая головы.

— Пять! — сказала Маринэ. — Пять! Пятый был на шестьдесят второй минуте. Ты, наверно, уже спал в это время. Борис Пачайдзе не упустил бы таких возможностей.

— Маринэ, умираю от голода, — взмолился я. — Яичницу и кофе.

— И бутылку коньяка, — сказал Лаша.

От коньяка я отказался, придумав, что мне предстоит встреча с главным редактором.

— Ладно, в другой раз не отвертишься, — пригрозил он. Буфетчица Зоя и молодая официантка Валентина шептались и посмеивались, поглядывая на Маринэ.

— Неисповедимы страсти человеческие, — сказал я, когда Марина отошла.

— Это точно, — согласился Лаша и вытащил из кармана куртки пакет. — Обещанный галстук. Должно быть, помялся. Прогладь его не очень горячим утюгом.

— Я не ношу галстуков.

— Ничего. У приличного человека должен быть хотя бы один приличный галстук.

Я развернул пакет. Галстук был очень красивый, с черными и красными широкими полосками.

— Спасибо, Лаша. Галстук превосходный.

— Плохих не держим, — буркнул Боб, все еще полулежа на столе.

Маринэ принесла яичницу и кофе. Я был настолько голоден, что недожаренная яичница показалась мне божественной. Я с наслаждением закурил первую за день сигарету и сделал глоток крепкого кофе.

— Ну, как дела, Лаша?

— Решил ехать, — ответил он.

— Куда? — не понял я и, когда смысл сказанного дошел до меня, оторопело уставился на него. — Ты с ума сошел!

— Похоже, — произнес он.

— Родину на бабу меняет! — сказал Боб.

Правая рука Лаши взметнулась к Бобу. Боб откинул голову и рухнул со стула.

Я вскочил, чтобы оказать Бобу помощь, но Лаша опередил меня. Маринэ принесла графин с водой.

— Ты что-то стал на руку скор, — сказала она Лаше, брызгая водой на бесчувственное лицо Боба.

— Нервы, — сказал Лаша. — Ну-ну, Боб, хватит притворяться.

— Дурака ты свалял, Лаша, отпустив Симу. — Маринэ вылила воду на голову Боба.

Боб открыл глаза, поморгал, а потом тряхнул головой, как собачка, которая вылезла из воды, и встал.

— Этого я тебе никогда не прощу, — сказал он Лаше и неуверенной походкой направился к лестнице.

— Извини, — бросил Лаша мне и побежал за Бобом.

Я расплатился за завтрак и собрался уходить.

По лестнице поднимались Гарри и Мераб.

— Мои красавцы! — воскликнула Маринэ. — Зоя, кофе! Двойные! Мальчики, опять мы вчера проиграли!

— Не береди раны, Маринэ, — сказал Мераб. Он пожал мне руку. — Поздравляю, фельетон что надо.

Гарри обнял меня и больно похлопал по спине.

— Тебе грузчиком бы работать! — поморщился я.

— Работал, юноша. Был и такой эпизод в моей жизни. Ты у меня молодчага! Рад за тебя. Очень рад!

— Не надо слез, Гарри, — сказал Мераб. — Отпусти его. Нана сбилась с ног. Хочет прижать его к своей шикарной груди.

— Иди, юноша, и поскорее возвращайся к нам, — сказал Гарри.

— Что это он такое сделал? — спросила Маринэ, протирая чистый стол.

— Так я и признался, пока ты кофе не принесла, — сказал Мераб.

Ашот подстригал ножницами собственные усы и, как художник перед незаконченной картиной, то склонялся к зеркалу, то отходил от него. Я рассмеялся.

— Сам себе платить будешь?

— Привет, фельетонист! Ну и насмешил ты меня! Неужели все так и было?

— Было еще хуже. В конце просмотра манекенщицы выступали голыми.

— Совсем голыми?

— В чем мать родила.

Я вошел в кабину лифта и закрыл двери.

— Не успел человеком стать, уже издевается! Стричь больше не буду! — услышал я.

Я заглянул в отдел пропаганды. Мне сказали, что Нана у главного. Я прикрыл дверь и столкнулся с Леваном.

— Извините. Здравствуйте.

— Здравствуйте, гражданин изменник. Вы полностью продались отделу пропаганды или частично?

— Я никому не продавался.

— Ну-ну! — Леван двинулся дальше. — Ваш фельетон уже имеет отклик. Загляните к главному. Он как раз интересовался вами.

Элисо испуганно взглянула на меня, потом на дверь кабинета главного редактора и прошептала:

— Уходи, уходи быстрее!

Я не успел уйти. Дверь кабинета распахнулась, и появилась Венера. Меня бросило в жар. Жалобы на корреспондентов, тем более на внештатных, в редакциях не любят.

Во взгляде Венеры я уловил презрение и торжество. Она не сводила с меня глаз. Я посторонился, но ей все равно не хватало места, и, задев меня, она победоносно вынесла себя из приемной.

— А, терять все равно нечего, — сказал я и вошел в кабинет.

Главный поднял на меня удивленные глаза.

— Это и есть Серго Бакурадзе, Георгий Галактионович, — сказала Нана. Она сидела за столом заседаний и курила.

Я видел главного впервые. Немного полноватый, но холеный. Тщательно выбритый и аккуратно причесанный. Ашот постарался, мелькнуло в голове. Темный, хорошо сшитый костюм. Белая рубашка. Галстук с какими-то фигурами, кажется, драконами.

Я смущенно поправил расстегнутый ворот своей рубахи. На мне, как обычно, был потертый вельветовый пиджак и полосатая рубашка без галстука. Мой вид, должно быть, не внушал доверия. Человек, пишущий о модах, пусть даже фельетоны, наверно, должен выглядеть лучше.

Главный отвел от меня глаза и встал. Он подошел к окну и зашторил его. В кабинете как будто погасли стосвечовые лампы. Потом главный придвинул к столу напротив Наны стул, на котором, очевидно, восседала Венера.

— Что скажете в свое оправдание? — наконец произнес он тихим голосом.

Нана курила, вперив взгляд в потолок.

— В чем моя вина? — спросил я главного.

— Вы высмеяли большую работу коллектива Дома моделей, — ответил он.

— Никому не противопоказано выражать свое мнение, — сказал я и торопливо добавил: — О модах.

Главный с любопытством уставился на меня.

— Но ваше мнение, попав на полосу, становится мнением газеты.

— Разве наша газета имеет другое мнение о просмотре? — сказал я.

— Нет! — заявила Нана. — Не имеет. Георгий Галактионович, я свое отношение к делу высказала.

— Я хочу узнать и отношение этого молодого человека, — сказал главный.

— Этот молодой человек выполнял мое задание. Ответственность целиком несет мой отдел, конкретно я.

— Вот и объявим тебе выговор, — сказал главный.

Нана вскочила и, ткнув сигарету в пепельницу, сказала:

— Ах, так! Выговор!

— А ты как думала? Я буду терпеть жалобы?

— Не терпите! Я сейчас же подам заявление об уходе! Идем, Серго!

— Ты можешь идти, молодого человека оставь.

Нана вышла, хлопнув дверью.

Внезапно я вспомнил Шота, увидел его торжествующую улыбку и осознал, что ни при каких обстоятельствах мне нельзя уходить из газеты. Всеми правдами и неправдами я должен был удержаться в редакции.

— Георгий Галактионович, хотите, я извинюсь перед мадам Венерой?

— Нет необходимости. Я уже сделал это за вас. Однако быстро вы меняете свои взгляды.

— Не могу допустить, чтобы из-за меня Нана ушла из газеты.

— Никуда она не уйдет. Садитесь!

Я отодвинул стул и сел. Главный прислонился к письменному столу. На его галстуке были не драконы, а кривые огурцы.

— Вы знаете, что такое журналистика? — спросил он.

— Вторая древнейшая профессия, — сказал я.

Он опешил.

— С такими убеждениями вы далеко не пойдете.

Да, действительно, с таким взглядом на журналистику далеко не пойдешь, но можно далеко зайти, подумал я. Следовало что-то сказать, но я молчал, и это было понято главным по-своему.

— Острословие не всегда уместно, если даже вы пишете неплохие фельетоны, — сказал он.

— Значит, фельетон вам все-таки понравился?

Он не понимал меня, явно терялся в догадках и не мог разобраться, кто перед ним сидит — наглец, самоуверенный дурак или уверенный в своих возможностях журналист.

— У вас неплохое перо, — сказал он. — О долгожителях вы тоже неплохо написали. Но журналистика — это прежде всего факты, неопровержимые факты.

— Долгожители тоже жаловались?

— Молодой человек, ведите себя поскромнее. Месяц в газете работаете, а разговариваете будто первый корреспондент редакции.

— Я работаю у вас около года.

— Разве? Все равно вам еще учиться и учиться! Теперь я понимаю, почему Леван не благоволит к вам.

Мои чувства вновь стали неуправляемы. Желание остаться в газете отошло на задний план. В конце концов внештатным корреспондентом я мог устроиться, не выходя из здания, в любой другой редакции, а еще лучше в ГрузТАГ, где проходимость материалов настолько высока, что его называют ненасытным пожирателем информаций. Я встал и сказал:

— Я и не хочу, чтобы Леван благоволил ко мне. Его благоволение слишком дорого обходится даже штатным сотрудникам.

— Садитесь! У Наны Церетели учиться надо другому. Журналистскому мастерству.

— Смею напомнить, я внештатник и от меня требовать многого нельзя.

— Ошибаетесь, молодой человек. Требования ко всем одинаковы. И не говорите мне, что в таком случае внештатникам надо платить так же, как и штатным сотрудникам. Внештатный институт — хорошая школа для журналиста. Многие начинали свой путь с него. Я два года бегал внештатным корреспондентом по заводам, прежде чем добился зачисления в редакцию рядовым литсотрудником. Но за два года я завоевал себе право быть зачисленным в штат. Не фыркал и не хлопал дверью, когда старшие делали мне замечания.

— Я не хлопал дверью.

— Не успели. Вас бы выгнать, да непедагогично это. Идите работайте.

— С педагогикой я хорошо знаком, но не припомню подобных методов воспитания.

— Естественно. Это педагогика не для средней школы, в которой вы изволили работать.

Зазвонил телефон. На тумбе стояли пять одинаковых аппаратов. Но главный взял трубку безошибочно.

— Я уже смотрел на прошлой неделе, — сказал он. — Режиссерски сделано блестяще. Эльдар талантливый человек. Не понимаю, почему ваши так долго не дают «добро». Есть, согласен. Но это детали. В конце концов можно сделать купюры. Нет, нет, фильм не вредный. Он будет иметь общественный резонанс. Я очень рад, что ты наконец посмотришь его. Жалко Эльдара. Он переживает. Надо выпускать фильм на экраны. Позвони вечером после просмотра. Пока. — Повесив трубку, главный обратился ко мне: — Так на чем мы остановились? Впрочем, хватит. Идите работайте.

Я вышел из кабинета.

— Ну, что? Тебе попало? — спросила Элисо.

— Немного. Но все в порядке, — ответил я.

— Ой, слава богу! Я ужасно волновалась.

— Тебе нельзя волноваться. Думай о малыше. Привет супругу. Он еще не стал лауреатом?

— Еще нет, но ведет себя как лауреат. Вчера выступал по телевидению. Минут десять внушал всем, что в мире два гения архитектуры — Корбюзье и он. Притащил домой свои макеты, и теперь квартира окончательно захламлена. Зашел бы. Заодно сбил бы с него спесь.

— Зайду как-нибудь. Привет!

В конце коридора стояли Нана и Леван. Судя по жестам, они ругались.

Нана увидела меня.

— Я не хочу больше обсуждать этот вопрос! — сказала она Левану и обратилась ко мне: — Что? Чем все закончилось?

— Все в порядке, — ответил я.

Леван вошел в отдел информации.

— Кретин! Неудачник проклятый! Ни писателем не стал, ни журналистом, а теперь накопившуюся желчь изливает на людей. Ты, говорит, переманиваешь к себе моих работников. Как будто у меня других забот нет. Мы, говорит, воспитали его, учили, а ты, говорит, взяла готовенького. Чему у него можно научиться? Коньяк хлестать? И то не умеет! Что тебе сказал Георгий Галактионович?

— Идите, говорит, работайте.

— И все?

— У него особые методы обламывания строптивых молодых кадров.

— Ты, конечно, не удержался и наговорил черт знает чего!

Я виновато развел руками.

— На меня что-то нашло.

— Дурак! — бросила Нана и помчалась к главному.

Я заглянул в отдел информации. Амиран поднял голову. Я подмигнул ему. Он положил ручку на кипу материалов и вышел ко мне.

— Далеко не уходите, — сказал ему Леван.

— Я на секунду, — сказал Амиран и осторожно прикрыл за собой дверь. — Поздравляю. Я получил удовольствие от фельетона.

— Спасибо. Пойдем в кафе. Гарри и Мераб ждут.

— Ты же слышал, — Амиран указал на дверь. — Да и неважно я себя чувствую. Эх, Серго! Раньше я двухпудовые гири поднимал. Теперь ручку еле держу в руке.

Дверь отворилась, и появился Леван.

— Я в секретариат. В отделе никого нет.

Амиран потянул меня в отдел.

— Посиди немного со мной.

Мы вошли в душное помещение.

— Не закрывай дверь, — сказал Амиран и распахнул пошире окно. — Дышать нечем. Иди сюда. Здесь прохладнее.

Мы стояли у окна спиной к двери, и Амиран говорил о своей болезни. Ему хотелось говорить об этом, и он говорил, все больше проникаясь к себе жалостью. Я утешал его, как мог, но Амиран сказал:

— Не утешай меня. Я знаю, что моя болезнь неизлечима.

— Ты внушаешь себе это. Так нельзя!

— Ты ничего не знаешь! Мне стыдно, но тебе я могу сказать. Никому другому. Тебе. Это трагедия, Серго. Трагедия. У меня молодая жена, а я не могу с ней.

Я потрясенно молчал.

Не знаю, почему Амиран выбрал меня для своих откровений. Быть может, потому что я был моложе всех и, следовательно, меньшим циником, чем остальные, хотя, впрочем, ни Гарри, ни Мераб, уверен, не могли реагировать на признания Амирана иначе.

— А ты воспользуйся его услугами.

Меня словно ударили по затылку. Я обернулся и увидел Левана.

Амиран влепил ему пощечину. Удар был слабый. Он даже не сдвинул с места Левана. Но это ничего не меняло — Леван получил пощечину. Я думал, он бросится на Амирана с кулаками, и шагнул поближе к нему. Леван опустил голову и секунду-другую стоял вот так, с опущенной головой и опущенными руками, а потом выскочил из отдела.

— Что я наделал! Господи, что я наделал! — застонал вдруг Амиран.

— Ударил подлеца, — сказал я.

— Что теперь будет? Что теперь будет?

— Ничего не будет.

Амиран продолжал стонать.

Вошла Нана.

— Что у вас здесь происходит?

— Амиран ударил Левана.

— Слава богу, нашелся мужчина в редакции.

— Слышишь, Амиран, и Нана считает, что ты правильно поступил.

Амиран совсем расклеился. Он не находил себе места.

— Дай ему воды, — сказала Нана.

Я налил в стакан теплой воды из графина. Стуча зубами, Амиран выпил воду и попросил еще. Вернулись Гарри и Мераб.

— Что с Амираном, юноша? — спросил Гарри.

— Ударил Левана, — сказал я.

— За что и почему? — спросил Мераб.

— За дело, — ответил я.

— Нельзя было обойтись без драки? — спросил Гарри.

— Нет, — сказал я. — Нельзя было. Рано или поздно один из нас все равно набил бы морду Левану. Лучше, что это сделал Амиран. Следов не оставил.

— Что теперь будет? — спросил Амиран.

— Перестань хныкать! Тоже мне мужчина! Сначала делает, а потом ноет. Успокойте его ради бога! Дайте ему валерьянки. Противно смотреть! — сказала Нана. — Идем, Серго. Ты здесь больше не нужен.

— Как это прикажешь понять, Нана? — спросил Гарри.

— Все. Он у вас больше не работает. Он работает у меня. С перспективой зачисления в штат. Не таращьте глаза. Он будет зачислен! Как только Гоголадзе уйдет на пенсию. Так и передайте вашему кретину!

— Я лично за. — сказал Мераб.

— Тебя не спросили! Что за мерзкими духами от тебя несет? — сказала Нана. — Идем, Серго.

Я растерянно смотрел на нее. Полчаса назад я был на грани изгнания из редакции, а Нана собиралась подавать заявление об уходе. Слишком быстро все меняется, подумал я. Слишком быстро.

— Иди, юноша. Я благословляю тебя. Под крылышком этой прекрасной женщины тебе будет хорошо, — сказал Гарри.

— Идем, Серго, — Нана потянула меня за рукав.

— Я побуду с Амираном.

Нана ушла, и Амиран заметался по отделу. Мы усадили его на стул и заставили пососать валидол. Потом он вскочил и сказал:

— Я извинюсь. Что тогда он мне сделает?

Никому это не понравилось, и мы промолчали.

Вошел Леван. Ни на кого не глядя, он сел за стол и уперся взором в гранки. Я полагаю, ему было тяжело под нашими взглядами, но он не поднял головы. Он делал вид, что читает.

Неожиданно Амиран сказал:

— Леван Георгиевич, извините меня.

Леван еще ниже опустил голову.

— Вы меня извините. Мне стыдно, что я позволил себе такое, — наконец произнес он.

Я прав, все быстро меняется, подумал я и вышел из отдела.

ГЛАВА 12

К вечеру полил дождь.

Я сидел за столом Наны и составлял план работы. Это была идея Наны. Она подсказала четыре темы, велела придумать столько же и куда-то ушла. Темы придумывать трудно. Хорошая тема — половина дела и успеха в газете. Духота не располагала к работе.

Я поглядывал на дождь. Сначала он лил тонкими струями, точно из душа, потом развеселился, зашумел и резво ударил в подоконник.

В отдел заглянул Гарри.

— Юноша, к телефону.

Звонила Нина. Я обрадовался, но никак этого не выразил, потому что в отделе информации все сидели на местах.

— Мы не пойдем сегодня в кино, — сказала Нина.

Меня это устраивало. День сложился не так, как я полагал. Я совершенно не занимался фабрикой и решил вечером нанести визит ее директору, Луарсабу Давидовичу Ахвледиани, а позже засесть за пьесу.

— Хорошо, — сказал я.

— Вместо кино будет ужин. Прошу вас пожаловать к восьми по известному вам адресу. Или ты не можешь?

— Конечно, могу.

Фабрика, директор, пьеса — все отодвинулось, ушло, забылось, как будто не было всего этого в моей жизни, а была одна Нина.

— Значит, в восемь? — сказала Нина.

— Да, — сказал я и повесил трубку. Тут же раздался звонок. — Алло!

— До министра легче дозвониться, чем до тебя, — услышал я голос Гурама. — Вечером идем к маме. Через час чтобы ты был у меня. Все.

— Обожди!

— Некогда мне с тобой разговаривать. Через час! Все! Привет.

Я не знал, что мне делать. Взять с собой Нину? Но пришлось бы объясняться не столько с Гурамом, потому что он сразу все понял бы, сколько с его матерью. А отказаться от приглашения Нины я не мог и не хотел.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался.

Я вышел из редакции. По улице распластались лужи. К сточной решетке вытянулся длинный поток. Кроны деревьев отяжелели, и с них падали капли воды.

Я приехал к Гураму в назначенное время. Он одевался.

— В таком виде ты собираешься ехать к моей матери? — спросил Гурам. Он стоял перед зеркалом в трусах, но в рубашке и повязывал галстук.

— Я не смогу поехать.

— Не валяй дурака! Черт с тобой, заедем к тебе. Переоденешься. Проклятие! Опять кривой узел получился. Ты когда-нибудь научишь меня завязывать нормальный узел?

Я помог ему завязать галстук.

— Я не поеду, Гурам. У меня свидание с Ниной.

Он сразу все понял.

— А что я матери скажу? Она же ждет тебя.

— Придумай что-нибудь. Ну, например, что меня срочно вызвали в театр.

— Может, взять с собой Нину?

— Нет. Придется объяснять, кто, что и почему.

— Да, этого не избежать.

— К тому же, когда твоя мать узнает, что Нина наездница В цирке…

— Не усложняй. Какая разница — наездница или профессор медицины?

— Положим, разница большая. Но не в этом дело.

— А в чем?

— Дело в степени восприятия этой разницы.

— Степень восприятия разницы! Вещаешь, точно с кафедры. Брось мне брюки. Да не мни ты их! Что это тебе, мешок? Я их целый час гладил. — Он натянул брюки и сказал: — В общем, ты прав. С матерью лучше не связываться. Душу вымотает, но все узнает. Бог с тобой! Возьму грех на душу и совру.

Я нашел в шкафу среди многочисленных книг пособие по массажу.

— Это тебе зачем? — спросил Гурам.

— Для пьесы, — не моргнув глазом, ответил я.

Он оценивающе окинул меня взглядом с головы до ног, подумал и сказал:

— Ложись на диван. Быстро, быстро. Времени нет.

Я лег на диван, и Гурам продемонстрировал на моей ноге приемы массажа.

— Я все-таки возьму книгу, — сказал я.

— Бери, — сказал Гурам. — Чего ты разлегся? Вставай! Мне еще за Эдвином надо заехать.

— Сдался тебе этот Эдвин.

— Он хороший парень.

— А, ладно. Я в твои дела не лезу. Как мальчик, которого ты оперировал?

— Не спрашивай. По всем признакам результаты будут неутешительными.

— И ты так спокоен?

— От того, что я буду беситься, результаты не улучшатся. Как раз мне надо быть спокойным. Я не исключаю повторной операции.

— В таком случае тебе следовало бы меньше пить.

— В тебе определенно умер великий педагог.

— Избави бог от таких учеников.

— Уходи, негодник, пока я тебе шею не намылил. Постарайся если не освободиться, то хотя бы позвонить нам. Выразишь маме сожаление и скажешь, что режиссер задерживает тебя.

— Не учи меня врать!

Гурам засмеялся. Мы вышли на улицу. Он сел в машину.

— Давай подброшу тебя.

— Езжай, опоздаешь. У меня достаточно времени.

Гурам уехал. Я взглянул на часы. В моем распоряжении оставалось двадцать две минуты. Переодеться я уже не успевал. Я вспомнил, что в кармане у меня лежит итальянский галстук, и посмотрел на свое отражение в витрине кондитерской. Красно-черный галстук к моему наряду, конечно, не годился.

Из магазина выходили люди с покупками. Надо что-то купить, подумал я и вошел в кондитерскую.

Несколько минут я крутился у прилавков, но так и не остановил выбор ни на одном из пятнадцати тортов, абсолютно похожих друг на друга.

В отчаянии я купил плитку шоколада и направился к саду, где накануне хотел оборвать сирень, моля бога, чтобы старик был дома.

Я позвонил в квартиру Нины ровно в восемь. За дверью звучала музыка, и я в смятении подумал, что приглашен не один.

Щелкнул замок. Я поспешно прикрыл ворот рубашки охапкой голландских тюльпанов. Старик оказался слишком щедрым.

Дверь распахнулась. Кровь хлынула к моему лицу. Нина была в вечернем платье. Сгорая со стыда, я переступил порог.

— Какая роскошь! Никогда не держала в руках такого количества тюльпанов! Спасибо, — сказала она и поцеловала меня.

Нина ходила из комнаты в кухню, из кухни в комнату, потому что цветов было много и она искала вазы, а я из коридора смотрел на нее и не мог отвести взгляда. Я знал, что она хороша, но не подозревал, что настолько. В длинном черном платье и с убранными наверх волосами она была очень красивой.

— Почему ты так пристально смотришь? Тебе не нравится мой наряд? — спросила она.

— Ты очень хороша. Ты хорошеешь с каждым днем, — сказал я.

Она смутилась.

На столе, перенесенном из кухни, стояли два прибора и горели свечи.

Нина принесла поднос с блюдами и вместе с ним запахи, от которых у меня начался приступ голода.

— Должно быть, так пахнет в раю, — сказал я. — Бог ты мой, сколько вкусных вещей!

— Может статься, совсем не вкусных.

— Быть того не может! Дай я помогу тебе.

— Я сама. Иди мыть руки.

Пока я мыл руки, Нина расставила блюда и даже ухитрились украсить стол тюльпанами. Рядом с вазой я увидел бутылку «Цинандали». Она уже знала мой вкус.

— Начнем с молодой фасоли? — спросила Нина.

— Пожалуй, — сказал я и протянул тарелку. — Не так много.

— Ты же с работы.

— С работы, но я обедал.

Кроме яичницы, я ничего не ел, но хотел продемонстрировать хорошие манеры. Вскоре я забыл о них.

— Очень вкусно! — сказал я.

— В самом деле? Или в тебе говорит воспитанность? — сказала Нина.

— Не настолько же, чтобы есть так много.

Она недоверчиво смотрела на меня. Я налил в бокалы вино.

— Я хочу выпить за тебя.

— А я за тебя.

— Нет, за тебя. Всегда за тебя.

Щелкнул автомат проигрывателя. Нина встала и включила его снова, не меняя пластинки.

— Белый танец. Дамы приглашают кавалеров.

Я встал, застегнул пиджак и поклонился.

— Благодарю за оказанную честь.

Я взял ее за талию. Нина обвила мою шею руками, и так мы танцевали что-то медленное, похожее на блюз.

— Ты любишь танцевать? — спросил я.

— Очень. — Она подумала и сказала: — Помнишь, тогда у Гурама ты не решался пригласить меня, а я хотела, чтобы ты пригласил.

— Помнится, мы танцевали танго и ты была как натянутая струна. Почему?

— Я немного боялась тебя.

— И сейчас боишься?

— Нет.

— Когда же ты перестала бояться?

— С той минуты, когда мы искали в машине вино на Джвари и ты подошел, чтобы помочь. Я обернулась и увидела, что ты совсем рядом. Я думала, ты бросишься на меня с поцелуями и прочими глупостями. Перепугалась страшно. Я не хотела, чтобы ты оказался таким. И вдруг ты сказал…

— Я полон самых нежных чувств к тебе.

Она положила голову на мое плечо. Я испытывал то же, что тогда на Джвари, и изумленно думал, что у нас уже есть прошлое. У нас было и настоящее. О будущем я не задумывался.

Танец кончился, и я поцеловал Нине руку.

Пластинка продолжала крутиться. Зазвучал вальс-бостон. Я церемонно поклонился.

— Разрешите?

— Но это же вальс!

— Вальс-бостон, простите.

Нина всплеснула руками.

— Господи, он разбирается в танцах! И ты умеешь танцевать вальс-бостон?

— Умел. Даже получил однажды приз — воздушный шар. Но это было давно. Очень давно.

— А все-таки?

— В прошлом веке. И это было не со мной, а с мальчиком Сережей, которого звали Баку.

— Почему «Баку»?

— Потому что школьники любят сокращать фамилии товарищей. Серго Бакурадзе существовал разве что в классном журнале.

— Не представляю тебя маленьким. Ты был сорванцом?

— Еще каким! Сорванцом, известным во всем районе Сололаки! Между прочим, певец исстрадался. Он сейчас задохнется.

— Понимаешь, что он поет? — спросила она.

— Чуточку, — ответил я. — Ты знаешь английский?

— Чуточку.

Я прислушался к словам песни.

— Побудь рядом со мной. Скажи, что никогда не покинешь меня. Как я люблю тебя. Как ты мне нужна. Пожалуйста, поверь мне, я не могу жить без тебя. Правильно?

Нина кивнула и тихо запела в унисон с певцом.

Потом мы танцевали танго, и я сбивался, потому что в ушах все еще звучал вальс-бостон.

…Как я люблю тебя!

Как ты мне нужна!

Пожалуйста, поверь мне,

Я не могу жить без тебя.

Нина смеялась.

— Танцуя с тобой, не скажешь, что ты был призером.

Я прижал ее к себе. Огромная волна желания затопила меня. В ее глазах я увидел испуг, как тогда на Джвари. Я улыбнулся ей и расслабил руки. Я не мог ничего объяснить себе, но интуитивно чувствовал, что сегодня она ждет от меня другого, и я коснулся ее лба губами и сказал:

— Идем за стол.

Она налила в бокалы вино и чокнулась со мной.

— За тебя, — сказала она. — Будь здоров.

— И ты будь здорова.

Я вытащил сигареты.

— Поешь сначала, — сказала она.

— Я уже сыт.

— Не выдумывай, пожалуйста. Поешь чего-нибудь, а потом и поджарю мясо.

— Еще будет мясо?

— Да. Вырезка.

Я укоризненно взглянул на нее. Вырезку она могла купить только на рынке по немыслимой цене, причем рано утром. Значит, она спала после того, как я ушел, не больше часа.

— Из-за меня ты потратила половину своей зарплаты и к тому же в нарушение режима не выспалась.

— Я поспала днем. И, пожалуйста, не будем говорить об этом больше. Все, что я делаю, я делаю для себя.

— Хорошо. Но вырезку я есть не буду. Кусок в горло не полезет.

— Деньги на то, чтобы их тратить в свое удовольствие. — Она подумала и спросила: — Ты жадный?

— Я бедный.

— Я понимаю тебя. Я все понимаю. Но ведь хочется иногда почувствовать себя богатым, позволить себе что-то лишнее.

— Вот именно. Ты правильно подобрала слово. Именно лишнее. Когда бедные люди позволяют себе что-то лишнее, это всегда в ущерб им.

— Ну, если мы не съедим вырезку, она пропадет и ущерб возрастет. Ты можешь допустить такое?

Я рассмеялся.

— Ты не смейся, ты ответь.

— Сдаюсь.

Она встала, чтобы идти на кухню.

— В таком платье ты собираешься жарить мясо?

— Я надену передник.

— Ну нет.

Я поднялся, скинул пиджак и засучил рукава.

Она удивленно смотрела на меня.

— Ты умеешь готовить?

Мы вошли в кухню, и Нина достала из холодильника мясо. Оно выпустило немного крови, но еще сохраняло свежесть. Я поставил на огонь сковороду и, пока она раскалялась, разложил на доске вырезку, снял с нее пленку, разрезал и ребром ладони побил куски. Потом каждый кусок помыл под краном и отжал между ладонями.

Нина зачарованно следила за моими действиями.

Я капнул на сковороду масло и растер скомканной бумажной салфеткой.

— Соль и перец в шкафу, — сказала Нина.

— Не надо. Иначе мясо выпустит сок. Каждый посолит и поперчит по своему вкусу.

Я бросил на сковороду один за другим куски вырезки и через минуту перевернул их. Запах жареного мяса наполнил кухню.

— Тебе прожаренный или с кровью? — спросил я.

— Как себе, — ответила Нина.

— Тогда неси тарелки. Готово.

— Восхитительно! — сказала Нина, когда мы принялись за мясо. — Ничего подобного не ела в жизни!

— Как же, как же! — сказал я. — Не надо льстить.

— Я говорю совершенно серьезно. Сережа, ты все умеешь делать?

— Далеко не все. И хватит обо мне.

— Ну почему? Каждый раз я делаю открытия. Естественная потребность высказаться. У тебя нет потребности говорить о себе. Ты считаешь, что надо все скрывать?

— Скрывать? Что, например?

— Например, свои успехи.

— У меня нет успехов. Пока нет.

— А фельетон? Я впервые увидела, как ты пишешь. Пьесу я не стала сегодня читать. Я не хочу читать ее второпях. Разве опубликовать такой фельетон не успех?

— Значит, мы празднуем сегодня мой фельетон, так сказать, мой успех?

— Зачем ты так? Ирония — твой щит, да?

— Просто я не придаю большого значения работе в редакции. Для меня главное театр. Поставят пьесу, тогда я скажу, что у меня есть успех.

Она хотела ответить, но передумала и стала есть. Я залюбовался ею, тем, как она ровно держит спину и, прижав к бокам локти худощавых длинных рук, отрезает маленькие ломти бифштекса, неторопливо подносит ко рту и так же неторопливо, словно задумчиво, ест.

Потом мы пили чай, который подарил ей Дато, и курили.

— Нана не звонила? — спросил я.

— Звонила. В принципе та женщина согласна. Но теперь я в нерешительности. Сегодня, когда я была в цирке, зашла к директору, и он предложил мне аттракцион с дрессированными собаками.

— Ты твердо намерена больше не садиться на Бармалея?

— Я на него не сажусь. Я на него должна прыгать. В этом вся разница.

— А если поменять лошадь? Лошадь все-таки не собака, даже дрессированная. Лошадь благороднее.

— Поменять Бармалея? Ну что ты! Мне все будет напоминать о нем. Я умру от тоски. Нет, рвать с этим надо полностью.

— Ты не хочешь снова попробовать приручить Бармалея?

— Дело не в кем. Дело во мне. Я боюсь. У меня страх, и я ничего не могу с собой поделать.

Она погрустнела, и я с напускной беспечностью сказал:

— Все будет в порядке. В конце концов, какая разница, собаки или лошадь, если ты любишь цирк. Жаль, что я плохо знаю цирк, а то попробовал бы писать клоунские шутки.

— Клоунады или репризы, — поправила она. — Хочешь, мы завтра же пойдем в цирк? Я тебя познакомлю со всеми. Посмотришь, как изумительно тебя примут. У нас очень славные люди.

— Конечно, хочу, — сказал я, хотя не испытывал к цирку ни малейшего интереса.

Она начала строить планы и сказала, что у меня получатся очень хорошие репризы, и я, чтобы развеселить ее, переиначил где-то слышанный анекдот, выдав его за собственное сочинение.

— Первый клоун изображает дельца, второй — прокурора. Первый клоун встречает утром второго и говорит: «Добрый вечер, товарищ прокурор!» Второй удивленно отвечает: «Почему вы говорите мне „добрый вечер“, когда сейчас утро?» Первый говорит: «Потому что, товарищ прокурор, когда я вас вижу, у меня в глазах темнеет».

Нина засмеялась и сказала:

— Я же говорю, у тебя получится. По сравнению с нашим репертуаром твоя реприза — шедевр. Мне порой жалко наших коверных. Но мы знакомство с цирком начнем с Бармалея. Ладно?

— Ладно. Пусть моим первым знакомым в цирке будет Бармалей. — Я встал. — Ну, мне, наверно, пора идти.

— Подожди.

Она открыла шкаф и достала небольшой пакет.

— Это тебе.

— Что это?

— Галстук. Наши вернулись с гастролей из Италии и привезли кое-что для продажи.

Я растроганно заморгал.

— Нина! Я… не знаю, что и сказать… Ты… В общем, ты прекрасная девушка. Но ты ставишь меня в неловкое положение.

— Ты сначала посмотри на галстук. Может, он тебе не понравится.

— Быть такого не может!

Она развернула пакет, и я увидел точно такой же галстук, как у меня в кармане.

— Я выбирала его из тридцати галстуков. У меня глаза разбегались. Я выбрала то, что надо?

— То, что надо. У тебя прекрасный вкус. Спасибо тебе большое. Спасибо за все — за этот вечер, за роскошный ужин, за галстук, за великодушие, в общем, за все. И прости меня за мой сегодняшний вид.

Я мягко приблизил Нину к себе и нежно поцеловал в губы. Не хотелось уходить. Хотелось остаться у нее и забыть все, что творилось на свете, все, что лежало за пределами этой дышащей человеческим теплом квартиры, но я заставил себя сказать:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказала Нина и коснулась рукой моего лица.

— Я позвоню завтра.

Она молча кивнула и улыбнулась на прощанье.

Спускаясь в лифте, я с омерзением думал о своей конуре. Надо сменить комнату, куда не стыдно было бы привести Нину, подумал я.

В распахнутых дверях подъезда стояли люди. Я пробрался на улицу.

Два офицера милиции вели к черной «Волге» сгорбленного человека.

— Кто это? — спросил я женщину.

— Директор лимонадного завода, — ответила она.

ГЛАВА 13

Того времени, которое я тратил на бесчисленные переделки пьесы, вполне хватило бы, чтобы написать новую. Я утешал себя тем, что ни одной или почти ни одной пьесы ни один театр не поставил в первоначальном виде. Театр всегда выдвигает перед драматургом тысячу обоснованных требований, перемешанных еще с тысячей необоснованных, и пьеса со дня ее создания до постановки проходит мучительный путь, много раз умирай и воскресая, и случается, что конечный вариант ничего общего не имеет с первым, — такова работа с автором. Я знал обо всем этом главным образом от Мананы. Она не терпела, когда я роптал, и всячески внушала мне, что я один из тех начинающих драматургов, которым судьба уготовила для первой же пьесы заинтересованного режиссера. Правда, режиссер сменился, но это не смущало ее, наоборот, она считала, что надо радоваться — пьесой заинтересовались два режиссера.

Устав от работы над пьесой, я отправился в редакцию. Зачем я туда поехал? Там делать мне было нечего. Я не мог разобраться в себе. Не обещание же штатной работы тянуло меня в редакцию? А почему, спросил я себя, не иметь твердую зарплату? Сколько можно зависеть от настроения работодателей? Сколько можно влезать в долги в счет будущих гонораров за пьесу? Кто знает, когда пьеса будет поставлена? И почему надо уподобиться Левану, который не сумел совмещать работу в редакции с литературным трудом и запил? Я не Леван, я сумею… Я нахмурился. Как все быстро меняется, подумал я. Как все быстро меняется.

Я пришел в редакцию, когда все уже собирались домой.

— Где ты пропадал? Мы сегодня провожали в декрет твою подругу Элисо, — сказала Нана, укладывая толстые папки в ящик.

— Дела, Нана, дела, — сказал я.

— Проводишь меня?

— Хочу посидеть над планом.

— Посидим у меня. Я помогу тебе.

— Ты и так для меня много сделала. Пора и мне внести лепту в общее дело.

— Вноси, вноси, — сказала Нана и направилась к выходу. — Тебя, я вижу, не тяготит одиночество. Или ты завел любовницу?

— Нет у меня никакой любовницы.

— Напрасно. Любовь украшает жизнь. Пока.

Я позвонил Гураму и не застал его ни в клинике, ни дома. Потом я ломал голову над планом, придумал три темы, отпечатал план в двух экземплярах, первый положил под стекло на столе Наны, а второй оставил себе.

Потом я позвонил в справочную.

— Девушка, это из редакции. Помогите, пожалуйста, найти домашний телефон Луарсаба Давидовича Ахвледиани.

Ждать пришлось так долго, что вспотело ухо. Я рисовал на заготовленном листе бумаги чертиков. Они зубоскалили и подмигивали мне.

— Вы слушаете? — наконец сказала телефонистка и продиктовала номера телефонов и адреса пятерых Ахвледиани Луарсабов Давидовичей.

Я поблагодарил ее и стал звонить по записанным на чертиках номерам и через несколько минут уже знал, какой из них принадлежит директору фабрики. Ахвледиани дома не оказалось. Женский голос сказал мне, что он еще не приходил с работы.

— Когда он будет?

— Скоро. Я жду его к ужину. Кто спрашивает?

Я не ответил и положил трубку. Пусть поужинает спокойно, подумал я и позвонил Нине.

— Здравствуй, — сказал я. — Как дела?

— Здравствуй. Все хорошо. Я думала, ты позвонишь раньше и мы съездим в цирк.

— Я работал целый день.

— Еще не поздно. Мы можем повидаться с Бармалеем и остаться на представлении.

Я колебался.

— В другой раз. У меня еще дела.

— Ну хорошо. Только навестим Бармалея. Он ждет.

— Ничего с ним не случится. Навестим завтра, послезавтра. Необязательно именно сегодня.

— Тебе, конечно, необязательно! Ни сегодня, ни завтра. Я должна бежать. Будь здоров!

Она повесила трубку.

— А, черт! — Я в сердцах бросил трубку на аппарат, сунул в карман бумагу с номерами телефонов и выскочил на улицу.

Я бежал сначала за автобусом, затем за троллейбусом и спрашивал себя, какого черта, какого черта я бегу, если можно было позвонить и сказать, что я отложу все дела и приеду в цирк, черт бы побрал эту скотину Бармалея. Потом я бежал по длинной лестнице, обсаженной по краям деревьями. Лестница вела к цирку. Она казалась бесконечной.

Цирк, расположенный на плато, а плато, насколько я помнил, это плоскогорье высотой двести метров над уровнем моря, чуть не касался куполом неба, и я, задрав голову, в отчаянии взирал на него.

Я обернулся, ища глазами Нику. К остановке подошел троллейбус. Из него вышли старушка и мужчина. Я подождал следующий троллейбус. Из него вообще никто не вышел. Нина могла подъехать к цирку на машине. Если она сумела поймать такси сразу, то она уже наверху, подумал я.

Политая площадка перед цирком сверкала.

Я услышал шум подъезжающей машины и обогнул здание.

Из «Москвича» вышла Нина. Она достала из сумки кошелек, но водитель что-то возмущенно сказал ей, и она улыбнулась ему, и тот тоже улыбнулся, развернул машину, помахал Нине и укатил.

Я стоял поодаль и смотрел на Нину. Она увидела меня, сощурилась и как ни в чем не бывало сказала:

— Идем.

Я подошел к ней.

— Кто это тебя привез?

— Понятия не имею, — сказала она.

— Чтобы больше ты не смела садиться в машины всяких пижонов!

— Хорошо, — она взяла меня под руку. — Идем.

Она уверенно вела меня по темным коридорам мимо пустых клеток и реквизита. Запах зверей щекотал нос. Мы поравнялись с клетками, в которых сидели медведи с белыми треугольниками на груди.

— Это гризли, — сказала Нина.

— Узнаю, — ответил я, разглядывая вставшее на задние лапы чудовище. Я ему чем-то не нравился, и он утробно рычал.

Наконец мы подошли к конюшне.

Я узнал Бармалея по тому, как он заржал и забил копытами. Я испуганно подумал, что он одним рывком может вырваться из стойла. Но Бармалей только бил копытами, ржал и скалил зубы.

— Почему он скалит зубы? — спросил я.

— Улыбается, радуется, — ответила Нина и, поставив сумку, прижалась щекой к голове лошади. — Ты мой красавец! Заждался, бедненький, соскучился! — Бармалей замотал головой, и впечатление было такое, что он полез целоваться. Нина засмеялась. — Перестань, ты меня всю обмусолишь!

Но Бармалей все лез целоваться, ржал и скалил зубы.

Она вытащила из сумки пакет с бисквитным печеньем.

— Я не знал, что лошади едят бисквитное печенье. Овсяное еще куда ни шло, — сказал я.

— Это его любимое печенье. Покорми его.

Я стал кормить Бармалея. Он ел спокойно, очевидно, потому, что Нина была рядом.

— Что за порода у этой громадины? — спросил я. Лошади в других стойлах казались жеребятами в сравнении с ним. Он навострил уши и повел глазами.

— Русский тяжеловоз, — ответила Нина.

— Слушай, по-моему, он понимает, что говорят о нем.

— Он умница. Он все понимает, — сказала Нина и похлопала Бармалея.

— Какого же черта ты, умник, сбрасываешь свою хозяйку? Дать бы тебе по морде за это!

— Не надо, Сережа. Не надо с ним так разговаривать.

Бармалей отвернулся от печенья.

— Еще обижается, негодяй! На сердитых воду возят.

— Прошу тебя, Серго, не надо так.

— На, корми его сама. — Я отдал Нине пакет и отряхнул руки. — Между прочим, к прянику нужен кнут.

— Перестань, пожалуйста.

— Пожалуйста.

Я рассматривал лошадей в стойлах, когда в конюшню вошел узкобедрый чернявый парень.

— Привэт, Нина. Что так поздно сэгодня? — спросил он.

— Здравствуй, Ахмет. Задержалась. Бармалей, перестань хулиганить!

Ахмет посмотрел на меня.

— У лошадэй посторонним нэлзя, — сказал он.

Парень говорил с жутким акцентом. Казалось, язык у него одеревенел и не может касаться ни альвеол, ни нёба. Вместо «е» он произносил «э», мягкого знака вообще не существовало…

— Это журналист, Ахмет. Из газеты. Собирается писать о наездниках, — сказала Нина.

— Наездниках или наездницах? — переспросил Ахмет.

— Наездниках, — ответила Нина.

— Интересно, — сказал Ахмет. — Обо мне может написать?

— Наверно, — улыбнулась Нина.

— Тогда другое дело. Пиши, товарищ журналист. Я буду говорить, ты пиши.

— И так запомню, — сказал я.

Ахмет ходил от стойла к стойлу, осматривал лошадей и говорил.

— Что такое наездник? Самая трудная профессия в цирке. Ты готовишь лошадь, готовишь месяц, два, три, четыре, сколько можешь. Но даже сам Магомет не в силах сделать так, — чтобы наездник в работе с лошадью достиг абсолютной точности. Что главное на манеже? Ритм. А лошадь по неизвестной причине неожиданно меняет ритм. Почему меняет? Аллах его знает! Зритель не замечает этого, зато я замечаю, потому что я стою на спине лошади. Замечаю, как лечу вниз, если, конечно, не успеваю сам сменить ритм. Что нужно для наездника? Мой отец Алибек-хан отвечает: «Сработанность с лошадью, устойчивость, умение в одну секунду изменить ритм. Но лучше родиться наездником». Понятно я говорю?

— Понятно, — сказал я.

— Ахмет, на сегодня хватит, — сказала Нина. Она кончила кормить Бармалея и скребла его железной щеткой.

— Почему хватит? — спросил Ахмет.

— Хватит, хватит, — сказала Нина.

— Еще один абзац, и все, честное слово, — взмолился Ахмет.

— Ты что, всю лекцию отца выучил наизусть? — сказала Нина.

— О тебе хочу сказать, да! Отец о тебе не писал.

— Ну, говори, говори. Любопытно послушать.

— Курс, знаешь, что такое, товарищ журналист?

— Какой курс?

— Не знаешь. Такой трюк, когда наездник сильно разбегается и прыгает ногами на спину лошади.

— Понятно.

— Вот эта девушка делает курс лучше всех в мире, честное слово! Какой у нее прыжок! Мужчины завидуют. Честное слово. Сначала в партере рондад-сальто-мортале…

— А это что такое?

— Боковой прыжок с приходом сперва на руки, потом на ноги, а затем переворот в воздухе.

— С ума можно сойти!

— Честное слово, можно! Потом разбег и прыжок на спину бегущей лошади, потом прыжок на манеж и снова прыжок на лошадь. Честное слово, не прыжки, а порхание бабочки!

— Ты меня захвалил, Ахмет, — сказала Нина. — Но все равно приятно.

— Вот в такой момент лошадь сбивается с ритма? — спросил я.

— Почему в такой? В любой, — сказал Ахмет. — Хочешь посмотреть, как мы с братьями и отцом работаем?

— Спасибо, но сегодня у меня полно дел.

— Приходи в любой момент. Скажи, что ты к Ахмету. Тебя пропустят.

Он протянул руку. Я пожал ее, и мы расстались.

— Вот видишь, какие у нас люди, — сказала Нина, вешая на столб щетку. — Попрощайся с Бармалеем.

Я похлопал Бармалея по шее, и он уткнулся шершавыми губами мне в лицо. Я отпрянул.

— Он же целует тебя! — воскликнула Нина.

— Я предпочитаю более нежные поцелуи, — сказал я.

— Ты не любишь животных. — Нина стала прощаться с Бармалеем.

Мы вышли из цирка.

— Ну как? — поинтересовалась Нина.

— Тебе не тяжело спускаться по лестнице?

— Нет. Каковы твои впечатления?

— Мои впечатления сводятся к одному — ты самоубийца.

Некоторое время мы спускались молча.

— Ты собираешься снова влезать на лошадь? — спросил я.

— Нет, — ответила Нина.

— Это твердое решение?

— Да.

Я проводил Нину и отправился к Ахвледиани.

Он открыл мне сам.

— Добрый вечер, — сказал я.

Он стоял в полосатой пижаме и рукой придерживал дверь. Его взяла оторопь. Я заметил, что свободная рука Ахвледиани задрожала, поползла к карману и укрылась в нем. Он молчал, и я сказал:

— Вы не хотите меня впустить?

— Заходите, — вымолвил он.

— Где мы можем поговорить? — сказал я, когда он закрыл дверь.

— О чем? — спросил он.

— Есть о чем, — ответил я, оглядывая прихожую. На круглой вешалке черный пиджак с орденскими планками, рядом — серая в дырочках шляпа. На полу тощий коврик. Ни тумбочки, ни зеркала, ни украшений.

— Пожалуйте в комнату, — сказал он.

Полупустая горка, буфет, круглый стол в середине — все из дуба — и неожиданно старые, под стать вешалке, венские стулья. Интересно, куда он девает деньги, подумал я.

Ахвледиани оставил дверь открытой. Видимо, он был дома один. Мы уселись за стол друг против друга.

— Слушаю вас, — сказал Ахвледиани.

— Луарсаб Давидович, мы не могли бы немного поговорить о прошлом?

— Что вас интересует?

— Ну, например, за что вы получили первый орден?

— За Курскую дугу.

— Вы ушли на фронт по призыву?

— Добровольцем.

— Вы тогда учились, или уже работали?

— Мне тогда было двадцать девять лет. Работал и учился на третьем курсе политехнического.

— В каких частях вы воевали?

— В саперных. В газетах уже писали обо всем этом. Ничего нового добавить не могу.

— Да, конечно. Недавно мы праздновали День Победы. Что вы испытываете, вспоминая фронтовую жизнь, войну, своих товарищей?

— Благодарность. Бесконечную благодарность к тем, кто не вернулся.

— Почему благодарность?

— Потому что они сложили головы ради меня, живого. Там, на фронте, каждый умирал за другого. Тысячи человек ради жизни одного. На той же Курской дуге перед нами, саперами, поставили задачу — сделать проход в заграждении противника. Как сапер может сделать проход? Доползти до заграждения и ножницами перерезать колючую проволоку. А немец под прицелом держит все заграждение. Шестьдесят шесть саперов уже сложили головы. Я был шестьдесят седьмым, получившим приказ. Прикрываясь телами погибших товарищей, я выполнил приказ. Меня только ранило. Я мог быть не шестьдесят седьмым, а шестьдесят первым, вторым, шестым…

Я обрадовался, что удалось разговорить его, и ничего не записывал, опасаясь напугать Ахвледиани.

— Да, — сказал я. — На фронте вопрос не стоял так — почему я? Вы демобилизовались в сорок пятом?

— В сорок седьмом.

— Я был тогда мальчишкой, но помню, с каким почетом и уважением встречали фронтовиков. Очевидно, награды сыграли роль в вашем назначении директором?

— Решающую.

— Вы согласились сразу или возражали?

— Моего согласия никто не спрашивал. Надо — и все! Да и не возражал я. Тогда я был молод. Едва исполнилось тридцать пять. Моему самолюбию польстило такое доверие.

— Представляю, какую гордость вы испытывали.

— Вначале. Потом появился страх, что не справлюсь. Пошел учиться. Вот когда появился настоящий страх. Ничего не помнил! Все растерял за годы войны. Да, не все ладилось. Через два года меня чуть не сняли.

— Поэтому главным инженером к вам назначили Вашакидзе?

Ахвледиани словно опомнился. Я почувствовал, что он как улитка вполз в свой домик, и ничто теперь не заставило бы его снова открыться. Но я не мог не спросить о Вашакидзе.

— Вам неприятен мой вопрос?

— Скажите, молодой человек, зачем вы пожаловали ко мне?

— Карло Торадзе, — сказал я после паузы.

— Он жулик и проходимец.

Я укоризненно покачал головой.

— Карло Торадзе…

Ахвледиани перебил меня и неожиданно сильным голосом закричал:

— Не смейте произносить его имя в моем доме!

— Он не виновен!

Ахвледиани вскочил и указал мне на дверь.

— Уходите! Сейчас же уходите!

Я возвращался домой в скверном настроении. Ничего я не узнал. Одно упоминание о Карло Торадзе привело Ахвледиани в ярость. Почему? Что за этим крылось? Не так все просто было, как казалось мне. Что-то недоступное моему пониманию стояло за поведением Ахвледиани. Я в чем-то ошибся. Но в чем? Ахвледиани не виновен? Я возвратился к своим рассуждениям дома, когда лежал на кровати и думал о Карло, о Вашакидзе, Ахвледиани. Конечно, Ахвледиани оступился. Конечно, он хотел выбраться из топи. И конечно, он ухватился за Карло — свою последнюю надежду. Он поверил в Карло. Он пошел бы за ним. Но, видно, Карло не все до конца говорил ему. Нет, не знал Ахвледиани, почему Карло перевели на склад. Не знал и не понимал, почему Карло согласился. Потерять положение, часть оклада, перспективу, наконец?! Ради чего? Ахвледиани решил, что обманулся в Карло, что Карло такой же жулик, как остальные. А спустя некоторое время арест Карло утвердил его в этом заблуждении. Вот откуда его ненависть к Карло. Да, ненависть…

— Привет журналистам! — услышал я голос Шота. Он возник словно из-под земли.

В кафе было много народу. Мы с трудом нашли свободный стол. Я отказался от коньяка, и Шота заказал шампанское.

— Я пить не буду, — сказал я.

— Я буду. Есть повод, — сказал он и улыбнулся. — Пить не хотите, есть не хотите. Что вы за человек? На пустой желудок плохо работается.

Это он верно заметил. Но голод можно заглушить крепким кофе и сигаретой. Этого он не знал.

Официантка принесла шампанское, плитку шоколада «Гвардейский» и кофе. Шота произнес тост за мой фельетон и пожелал мне успехов. Меня передернуло.

— Это и есть повод?

— Первый. — Шота наполнил свой бокал. — Есть и второй. Предлагаю пять тысяч. Две накинули. Я их уговорил. Пусть порадуется парень, ему деньги нужны, сказал я им. Они согласились. По рукам?

— Нет. Я же назвал вам сумму.

— Вы меня ставите в неудобное положение. Я не могу прийти к людям и потребовать еще пять. Они ведь деньги не на улице нашли. Они их заработали.

— Заработали!

— Своей головой! Своими руками! Рискуя! А что вы хотите? Плата за риск везде высокая. Какое вам дело до всего этого? Вам повезло — и радуйтесь. Никто вам не предложил бы такой суммы. Считайте, что вы выиграли в лотерею. Ну, по рукам?

— Нет.

— Упрямец! Что, так и будете ходить к директору, главному инженеру, к рабочим? Знаете, сколько людей работает на фабрике?

— Знаю, как знаю, что обнаруженное на фабрике — мелочь.

— Правильно! — Шота улыбнулся. Не человек, а сплошная улыбка. — Мелочь! Потому я не дал бы вам и этих денег, была бы моя воля.

— Чью же волю вы выполняете?

— Сердечных людей, которые желают вам добра.

— Вы, следовательно, не желаете мне добра.

— Вы сами себе не желаете добра. Не понимаю вас. Я университетов не кончал, но элементарное понятие о жизни имею. Человек должен за что-то бороться. Вы за что боретесь? За Карло Торадзе?

Я опустил голову, чтобы не выдать своего смятения. Шота не случайно назвал Карло. Догадался или узнал?

— Говорите, говорите, — сказал я. — Слушаю вас.

— Он вам кто — друг, брат, сват? Может, Дато обещал больше, чем я предлагаю? Это еще можно было бы понять. Но у Дато нет денег. — Он налил себе шампанского. — Карло сидит крепко. Пустое пытаться его вытаскивать. Я с вами говорю сейчас откровенно. Будет время, его вытащат оттуда. Он парень умный. В нашей команде такие нужны.

— Как же его вытащат, если он крепко засел?

— За деньги, дорогой, за деньги. Эти проклятые бумажки все любят. Вот вы тоже любите. Хотите взять за дело втрое больше, чем оно стоит. Или прикидываетесь?

Шота в самом деле был откровенен, даже излишне. Он не боялся меня. Напротив, он ощущал себя сильным, всемогущим и хотел, чтобы боялся я.

Он разломил шоколад.

— Ешьте. Тем, кто становится нам на пути, шоколад не достается. — Он скрутил из фольги шарик и щелчком скинул со стола. — Их убирают. Шоколад достается тем, кто идет нам навстречу. — Он пожевал шоколад. — Хороший сорт. «Гвардейский». Для Ахвледиани подходящий. А?

— Крупные дела крутите, Шота, — произнес я, лишь бы что-то сказать.

— Не те времена. Сегодня шестьдесят восьмой год, а не пятьдесят восьмой и даже не шестьдесят пятый. Вы же видите, что творит Шавгулидзе.

Шавгулидзе был новым министром внутренних дел республики.

— Вижу, конечно. Вчера арестовали группу на лимонадном заводе.

— А сегодня на винном. В тюрьме уже места нет.

— Напрасно на это надеетесь. Место всегда найдется. В конце концов Шавгулидзе доберется и до вашей команды. Не думаете остановиться?

— Не такие ломали зубы. И он сломает. Надо же, чтобы человек так оправдал свою фамилию!

Если бы фамилию Шавгулидзе дословно перевести на русский, она звучала бы как «Черносердцев». Это с позиции Шота у Шавгулидзе было черное сердце. Студентом мне приходилось встречаться с ним в ЦК комсомола республики, где он работал секретарем. Сердце у него как раз было добрым.

Внезапно в голову пришла мысль, что факт моего знакомства с Шавгулидзе известен Шота и тем, кто стоит за ним. Иначе не стали бы они увещевать и уговаривать меня.

— Серго, дорогой, мы договоримся или нет?

— Десять.

Я рисковал. Согласись он, я не знал бы, что делать. Но Шота не должен был согласиться.

— Нет, мой дорогой, — сказал Шота.

— Через неделю вы будете рады отдать двадцать.

— К Шавгулидзе пойдете?

Выходило, что я был прав. Знали они о моем знакомстве с Шавгулидзе.

— Я должен посвящать вас в свои планы, Шота?

Я и не помышлял идти к Шавгулидзе. Да и с чем я мог к нему пойти?

— Клянусь детьми, вы можете вывести из себя даже памятник!

— Потише, Шота! Не люблю, когда повышают голос.

— Будем говорить тихо. Даю вам срок до завтрашнего утра. В одиннадцать жду в «Дарьяле». Или мы становимся друзьями, или расстаемся врагами. Подумайте, что лучше. — Он встал, положил на стол десятку и прижал ее бутылкой. — Пять тысяч не так уж мало, особенно для внештатного работника. Идемте, довезу вас куда вам надо.

— Мало, Шота, потому что внештатник получает меньше, чем штатный, — нашелся я.

Шота улыбнулся.

— И у него появляется девочка, которую надо одевать.

Я выплеснул шампанское из бокала ему в лицо. Если бы Шота двинулся с места, я размозжил бы ему голову тяжелой бутылкой.

Шота вытер лицо аккуратно сложенным носовым платком. Удивительное дело, он улыбался.

— Подраться мы еще успеем, — сказал он.

Я прошел по темному коридору к отделу информации, но, увидев освещенные изнутри матовые стекла двери, вернулся назад и взял у дежурного ключ от отдела пропаганды.

Я позвонил Ило.

— Акции повышаются. — Он не понял, и я объяснил: — Уже предлагают пять.

— О чем ты говоришь? — спросил Ило.

— О пяти тысячах советской валюты.

— Совсем с ума сошел! Тебе надо показаться врачу.

Я смешался. Неужели я ошибся, набирая номер?

— Это Ило?

— Ило, Ило! Кто же еще может говорить из моей квартиры?

— Какого черта ты прикидываешься дурачком?

— Я ничего не знаю. Что ты хочешь, что за разговоры ведешь со мной по телефону?

Наконец-то я понял. Ило боялся, что телефон прослушивается. Я рассмеялся.

— Не валяй дурака, Ило. Твой телефон не прослушивается.

— Ты что, совсем поглупел?!

Вот болван! Со страху голову потерял, подумал я. Попробуй такого убедить!

— Повторяю, твой телефон не прослушивается. На кой черт он сдался органам! Тебя заберут и без подслушивания, если дело до этого дойдет. Ахвледиани причастен к аресту Карло?

— Никто к аресту этого жулика не причастен!

— Почему это он жулик?!

— А как же, раз его арестовали!

Я нажал на рычаг аппарата и набрал номер Нины. Ее телефон не отвечал. Гурама тоже не было дома.

Заперев дверь, я подошел к отделу информации. Там по-прежнему горел свет. Внезапно возникло мальчишеское желание постучаться и убежать. Я усмехнулся, представив, какой переполох стук вызвал бы за дверью.

Я вернул ключ дежурному и отправился домой.

Дома меня ждала записка от Гурама. Он повез Эдвина в мастерскую Гурули, чтобы показать новую грузинскую чеканку. С древней грузинской чеканкой Эдвин, оказывается, ознакомился днем, побывав в музее. Нина была о ними. Но я не поехал к Гурули.

В доме было тихо. Липкая духота отбила у всех охоту говорить. Даже Валериан не произносил «Быть или не быть?», и молча играл в нарды с Бидзиной. Один Аполлон, не считаясь ни с чем, в поте лица трудился на благо семьи. Он возился с цветами. Женщины смотрели телевизор.

Я остался дома и работал над пьесой допоздна.

…Я открыл дверь. На ночь я держал ее распахнутой. Комната, которую я снимал, навсегда пропахла смрадом умерших вещей, потому что некогда она была приютом старых предметов, кладовой, где на протяжении ста лет, а может быть, и дольше, если считаться с возрастом дома, построенного еще прадедом Лизы Погосовой, все разъедалось ржавчиной времени и червями, тлело и рассыпалось в прах. Революция лишила Погосовых прав на этот несуразный двухэтажный дом с большим двором, но сохранила за ними огромную комнату и кладовую, которую Лиза Погосова переоборудовала в жилое помещение, чтобы иметь источник дохода.

Я лег в постель. Мозг продолжал работать, я не смог заснуть и вышел на балкон.

Тусклоглазое небо с серым лицом смотрело на изрезанный выцветшими тенями двор. Было время между ночью и утром. Самое дно суток.

Я вернулся в комнату и принял седуксен.

ГЛАВА 14

Пробуждение было неприятным — с ощущением, что куда-то опаздываю. Я вскочил, торопливо оделся и лишь после этого осознал, что спешить некуда. Я переоделся — натянул плавки, старые брюки, вышел на балкон и, чтобы прийти в себя после седуксена, взял в руки самые тяжелые гантели Сандро. Одно время я занимался штангой. Размявшись, я спустился во двор с полотенцем и мылом и сел под кран на корточки. Это был единственный способ принять душ. Прадед моей квартирной хозяйки не удосужился провести водопровод в дом и соорудить ванную, хотя придерживался передовых по тем временам взглядов, о чем свидетельствовала его русская ориентация: армянскую фамилию Погосян он переделал в Погосова.

Было начало двенадцатого. В ресторане «Дарьял» меня ждал Шота, а я жевал хлеб с сыром, думая, что надо постирать белье и потом уж засесть за работу. Нежданно приехал Дато и сказал, что добился свидания с Карло.

— Бедный Шота! — засмеялся я, надевая выходной костюм. Сидит в ресторане и нервничает. С пятью тысячами в кармане.

Дато смутился.

— Извини, Серго. Я не знал, что ты договорился с ним.

— Я не собирался с ним договариваться. Поехали.

— Не стоит, Серго. Карло ты все равно не поможешь, а пять тысяч — хорошие деньги.

— Хватит, Дато! Поехали.

Мы сели в ожидающее нас такси, и Дато сказал водителю:

— В тюрьму!

Как только за нами закрылась дверь в железных воротах, нас точно отделило от привычного мира. Чувство это усиливалось с каждым шагом, хотя я не видел ни стальных решеток, ни сеток, ни камер и не слышал ни скрежета ключа в замке, ни лязгания решетчатых дверей, ни гулкого стука ботинок по металлическим лестницам и переходам.

Сутулый человек провел нас по тюремному двору к зданию из красного кирпича, и вскоре мы оказались в обычной каменной комнате со скамейками и столом.

Мы ждали минут пять, и все это время сутулый посматривал на меня.

— Давно здесь работаете? — спросил я его.

Ему не понравился мой вопрос, и он нехотя ответил:

— Давно.

Мне не понравился его ответ и не нравилось, что он посматривал на меня. Я сказал:

— Хорошая работа?

Он отвернулся и стал глядеть в окно.

— Оставь, — шепнул Дато.

Приземистый конвоир ввел в комнату Карло Торадзе. Несмотря на ужасающую худобу, Карло напоминал Дато. Должно быть, так выглядел Дато лет двадцать назад.

Карло, виновато улыбаясь, подтянул еле державшиеся на нем брюки. Он не двинулся с места, пока конвоир не сказал:

— Иди.

Видимо, Карло уже усвоил тюремные порядки.

— Иди, — повторил громче конвоир и отошел к сутулому.

Братья обнялись. Дато долго не выпускал Карло. Он что-то шептал ему.

Карло протянул мне руку, сел напротив нас и положил на скамейку пиджак.

— Передачу вчера получил? — спросил Дато.

— Получил, но не нужно столько присылать. Я ничего не могу есть.

— Тебе нужно есть. Посмотри, на кого ты стал похож!

— Как мама?

— Ничего. Как в камере? Больше не пристают?

— Какая разница?! Я человек конченый.

— Не говори глупостей!

— Ладно. Давай сменим тему. Как мой племянник? Результаты олимпиады известны?

— Опять первое место. Быть ему великим математиком.

— Кем угодно, лишь бы не был доверчивым ослом вроде своего дяди.

— Что произошло? Ты мне можешь сказать, что произошло?

Карло не ответил. Он опустил глаза и стал разглядывать свои грязные ногти.

— Дай спички, — сказал он.

Дато, вытаскивая из кармана коробок, толкнул меня локтем.

— Спрашивай, — шепнул он.

— Карло, кто главный? — спросил я.

Карло недоуменно поднял глаза. Он молчал.

— Почему ты не отвечаешь? — громко сказал Дато. — Что с тобой произошло? Может, тебе что-нибудь нужно?

Недоумение Карло сменилось жалкой улыбкой. Он понял нашу хитрость.

— Нужно. Еще одну клетчатую рубашку, — сказал он громко и тихо произнес: — Георгий Санадзе.

Имя было незнакомо мне, но это не имело значения.

— Больше тебе ничего не нужно? — спросил Дато.

— Куда могли увезти «Ариадну»? — спросил я.

— Сигареты. Только не «Тбилиси». У меня от них кашель. Думаю, в Марнеули.

— Что маме передать?

— Ахвледиани причастен?

— Передай, что я здоров и чтобы она ни о чем не беспокоилась. Он несчастный человек. Все дела в руках Вашакидзе.

Сутулый настороженно повел взглядом в нашу сторону.

Мы замолчали. Карло, ломая спички, вычищал из-под ногтей грязь.

— Здесь помыться как следует нельзя, — сказал он.

— Свидание окончено, — сказал сутулый.

Карло встал и обнял брата, а потом неожиданно обнял меня. Я растерялся.

— Держись, Карло. Все будет в порядке.

— Вытащите меня отсюда! Вытащите! Я больше не могу! Заклинаю вас всем святым на свете! Вытащите!

Конвоир потянул Карло за рукав. Карло не сопротивлялся, сутулый взял пиджак и накинул его на плечи Карло.

— Не кричи! Иди в камеру. Иди.

— Вытащите меня отсюда! Слышишь, Дато?.. Вытащите…

Дато точно прирос к полу. Он не произнес ни звука. Он плакал.

Солнечный свет на улице ослепил нас.

Дато свирепо молчал. Я понимал его и тоже молчал.

Мы прошли метров двести. Дато сказал:

— Говоришь, он ждет в «Дарьяле»? Очень хорошо. Едем.

— Что ты задумал? — спросил я.

— Увидишь. — Он остановил такси.

— Но это глупо! Так ты не поможешь Карло.

— Знаю. Если не хочешь, не езжай.

Он влез в такси. Я сел рядом с ним.

— Ну, изобьешь его. Дальше что?

— В «Дарьял»! — сказал Дато водителю и повернул свою бычью голову ко мне: — Неправильно, что мой брат страдает там, а этот подлец наслаждается жизнью. Неправильно!

— Согласен, но дальше что? Что дальше?

— Не знаю. Я должен воздать ему за все мучения Карло. Я из этого подлеца душу вытрясу!

Я покорно сидел рядом с ним, думая о Карло. Пока я не видел его, он был для меня чем-то абстрактным, как отвлеченное понятие — справедливость, честность. Теперь он обрел плоть.

— Кто такой Санадзе? — спросил я.

— Узнаем. Через полчаса все узнаем! — ответил Дато.

— Думаешь, Шота тебе все скажет?

— Не скажет, убью!

Мы подъехали к «Дарьялу».

Я огляделся и, не увидев зеленой «Волги», с облегчением подумал, что Шота в ресторане нет. Так и оказалось.

Дато обратился к гардеробщику:

— Дядя, Шота, владельца зеленой «Волги», не знаешь?

— Полчаса как уехал. Очень злой был.

— Узнай, где он живет. У меня срочное дело к нему, — Дато сунул гардеробщику пятерку.

Тот куда-то убежал и через минуту вернулся с клочком бумаги, на котором был написан адрес Шота.

Мы вышли на улицу и поймали такси. К счастью, мы не застали Шота дома.

— Везет подлецу! — сказал Дато. — Извини, Серго, за беспокойство. Одни хлопоты со мной. Извини. Я узнаю, кто такой Санадзе. Я все узнаю. Ты больше ни о чем не беспокойся. Я сам все узнаю.

— Ладно. С соседями поговори.

— Сейчас же еду к матери.

В столовой, неподалеку от «Дарьяла», запивая прескверный обед лимонадом, я думал о Карло. Жалость, сочувствие, возмущение — все смешалось во мне. Я вспомнил, как Карло сказал об Ахвледиани: «Он несчастный человек».

В его положении он еще сострадал! Но что он имел в виду? Что он хотел сказать? Я рассматривал его слова в лупу, вертел, заглядывал за них и не получал ответа.

«Все дела в руках Вашакидзе» — еще одна фраза Карло.

Неужели он подчеркивал этим непричастность Ахвледиани? Нет, Ахвледиани, Вашакидзе, Коберидзе, Шота да еще какой-то Санадзе — все они жулики, сказал я себе. Какая разница в том, что один стал жуликом, споткнувшись, а другой по призванию? Важен результат…

Карло сказал, что похищенную ткань скорее всего увезли в Марнеули. Значит, там находился магазин, директор которого был в сговоре с преступниками. А раз так, следовало ехать в Марнеули. Поездка заняла бы день, а может быть, даже два, несмотря на то что от Тбилиси до Марнеули рукой подать. Работа над пьесой затормозилась бы. Но иного выхода не было…

И все-таки почему Ахвледиани промолчал, когда Карло арестовали? Вопрос, который давно мучил меня и на который я не мог уверенно ответить ни дома у себя, ни позже, посетив Ахвледиани. Все возвращается на круги своя, усмехнулся я и отпил лимонаду.

Меня захлестнул столовский шум. С минуту я разглядывал посетителей — одна молодежь, точно в студенческой столовой.

Все возвращается на круги своя, повторил я мысленно, чтобы вернуться к своим раздумьям. Круг. Почему круг? Что у меня было связано с кругом? Вспомнил. Я хотел найти некую точку. Санадзе… Георгий Санадзе. Центр круга… Я налил еще лимонаду и, пораженный, застыл со стаканом в руке. С подносом в руках за свободный стол садился самый большой гурман среди моих многочисленных родственников и знакомых — Ило. Я чуть не рассмеялся. Мне не хотелось портить ему аппетит, но в следующий момент я понял, что не могу упустить возможности позлорадствовать, и перебрался за стол Ило. Он готов был бежать.

— Ты обнищал? — сказал я, ухмыляясь.

— Что за язык у тебя?! Вместо приветствия проклинаешь человека. Почему я обнищал? Проголодался. А здесь быстро кормят. — Он шумно отхлебнул жидкого харчо.

— Выходит, ты скряга.

— Дай мне поесть! — Ило перешел на шепот. — Ты лучше скажи, зачем по телефону разговоры о делах ведешь. Спятил?

— Как же мне с тобой общаться?

— Мы же договорились! Когда стемнеет. А теперь иди, иди. Кто-нибудь увидит нас вместе.

— Иду. Только скажи, темнила, почему отрицал, что над всеми — Вашакидзе, Ахвледиани, Коберидзе, Шота и прочей шушерой стоит… Кто стоит?

Он выронил из руки необглоданную кость.

— Кто?

— Санадзе, Георгий Санадзе.

— Тише ты! Чего орешь на всю столовую?

— Знаешь, что я тебе скажу? Твоя доля будет уменьшаться с каждым добытым мною сведением. За что тебе деньги платить? Или ты сегодня же подготовишь материал со всеми данными на Санадзе, или я скину с твоих пятидесяти процентов двадцать. Нет, двадцать пять. Санадзе как-никак глава! До вечера.

Я оставил Ило в полной растерянности.

Он, конечно, жалел, что связался со мной. Но я был уверен, что любовь к деньгам возьмет в нем верх.

На проспекте Руставели меня окликнул Лаша. Он стоял под платаном, а рядом с ним — Боб и раздувшийся от самодовольства юноша.

— Элегантно выглядишь, — одобрил Лаша, когда мы обнялись. — К наш не хочешь присоединиться? Распишем пульку.

— Я же не играю в преферанс, — сказал я. — Я вообще не играю, не умею.

— Научим, — хихикнул Боб. — Начнем с двадцати одного.

— Можно сыграть и в очко, — сказал самодовольный.

— Знал бы твой отец, Бесо, куда исчезают его деньги! — сказал Лаша.

— Ничего, у него денег много, — засмеялся юнец.

— Познакомься, Серго, — сказал Лаша. — Это твой будущий коллега по журналистике, пока студент Бесо Санадзе.

Комната Лаши, где он жил с матерью, мало изменилась с тех пор, как я был там в последний раз. Разве что стала теснее, может, оттого, что мы выросли, а может, оттого, что в комнату затесали современный гардероб вместо старомодного фанерного шкафа. Стол покрывала все та же плюшевая скатерть. Только теперь на ней стояла хрустальная ваза.

— Где мама? — спросил я Лашу.

— Отправил отдыхать в Кобулети, — ответил он. — Сейчас кофе приготовлю.

Банк выпало держать Бесо. Он выбросил на середину стола две пятирублевые купюры; виртуозно перетасовал карты и сдал нам по одной.

— Я не буду играть, — сказал я. — Только посмотрю.

— Раз тебе карту сдали, играй, — хихикнул Боб. — Продуешь деньги, заложишь костюм.

— Помолчи, Боб! — одернул его Лаша. — Поиграй немного, Серго.

— Ладно, бог с вами, — махнул я рукой.

Мне повезло. За десять минут я выиграл сорок рублей. На каждую минуту приходилось по четыре рубля. Так, наверно, и Шота не зарабатывал.

Через час мой выигрыш превышал сотню. Но вскоре удача отвернулась от меня. Выигрывать стал Бесо. Куча денег перед ним росла и росла, и он с каждым разом взвинчивал ставки.

Пепельница была полна окурков. Кофейная гуща засохла в чашках.

Первым из игры вышел Боб. Потом Лаша сказал, что у него пустые карманы. Я рисковал остаться без денег, но выложил на стол последние двадцать пять рублей. Это было безрассудство. Мною владел не только азарт. Я играл против Санадзе пусть не против Георгия Санадзе, а только его отпрыска, но ощущение было такое, будто передо мною весь клан Санадзе. Я выиграл. В следующем круге я тоже выиграл, и это окрылило меня. Вновь появилась уверенность. Я жаждал победы. Выиграть во что бы то ни стало выиграть! Я делал прикуп к шестнадцати очкам и выигрывал. Я не знал, сколько денег лежало пере до мною.

— Уже одиннадцать, — заметил Лаша.

— Заканчиваем, — сказал я.

— Так не положено! Я хочу отыграться. — Голос у Бесо стал сиплым. Он нервничал.

— Даю полчаса, — сказал Лаша. — Мне вставать чуть свет.

Боб удивленно взглянул на него, но промолчал.

— Нам хватит и двадцати минут, — сказал Бесо.

Он оказался провидцем. Через двадцать минут он проигрался окончательно и ушел.

Я хотел вернуть Лаше и Бобу их проигрыш, и Боб обрадовался, но Лаша наотрез отказался взять деньги. Я чувствовал себя так, словно обворовал их.

— Ты честно заработал эти деньги, — сказал Лаша. — Они тебе пригодятся.

Сомнительная честность, подумал я и спросил:

— Вы мне подыгрывали?

— Нет, — ответил Лаша. — Тебе просто везло.

— Фрайерам в первой игре всегда везет, — сказал Боб.

— Лаша, а кто такой Георгий Санадзе? — спросил я.

— Георгий Санадзе? Скромный товаровед на базе Грузтрансурса, но богатый.

— Деньги лопатой гребет, — хихикнул Боб. — Как ты сегодня.

— Как все богатые, он жадный и к тому же, судя по тому, что говорит Бесо, жесткий, но сыночек ухитряется доить его.

— В чем его жесткость?

— Не далее как сегодня Бесо вспомнил такой эпизод. Однажды, еще в школе, он списал у товарища контрольную. Узнав об этом, папаша избил его до полусмерти. Представляешь?! Сам жулик, а в сына кулаком вбивал честность. Ничего не поймешь в этом мире.

На улице меня поджидал Бесо. Он пошел за мной и уговаривал продолжить игру утром.

— Хочешь, верну тебе деньги? Хочешь? — Я полез в карман.

— Так не положено, — сказал он.

— Плевать я хотел, положено или не положено!

— Сразу видно, что вы не игрок. — И он зашагал прочь.

На улице не было ни души. Часы показывали двенадцать.

Самое время для визита к Ило, подумал я, ища глазами телефон-автомат.

К телефону подошла Цира. Она сказала, что Ило нет дома и неизвестно, когда он будет. Мне показалось, что она говорит неправду.

Такси не удалось поймать. Я поехал домой на автобусе.

У аптеки, мимо которой я ходил каждый день, стояли два парня. Одного — круглолицего и упитанного, по кличке Гочо-поросенок, — я видел однажды в потасовке на Плехановском проспекте. Он дрался с остервенением, я бы сказал даже, с упоением. Другого я видел впервые. Низкий лоб, нерасчесанные курчавые волосы, перебитый нос. Дешевый перстень на смуглой руке.

Низколобый выставил ногу. Не следовало ни перешагивать через нее, ни обходить, ни раздумывать. Это я осознал слишком поздно, когда получил удар в висок. В голове загудело. От второго удара я увернулся, инстинктивно пригнувшись при виде взметнувшегося кулака. Передо мною оказался незащищенный живот низколобого. Я выбросил вперед левую руку точно в подушку. Низколобый согнулся. Апперкотом правой я выпрямил его, и он привалился к стене.

— Неплохо, — сказал Гочо. Он все еще не вмешивался.

— В чем дело? — спросил я.

— Обижаешь хороших людей. — Он двинулся на меня. — Сейчас ты пожалеешь, что родился на свет.

Гочо сделал два ложных выпада, нагоняя на меня страх, и достал мой подбородок левой. Я удержался на ногах, ответив правым хуком. Гочо бросился вперед, нацелив голову в мое лицо. Я еле успел увернуться.

Низколобый пришел в себя и ринулся ему на помощь.

Вдруг я увидел Аполлона, любителя-цветовода с нашего двора. Он собирался перейти на противоположный тротуар, видимо, не желая вмешиваться в драку.

— Аполлон! — позвал я.

Он узнал меня и побежал к нам.

— Бессовестные! Двое на одного! — крикнул он, отшвырнул низколобого и стал оттаскивать Гочо. Я никогда не подозревал в нем столько силы. — Убирайтесь на свой Плехановский проспект, пока живы!

— Теперь нас двое на двое, — сказал Гочо и ударил Аполлона.

Аполлон со всего размаху влепил ему пощечину.

К нам бежал Сандро.

День выдался пасмурный. Небо, казалось, вот-вот заплачет. Собираясь на колхозный базар, я снял с вешалки плащ, когда снизу меня позвал Дато.

— Извини, что отнимаю у тебя время, — сказал он. — Нашел соседку, которая видела в тот день Карло и Шота.

— Поехали к ней.

— Она ждет, но можно в другой раз, если ты занят. Вот тебе адрес Санадзе. — Дато протянул листок. — Он работает товароведом…

— На базе Грузтрансурса, — закончил я. — Поехали. Позвоню только.

Телефон-автомат не работал. Я решил позвонить Нине позже.

Соседка Карло жила на первом этаже и при желании могла видеть каждого, кто входил в дом. Она и нас заприметила, когда мы шли через двор к подъезду, так как открыла дверь, не дожидаясь звонка. Это была немолодая женщина в черном, со страдальческим выражением лица из-за мигрени и повязанной полотенцем головой. Голос у нее тоже оказался страдальческим.

— Дато сказал мне, что вас интересует. Бедный Карлуша… Я видела в тот день, когда случилось это несчастье, Карлушу вместе с толстым молодым человеком. Было пятнадцать минут пятого. Я готовила в кухне. Вижу, идет Карлуша, а с ним хорошо одетый молодой человек. Дубленка с пышным воротником, мохеровый шарф. Шапки на нем не было, хотя он лысый. Я еще подумала, простудится парень из-за своего форса. Прошел час. Дверь подъезда хлопнула. Смотрю, Карлуша и его товарищ уходят, друг другу улыбаются, оживленно разговаривают…

— Вы узнали бы в лицо этого товарища? — спросил я.

— Да. Симпатичный такой…

— Почему вам так хорошо запомнилось время, когда они пришли и ушли?

— Взглянула на часы. Когда увидела Карлушу, удивилась. Что это, думаю, он так рано сегодня возвращается? Карлуша всегда приходил с работы в половине седьмого. Когда они уходили, я как раз собиралась в детский сад за внучкой.

— Не видели, они ушли или уехали на машине?

— Уехали. Сели в «Волгу» и уехали. Машина на улице стояла. Я еще подумала, что это они машину на улице оставили, когда могли подъехать прямо к подъезду.

— Номер не запомнили?

— Номер — нет. Я издали машину видела. Цвет запомнила — зеленый.

— Скажите, милиция вас не опрашивала?

— Меня нет. Они говорили с другими соседями. Я милиции ничего не сказала, боясь навредить нашему Карлуше. Он ведь любимец всего дома.

Найдя у колхозного базара исправный телефон, я позвонил Нине.

— Привет! — сказал я.

— Здравствуй, Серго, — ответила Нина. Она не сказала «Сережа», и я понял, что Нина обижена на меня.

— Ты через час будешь дома?

— Нет, я должна уйти.

— Надолго?

— Не знаю. Как получится.

Черт бы побрал мой характер, подумал я. Ведь я собирался сказать, что приглашаю ее к себе на обед, но не посмел этого сделать по той причине, что моя келья плоха даже для монахинь.

— Оставь ключ под ковриком, — попросил я.

— Хорошо.

— Нина, — начал я и замолк.

— Что? — спросила она.

— Да нет, ничего. Привет!

Купив два бумажных пакета, я направился к мясным рядам. На прилавках лежала розовая свинина и темно-красная говядина. Вырезки ни у кого не было. Я с досадой еще раз обошел прилавки и увидел между висящими на крюках огромными тушами крохотную тушку ягненка. Плотный мужчина в белом халате отказался ее разрубить. Он хотел продать тушку целиком. Я долго уговаривал его, и в конце концов он сдался, но запросил за килограмм шесть рублей.

— Вспоминать меня будешь, — сказал он, заворачивая задок ягненка. — Кушай на здоровье.

Потом я купил зелень, свежие огурцы и помидоры, перепробовал все сыры, остановил выбор на малосольном сулгуни, наполнил другой пакет алычой, абрикосами, черешней и клубникой, вспомнил о цветах и выбрал самые крупные розы, на лепестках которых висели бусинки воды, а потом по дороге к Нине заехал в магазин за вином.

Ключ лежал под ковриком.

Поставив «Цинандали» в холодильник, я закурил и прошел в комнату, чтобы немного передохнуть. На полке стояла чеканка — слившиеся в поцелуе женщина и мужчина. В углу чеканки я увидел знак Гурули — ключ. На обратной стороне — надпись красным фломастером: «Нине с любовью и уважением от автора». Ниже — подпись и дата. Во мне шевельнулось неприятное чувство. Я представил, как Гурули, сидя за низким столом в мастерской в построенном по собственному проекту и собственными руками доме с выходом во внутренний двор, как в древних грузинских домах, в мастерской, увешанной и заставленной чеканками, лучшая из которых, пожалуй, портрет царицы Тамар, берет лист латуни и, поглядывая на Нину, уверенно делает набросок. Работа не мешает ему говорить. Разговор не мешает его работе. Внук извозчика и сын таксиста из Зестафони, он говорит как потомственный оратор. Женщины смотрят на него словно на волшебника, в руках которого оживает мертвый металл. Известная поэтесса из Москвы посвятила ему восторженные стихи. Она написала их в мастерской на ватмане. Я читал стихи. Рукопись висела на видном месте. Одно это может вскружить голову женщине.

Отогнав дурные мысли, я занялся хозяйством, перенес стол из кухни в комнату, нашел скатерть, расстелил ее, в середине поставил вазу с розами, а вокруг — блюда с зеленью, сулгуни, салатом из помидоров и огурцов, алычой, абрикосами, черешней и посыпанной сахаром клубникой. Для приборов не хватило места. Пришлось все переставить.

Ягненок жарился в духовке. Теперь я мог понежиться под душем и стал искать в галошнице резиновые шлепанцы. Неожиданно я наткнулся на мужские домашние туфли. Они были почти новыми, чуть поношенными. В висках застучало. Я сидел на корточках, держал в руке туфли и не понимал, как они оказались здесь.

Раздался звонок. Затолкав туфли в галошницу, я открыл дверь.

— Чем так вкусно пахнет? — спросила Нина.

— Ягненок жарится, — ответил я и быстро ушел в ванную.

Я стоял под душем, сжимая челюсти.

— Сережа! Ты стал миллионером? — крикнула Нина.

Я перекрыл горячую воду и заставил себя простоять под холодным душем до окоченения.

Нина успела переодеться в легкое платье.

— Откуда вся эта роскошь, Сережа?

— С базара. Взгляну на мясо.

Она пошла за мной в кухню.

— Ты получил гонорар?

— Я выиграл в карты. Ягненок готов.

— Погоди, Сережа. Ты картежник?

— Я не картежник. Но я выиграл в карты.

Она недоверчиво смотрела на меня. Я достал из холодильника вино.

— Это правда? — спросила она.

— Разумеется, правда. Идем за стол, — сказал я.

— Нет, Сережа. Прости, но я не могу.

— Тебе претит, что все куплено на выигранные деньги?

— Да.

— Почему? Потому, что твой предыдущий любовник был картежником?

— Какой любовник? О чем ты говоришь?

Я поставил бутылку на холодильник и схватил Нину за руку.

— Идем!

Я вытащил из галошницы мужские туфли.

— А это что?

Я ждал, что она рассмеется, ждал, что она ударит меня. Я очень хотел этого. Но ничего такого не произошло.

— Значит, это правда, — сказал я.

Она молчала.

Я с остервенением швырнул туфли в стену, сдернул с вешалки пиджак и открыл дверь.

— Сережа! — Нина бросилась ко мне. — Сережа!

Я захлопнул дверь.

Я не знал, куда идти, и бродил по городу. Чтобы убить время, я зашел в кинотеатр — показывали какой-то старый фильм, — потом снова бродил по городу, пока не вспомнил, что с утра ничего не ел.

В закусочной я взял сосиски и двести граммов коньяка. Коньяк подействовал на меня сразу. Мне захотелось напиться. Я заказал еще двести граммов и со стаканом коньяка вернулся к своему столику. Мои сосиски поедал жалкий человечек в кургузом пиджаке. Я отлил ему коньяку. Он кивком головы поблагодарил и выпил.

— Случилось что? — спросил он и, не дождавшись ответа, сказал: — Все проходит. Все в этом мире меняется.

— Быстро меняется, — сказал я.

— Ничего не поделаешь. Главное — сохранить человеческое достоинство. Еще языческие философы считали, что в сравнении с величием души, а душа и есть человеческое достоинство, ничто не является великим.

В голове у меня шумело, но не настолько, чтобы не поразиться.

— Помните «Исповедь» блаженного Августина? — сказал человечек, откусывая хлеб. — Там написано так: «И ходят люди, чтобы восторгаться вершинами гор, волнами моря, течениями рек, простором океана и сиянием звезд, а о душе своей забывают».

— Да, о душе своей забывают, — сказал я и направился к выходу.

ГЛАВА 15

Когда я проснулся, в гостиной Гурама горела лампа. Я лежал на диване, хотя, помнится, заснул в кресле. Рядом с Гурамом за журнальным столом сидел Эдвин. Очевидно, он пришел, когда я спал.

Зазвонил телефон.

Гурам взял трубку. Он долго разговаривал с кем-то. Я на слушал. Я старался думать о пьесе. Это не очень удавалось. В памяти возникала Нина. Ничего, скоро все забудется и войдет а старую колею, сказал я себе.

— Ты что, оглох? — крикнул Гурам. — Поднимайся! Едем в гости.

— Я останусь.

— Поднимайся, поднимайся! Тебе неплохо проветрить мозги. Только не вздумай там буянить. Едем в приличную семью.

Мы подъехали к старому одноэтажному дому и, пройдя через двор, поднялись по каменным ступеням на деревянную веранду, в углу которой я заметил детский трехколесный велосипед. Слева у обшарпанной двери висела ручка звонка. Гурам дернул за нее. Задребезжал колокольчик.

— У них даже электричества нет, — сказал я. — Куда ты нас привел?

— К своему учителю и шефу, профессору Кахиани, — ответствовал Гурам.

За дверью послышались шаги и смех. Щелкнул замок. Дверь распахнула полноватая женщина с красивым, хотя и увядшим лицом.

— Гурамчик! Родной! — сказала она воркующим голосом а подставила щеку для поцелуя.

Гурам чмокнул ее.

— Жужа, это мои друзья. Эдвин и Серго.

— Идемте, мои дорогие.

Я никогда не видел профессора Кахиани и полагал, что это сухощавый старичок с бородкой клинышком, который будет шепелявить о незнакомых мне материях. К моему изумлению, навстречу нам поднялся жизнерадостный здоровяк лет пятидесяти и приветствовал громовым голосом. Потом он представив гостей за огромным столом. Я только и слышал:

— Академик, профессор, адвокат…

И вдруг я увидел Венеру. Она противно усмехалась.

Кто-то дотронулся до моей руки.

— Серго!

Рядом стояла женщина, отдаленно напоминавшая ту, которую я любил четыре года назад.

Я сконфуженно улыбнулся. Она состарилась. Собственно, и четыре года назад она не могла быть молодой, но тогда я не замечал этого.

— Как поживаешь, Гулико? — произнес я.

— Хорошо. Вышла замуж.

— Поздравляю.

— Как ты возмужал! Женился?

— Нет.

— Идем, познакомлю тебя с мужем.

Она подвела меня к пожилому мужчине с крашеными волосами.

— Дорогой, это мой дальний родственник.

Он, конечно, не поверил ей, но протянул руку. Она хотела усадить меня рядом с собой.

— Не распоряжайся в чужом доме, — сказал ей муж.

— Серго, дорогой, идите сюда, — позвала Жужа.

Я сел между Жужей и девушкой по имени Ната. Эдвина Жужа усадила справа от себя.

Венера не сводила с меня глаз.

— Наполним бокалы, — сказал хозяин дома и произнес тост.

Я взглянул поверх головы гостей. На облупившихся стенах висели картины. Одна напоминала Пиросмани.

Кто-то спросил Эдвина, нравится ли ему Тбилиси.

— Словами не выразить, — ответил он и стал рассказывать о Тбилиси. Все вежливо слушали.

— Это Пиросмани? — спросил я Жужу.

Она проследила за моим взглядом.

— Говорят.

…На другом конце стола раздался смех.

— Мы тоже хотим смеяться! Что ты там рассказываешь, Бадур? — обратилась Ната к длинноносому мужчине.

Лицо Наты казалось знакомым. Но я даже не попытался попомнить, где мог ее видеть. Мне это было безразлично.

…За столом беседовали о чем-то знакомом. До слуха долетали обрывки фраз.

— Художник трагической темы…

— Художник безверия…

— Профессор, вы думаете…

— Исследует больной дух…

— Я бы сказал сильнее — деформированную нравственность…

— Анатомия одиночества…

— Психология отчужденности…

— Полная атрофия социально активных чувств и просто чувств…

— Беспощадный человек, художник-хирург…

— Вскрывает язвы общества, философски осмысливает драматизм человеческого существования…

Потом, судя по фразе «Нет никакой необходимости в репрессивных мерах», тема беседы изменилась. До моего сознания дошло, что говорили о министре внутренних дел Шавгулидзе. Наверно, в каждой тбилисской семье тогда любой разговор неизменно сворачивал к обсуждению деятельности Шавгулидзе. Была пора больших надежд и грядущих перемен.

— Меня беспокоит, что наша Грузия вскоре будет у всех на устах, — сказал Бадур. — Зарубежное радио уже злословит об арестах у нас, у кого сколько миллионов нашли, за что кого арестовали…

— Я тоже не хочу, чтобы Грузию упоминали всуе, — сказал профессор Кахиани. — Но нужно быть правдивым во всем, даже в том, что касается родины. Как справедливо заметил один мудрец, каждый гражданин обязан умереть за свою родину, но никто не должен лгать во имя родины. Русские говорят, новая метла метет по-новому. Очевидно, так. Но когда я думаю о Шавгулидзе, на ум приходят слова Гюго — не потребность новизны терзает творца, а потребность правды. Правды, Бадур!

Раздались аплодисменты.

— Чудесно! Чудесно! — восторгалась Венера.

— Браво, Виктор Акакиевич! — сказал муж Гулико.

Лишь Бадур поморщился, но не стал возражать.

Профессор Кахиани предложил тост за Грузию. Я взглянул на Гурама. Он был скучен и тих. Может быть, он вспомнил о Лие, с которой, я знал, он часто бывал в доме своего учителя.

— А перемены будут, — сказал муж Гулико, — и я обеими руками голосую за Шавгулидзе.

— Сплошное лицемерие, — сказал Бадур. — Он — за Шавгулидзе, он же защищает преступников, которых Шавгулидзе сажает.

— Не преступников, а закон.

— О-о! Перестань, ради бога! Я еще не видел адвоката, который защищал бы закон.

— Уймите его. Он мне слова не дает сказать. Никто не слышал о Георгии Санадзе?

У меня чуть не вырвалось: «Я слышал».

Все молчали.

— Крупный воротила. Но тихий. В отличие от большинства не любит выставлять напоказ свое богатство. Некогда я защищал его на одном процессе. И вот приходит ко мне за советом, как перевести свое имущество на имя жены или сыновей, да так, чтобы в случае экстремальной ситуации уберечь от конфискации все. Говорят, зверь предчувствует беду. У этого Санадзе чутье истинно звериное. Раз он забеспокоился, значит, действительно следует ожидать перемен.

— Ты лучше скажи, защитник богатых и обездоленных, что посоветовал этому первостатейному мерзавцу, — Бадур не хотел униматься.

— Посоветовал обратиться к адвокату по гражданским делам.

— Вы почему такой скучный? — Это сказала моя соседка по столу Ната, громко и неожиданно, привлекая общее внимание, и я сначала подумал, что сказала Гураму, но потом понял, что обращалась она ко мне.

— Ты разве не знаешь?! — подхватила Венера. — Его уволили с работы!

— Это правда, Серго? — с сочувствием спросила Гулико.

— Слух о моей смерти несколько преувеличен, — усмехнулся я.

— Кто-нибудь объяснит, в чем дело? — сказал профессор Кахиани.

— Я объясню, — сказал Гурам. — Серго написал о просмотре в Доме моделей фельетон…

— Фельетон! — фыркнула Венера. — Беспардонный пасквиль. Извините, Виктор Акакиевич, но его нельзя впускать в приличный дом!

— Венера! — рассердилась Жужа.

— Вы имеете в виду Дом моделей? — сказал я.

Ната хихикнула.

— О каком фельетоне речь? — спросил Бадур.

Выяснилось, что многие не читали фельетон.

— Жужа, у нас, кажется, сохранился номер газеты. Посмотри в кабинете, — сказал профессор Кахиани.

Жужа принесла газету. Ната потребовала публичного чтения фельетона. Венера воспротивилась. К ней подошел Бадур.

— Венера, успокойся, дорогая, — сказал он и положил руки на ее широкие плечи. — Не читая, мы не можем определить, кто из вас прав, а кто не прав. Ната, читай.

Чтение заняло много времени. Ната читала с паузами. Часто вспыхивал смех. Я вспомнил, где видел Нату — в телевизионном фильме.

Ната произнесла последнюю фразу. Взрыв смеха и аплодисменты смутили меня.

— Я остаюсь при своем мнении! — сказала Венера. — Это пасквиль. Но талантливый!

Снова раздались аплодисменты. Муж Гулико воскликнул:

— Браво, Венера!

— Выкрутилась — шепнула мне Ната.

— Профессор, в вашем доме сегодня можно умереть от жажды! — сказал Гурам.

Кахиани засмеялся, взял со старинного буфета большой рог, наполнил вином из кувшина и произнес тост за друзей Гурама. Рог пошел по кругу. Потом профессор произнес тост за Гурама, и рог снова пошел по кругу.

Ната куда-то ушла. Она была высокой и напомнила мне Нину. Я сжал кулаки. Только не думать о ней, приказал я себе. Рядом села Гулико и что-то сказала.

— Что?

— Днем я всегда дома.

«А ночью?» — хотел спросить я, но, к счастью, промолчал. Злоба на весь мир захлестывала меня волной, Вернулась Ната. Гулико встала и ушла.

— Вы тоже днем всегда дома? — спросил я.

— Не всегда. А что? — ответила Ната.

— Ничего, я так. Не пора ли домой?

— Если вы на машине, я поеду с вами.

Я пожал плечами и поднялся.

Когда мы прощались, я спросил мужа Гулико:

— Вы защищали Санадзе в связи с каким делом?

— Вы знаете Санадзе?

— Мы могли бы встретиться?

— Конечно, Серго, — сказала Гулико.

— Приходите как-нибудь в гости. Но без намерения поговорить о Санадзе. — Адвокат развел руками: — Профессиональная тайна.

А ведь он будет защищать Санадзе в «экстремальной ситуации», с неприязнью подумал я.

Гурам, Эдвин и я направились к выходу. За нами увязалась Ната. Жужа проводила нас до двери.

— Наш дом всегда открыт для вас, — сказала она Эдвину и мне.

Ната всю дорогу тараторила, обсуждая гостей профессора Кахиани.

Наконец мы подъехали к ее дому.

— Кто меня проводит? У нас темный двор, — сказала она и взяла меня за руку. Я сидел рядом с ней.

— Езжай, Гурам, — сказал я. — До моего дома два шага.

Мы пробрались через темный двор к подъезду.

— Сумеете дойти одна? — спросил я.

— Я боюсь, — сказала Ната.

Я вздохнул и открыл дверь.

Она вызвала лифт. Мы вошли в кабину. Скрипнула дверь подъезда.

— Тсс! — Она нажала кнопку пятого этажа.

— А если это муж? — сказал я.

— Тем более, — хихикнула она.

— Не хватало еще с чужими мужьями драться!

— Да чего вы боитесь? Мой муж в Москве.

— Могли бы с самого начала сказать.

Она вытаращила на меня круглые глаза.

— Вы трус?

— Немного, — сказал я, разглядывая ее. Лишь теперь я заметил, что у Наты не только глаза, но и лицо и рот круглые, и вся головка словно маленький шар. И тем не менее она была красива.

— Врете вы все, чтобы меня позлить, — сказала она. — Кофе хотите?

В гостиной, обставленной тяжеловесной мебелью, пахло кожей, табачным дымом и духами.

Кофе немного взбодрил меня.

— Ваш муж живет в Москве?

— Муж? Он живет здесь, в этой квартире. В Москве он ищет пьесу!

— Какую пьесу?

— Гениальную! Ту, за которую он мог бы получить Государственную премию! Так я и поверила, что в Москве живет грузин, который пишет пьесы. Ищите женщину, как говорят французы. Кажется, мне нехорошо.

— Принести воды?

— Не надо, — сказала Ната и неуверенным шагом вышла из комнаты.

Я сидел, сжимая руками прохладные подлокотники кресла. Я не понимал, что во мне происходит. Я раздвоился — один любил Нину, другой ненавидел ее. Ненависть сковывала меня, и я не хотел замечать, что идет время. Часы в гостиной пробили дважды. Я заставил себя встать.

Добравшись до темного коридора, я никак не мог найти выключатель. В глубине коридора виднелась полоска света. Я направился туда. Дверь легко ушла из-под руки.

В слепящей белизне ванной я увидел перед огромным зеркалом Нату. Она вскрикнула и прикрылась полотенцем.

— Пардон, — сказал я и ткнулся в другую дверь. За ней оказалась спальня с широчайшей кроватью. Кто-то коснулся меня. Я вздрогнул. Это была Ната.

Я шагал по улице злой на весь мир. Я злился на солнце, которое пыталось сжечь меня, на прохожих, недоуменно поглядывавших на мой темный костюм, на Нату, запах духов которой, казалось, проник в мозг. Я злился на Нину. И я злился на себя, потому что меня мучила совесть.

Во дворе шумели соседи, и я хотел подняться к себе незамеченным, но Сандро крикнул:

— Привет, Серго! Иди сюда.

Тюльпаны Аполлона были вытоптаны. Земля под ними стала пятнистой, и от нее шел запах керосина. Я взглянул на Аполлона. Он растерянно покусывал губу.

— Кто это мог сделать? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Аполлон. — Не знаю, какой сукин сын сделал это.

— Ладно, Аполлон, не переживай. Все к лучшему, — сказала ему жена.

— Что к лучшему, женщина? — рассвирепел Аполлон.

— Разве это занятие для мужчины — цветы выращивать? — ответила Натела.

— Убирайся в дом, женщина! — велел ей Аполлон.

Я не хотел присутствовать при семейной ссоре и стал подниматься по лестнице.

Как всегда взъерошенный, Валериан с интересом наблюдал с балкона за Аполлоном и Нателой.

— Доброе утро, — сказал я ему.

— Доброе! Сейчас они поколотят друг друга! Пора вмешаться, — пробасил он и спустился в двор.

Я с омерзением чувствовал запах духов Наты.

— Сандро, пойдем в баню, — крикнул я вниз.

— Предпочитаю домашние ванны, — ответил Сандро.

Я пожал плечами, не понимая, где он мог пользоваться домашними ваннами.

В бане пришлось подождать, прежде чем освободился шкафчик. Я разделся и пробрался между голыми телами в душный, как преисподняя, зал. В пару я не сразу разглядел свободное место. Кто-то пел. Кто-то насвистывал. Плескалась вода.

— Молодой человек! — На гранитном ложе в ожидании банщика сидел Гурам.

— Ты один? — спросил я.

— Вон Эдвин. Не хочет лезть в бассейн, — сказал Гурам.

Эдвин возвышался над маленьким бассейном с серной водой, из которой торчали мужские головы, точно головы приговоренных к вечному стоянию в воде. Небритые лица, страдальческие взоры — вода в бассейне горячая — наводили на мысль о мучениках.

Я вспомнил бродягу философа. «…А о душе своей забывают». Блаженный Августин был прав. Жаль, что нельзя отмочить в серной воде душу, а потом отмыть ее как следует мочалкой, подумал я.

Эдвин повернулся ко мне.

— Наваждение! Каким образом вы оказались здесь?

— Обычным, — ответил я. Меньше всего мне хотелось разговаривать с ним. Я сел рядом с Гурамом.

Эдвин сказал:

— Извините, Серго, но у меня такое впечатление, что я чем-то вас обидел. Без дураков.

— Да нет. Просто я не в себе после вчерашнего. Пойду помоюсь.

Я до боли тер мочалкой тело, долго смывал с себя грязь.

Эдвин распластался на гранитном ложе. Банщик, прикрытый клеенчатым передником, намылив полотняный мешок, раздул его и сбросил белоснежную пену на распаренное до красноты тело Эдвина. Я люблю смотреть, как работают банщики. У каждого из них своя манера, своя слабость. Тот, который мыл Эдина, отличался пристрастием к массажу, был ловок и скор. Банщик вывернул Эдвину руку и хлопнул его по лопатке. Хрустнули суставы. Эдвин вскрикнул. Банщик, не обратив на это внимания, вывернул ему вторую руку и хлопнул по другой лопатке, затем взобрался на ложе и поставил ногу на спину Эдвина. Ступня скользнула сверху вниз по позвоночнику застонавшего Эдвина. Потом банщик усадил его, обдал водой из бадьи и хлопнул по спине.

— На счастье, — сказал он. — Под душ.

— Если я смогу ходить. У меня вывернуты не только руки, но и ноги. Без дураков.

Банщик снисходительно улыбнулся. Он сполоснул ложе. Его уже ждал другой клиент.

В предбаннике дежурный накинул на нас простыни и каждого слегка хлопнул по спине.

— На счастье! На счастье! На счастье!

— Колоссально! Море удовольствия! — простонал Эдвин.

Завернувшись в сухие простыни, точно в тоги, мы сидели на лавке и пили пиво из бутылок. Рядом с нами одевался волосатый парень. Он с вожделением поглядывал на пиво. Гурам протянул ему бутылку.

— Ваш должник, — сказал тот и зубами откупорил бутылку.

Эдвин принялся за вторую бутылку пива.

— Хорошо! — крякнул он. — Без дураков!

Волосатый опустошил бутылку не отрываясь, и Гурам протянул ему еще одну.

— Неудобно получается, — сказал тот, но бутылку взял.

— Неудобно, когда один пьет, а другой умирает от жажды, — сказал Гурам.

— Справедливо, — сказал волосатый и отошел.

Куда-то исчез дежурный. Кто-то попытался отодрать дверь шкафчика. Раздался треск. Голые и мокрые мужчины стали шуметь и ругаться.

— Тихо вы! — сказал волосатый. — Дежурный сейчас придет.

Тут же появился дежурный. Он нес блюдо с хинкали.

Волосатый притащил табурет и поставил на него блюдо.

— Прошу, — сказал он.

— Ну, это ни к чему, — развел руками Гурам.

— Очень прошу! — взмолился волосатый.

Гурам надкусил хинкали.

— Ничего. Всем приятного аппетита.

Я густо поперчил хинкали, взял один за скользкое ушко и отправил в рот. По-настоящему ушко — собранные концы теста — надо надкусить и выбросить. Поэтому в хинкальных под каждым столом имеется корзина. Снаружи остывшие, внутри хинкали сохраняют такое горячее сочное мясо, что обжигаешь нёбо, язык и стараешься скорее проглотить, а проглотив, чувствуешь, как пылающий комок катится вниз, обжигая нутро.

— Очень вкусно! Похоже на сибирские пельмени. Без дураков, — комментировал Эдвин.

— Похоже, но не то, — возразил Гурам. — Во-первых, хинкали в два раза крупнее, во-вторых, хинкальный фарш готовят по-другому. В-третьих, хинкали — это хинкали, а пельмени…

— Это пельмени, — усмехнулся я.

— Совершенно верно, — сказал Гурам.

Внезапно мне стало тошно от всего. Я не мог больше терпеть бездумного разглагольствования Гурама и восторженности Эдвина. Я вытер руки о простыню, скинул ее и начал одеваться. Гурам разозлился, но не произнес ни звука. Эдвин и волосатый недоуменно глядели на меня. Одевшись, я кивнул им и вышел из бани.

Часа два я бесцельно болтался по улицам, потом сидел в саду и смотрел на играющих детей. Время шло медленно. На скамье лежала свернутая в трубку газета. Я развернул ее и прочитал от первой до последней строки. Положив газету на прежнее место, я поднялся. Целый день я ничего не ел, если не считать двух хинкали, и сильного голода не испытывал, но все же решил перекусить.

В кафе «Тбилиси» меня узнал официант, который обслуживал нас с Вашакидзе. Он за несколько минут справился с моим заказом, и сначала я не понял, что происходит, но потом сообразил, что на мне лежит тень славы Вашакидзе.

В голове у меня была свалка. Но я твердо знал, чего хочу — по крайней мере на сегодня. Я ждал ночи, чтобы отправиться к Ило и вытрясти из него душу. Моя обозленность на мир распространялась и на него. В конце концов, он был частицей этого мира.

Я оставил на столе полбутылки вина и большую часть еды.

До ночи было еще далеко, и я не знал, как убить время. Телефоны-автоматы напоминали о звонках Нине. Возникло желание услышать ее голос. Нет, сказал я себе и, чтобы не думать о Нине, вспомнил Нату.

Ната ответила сразу, словно сидела и ждала звонка. Я назвался. Она действительно ждала моего звонка.

— Зачем? — спросил я.

Я надеялся, что Ната разразится бранью, но вместо визга я услышал в трубке молчание. Потом Ната сказала плаксиво:

— Тебе было со мной плохо?

— Нет, хорошо, — сказал я.

Она обрадовалась. Это разозлило меня. Я сказал:

— А разве было что-то?

Ната опять замолчала. Замедленная реакция, подумал я.

— Почему ты молчишь? Ната!

Я услышал короткие гудки. Она повесила трубку. Скотина, подлая скотина, сказал я себе и набрал номер Наты. Она не о светила. Я набрал ее номер еще раз.

— Алло, — сказала она.

— Ната, пожалуйста, не клади трубку. Выслушай…

— Не надо, Серго.

— Ты не поняла…

— Я все поняла. Не такая уж я дура, как тебе показалось.

— Конечно! То есть мне ничего не показалось. Ну, я хочу сказать, что ты милая и красивая женщина, а я последняя скотина. Прости меня. Я не хотел тебя обидеть…

— Прошу тебя, не звони мне больше.

Как ни странно, я почувствовал облегчение.

В кинотеатре «Руставели» все еще демонстрировали «Великолепную семерку». На этот фильм мы трижды собирались с Ниной. Толпа заполнила подходы к кассам. Я вызвал знакомого администратора, и он спросил:

— Два билета?

— Один, — ответил я.

Ило был недоволен моим ночным визитом и не скрывал этого.

— Ты бы еще под утро пришел!

Я плотно прикрыл дверь гостиной.

— Садись, — сказал я.

— Ничего, я постою, — огрызнулся Ило.

— Садись, иначе я могу стукнуть тебя!

— Ты что, с ума сошел?! Как ты разговариваешь со старшим?!

Я схватил его за шиворот и бросил в кресло.

— Сиди и отвечай на мои вопросы!

— Я тебе не школьник! Не смей так разговаривать со мной и моем доме!

— Хочешь на двух стульях сидеть?

— Что тебе от меня надо?

— Он еще спрашивает! Скачала ты скрыл существование Санадзе и дал мне десятую часть информации за пятьдесят процентов доли доходов. За пятьдесят процентов! Потом, когда я от других узнал то, что должен был узнать от тебя, ты стал врываться. Отсюда какой вывод? Ты решил обмануть меня.

— Побойся бога, Серго! Что ты такое говоришь?

— Бога ты бойся! Ты обманываешь не только меня! — Я настолько вошел в роль, что абсолютно не ощущал ложности ситуации и неправомерности своих претензий.

Мой родственник соображал быстро. Он сразу понял, что я имел в виду, и сник.

— Зачем тебе нужен Санадзе? — сказал он. — Не надо с ним связываться, поверь мне.

— Это буду решать я!

— Санадзе очень опасный человек. Он на все пойдет.

— Потом не пожалей ни о чем, родственничек. Напоминаю: ты обманул не только меня.

Я направился к двери.

— Не торопись, — сказал Ило. — Поговорим спокойно.

Теперь я знал о Санадзе то, что он тщательно скрывал, а точнее, то, что он скрывал тщательнее всего. Ибо скрывал он все и не было в его жизни ничего такого, чем он мог открыто гордиться. Его жизнь напоминала жизнь грызуна, роющего сложные подземные ходы в два яруса, чтобы поглубже упрятать свое добро. Гордиться он мог собой в душе. С того послевоенного дня, когда он возвратился из побежденной Германии, привезя в отличие от других лишь маленький чемоданчик, он потерял друзей и товарищей, но не богатство, начало которому положило то, что лежало в чемоданчике. Чутье дельца не обмануло его, когда он вез из Германии швейные иглы, как не обманывало и потом.

Он наверняка гордился собой, перебирая в памяти в нередкие бессонные ночи события своей жизни. Оглядываясь назад, он должен был видеть лица тех, кто на разных этапах присоединялся к нему. Они спотыкались, падали, их заваливало, они гибли, а он двигался вперед, порой ободранный до крови, останавливаясь лишь для того, чтобы передохнуть, переждать и идти дальше.

Три года назад в один из жарких летних вечеров, сидя на балконе, Санадзе услышал в телефонной трубке: «Ребенку плохо». Тогда он еще занимался трикотажем. Он сидел на балконе и ел виноград с хлебом. Он ел виноград с хлебом не потому, что в доме не было другой еды, а потому что в те давние времена, когда в доме редко варилось мясо, виноград с хлебом заменял ему ужин, и с тех давних времен он не мог есть виноград иначе. Он спросил: «Очень плохо ребенку?» И ему ответили: «Очень». И тогда он сказал «ладно», как говорил всегда, услышав в трубке этот примитивный пароль. Позже он понял, что не стоило говорить так спокойно и уверенно. Стоя перед младшим лейтенантом милиции и глядя в его глаза, он понял, что не просто будет все уладить. Задержанная машина с подпольным трикотажем стояла у обочины дороги, и он мог дать шоферу с подделанным путевым листом любую команду, и шофер беспрекословно подчинился бы приказу, исчез бы на месяц, на год, ровно на столько, на сколько нужно, и тогда правосудие весь удар направило бы на него, но это была крайность, на которую Санадзе пошел бы, исчерпав все возможности. Он не только потерял бы то, что в данный момент принадлежало ему, но потерял бы и то, что позже могло принадлежать, ибо следствию не составило бы труда доказать происхождение трикотажа.

И он предложил младшему лейтенанту две тысячи рублей. Тот возмутился, и возмущение было настолько сильным, что Санадзе усомнился в его искренности и по привычке, а она глубоко сидела в нем, как привычка есть виноград с хлебом, увеличил сумму взятки. Он надеялся, что разум парня, который зарабатывает в месяц от силы сто рублей, помутнеет от его предложения. И младший лейтенант сказал: «Хорошо, согласен». Он сказал так не потому, что в самом деле согласился на взятку, а потому, что у него неожиданно возник план. Он был неопытен и в милиции работал недавно, но, как всякий начинающий, не сомневался в своих возможностях.

Младший лейтенант сказал «хорошо, согласен», и Санадзе и принял это как должное, как нечто само собой разумеющее. «Машину сейчас отпустите?» — спросил он. «Когда принесете деньги», — ответил младший лейтенант. «Меня знают как человека слова», — сказал Санадзе. «А я вас не знаю», — ответил тот.

Санадзе отправился домой за деньгами, а лейтенант милиции бросился звонить в управление и сделал ошибку, ибо не следовало ему звонить из автомата, стоящего рядом с задержанной машиной, хотя и не было у него другого выхода. Санадзе заворачивал в газету тридцать сотен, когда раздался телефонный звонок. Он поднял трубку и услышал одну-единственную фразу. Он разозлился, но и тогда сказал «ладно», сказал спокойно, настолько спокойно, что шофер не понял, дошел ли смысл произнесенной им фразы до Санадзе. Он потратил минут пятнадцать на телефонные звонки и переписку номеров купюр и отправился к младшему лейтенанту. Он знал, что парень обречен, но не знал и даже не предполагал, как трагически это обернется.

Он уводил младшего лейтенанта подальше от грузовика, и тот шагал рядом с ним, уверенный, что ничего не помешает взять Санадзе. Вот-вот должны были подъехать оперативники. Младший лейтенант полагал, что Санадзе уже в ловушке, и радовался предстоящему успеху, первому крупному успеху, и радость заслонила все остальное, иначе, увидев точно такую же машину, как задержанная, он насторожился бы, а он лишь проводил грузовик взглядом — мало ли какие машины могут ездить по улицам, — и только в тот момент, когда грузовик встал впритык к первой машине, в нем зашевелились сомнения, он побежал обратно, но поздно, шоферы успели поменяться местами, и задержанный грузовик, сорвавшись с места, скрылся из виду. Даже когда лейтенант милиции не до конца понял, что его провели, что этот наглый и примитивный ход — начало конца в игре между ним и Санадзе. Одно он понял ясно — он упустил главный козырь, машину с подпольным трикотажем, и теперь ему даже не стоит проверять путевой лист и накладные, потому что теперь все документы у шофера были в порядке. Он бросился назад к Санадзе, боясь упустить и его, а Санадзе спокойно стоял там, где его оставил младший лейтенант, и не помышлял о побеге, и это совершенно сбило с толку парня.

Санадзе ждал и, когда младший лейтенант оказался рядом, протянул ему газетный сверток с тремя тысячами рублей. Как раз в этот момент милицейская машина выскочила из-за угла, и ее появление оба восприняли как сигнал к действию, ибо каждый из них думал, что «Волга» с антенной мчится по его вызову. Младший лейтенант схватил Санадзе за руку. Сверток упал на тротуар…

Младший лейтенант повесился через неделю после ареста, в воскресное летнее утро, привязав скрученную рубашку к решетке одиночной камеры, куда его поместили за попытку избить следователя.

Я долго думал о Санадзе. Потом я думал об Ило и пытался разобраться в нем, понять, почему он предавал своих. Я вспомнил, как он сказал:

— За одно упоминание о несчастном милиционере Санадзе отвалит десять тысяч.

— Несчастном? Ты пожалел милиционера?

Ило рассмеялся.

— Как тебя держат в редакции? У тебя ума совсем нет. Пожалеть милиционера! Скажешь тоже!

— Извини. Я, кажется, оскорбил тебя. Половина из десяти тысяч твоя.

Конечно, Ило не без корысти шел на предательство. Но, помимо корысти, было что-то большее, заставляющее его злорадствовать.

— Только умно надо подойти к нему. Напугать. Сделать вид, будто в редакцию пришло письмо. Письмо его парализует. Представляю его лицо! Хотел бы одним глазом взглянуть, когда ты дашь ему письмо.

— Кто напишет письмо? Ты?

— Почему я? Сам напишешь. Это твоя профессия.

Он ограждал себя от превратностей. Мало ли каким путем написанное им письмо могло попасть в руки Санадзе. Он боялся Санадзе.

— Он разработал систему перераспределения фондовых тканей? — спросил я.

— Кто же еще? Вашакидзе или Ахвледиани, что ли? Вашакидзе силен в технике.

— А Ахвледиани?

— Он вообще ни в чем не силен, но устраивает всех как прикрытие. Заслуженный человек. Ты вот еще на что обрати внимание. В пятьдесят втором году, когда Санадзе работал директором промтоварного магазина, его осудили на три года за нарушение правил советской торговли. Спроси его, как он сумел, имея семь классов образования и судимость, устроиться товароведом. Мы-то с тобой знаем как. С судимостью дорога в торговлю закрыта.

— Ило, ты работал с Санадзе?

— Нет.

— Никогда не был с ним связан?

— Нет.

— Откуда же ты все знаешь?

— Ты меня с ума сведешь! Какое тебе дело, откуда я что знаю?!

— Черт с тобой! Идем дальше. Значит, Санадзе разработал систему и договорился со знакомыми директорами магазинов о реализации дефицитных тканей. Ткани, из которых фабрики должны шить платья, костюмы, идут в магазины. В какие именно?

Ило отказался называть магазины, считая, что у меня и так достаточно материала. Это взорвало меня. Я обругал его и ушел.

— Не забудь о моей доле! Пятьдесят процентов, — сказал он вдогонку.

Ило прикрывался корыстолюбием. Он только вначале допустил ошибку, показав, что задет отношением Вашакидзе. Собственно, с Вашакидзе все и началось.

Я мысленно вернулся к рассказу Ило о Санадзе и понял, что Ило обманул меня. В тот вечер, когда Санадзе услышал в телефонной трубке: «Ребенку плохо» — и спросил: «Очень плохо?», Ило был рядом с ним. Иначе он не знал бы ни о пароле, ни о том, что Санадзе ел виноград с хлебом. Несомненно, Ило работал с Санадзе и между ними произошла ссора, скорее всего Санадзе отлучил моего родственника от дела. Может быть, Ило зарвался и потребовал от компаньонов большей доли, чем получал. Он ведь, как и Вашакидзе, был высокого мнения о своих способностях. Теперь Ило мстил, оставаясь в тени из страха быть замеченным. Еще бы! Санадзе всей своей жизнью доказал, что его надо бояться. Младший лейтенант, Карло Торадзе… Жертв наверняка было больше на его длинном и извилистом пути. Кто будет следующий? На ум приходили сказки, где чудовище пожирало людей и где богатырь собирался на его поиски, чтобы мечом снести ему голову. Я немного боялся Санадзе. Но я знал, что должен пойти к нему, побороть страх и пойти…

ГЛАВА 16

Манана ждала меня в фойе театра.

— Где вы пропадали столько времени? Идемте быстрее. Быстрее. — Опасливо поглядывая в конец фойе, где располагались кабинеты директора и главного режиссера, она втащила меня в свое купе и плотно прикрыла дверь. — Тариэл отстранил от пьесы Германа.

— Герман ходил к Тариэлу?

— Никаких вопросов. Времени совершенно нет. Позавчера, как только Тариэл возвратился…

— Разве он куда-то уезжал?

— Вы будете слушать? Первое, что он спросил, это — как продвигается работа над пьесой. Я воспользовалась ситуацией и прямо заявила, что пьеса почти готова и Герман хочет взяться за ее постановку. Тут он взбрыкнул: «Хотите, чтобы Герман загубил пьесу?» Правда, быстро успокоился и потребовал рукопись, а сегодня сам зашел ко мне и велел вызвать вас. Ничего не загадываю, но, кажется, он решился. Умоляю вас быть разумным. Ни слова о Германе, будто вы ничего не знаете, и не перечьте ему. Иначе все испортите.

— Он не в духе?

— Наоборот. Поездка в Москву пошла ему на пользу. Пора идти. Он давно ждет. Что вы так ошалело смотрите на меня?

Не может быть такого совпадения, не должно быть, сказал я себе.

— Да нет, ничего, — ответил я, выходя из кабинета. — Зачем он ездил в Москву?

— Он не все рассказывает мне.

«Так я и поверила, что в Москве живет грузин, который пишет пьесы», — услышал я голос Наты.

— А кто у него жена, актриса? — шепотом спросил я.

Манана удивленно взглянула на меня. Она, конечно, не предполагала, что за моим вопросом скрывается больше, чем простое любопытство. Манана слишком хорошо ко мне относилась.

— Актриса.

Я был готов к этому, и все же у меня перехватило дыхание. Я остановился.

— Что с вами? — спросила Манана.

— Волнуюсь.

Я не представлял, как буду смотреть в глаза Тариэлу.

— Да не бойтесь вы его! — шепнула Манана. — Идемте, идемте.

И вдруг все вспомнилось — разглагольствования Тариэла, его обещания, мои унизительные звонки ему, бесконечная переделка пьесы, ожидание… Я был уверен, что он до сих пор ничего не решил, и переступил порог кабинета Тариэла со злорадным чувством.

Я закурил вторую сигарету.

— Почему ты ни о чем не спрашиваешь?

— И так все ясно. — Гурам отобрал у меня сигарету и погасил.

— Ясно, что все плохо?

— Почему все?

— В частности, что я написал плохую пьесу.

— Неправда, Серго. Ты это прекрасно знаешь.

— Мы с тобой оба ошибаемся. Была бы пьеса хорошей, Тариэл не морочил бы мне голову столько времени. И не заставил бы переделывать дальше.

— А мне кажется, что причина его нерешительности в другом. Он боится.

— Я, конечно, могу утешить себя этим, но что изменится?

— Ничего. Пора бросать драматургию и устраиваться на работу.

— Все зависит от твоей душевной потребности.

— Ты-то знаешь мою душевную потребность. Но сколько можно?

— Много и долго. Литературу, как и науку, медицину, делают одержимые, а не сытые и довольные. Ты был в милиции?

— Нет, не был.

— Когда ты собираешься идти в милицию? У тебя уже много материала.

— Завтра.

— Нет, Серго. Сегодня. Сейчас же. И отвезу тебя в МВД я.

Подполковник Иванидзе лениво листал документы в папке, и я не мог отделаться от раздражающего ощущения, что он не слушает меня. Или он все знает, или ему безразлично, подумал я.

Он отогнул рукав и взглянул на часы. Я был удивлен. Массивные швейцарские часы с хромированным браслетом стоили вдвое больше, чем получал за месяц подполковник милиции. Интересно, что он делает с часами, прячет под рукав или снимает, когда его вызывает министр? Я замолк.

Иванидзе оторвал от папки воловий взгляд и тихо сказал:

— Продолжайте.

— У меня все, — сказал я.

Он внимательно посмотрел мне в глаза и, одернув левый рукав, сказал:

— Запишите факты, о которых вы здесь рассказывали. Выводов не надо. Выводы мы сами сделаем. Запишите и другие факты. Если вспомните.

— Какие факты вы имеете в виду?

— Те, о которых вы не рассказали.

Я не рассказал и половины того, что знал.

— Видите ли, возможно, я что-то и вспомню, но для этого необходимо подумать. Я подумаю, — сказал я и встал.

— Подумайте. Если понадобится наша помощь, позвоните по им телефонам. — Иванидзе записал два номера на листке.

— Обязательно.

На улице я скомкал листок и щелчком забросил в урну.

Светало, а сон все не шел. Мысли цеплялись одна за другую, и казалось, их бегу не будет конца. Я встал и принял седуксен.

Почему, спросил я себя, все так складывается? За что бы я ни взялся, ничего у меня не получается. В чем моя вина? Этот вопрос я задавал себе не впервые. Но никогда толком не мог на него ответить. Может быть, в том, что я был слишком самонадеян? Вот и с театром я сам себе морочил голову, а не Тариэл мне. Я обманывал себя. Была бы пьеса талантливой, Тариал не стал бы раздумывать, ставить ее или нет. Полбеды обманывать себя. Из-за своей самонадеянности я обманывал Дато. Он предупреждал, что я не смогу помочь Карло. Что же я? Не задумываясь ринулся вперед, размахивая картонным мечом. Помогать надо умеючи. Что-то я не так делал, если преступника по-прежнему благоденствуют, а честный человек томится в тюрьме…

Я вспомнил, каким недобрым взглядом встретили меня на базе Грузугольурс рабочие, решив, что я прихвостень Санадзе. Вспотевшие, всклокоченные, они два часа таскали к грузовику «Ариадну». Потом мы разговорились… Я опоздал на пять минут. Санадзе уехал с базы перед моим приездом. Эта база действительно служила ему перевалочным пунктом. Сюда дефицитные фондовые ткани поступали из Кутаиси, Еревана, Риги, Вильнюса, Ленинграда, Москвы и отправлялись в магазины Грузии. Рабочие о многом догадывались. Стоило Санадзе появиться, у них начинался аврал. Догадывались и молчали. Бессмысленно было идти к директору базы. Он ведь не сказал бы, что получает за посредничество комиссионные, зато сообщил бы Санадзе о моем визите. Но какая-то сила повела меня к нему. Письма, письма… товарно-транспортные накладные… Видимость необходимой народу деятельности, честного служения долгу… Я подсчитал по накладным — только «Ариадны» база отправила в магазины на 676 тысяч рублей. А были и другие дефицитные ткани — шелковые и шерстяные. Из Еревана на 220 тысяч рублей, из Вильнюса — на 530 тысяч, из Риги — на 382 тысячи… В кабинете висели грамоты. База не только выполняла план. Перевыполняла. Еще бы, если для нее организовали специальное снабжение за счет других. В течение пяти месяцев на четыре миллиона рублей, один процент от которых шел в карман директора. Да, какая-то сила повела меня к нему. А результат какой? Что изменилось? Ничего. Разве что директор, почуяв опасность, потребовал от Санадзе большую долю. Одна ошибка порождает другую… А подполковник Иванидзе? Зачем я пошел к нему? Вашакидзе не случайно дал мне телефон Иванидзе. Если уж я решился, то надо было идти к другому сотруднику МВД… Санадзе, Вашакидзе, Шота… Они как раковая опухоль — чем сильнее разрастается, тем больше областей поражает. Чудовище, пожирающее людей, их веру в справедливость и добро, в карающую силу закона, наконец. Я не чувствовал себя богатырем, способным снести голову чудовищу. Богатыри — это из сказок. Я чувствовал себя жалким и беспомощным.

Я принял еще одну таблетку седуксена.

Я потерял себя во времени. Ненадолго проснувшись, я не мог понять — день сейчас или ночь. Часы стояли.

Я поднялся и побрел на балкон.

Луна мрачно смотрела на меня. Я постоял на воздухе, силясь сбросить с себя сонливость, но она была слишком тяжелой, а жизнь казалась омерзительной, и все, что я делал в последнее время, тоже казалось омерзительным и никому не нужным.

Я знал, что необходимо пересилить себя. Случалось, седуксен чрезмерно угнетал меня, и я пребывал в состоянии полной отрешенности до тех пор, пока не пересиливал себя. Но тогда я только начинал работать над пьесой, еще не переступал порога театра и цеплялся за надежду, что пьесу примут и все изменится в моей жизни. Теперь не за что было цепляться.

Я принял еще две таблетки седуксена.

За мной гнались звери. Подобный сон, наверно, впервые видел мой дикий предок. Ничем, кроме атавизма, я не смог бы объяснить его. Я бежал, задыхаясь от страха. Звери настигали меня, и их приближение я ощущал каждой частицей тела. И вдруг Гурам подхватил меня, понес, но успокоение наступило позже, когда я лежал на чем-то очень прохладном. Я пытался спросить Гурама, как ему удалось поднять меня, но голос не повиновался. Потом все исчезло.

Проснувшись, я увидел, что лежу в спальне Гурама. На тумбе рядом с кроватью стоял поднос со стаканом молока, пузырьками, ампулами, коробкой со шприцем. Я ощупал руки и на правой обнаружил следы уколов — маленькие подкожные затвердения.

Я соображал плохо и не мог понять, почему оказался здесь. Поднявшись, я вышел в коридор. Пахло вареной курицей. Мне захотелось есть. Я направился на кухню.

За столом сидела Нина и читала книгу. Она подняла глаза.

Прислонившись к косяку, я молчал.

Она подошла ко мне и провела рукой по моему лицу.

— Как ты зарос!

Господи, какой дурак, какой дурак, подумал я и, притянув Нину к себе, уткнулся в ее волосы.

Нина усадила меня за стол и поставила передо мной тарелку с бульоном.

— Давно я здесь?

— Два дня.

— А ты?

— Тоже.

— Меня Гурам привез?

Нина кивнула.

Я ушел в ванную, сначала принял горячий душ, затем прохладный и стоял под ним до тех пор, пока не появилось желание побриться.

Я брился опасной бритвой — у Гурама были свои причуды — и сразу порезался, но не обратил на это внимания. Добриваясь, и снова порезался и выругался. Действие седуксена начинало проходить.

Нина лежала рядом со мной, и я целовал ее, но был бессилен. Я в изнеможении откинулся на подушку. Нина коснулась губами ранки на моем подбородке. Я обнял ее и вдруг вспомнил Нату. Меня передернуло.

— Тебе плохо?

Мне захотелось освободиться от воспоминаний и рассказать все, но в следующую секунду я вспомнил нашу ссору, и ревность уничтожила раскаяние. Я представил, что она точно так же лежала с другим, точно так же ласкала и целовала его. Я сжал зубы и закрыл глаза, чтобы не выдать своих чувств.

— Тебе плохо, Сережа?

— Пройдет.

Гурам вернулся из клиники поздно вечером.

— Ну что, острый хандроз прошел? — спросил он.

— Разве есть такая болезнь?

Он рассмеялся.

— Только у тебя. От слова «хандра». Дети мои, я голоден.

Мы поужинали. Пока Нина мыла посуду, Гурам и я выкурили в гостиной по сигарете. Пришла Нина и села рядом со мной на диван.

— Что будем делать? — спросила она.

— Играть в карты, — сказал Гурам.

Мы играли в «дурака», и было удивительно весело. Нина все время подглядывала в мои карты, подыгрывала Гураму, и я, конечно, оставался в дураках. В одиннадцать Гурам сказал, что пора ложиться спать. Мы встали. Он неуклюже чмокнул Нину.

— Спасибо. Давно я так приятно не проводил вечера.

Нина смутилась.

— А рестораны? — отшутилась она.

— Рестораны? Это когда дома нет. А я, Нина, дом люблю. Ну ладно. Спать!

— Ты сможешь проводить меня? — спросила Нина.

— Конечно, — ответил я.

Провожать Нину не пришлось, потому что Гурам восстал, вытолкал нас в спальню, а сам остался в гостиной. Я зашел к нему минут через десять. Он лежал на диване и курил, поставив пепельницу на грудь.

— Что ты бродишь, как тень отца Гамлета? Почему ты оставил Нину?

— Она в ванной.

— Разве тебе не приятно ее ждать?

— Спокойной ночи.

— Спокойной. — Гурам погасил сигарету и щелкнул выключателем лампы. В комнате стало темно. Он что-то пробормотал.

— Что? — переспросил я.

— А то, что ты глуп.

— Наверно. Но почему?

— Он еще спрашивает! Ты полагаешь, любовь — это одни эмоции, она не требует ума?

— Но любовь и есть эмоция, чувство.

Я ждал возражения Гурама. Он не отвечал.

— Ты заснул?

— Нет. Я не хочу вмешиваться в твою жизнь, но… Выбрось дурь из головы.

Омытые дождем кроны платанов на проспекте Руставели сверкали свежестью.

Вода на тротуаре не успела испариться, и в каждой лужице был свой кусок солнца.

Нина держала меня под руку, и ее плечо прижималось к моему.

Мимо нас прошли две некрасивые девушки.

— О любовь, любовь! — сокрушенно произнесла одна из них по-грузински. — Ты только посмотри на них!

— Любовь, любовь… Что она еще сказала? — спросила Нина.

— Что ты прижимаешься ко мне.

Нина отстранилась. Я взял ее руку под свою.

— Она просто позавидовала мне. Правда? — сказала Нина.

— Еще бы не позавидовать. Прижиматься к человеку, у которого все в будущем, зато нет ничего в настоящем.

— Не ты внушал мне, что будущее произрастает на настоящем?

Мы поравнялись с «Водами Лагидзе».

— Пойдем поедим хачапури.

Мы ели хачапури и запивали мятной водой. Нина была задумчива.

— О чем ты думаешь?

— О том, что ты все мог бы иметь сегодня. Захотел бы только.

Мне это не понравилось. Нина торопливо сказала:

— Сами по себе деньги, вещи для меня не имеют ценности. Ценности стоят за ними.

— Что же за ними стоит?

— Уверенность, спокойствие, настроение, наконец, благополучие.

— Я не бессребреник, Нина. Наверно, я мог бы иметь если не все, то многое. Собственно, я хочу иметь все. Но нельзя перебегать с одного пути на другой, потому что он короче к благополучию.

— А если избранный путь ведет здесь в никуда?

Я уставился на нее. Она спохватилась.

— Я просто спрашиваю.

— Никакое стремление к благополучию не заставит меня заниматься тем, что мне не нравится. Я не собираюсь приобретать благополучие за счет предательства.

— Предательства? О чем ты говоришь?!

— Почему ты удивляешься? Предают не только другого. Предают и самого себя.

— Удивляюсь потому, что ты вдруг перестал понимать меня. Я хочу только одного — твоего спокойствия. Хочу, чтобы ты писал. На твоем театре свет клином не сошелся…

С улицы стучал в стекло Эдвин. Он помахал нам рукой.

— Разве он не уехал в Армению? — спросил я.

— Отложил поездку, — ответила Нина.

— Из-за тебя?

— Он весь в каких-то делах.

Эдвин вошел в зал, прихватил свободный стул и уселся за наш стол.

— Привет вам! — сказал он.

Я предложил ему хачапури. Он отказался и стал молча глазеть на Нину. Я поднялся и принес ему хачапури, надеясь, что это отвлечет его от Нины.

— Спасибо, — Эдвин принялся за еду. — Очень вкусно!

Я терпеливо ждал, пока он покончит с хачапури. Нина с тревогой поглядывала на меня.

— Мне пора в поликлинику, — сказала она.

Мы встали, и Эдвин вызвался отвезти нас. Машину он снова одолжил у знакомого.

Пропустив вперед Нину, он шепнул:

— Надо поговорить. Без дураков.

Мы отвезли Нину и возвратились в центр.

— Слушаю, — сказал я.

— Я буду говорить жестокие вещи. Так что не сердитесь, — предупредил Эдвин.

— Постараюсь. Только Нины мы касаться не будем.

— Не получится.

— Нины мы касаться не будем!

— Тогда не стоит начинать разговора.

— А в чем, собственно, дело?

— Шота.

— Шота и Нина? — Я вспомнил домашние туфли. Голову стянуло обручем. — Этого не может быть!

— Нет, не Шота. Его друг. Вам неприятен этот разговор. Я предупреждал.

— Раз начали, продолжайте.

— Друг Шота год назад был арестован. Из-за Нины. Он избил какого-то мужика, взглянувшего на нее не так, как у вас здесь положено.

— Дальше!

— Друг Шота был другом Нины.

— Дальше!

— Шота говорит, что жизни у вас все равно не будет. Его друг выходит из тюрьмы через год. Шота предлагает вам уехать с Ниной. За ваши записи и фотоснимки он дает восемь тысяч.

— Почему этот подонок обратился именно к вам?

— Понравился я ему чем-то, вызвал доверие. Познакомились в одной компании и разговорились. Сукин сын, он хорошо осведомлен о вас, о нас с вами, вообще о многом. Знает даже, из-за чего я приехал сюда. Предположительно, разумеется.

— Из-за чего?

— Из-за Нины. Спокойно, Серго. У нас с Ниной ничего не было. Ничего! Только что-то затеплилось, появились вы…

Эдвин продолжал говорить, но я не слушал его. Я был в бешенстве. Мысли метались от Нины к Шота.

Эдвин дотронулся до моего плеча.

— Что с вами, старина?

— Ничего, — сказал я. — Ничего особенного.

— Нельзя так терзаться из-за прошлого. Какое имеет значение, что было в прошлом, до вас? Отсчет начинается с того дня, как вы встретили женщину. Вы ведь тоже не святой.

Разумом я прекрасно понимал это, но совладать с чувствами не мог и сожалел, что Эдвин заметил мои терзания.

— Вы действительно располагаете ценными сведениями? — спросил он.

— Раз предлагают восемь тысяч…

Эдвин задумался.

— Производство левых товаров? — спросил он.

— Афера с фондовыми товарами, точнее, с тканями.

— Швейные фабрики отказываются от дефицитных фондовых тканей в пользу сторонних организаций, а торгово-закупочные базы направляют их в магазины?

— Вы тоже хорошо осведомлены.

— У меня есть друг в Министерстве внутренних дел СССР. Иногда кое-что рассказывает. Занимается хозяйственными преступлениями.

— И этим?

— Не знаю. Может быть, и этим. Кстати, вам кличка Князь ни о чем не говорит?

— Нет. А что?

— Ничего. Что сказать Шота?

— Пошлите его к черту. Между прочим, Гурам так и сделал бы. Поэтому Шота и не пришел к нему. Ну ладно, я должен идти в редакцию. — Выйдя из машины, я попрощался.

— Серго, на вашем месте я все же изложил бы на бумаге известные вам факты, как просил подполковник Иванидзе.

— А об этом откуда вы знаете? Тоже от друга в Москве?

— Гурам сказал. Одно дело устное заявление, другое — письменное. Все же документ.

— Спасибо за совет.

Я не собирался воспользоваться советом Эдвина.

ГЛАВА 17

Нана куда-то торопилась, а ее статья стояла в номере, но не влезла в полосу. Нана объяснила, что мне следует сделать и что именно сократить в статье, проводила меня в типографию и умчалась.

В ожидании метранпажа я читал газеты за последние дни.

Развернув воскресный номер, я изумился. На последней странице был напечатан рассказ Левана Чапидзе. Начало сразу заинтриговало: «Он не мог ходить в цирк. У него были на то свои причины. Но говорить о них внучке не стоило. Она была слишком мала». Рассказ строился на ассоциациях, и Левану удалось ювелирно соединить настоящее с прошлым. Но холодная расчетливость, с которой Леван вел повествование, трогала мозг, а не сердце. Интересно узнать впечатление Гарри, подумал я и взглянул на часы. Гарри, наверно, был уже дома.

Уладив все с метранпажем, я поднялся в редакцию, чтобы позвонить Гарри.

В отделе информации горел свет. Я взялся за ручку. Дверь оказалась запертой. Пьют, подумал я и повернулся, чтобы уйти. Дверь распахнулась. Я увидел Левана. Я ожидал, что он скажет «шпионите», но вместо этого услыхал:

— Заходите.

В комнате сидели Гарри и Мераб.

— Юноша! — Гарри обнял меня, и я, к удивлению, не почувствовал запаха алкоголя.

— Гарри, не надо слез! — сказал Мераб и протянул мне руку.

— Ты нас совсем забыл, юноша, — упрекнул меня Гарри.

— Приболел немного, — объяснил я.

— Попросил бы соседей позвонить мне. Я бы хоть бульон сварил для тебя, — сказал Гарри.

— Думаете, за ним некому ухаживать? — усмехнулся Леван. Он усмехнулся доброжелательно. Весь его вид говорил, что он настроен доброжелательно, и я не понимал почему.

— Наверняка есть кому, но мне доставило бы удовольствие сварить для него бульон, — улыбнулся Гарри.

Леван защелкнул замок на двери.

— Продолжим.

Я полагал, что на столе появится коньяк, но, к моему изумлению, Леван вытащил из ящика рукопись.

— Объясните нашему юному коллеге, что здесь происходит.

— Леван Георгиевич читает нам главы из своей повести, — сказал Гарри.

Глава, которую прочитал Леван, была скучной и торопливо написанной. Тем не менее Гарри и Мераб восторженно похвалили ее. Мы поднялись. Леван велел мне задержаться. Как только Гарри и Мераб ушли, он сказал:

— Вы знаете, что Мераб вскоре уедет на сессию в Москву? По возвращении Мераба Амиран уедет в санаторий.

Я не понимал, к чему он клонит. Еще недавно он собирался меня выгнать.

— Как у вас дела с пьесой?

Не знаю, что на меня нашло, но я откровенно рассказал ему о своих театральных мытарствах.

— Да, вам не позавидуешь. — Леван снял очки и, близоруко сощурившись, протер стекла. — Трудное это дело — творчество. И всегда неопределенность. Примут — не примут. Нет, нам не позавидуешь. Каждый вечер я пишу до часу, до двух, а нужно ли мое творчество кому-нибудь, одному богу известно.

— По-моему, оно нужно прежде всего вам.

— Тогда почему вы считаете, что ваши дела с пьесой плохи? Вы написали пьесу, выразили себя. Успокойтесь на этом.

— Пьеса требует постановки. Иначе не узнаешь, получилась она или нет.

— А проза требует чтения. Без читателей не существует писателя.

— Вы много написали?

— Почти половину.

— Не лучше ли было бы написать серию рассказов? Их охотнее берут журналы. Для повестей и романов не хватает места.

— Знаю. Слишком много времени я потерял. Мне уже сорок два. Надо наверстать упущенное. Имя я могу сделать только крупной вещью. Опубликуют повесть, вернусь к рассказам. Кстати, вы читали мой последний рассказ в воскресном номере газеты?

— Нет. Я не читал газет во время болезни.

— Я его написал на одном дыхании вот за этим столом. Любопытно услышать ваше мнение. Гарри и Мерабу я до конца не доверяю.

— Они, по-моему, хорошо к вам относятся.

— Вот поэтому и не доверяю до конца. — Леван встал и выпил воды. — Что у вас произошло на швейной фабрике?

У меня перехватило дыхание.

— Я должен знать все, раз вы будете у меня работать, — сказал Леван.

— Разве вопрос уже решен? — спросил я, гадая, каким образом Леван узнал о фабрике.

— В принципе. Так что произошло?

— Долго рассказывать.

Леван взглянул на часы.

— Отложим до другого раза. При случае плесните вином в этого борова Шота еще раз.

Я облегченно вздохнул. Леван знал о моем столкновении с Шота в кафе, о чем ему могли рассказать официантки. Но по-чему он связал конфликт с фабрикой? И почему он так резко изменил отношение ко мне? Неужели он полагал, что я могу поднять руку только на него, а таких, как Шота, испугаюсь? Прощаясь, я пожелал ему удачи.

— Идите к черту, — сказал он.

На улице меня ждал Шота. На нем был полосатый, как матрас, пиджак, из верхнего кармана которого торчал красный платок. Пижон, подумал я и сказал:

— Привет, Князь.

Я назвал его Князем без всякой задней мысли, точнее, с целью уязвить. Большего позволить себе я не мог, хотя было огромное желание затащить его в пустой и темный тупик, где днем парковались редакционные машины, и как следует отделать. Я помнил разговор с Эдвином, но не связывал с нам клички Князь.

Шота вздрогнул и сказал:

— Привет журналистам. — Он даже не улыбнулся. — Поехали.

Улыбнулся я.

— Куда, Князь?

— К Марье Петровне. — Он острил.

Если меня ожидает опасность, он не приехал бы один, подумал я.

— Поехали.

Шота свернул на Элбакидзе, и машина покатилась под гору, набирая скорость.

— Потише, Князь!

Он и не думал притормаживать.

— Хотите отправиться на тот свет? — сказал я.

— На тот свет я тебя отправлю. В последний раз предупреждаю — успокойся. Допрыгаешься.

— Угрозы пошли в ход?

Машина проскочила мост, повернула налево, на Плехановский проспект, затем еще раз налево в какой-то переулок, пересекла трамвайные пути, выехала на тихую зеленую улицу и вскоре встала у массивного трехэтажного дома с изразцами.

— Приехали, — сказал Шота.

— Куда, если не секрет? — спросил я.

— До сих пор ты не боялся, — ответил он и вылез из машины.

— Я и сейчас не боюсь, — соврал я, выходя из автомобиля. Я оглядел дом. Венецианские окна. Застекленная парадная дверь с бронзовой ручкой. Очевидно, он принадлежал до революции богатому купцу. Квартиры в таких домах слишком дорогие, чтобы в них жила всякая шваль вроде Гочо-поросенка. Нет, здесь не могли убить. — Просто я хочу знать, на что иду.

— Санадзе ждет.

Комната, в которую меня провел Шота через полутемный коридор, оказалась кабинетом. За письменным столом в вертящемся кресле восседал Георгий Санадзе. Он просматривал иллюстрированный журнал.

— Прошу, — сказал он мне и бросил Шота: — Иди.

Шота молча повиновался и осторожно закрыл за собой дверь.

— Угрожал? — спросил Санадзе.

— Угрожал, — ответил я.

Он встал, не выпуская из рук журнала, приоткрыл дверь и позвал:

— Шота!

Шота вернулся.

— Я тебе что говорил? Сейчас же извинись!

— Извините, — сказал мне сквозь зубы Шота и вышел.

Кабинет был обставлен резной мебелью, вокруг низкого стола, на котором возвышалась полная фруктов фарфоровая ваза с амурчиками, стояли мягкие кресла и диван. С потолка свисала хрустальная люстра, затянутая марлей. Легко представить, как обставлены другие комнаты, подумал я.

— Последний номер «Америки», — сказал Санадзе и постучал пальцем по журналу. — Обманывают нас. Обманывают, но ловко, с умом. Видно, крепкие парни у них работают. — Он бросил журнал на письменный стол.

— Да уж, наверно, не дураки, — ответил я и чуть не рассмеялся. На блестящем новизной столе лежали старые бухгалтерские счеты. Видимо, он проводил за ними не один час, стуча костяшками, подсчитывал расходы и доходы, не мог обойтись без счетов, раз держал под рукой и на видном месте.

Санадзе кинул на меня взгляд, взял журнал и положил его на счеты. Потом он сказал:

— Вам, конечно, лучше знать, но, если вы меня спросите, они пишут хорошо. Логично. Я не говорю об идеологии. Я имею в виду мастерство. У нас так не умеют писать. У них статьи как организм человека. Сначала голова, потом все остальное — тело, руки, ноги. А у нас? Возьмите любую газету. В каждой статье самое интересное, важное в конце.

Он размеренным шагом ходил по ковру и спокойно излагал свои взгляды, впрочем, не лишенные здравого смысла.

— Согласны со мной? — спросил он.

— В принципе согласен. Но насколько я понимаю…

Он не дал мне договорить.

— Почему мы стоим? — Властным жестом он указал, на кресло и, когда мы сели, спросил: — Может, коньяку?

— Нет, благодарю.

— Я слышал, что вы мало пьете, больше работаете. Похвально. Не обижайтесь. Говорю вам как отец. Вы ведь отца давно лишились…

— Вижу, вы собрали сведения обо мне.

Он улыбнулся.

— Вы обо мне, я о вас. Как ваши дела с театром? Может, надо помочь?

Господи, он и до театра добрался, подумал я и сказал:

— Давайте перейдем к делу.

— Разве мы говорим не о деле?

— Перейдем к делу, из-за которого вы меня вызвали.

— Эх, молодые, молодые! Нетерпеливые, горячие. Торопитесь, будто не нам, старикам, а вам мало отпущено в жизни. Мудрые люди говорят: «Торопливость гневит бога и тешит дьявола». Прислушайтесь к этим словам, сынок. Я вот обрадовался, когда вы сказали, что согласны со мной. А почему? У меня с младшим сыном вышел спор. Не то чтобы мы сильно поспорили, не может быть в порядочной семье такого, чтобы сын не чтил отца, не уважал его мнения и не прислушивался к отцовским словам, но чую, у меня нюх старого волка, не смог я убедить мальчика. А он хороший сын…

Знал бы Санадзе, что его хороший сын заядлый картежник. Но что родители знают о детях!

— Дали ему в университете практическое задание — написать статью. Написал. Я проверил. Не понравилось мне. Он написал так, как пишут в газетах. Я сказал ему: «Мальчик мой, если ты будешь идти по проторенной дорожке, грош тебе цена в базарный день». Долго мы с ним говорили, и как будто убедил я его, а через неделю он гордо сообщает мне, что получил за свою статью самую высокую оценку в группе. Чему там учат в вашем университете? Не нужно мне, чтобы мой сын газетным трафаретчиком стал. У него хороший язык, задатки хорошие. Его способности направить, развивать надо. К чему это я говорю? Мальчику нужен учитель. Не из университета. Нет. Из газеты. Знаете, как раньше было? Если отец хотел, чтобы его сын стал, скажем, портным, он отдавал его в ученики хорошему мастеру. Так вот я и подумал, что вы могли бы помочь мне и взять на воспитание моего мальчика.

Я не ждал такого поворота и растерялся. Он заметил мою растерянность и тут же воспользовался ею.

— Иногда, один раз в два месяца, пусть его печатают. Для стимула. Гонорар меня не интересует. Я сам буду платить гонорар. За деньгами дело не станет. Сколько надо, столько и буду платить. Вы только дайте согласие, сынок.

Как только он заговорил о деньгах, моя растерянность исчезла. Я больше не видел в нем отца, озабоченного судьбой сына.

— Для начала я предлагаю сто рублей в месяц и еще сто за каждую статью, — сказал он. — Думается, условия хорошие, сынок.

Я долго не мог понять, почему они возятся со мной. Шота оставлял меня в покое лишь на время, очевидно, на то время, когда совершал вояжи по городам нашей необъятной страны. Теперь меня увещевал его хозяин, и я понял почему. Любыми средствами вынудить человека отступиться, перетянуть его в свой стан, обратить в свою веру. Их вера — деньги. Человек слаб. Деньги — всемогущая сила. Чем больше приверженцев, тем сильнее апологеты этой веры. Проповедникам всегда было тяжело дышать. Их душили. А они хотят дышать легко и свободно. Не только сегодня, но и завтра. Они думают о будущем. Пусть сегодня я внештатный корреспондент, но завтра могу стать заведующим отделом, а послезавтра — главным редактором. Они в самом деле раковая опухоль с метастазами…

— На вашем месте я не тратил бы таких денег на студента. У него и так будет практика в газете. Бесплатно.

— Что, сынок, о моих деньгах начали беспокоиться?

— Нет. Просто честно сказал, что думаю.

— Спасибо, сынок, за честность. Я ценю твою прямоту и тоже скажу тебе честно — деньги у меня есть. Но деньги должны иметь предназначение, то есть они должны находиться в движении. Когда деньги лежат без движения, они теряют свою ценность и превращаются в мертвый капитал. Пусть мертвыми будут наши враги.

— Один из ваших врагов уже мертв.

В глазах Санадзе мелькнула тревога.

— Не один, слава богу. Я, сынок, назову десяток человек, которых бог наказал за то, что они хотели навредить мне. Бог, очевидно, не терпит тех, кто против меня. Он оберегает меня. Но сейчас речь о другом. Сейчас мы говорим о моем мальчике.

Я нетерпеливо взглянул на часы. Санадзе повелительно вскинул руку.

— Одну минуту. Я закончу свою мысль.

Меня задел его тон. Я не сомневался, что эта повелительность, жесткость выработана годами в общении с такими же, как он. Несомненно было и то, что ему не возражали, не смели возражать, и эта жесткость вошла в его кровь и плоть, стала неотделима, от него, иначе не разговаривал бы он так с человеком, который мог в один день разрушить то, что строилось годами.

— Давайте перейдем к делу. Мне некогда.

— Невежливо, сынок, перебивать старшего. О тебе говорят как о воспитанном молодом человеке. Извини, что я так много внимания уделяю своему сыну. Когда станешь отцом, поймешь меня. Так вот, я хочу, чтобы мои сыновья выросли настоящими людьми. Я всю жизнь гнул спину, не щадил себя во имя будущего детей. Базу я создал. Теперь хочу свои деньги перевести в новое качество, в знания своих мальчиков. Я хочу и сделаю это, независимо от того, захочешь ты, сынок, помочь мне или нет. Если захочешь, в выигрыше будем мы оба.

— Вы же знаете, что не захочу. Зачем время зря тратить?

Санадзе пристально смотрел на меня. Я не отвел взгляд.

— Хорошо, — наконец сказал он, пересел за письменный стол и убрал со счетов журнал. — Что у вас есть против меня? — Он щелкнул костяшкой на счетах. — Первое?

— Карло Торадзе, — сказал я.

— Второе? — он щелкнул еще раз.

— Младший лейтенант милиции.

— Третье? — еще одна костяшка.

— Разве этого не достаточно?

— Теперь я скажу. Я наслышан о судьбе Карло Торадзе. О вашем желании помочь ему — тоже. Похвально. Может быть, вам удастся ему помочь. Правда, умные люди говорили мне, что это безнадежно. Но дело ваше. Что касается меня, то я Карло Торадзе знать не знаю, в глаза никогда не видел. Это первое. — Он отбросил одну костяшку назад.

— Вы и к швейной фабрике не имеете отношения?

— Нет.

— А если я докажу?

— Тогда и приходите.

— Договорились. — Я встал.

Он жестом остановил меня.

— Мы не закончили. О каком лейтенанте речь? Поясните.

— О младшем, который три года назад повесился в воскресное летнее утро, привязав к решетке камеры скрученную рубашку.

— Вы, корреспонденты, любите придумывать всякие истории. — Санадзе резко отбросил на счетах еще одну костяшку. — Это второе. Сынок, почему ты так настроен против меня? Объясни, чтобы я понял. Разве я тебе сделал что-нибудь плохое?

Как я мог объяснить, что не имеет никакого значения, кому он сделал плохое, объяснить так, чтобы он понял?!

— Ладно, — сказал он и встал. — Велеть Шота отвезти вас или сами доберетесь?

— Сам доберусь.

Он проводил меня до дверей.

— Ты бы мог выйти отсюда богатым человеком, — со вздохом сказал Санадзе на прощанье.

ГЛАВА 18

Марнеули — самый смелый из городишек Грузии, называющих себя городами. Этот поселок с пятнадцатитысячным населением так и не вырос с тех пор, как его возвеличили до районного центра.

Получив место в гостинице, пропахшей дустом, я направился в райком партии в надежде на поддержку. В чужом городе больше неоткуда было ждать помощи.

Открыв дверь кабинета, я увидел за столом Галактиона Гегешидзе, бывшего комсомольского вожака университета. Мы не виделись четыре года. Гегешидзе вскинул голову. Брови у него, как всегда, были нахмурены. Когда он сердился, левая бровь задиралась вверх, а правая опускалась вниз, почти закрывая глаз.

Он смотрел на меня и улыбался. Его брови медленно разглаживались.

— Что вы тут делаете, товарищ Гегешидзе? — сказал я.

— Я тут, между прочим, работаю. А вы что здесь делаете, товарищ Бакурадзе?

— Да вот приехал.

— Заходи, пропащая душа!

Галактион встал. Худой и длинный, как шест, он навис надо мной. Мы обнялись.

— И давно ты здесь?

— Почти два года.

Я оглядел застекленные шкафы. На полках лежали початки кукурузы, пшеничные колосья, картофелины.

— Нравится?

— Нравится. Шавгулидзе по старой памяти зовет к себе. Говорит, ему нужны честные, принципиальные люди. А разве на партийной работе нужны другие? — усмехнулся Галактион. — Я этот район вытяну в самые передовые в республике. Здесь такое будет! Через год производство кукурузы увеличим на двести процентов, производство зерновых — на сто восемьдесят. Хочу создать животноводческий комплекс на промышленной основе. До Тбилиси рукой подать. Затоплю столицу молоком. И мясом обеспечу. Еще одна идея есть — теплицы. Круглый год будем снимать урожай огурцов и помидоров. Ты знаешь, я в Италии и во Франции был. Скажу тебе откровенно, кое-что я у них перенял. Ну, хватит о районных делах. Я могу рассказывать до утра. Слушай, а где ты остановился?

Через минуту он уже звонил в гостиницу и, несмотря на мои протесты, велел предоставить мне люкс.

— Ты приехал, чтобы написать о районе?

— Нет, Галактион. — Я коротко рассказал о цели приезда.

— Махинаторы!

— Махинаторы? Они убирают всех, кто становится им на пути. Они засадили в тюрьму ни в чем не повинного инженера Карло Торадзе, представив дело так, будто он похитил со швейной фабрики ткань на шестьдесят тысяч рублей. Парень вернулся в Тбилиси из Иванова, где работал на текстильной фабрике инженером, вернулся на свою голову. Толковый, башковитый, он быстро разобрался, что к чему, и брякнул о своих наблюдениях директору, не подозревая, что тот запутался в жизни, оступился когда-то и дельцы крепко держат того в руках. С этим директором отдельная история. Представляешь, у него грудь увешана орденами и медалями. В мирной жизни он оказался трусом. Самым настоящим трусом. Он однажды смалодушничал, и пошло. Чем дальше, тем глубже влезал в грязь. Знаешь, почему он смалодушничал? Потому что больше всего на свете боялся замарать свое честное прошлое. Опасаясь огласки, умолчал… Воевать с фашистами ему было легче, чем с собой.

— Почему с собой?

— А как же?! Сначала надо победить в себе страх.

— Думаешь, на фронте он не побеждал в себе страх?

— В том-то и дело, что побеждал. Но то на фронте. На войне перед тобой враг и наше дело правое. А здесь вроде бы все свои… Не могу я понять психологию этого человека. Пытаюсь, но не могу. Если бы на войне ему кто-то предложил изменить Родине, да он разрядил бы в того пистолет. Ну, чем внутренние враги им лучше внешних? Хуже, страшнее. Пятая колонна. Разве потакать им не означает измену Родине?! Ничего не могу понят. Что произошло? Как они могли народиться? Нашему народу никогда не было свойственно делячество. Коммерция всегда у нас считалась занятием низким. Честность, гордость, щепетильность, может быть чрезмерная, но зато не допускающая никаких компромиссов, — вот что нас отличало.

— И отличает! — сказал Галактион. — Отдельные личности не могут изменить лица народа.

— Знаешь, Галактион, у русских говорится: «Ложка дегтя портит бочку меда».

— А у нас говорится, что лучше зажечь маленькую свечку, чем проклинать тьму.

— Вот я и зажег ее, иначе не приехал бы сюда.

Я подробно рассказал Галактиону о Карло и о том, что с ним произошло.

— С чего начнем? С милиции. — Он схватил телефонную трубку.

— Нет, Галактион.

Он удивленно повесил трубку.

— Ну говори, не стесняйся.

— В городе есть спекулянты?

Хута Киласония, размазывая слезы по небритым щекам, сказал:

— У меня четверо детей. Пожалейте.

— А у меня трое. Ты меня тоже пожалей, — сказал Галактион. — Выкладывай все, что знаешь. Ты уже полчаса ходишь вокруг да около. Выложишь все, пойдешь домой.

— Ладно. В тот день, шестнадцатого января, ближе к вечеру, привезли «Ариадну» на шестьдесят тысяч рублей.

— Откуда вы знаете, что на шестьдесят тысяч? — спросил я.

— Слышал, — ответил Киласония.

— Где слышал? От кого слышал? — подхватил Галактион.

— В пятом магазине.

— Это около базара. Бойкое место, — объяснил мне Галактион. — Киласония, что ты там делал?

— Зашел в магазин случайно.

— Случайно зашел в магазин, случайно узнал, что привезли ткань, случайно узнал, на какую сумму! — Галактион начал сердиться. — Не заставляй меня задавать наводящие вопросы! Я тебе не следователь. Рассказывай все толком.

— Клянусь детьми, вечером я случайно зашел в магазин! Мшвениерадзе, директор, увидел меня и говорит: «Может, завтра ты мне понадобишься». И заковылял в кабинет. Я завсекцией спрашиваю, зачем это я понадобился. Тот и отвечает, что привезли «Ариадну» на шестьдесят тысяч рублей. На следующее утро Мшвениерадзе прислал за мной человека. Было около десяти часов. Я как раз завтракал.

— В десять утра? В это время приличные люди находятся на работе! — сказал Галактион.

— У меня вторая группа инвалидности.

— Знаю я твою инвалидность. Дальше?

— Дали лоток. Целый день торговал на базаре.

— Были еще лотки? — спросил я.

— Нет.

— Ткань, надо полагать, продали всю?

— Всю, конечно.

— Не хочешь ли ты сказать, Киласония, что марнеульцы накупили ткани на шестьдесят тысяч рублей? — не выдержал Галактион.

— Почему марнеульцы? Часть продали, часть отправили в села.

— Где хранили ткань? — спросил я.

— Не знаю.

— Ах, не знаешь! — сказал Галактион. — Ладно, Киласония. Сейчас отправлю тебя в милицию. Там ты наверняка все вспомнишь. — Он схватил телефонную трубку.

Я взял у него трубку и положил на аппарат. Киласония посмотрел на меня как на спасителя.

— «Ариадну» привезли в Марнеули шестнадцатого января примерно в шесть вечера, за час до закрытия. Так? — сказал я. Киласония настороженно кивнул. — Торговать тканью начали семнадцатого января. Значит, целую ночь товар где-то хранился. Вы на какую сумму реализовали ткань?

— На девять тысяч с рублями.

— Если с лотка было продано столько, то магазин, должно быть, выручил вдвое больше. Допустим, общая сумма составила тридцать тысяч рублей. Это значит, что в Марнеули было оставлено около двух тысяч метров «Ариадны», то есть пятьдесят рулонов. Так где их хранили ночью?

— На складе.

— Ты хочешь сказать, что твои магазинщики круглые идиоты? — взорвался Галактион. — Только кретины будут хранить на государственном складе ворованную ткань! Не крути, Киласония. Вспомни, что у тебя трое детей.

— Четверо, уважаемый.

— Тем более.

И тут только я сообразил, что Киласония не оспаривает, что ткань ворованная.

— Держать на складе ворованный товар, согласитесь, неразумно, — сказал я ему.

Он механически кивнул. Мое спокойствие, контрастируя с горячностью Галактиона, определенно действовало на него.

— Может быть, ткань прятали у вас дома? — спросил я.

— Нет, клянусь детьми, нет!

— А-а, прятали все-таки! — обрадовался Галактион. — Где? Не хочешь говорить? Мое терпение кончилось. — Он опять взялся за телефонную трубку. — Где ваш начальник? Подошлите в райком следователя. — Галактион повесил трубку. — Что, Килосония, доигрался? В милиции тебе быстро развяжут язык. Убирайся в приемную.

Киласония замер. Он даже не утирал слез.

— Иди, иди, — брезгливо махнул рукой Галактион.

— Вдруг Киласония мелко перекрестился.

— Ты что, в церкви или райкоме партии, негодяй?!

У двоюродного брата Мшвениерадзе в сарае хранилась ткань, — выдохнул Киласония. — Теперь я могу идти домой?

— Фамилия, адрес? — быстро спросил я.

— Коберидзе, Кавалерийская, два, — сказал Киласония. — Теперь я могу идти?

Я хотел его спросить, не тбилисский ли это Коберидзе, но раздумал. Мало ли Коберидзе на свете.

— Теперь можешь, — сказал Галактион. — Пауки в банке!

Киласония в мгновение ока оказался у двери.

— Постой, Киласония, — сказал Галактион. — Как это ты до сих пор не попался? Взятки даешь?

— Даю, уважаемый. Попробуй не дай. С землей сровняют.

Галактион побелел.

— Ладно. Иди. — Минуту он сидел, нахмурив брови. — Поехали к Коберидзе.

Мы поспорили. Я пытался убедить Галактиона, что ему не следует ехать.

— Да не подобает секретарю райкома ездить к жуликам, пойми ты в конце концов? Подумай о своем авторитете!

— У тебя ложное представление о функциях секретаря райкома. Тем более о его авторитете. Хватит, Серго, тратить время на пустые разговоры. У меня дел по горло.

— Прекрасно! Занимайся своими делами.

— Ты что здесь распоряжаешься? Не знает ни города, ни дороги, ни людей, ничего не знает, а распоряжается!

Дверь распахнулась. На пороге стоял гренадерского роста майор милиции.

— Вызывали? — спросил он Галактиона.

— Следователя. Не доверяешь подчиненным?

— На вызов секретаря предпочитаю ездить сам.

— Твои подчиненные берут взятки. Знаешь об этом?

— Знал бы, принял бы меры.

— Вот и прими. Шавгулидзе для того тебя и назначил сюда. Познакомься. Это Серго Бакурадзе. Корреспондент из Тбилиси.

Майор протянул огромную руку:

— Заал Берулава.

— Все. Пора ехать, — сказал Галактион.

— Есть, — вытянулся Заал.

Он даже не спросил, куда и зачем. Странно, что не взял под козырек, подумал я.

Кавказская овчарка гремела цепью и задыхалась от злости.

Мы стояли у невысокого забора, ожидая, что кто-нибудь выйдет из двухэтажного кирпичного дома. Справа от дома под сенью старого ореха, к которому была привязана собака, вытянулся сложенный из речного булыжника сарай с плотно пригнанными воротами и черепичной крышей. В таком сарае можно было хранить что угодно, не опасаясь сырости. Но на что мы надеялись? Верней, на что надеялись Галактион и я? Ведь прошло столько времени. Даже о следах не могло быть речи.

Заал не выразил никаких чувств, когда узнал, зачем мы едем к этому двухэтажному особняку на пригорке у окраины города, и сейчас, стоя рядом с нами на солнцепеке, равнодушно ждал, надвинув на глаза козырек фуражки, чтобы не слепило глаза. Типичный служака — ему сказали, он выполнил, раздраженно подумал я.

Дверь дома наконец приоткрылась. На крыльцо вышел лысый мужчина в рубахе и кальсонах. Это был тбилисский Коберидзе, бывший начальник швейного цеха.

Заал помахал ему рукой.

— Спускайся, спускайся.

Я с удивлением взглянул на Заала, не поняв, как он мог увидеть Коберидзе. Козырек прикрывал половину лица майора.

Коберидзе осторожно, бочком, словно не доверяя лестнице, поставил желтую, как старая слоновая кость, стопу на гранитную ступень, потом другую и так спускался к нам, пока Заал не сказал:

— Поторопись немного и уйми собаку.

— Замолкни, Отелло! — прикрикнул Коберидзе на овчарку.

Заал невозмутимо велел:

— Открой калитку.

Овчарка рычала, и Коберидзе, еще раз прикрикнув на нее, отворил калитку.

— Давно не виделись, — сказал я. — Как поживаете?

Коберидзе не ответил.

— Дома есть еще кто или ты один? — спросил Заал.

— Один. Какое дело привело вас в такую жару?

— Отвяжи собаку и убери ее подальше от сарая. Пока я здесь, охрана сарая обеспечена.

Коберидзе медлил.

— Ты слышал, что я сказал?

Коберидзе подошел к собаке и, отвязывая ее, предупредил:

— Я могу не удержать ее.

Заал сдвинул фуражку на затылок и усмехнулся:

— Старый шутник!

Коберидзе не думал шутить. Он спустил овчарку.

Все произошло так быстро, что я не успел даже подумать, мне защититься от надвигающейся на меня мохнатой громады. Возможно, овчарка летела на Галактиона, а возможно, на Заала, но мне казалось, что ее разинутая красная пасть нацелена на меня.

Заал уложил собаку одним выстрелом. Потом он подошел к Коберидзе, замахнулся, но не ударил, сунул пистолет в кобуру и крикнул:

— Убери собаку!

Коберидзе взял собаку за лапы и потащил за сарай, оставив ни траве темно-красный след.

На выстрел сбежались соседи.

— Нехорошо получилось, — сказал Галактион.

Заал сердито взглянул на него.

— Какая надобность была ехать в этот проклятый дом? И так все известно.

— Что известно? — спросил Галактион.

— Все. — Заал пошел к дому. — Мне надо позвонить прокурору.

Следственно-оперативная группа обнаружила в сарае четырнадцать рулонов «Ариадны» и, закончив с сараем, перешла вместе с прокурором и понятыми в дом. Я терялся в догадках, те ли это рулоны, которые грузили в машину на швейной фабрике при мне, но не решался задавать вопросы Заалу.

Он сидел на пне в тени ореха и смотрел на одиноко парящего в голубом небе коршуна.

— У тебя нет впечатления, что мы разрушили планы Заала? — спросил я Галактиона.

— Есть, Серго, есть, — ответил Галактион и горячо добавил: — Не признаю я никаких планов, если невиновный человек томится в тюрьме! К черту такие планы!

Заал встал и медленно подошел к нам.

— Не думал, что все так обернется. Как этот негодяй ухитрился завезти ткань? — сказал он. — Придется арестовать не только Коберидзе, но и Мшвениерадзе с пособниками.

— Придется?! — вскипел Галактион.

— Придется, — ответил Заал. — Я не имел права арестовывать их. Проводится крупная операция. В масштабах республики, а может быть, в масштабах Союза. Вынужден буду докладывать министру.

— Операция в масштабах республики! Что значит судьба одного человека в масштабах республики, тем более Союза?! Знаешь ли ты, Заал, что честный парень, хороший специалист, пока вы проводите свою крупную операцию, сидит в тюрьме из-за таких, как этот Коберидзе?

— Нет, — сказал Заал.

— Ты не слышал о Карло Торадзе, инженере с Тбилисской швейной фабрики?

— Нет же. Я ограничен районом.

— Серго тебе все расскажет. А ты помоги ему во всем, что касается Карло Торадзе. Шавгулидзе я тоже позвоню.

Я был ошеломлен. Я даже мысли допустить не мог, что веду параллельное с милицией расследование.

На следующий день после ареста Коберидзе, Мшвениерадзе и его подручных я располагал подтверждениями невиновности Карло. Я собрался покинуть Марнеули и на прощанье зашел в райком.

В кабинете Галактиона у окна, закрывая чуть ли не весь проем, стоял удрученный Заал.

— Видишь ли, Серго, какая история, — сказал Галактион. — Заал получил выговор от министра. Завтра в Марнеули приезжает представитель МВД то ли республики, то ли Союза.

— Ты не звонил Шавгулидге? — спросил я.

— Звонил. Боюсь, что тебе не разрешат использовать материалы следствия.

— Может быть, мне дождаться представителя МВД?

— Дождись, конечно.

— Это ничего не даст, — сказал Заал.

— Какой же выход?

— А вот какой. Напечатай в газете статью о Карло Торадзе. — сказал Галактион. — Я бы так поступил.

— Я же поставлю под удар Заала.

— Придется выбирать, что важнее. Заал, ты как считаешь? Это был запрещенный прием. Заал и без того нарушил служебную дисциплину. Не говоря о преждевременных арестах, он предоставил мне материалы следствия, хотя и не имел на это права. Более того, он ответил на многие мои вопросы. Обнаруженные в сарае Коберидзе рулоны «Ариадны» были завезены накануне. Налаженную систему Санадзе его компаньоны подрыли изнутри. Благодаря безнаказанности они стали заниматься хищением. Я считал, что Заал помог мне, не желая портить отношений с первым секретарем райкома партии. Но, как бы ни было, его поступок стал проступком, за который он, несомненно, поплатился бы. Поэтому я сказал Галактиону:

— Не надо ставить Заала в неловкое положение.

Какова же была моя радость, когда Заал сказал:

— Дело сделано. Чего останавливаться на полдороге?!

Галактион собирался в колхозы. Я спросил, можно ли поехать ним, чтобы собрать материал о колхозниках.

— Конечно, — ответил он.

Я решил остаться на день-другой.

— Когда ты приедешь? — сразу спросила Нина, когда поздно вечером я позвонил ей из гостиницы.

— Через два дня.

— Еще целых два дня! Можно я приеду к тебе?

— Об этом не может быть и речи. Объясни, что произошло?

— Мне тоскливо и одиноко.

— Как же, как же!

— Не передразнивай меня. Я давно так не говорю.

— Ладно, вернусь завтра вечером.

— Завтра так завтра.

Нина повесила трубку прежде, чем я пожелал ей спокойной ночи.

— Закончили? — спросила телефонистка.

— Закончили, — сказал я, не сомневаясь, что она подслушивала.

У меня остался неприятный осадок от разговора. Чем больше я думал о нем, тем тревожнее становилось на душе. Что-то произошло, явно что-то случилось, сказал я себе и снова заказал Тбилиси. Через десять минут телефонистка сказала:

— Номер не отвечает.

Я позвонил Галактиону. Он ответил сразу, и я обрадованно сказал:

— Ты не спал?

— Почему не спал? Спал.

— Извини.

— Ничего, ничего. Что-нибудь случилось?

— Здесь нет. Но в Тбилиси… Словом, мне надо ехать.

— Темень на улице. Хоть глаз выколи. Дождись рассвета.

— Не могу. Надо ехать сейчас.

— Ладно, подошлю машину.

— Спасибо за все.

Лифт не работал. Я взбежал по лестнице и нажал на кнопку звонка. За дверью была тишина. Тревожась все больше и больше, я позвонил еще раз, а потом звонил, не отрывая пальца от кнопки.

— Кто? — раздался наконец за дверью испуганный голос Нины.

— Это я.

Нина открыла дверь и, бросившись мне на шею, зарыдала.

— Что случилось? Что произошло? Где ты была?

Она не могла говорить. Я усадил ее на диван.

Телефонный аппарат был накрыт подушкой.

— Кто тебе звонил?

— Шота…

— Что он сказал? Что он хотел? Отвечай!

— Я не могу повторить…

— Он шантажировал тебя?

Нина кивнула.

Я вскочил. Она ухватилась за мой пиджак.

— Куда ты?

Я оторвал ее от себя и бросился к двери.

Выбежав на улицу, я остановил фургон, в котором перевозят хлеб.

Я нашел квартиру Шота и позвонил. Прошло, наверно, минут пять, прежде чем женский голос спросил:

— Кто вам нужен?

— Извините за беспокойство, нужен Шота.

В ожидании я слушал собственное сердце.

За дверью раздался голос Шота:

— Кто там?

— Серго Бакурадзе.

— Другое время не нашел? Завтра приходи.

— Открой, дело срочное. Я только что вернулся из Марнеули.

Шота открыл. Он был в шелковом халате, небрежно перехваченном поясом с кистями.

— Ты никак не успокоишься, — оказал Шота, выходя на площадку и неплотно прикрывая дверь.

— Характер такой, — сказал я, потянув на себя дверь. Щелкнул замок.

— Зачем закрыл дверь?

— Чтобы жена ничего не слышала.

Он открыл рот, но не для ответа, а для того, чтобы схватить воздух, потому что правой рукой я ударил его в поддых. От удара левой голова Шота глухо стукнулась об стену, и он привалился к бетонной плите, стараясь удержаться на ногах. Я и не хотел, чтобы он терял сознание и падал. Я бил его не сильно, с холодным расчетом и все удивлялся несвойственному мне спокойствию. Он должен знать, за что я его бью, подумал я и схватил его за уши.

— Ты хоть знаешь, за что я тебя бью?

Он толкнул меня.

Я сильнее сжал его уши.

— Так знай, сволочь, за Нину!

Злоба захлестнула меня. Я начал звереть. Он больше не мог держаться на ногах и сполз на выщербленный цементный пол, пачкая его кровью.

Неожиданно отворилась дверь, и я увидел женщину в ночной рубашке. Рот ее был открыт, вены на шее вздулись. Она кричала, но я ничего не слышал. Все заглушал звон в ушах. И услыхал ее вопли только внизу, в подъезде.

— Убили! Люди, Шота убили!

Я почувствовал боль в руке. Кожа на суставах была сбита. Я обмотал ладонь платком.

Из автомата я позвонил Нине.

— Сережа?

— Кто же еще? — Я подождал немного, давая ей возможность расспросить меня, но она не задала ни одного вопроса, и я понял, что она вообще не будет спрашивать о том, что было сегодня. — Я скоро буду.

Улицу посередине разделяли деревья. Под ними я разглядел тюльпаны. Нарвав охапку, я остановил «Волгу». Машина чуть не сбила меня. Водитель был пьян.

— Садись, дорогой! — радостно сказал он.

— А вдруг нам не по пути.

— Все равно садись. Вдвоем лучше, чем одному.

Я сел в машину.

— Куда тебе надо, дорогой?

Я объяснил.

— Хороший ты человек. В моем микрорайоне живешь. — и он фальшиво запел «Страну цветов». Он перестал петь лишь у дома. Прощаясь, я протянул ему несколько тюльпанов.

— Не надо, дорогой. В жизни не дарил жене цветов. Не поймет. Будь счастлив!

Я поднял голову, чтобы взглянуть на окно Нины.

Окно было открыто, и Нина махала мне рукой. Я улыбнулся ей, хотя она не могла видеть моего лица.

ГЛАВА 19

Я видел сон — Нина стояла на скачущей белой лошади. Лошадь неслась, едва касаясь копытами белой травы. Нина что-то счастливо кричала мне. Слов я не слышал, но ощущение было такое, что я знаю, о чем она кричит. С этим ощущением я и проснулся.

Нина задумчиво стояла у окна. Она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Доброе утро.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Она подошла и обхватила меня руками.

— Уехать бы… Сережа, уедем.

Да, хорошо бы увезти ее к морю, снять комнату на берегу. Морские ванны, солнце, песок были бы на пользу Нине, ее ноге. Сверкающее под солнцем море, и мы с Ниной на пляже — несбыточная мечта, с горечью подумал я. Где взять денег на такую поездку? Продам пишущую машинку, решил я и сказал:

— Уедем.

— Насовсем?

— Насовсем? Зачем?

— Действительно, зачем? — Нина встала, подошла к шкафу и выбрала платье. — Отвернись, пожалуйста.

— Пойду заварю кофе.

Я вышел на кухню, недоумевая. Почему мы должны куда-то уехать насовсем? Что за странное желание? Я думал об этом, пока заваривал кофе. Шота! Как это сразу не пришло мне в голову?!

Когда я внес в комнату кофе, Нина говорила по телефону о дрессированных собаках.

— С лошадьми покончено, — сказала она и, попрощавшись, повесила трубку.

— Скажи, чего ты боишься? — спросил я.

— Ты ничего не понимаешь?! Я пять раз падала с лошади! Я больше не могу быть уверенной в себе. Не могу, хотя все время пытаюсь побороть себя. Раз так, Бармалей почувствует мою неуверенность, и я снова упаду.

Я вовсе не имел в виду Бармалея, но сказал:

— Ты внушила себе это.

— А ты, судя по всему, хочешь моей смерти!

Я изумленно смотрел на ее возбужденное лицо. Мне никогда не доводилось видеть Нину такой.

— Как я могу желать твоей смерти? Опомнись.

— Прости. Конечно, ты не желаешь моей смерти. Но ты с таким упорством стал говорить о Бармалее! Я не знаю, что и думать. Может быть, ты хочешь, чтобы я была калекой?

— Зачем?

— У тебя появится возможность показать, какой ты добрый и благородный. Может быть, тебе доставляет патологическое удовольствие ухаживать за больной. А может быть, ты просто извращенец? Есть же такие мужчины, которые могут только с калеками.

— Все? А теперь скажи, почему ты боишься Шота. Чем тебя можно шантажировать?

— Я не хочу отвечать на твои вопросы! — воскликнула Нина.

— Почему?

— Потому что тебе неприятна одна мысль, что у меня кто-то был до тебя.

— Неприятна. Но я должен все знать. Рассказывай.

— Этот человек сидит. Он приятель Шота. Но он не такой, как Шота. Он среди них белая ворона. Он год ухаживал за мной по-рыцарски. Он любил меня…

— А ты?

— Я была привязана к нему. Все из-за одиночества, Сережа! Если бы я знала, что встречу тебя!.. Я должна тебе сказать, что ту квартиру он помог мне получить…

Я слушал ее, сжав зубы.

Зазвонил телефон. Нина взяла трубку.

Разговор шел о продаже Бармалея. Во мне медленно закипала злость. Когда Нина положила трубку, я сказал:

— Как можно продавать живое существо?!

— Мне же надо работать! На что я куплю собак?

— При чем тут собаки?! Речь о Бармалее. — Все, что я пытался таить в себе, вырвалось наружу. — Впрочем, если ты могла спать с одним из этих типов, то от тебя можно ожидать чего угодно!

Слишком неожиданно это выплеснулось. Нина сжалась, как от удара, но я не пожалел ее. Жалость пришла позже, на улице.

Однако я не вернулся.

Утром, наспех проглотив чашку кофе, я садился за машинку работал до ночи. Так продолжалось несколько дней. Статья случалась очень большой. Но не это меня смущало, а то, что на многие вопросы я не мог дать ответов. В четверг статья была готова, и к вечеру я поехал в редакцию, чтобы показать ее Левану.

Выходя из лифта, я столкнулся с Наной.

— Ты что, совсем спятил? — сказала она.

— Прости, я не заметил тебя.

Нана фыркнула.

— Да не об этом речь! Приходишь в редакцию когда вздумается! Так ты не попадешь в штат, дорогой. Не оправдывайся. Мне некогда! — Она влетела в лифт и захлопнула дверь.

Левану было не до меня. Он готовил срочный материал для очередного номера.

Мы с Гарри и Мерабом, чтобы не мешать Левану, вышли и коридор.

— Слава богу, сегодня мы избавлены от чтения новой гениальной главы, — вздохнул Мераб. — У меня уже терпения не хватает! Скорее бы в Москву!

— Человек старается, пишет, перестал пить, а ты все недоволен. Нехорошо, юноша, — сказал Гарри.

— Нехорошо будет, когда он поймет, что его писанина графоманство, — сказал Мераб. — Завтра же возьму больничный, как Амиран.

— Вас к телефону, — позвал меня Леван. — Герой вашего очерка — Вахтанг Эбралидзе с швейной фабрики.

Вахтанг говорил торопливо и путано. Я раздраженно перебил его.

— Ты можешь по-человечески объяснить, чего хочешь?

Он обиженно ответил:

— Мне ничего не надо. Я думал, вас это заинтересует.

— Что «это»?

— Приезжайте на фабрику, сами увидите.

Я подумал, что мне расставляют ловушку, и сказал:

— У тебя совесть есть?

— Не было бы совести, не звонил бы вам.

Я услышал короткие гудки.

— В чем дело? — спросил Леван.

— Да, вот зовут на швейную фабрику, — ответил я, подумав: «Если со мной что случится, хоть одна живая душа будет знать, где меня искать».

— Езжайте, — сказал Леван.

Я нерешительно спросил:

— Можно поехать с Гарри?

— С Мерабом тоже. Они мне сегодня не нужны.

Рабочий день на фабрике закончился. Но около проходной стояла зеленая «Волга» Шота. Я приготовил фотоаппарат.

Мы вошли в административный корпус. Кабинет директора был заперт.

Приоткрыв дверь кабинета главного инженера, я замер. За столом сидели Вашакидзе, Ахвледиани, Санадзе и Шота. Все молча уставились на меня. Шота побагровел и грозно встал. Неужели он не заметил Гарри и Мераба? Санадзе жестом удержал Шота.

— Идет заседание правления фирмы? — усмехнулся я.

Вашакидзе разгладил рыжие усы.

— Фирма! Какая это фирма! — сказал он.

— Не тот размах?

Фотоаппарат был наготове. Я нажал на «спуск». Ни один из четверых не успел отвернуться.

— На память о нашей встрече.

Шота опять вскочил. Я не пошевелился. За спиной я чувствовал дыхание Гарри и Мераба.

— На место! — рявкнул Санадзе.

— Ты можешь наконец объяснить, что все это значит? — сказал Мераб.

Мы шли к проходной — слева от меня он, справа Гарри, и оттого, что они были рядом, я чувствовал себя богатырем. Куда-то исчезло ощущение опасности, постоянное присутствие которой я испытывал всюду — на улице, дома, даже в редакции, и я подумал, что сделал глупость, с самого начала не обратившись к Гарри и Мерабу за помощью. Конечно, человек и один может многое, но не так много, когда он не одинок. Мне хотелось рассказать им все, ничего не утаивая, а вместо этого сказал:

— Искал истину и нашел ее.

— Я где-то читал, юноша, — сказал Гарри, — что истина у каждого своя.

— Двух истин не бывает, — сказал я. — Если двое верят в противоположные истины, кто-то из них ошибается. Истина всегда одна.

— Каждый, защищая свою истину, готов драться, — сказал Гарри. — Ты дрался, юноша?

— Дрался, Гарри.

— Ты уверен, что стал обладателем истинной истины? — спросил Мераб.

— Да, и я вам расскажу как. А после этого решите, будете вы со мной или нет.

— Насколько я понимаю, юноша, мы уже с тобой, — сказал Гарри.

— Ты за меня не решай, — возразил Мераб. — Это ты без оглядки доверяешь Серго. А я сначала хочу узнать, в какую авантюру он вляпался в поисках истины.

Мы вернулись в редакцию. Леван все еще был там.

— Ну что? — спросил он.

Я положил на его стол свою статью.

Я сидел как на иголках. Я всегда тревожился, когда читали мою рукопись, а тут тревожился вдвойне. Мое волнение возрастало с каждой прочитанной Леваном страницей, которую он передавал Гарри, а тот Мерабу. Правильно ли я поступил, дав статью Левану, а не Нане?

Наконец последняя страница вернулась к Левану. Он неторопливо снял очки и стал протирать стекла. Краем глаза я заметил, что Гарри и Мераб переглянулись. Против ожидания Леван не обратился к ним с вопросом: «Что скажете?»

— Мне нравится, — сказал Гарри.

— Мне тоже, — сказал Мераб.

— Не ожидал. Я, оказывается, совсем вас не знаю. — Леван надел очки и с любопытством смотрел на меня.

Ничего не понимая, я молчал.

— Только зря Серго все затеял, — сказал Мераб. — МВД не даст согласия на публикацию статьи.

— Ну, это не наша забота, — сказал Леван и встал. — Отдам статью главному. Он, кажется, еще у себя.

Я расстроился. Получалось, что Леван отказывался от статьи. Он должен был заявить статью на планерке, чтобы она попала в редакционный план, отредактировать, завизировать и лишь после этого показать руководству.

— Вам не понравилось? — сказал я.

— У меня двойственное ощущение, — сказал он и вышел.

— Все понятно, — сказал Мераб. — С одной стороны нравится, с другой — не нравится. Молодой человек, прежде чем браться за такие темы, надо советоваться со старшими товарищами.

Я удрученно молчал. Конечно, Мераб был прав.

— Не унывай, юноша, — Гарри положил руку на мое плечо.

— Объясните ради бога, что он имел в виду, сказав, что совсем меня не знает. Прочитав статью, что он мог обо мне узнать? Я что, о себе писал?

— Видишь ли, юноша, за каждым сочинением стоит автор, и опытному читателю, а тем более редактору, не составляет труда узнать, каков он, этот автор, чем он дышит, что думает, что любит, что не любит.

— Ну и что?

— Ребенок ты, Серго! — сказал Гарри. — Левану могла не понравиться твоя нравственная позиция. Он у нас человек противоречивый. Зря ты не показал статью Нане. Ее пробивная сила крайне необходима тебе сейчас.

— За такую статью должен бороться отдел. Леван бороться не станет, — сказал Мераб. — Мы тебя предупреждали по дороге в редакцию. Слушаться надо старших!

— Что же теперь делать?

— Не отчаиваться, — сказал Гарри. — Мне кажется, статья понравится главному.

— Знаешь, Серго, нам лучше расстаться, — сказала Нина.

Мы сидели друг против друга за маленьким журнальным столом, а казалось, что между нами огромное пространство, и оно все ширится и разводит нас в разные концы света.

— Пожалуй, — сказал я.

Мы говорили второй час, и как будто говорить уже больше было не о чем. Однако я не мог решиться уйти.

Мы долго молчали.

— Но ты же любишь меня! — внезапно закричала Нина. За все время, пока мы говорили и молчали, она не разу не всплакнула, а тут, закрыв лицо руками, зарыдала. Во мне что-то дрогнуло. Пространство между нами стало стремительно сокращаться. Нина старалась подавить рыдание. Я не выдержал и протянул руку.

— Прости, — сказала она и ушла в ванную.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку. Мне никто не ответил.

Через минуту телефон снова зазвонил.

— Привет, — услышал я в трубке голос Гурама. — Что вы собираетесь делать?

— Ничего, Ты звонил минуту назад?

— Нет. Слушай, Серго, мальчик… помнишь, которого я оперировал в тот день, когда мы познакомились с Дато… он умер.

— Гурам, я еду к тебе!

— Не надо, лучше я приеду к вам.

Гурам приехал не один. Он привез с собой Эдвина. Это смутило Нину, а у меня вызвало раздражение, но я ничего не сказал. Гурам деланно улыбался, но в глазах была такая тоска, что я промолчал.

— Увязался за мной, — шепнул Гурам по-грузински и громко произнес по-русски: — Нина, Эдвин приглашает нас в ресторан. Поедем?

— Да, — неожиданно согласилась Нина. — Поедем к Дато.

— Давным-давно крестьянина, приговоренного к смерти, призвал князь и спросил, был ли он когда-нибудь в таком же плачевном положении, как теперь. «Да, мой господин, когда ко мне пожаловали гости, а мне нечем было их угостить», — ответил крестьянин. — Дато сконфуженно развел руками. — Извините меня.

— Не уезжать же нам назад. Придумай что-нибудь, — сказал Гурам.

— Придумать-то придумаю, только не обессудьте, если что не так будет.

— Оставь китайские церемонии. Делом займись, — сказал Гурам.

— Хорошо, — засмеялся Дато. — Что вы скажете о жарком из бараньего сердца?

— Давай, — охотно согласился Гурам.

Нина содрогнулась, а Эдвин осторожно спросил:

— Это вкусно?

Я не страдал предрассудками и мог съесть даже лягушку, если она хорошо приготовлена, но, обеспокоенный реакцией Нины, сказал:

— Лучше жаркое из мяса.

— Не позорь перед людьми, — сказал Дато по-грузински. — На кухне ни куска мяса.

— Дети мои, — сказал Гурам, — жаркое из бараньего сердца — деликатес, если его приготовить со знанием дела. Дато, прикажи повару, чтобы он жарил сердце на медленном огне. Жир не сгорит, да и дров уйдет меньше. Пусть как следует приправит солью и перцем, зелень добавит в самом конце. А картошку пусть поджарит отдельно в кипящем масле ломтями.

— Слушаюсь. — Дато ушел на кухню.

У каждого из нас творилось в душе невообразимое, каждый думал о своем, но делал вид, что ему весело.

— Как тебе нравится наш грузинский Лукулл? — спросил я Нину.

— Я поражена. Гурам, откуда такие познания?

— Я любознательный чревоугодник. Всегда спрашиваю, как готовится блюдо, которое мне подают.

В ожидании Дато мы курили и вели разговор о грузинской кухне. В тесном кабинете Дато стало душно. Нина распахнула окно.

В небе важно плыли огромные пузатые облака. Узкий серп зарождающегося месяца казался рядом о ними долькой лимона.

Нина поспешно достала из сумки кошелек и встряхнула его. В кошельке звякнула мелочь.

— Чтобы денег было много? — спросил Гурам.

— Да, — ответила она.

— А вы не хотите иметь много денег? — обратился ко мне Эдвин.

— Хочу, — ответил я.

— Скоро получите… — сказал он.

Нина удивленно взглянула на Эдвина, потом на меня.

В это время вернулся Дато и повел нас через подсобное помещение во внутренний двор.

Нину держал под руку Гурам. Я отстал от них, чтобы поговорить с Эдвином.

— Какого черта вы сказали о каких-то мифических деньгах?

— Почему мифических? Вполне реальных.

— Значит, вы считаете, что я возьму взятку? Спасибо за откровенность.

Он хотел что-то сказать, но я не стал с ним больше разговаривать.

Во дворе пылал костер и белел скатертью стол.

— Не собираешься ли ты сердце на таком костре жарить? — спросил Гурам.

— Нет, начальник, — ответил Дато.

— Зачем тогда костер?

— Пусть горит. Для удовольствия.

Лишь спустя час, когда над нами нависли звезды, мы поняли, что костер предназначен для курицы, которую где-то раздобыл Ванечка.

— А говорил, для удовольствия, — фыркнул Гурам. — Нет, дорогой Дато, ты не романтик. Тебе только бы жарить, печь.

— Это тоже удовольствие, честное слово, — засмеялся Дато, насаживая курицу на вертел.

Курицу никто не стал есть, потому что жаркое из бараньего сердца оказалось очень вкусным и сытным.

— Не получается у нас застолья. Все грустные, — шепнул мне Дато.

Он был прав. Настроение у Гурама не улучшилось. Он шутил, но то и дело мысленно уходил от нас. Эдвин мрачно поглядывал на Нину и как будто порывался сказать ей что-то. Нина сникла.

Дато запел. Гурам не поддержал его, и Дато оборвал песню. Он надумал расшевелить нас вином. Оно текло лунным светом. Но и это не помогло. Вино все больше разобщало нас. И тогда Дато сказал:

— Встретим рассвет на Джвари.

Предложение понравилось Гураму.

— Романтик не умер в тебе, Дато, а?

Мы приехали на Джвари как раз в тот момент, когда первые лучи солнца залили бледно-розовой краской серый горизонт. Небо и земля затаили дыхание.

Сияя и пылая, выкатилось огромное красное солнце, и в то же мгновение все кругом запело и зашумело.

Гурам поднял руку.

Все во вселенной полно твоей славы, о Лилео!

Слава небесным воителям, слава, о Лилео!

Защити нас, могучая сила! О Лилео!

Да поможет нам утра светило, о Лилео!..

Светел твой несравненно построенный дом.

Да почиет господнее благословение

На всех, сидящих… простите, стоящих кругом!

Этот древний грузинский гимн солнцу вызвал восторг у Эдвина, и он принялся записывать его под диктовку Гурама в блокнот.

Нина утомленно положила голову на мое плечо.

— Сейчас поедем, — сказал я и окликнул Дато, задумчиво смотревшего на горизонт. Он все еще не знал о моей поездке в Марнеули.

— Слушаю тебя, — сказал Дато.

— Я был в Марнеули. Документы подтверждают невиновность Карло.

Я думал, Дато забросает меня вопросами. Он же лишь коснулся губами моего плеча. Так в древней Грузии мужчины выражали свои чувства.

— Марнеули хороший город?

Я обернулся на голос Эдвина. Он вопросительно смотрел на меня.

ГЛАВА 20

Я сидел в приемной главного редактора второй час. Одну из полос газеты пришлось срочно переделывать, и ответственный секретарь согласовывал ее с главным.

Я вспомнил, как, стоя у окна и глядя на суетливую улицу, Нина сказала: «Ты не ценишь своего времени». Она сказала еще многое, но эти слова растревожили меня. Да, я бездумно тратил время на дела, которые не имели отношения к моей главной цели. Я задумался, чего же я добиваюсь.

Моя статья повергла Нину в ужас. Она стала бояться и на ночь запирала дверь на все замки, хотя раньше пользовалась лишь одним. Она была против публикации статьи.

— Неужели ты не представляешь реакции этой банды? Ты же подвергаешь себя невероятной опасности.

…Ответственный секретарь покинул наконец кабинет с подписанными полосами, и я вошел к главному.

На столе лежала моя рукопись. Сейчас все решится, подумал я, садясь на край стула.

— Прочитал вашу статью. Мне нравится, — сказал главный.

Я перевел дыхание.

— Хороший слог. Очень хорошие диалоги. У вас явные литературные способности.

Мне захотелось понравиться главному, и я признался, что написал пьесу и, возможно, ее поставят в театре.

— Значит, вы тоже писатель, — огорчился он. — Редакция переполнена прозаиками, поэтами и драматургами. Я сыт этим по горло. Все страдают манией величия и на газету смотрят как на временное пристанище. А мне нужны люди без комплексов, люди, которые умели бы находить факты и излагать их более или менее сносным языком. Газета живет один день, и этим все сказано. Ваш заведующий тоже писатель. Он что, подбирает в отдел сотрудников по своему образу и подобию?

Я молчал, проклиная свое бахвальство.

Зазвонил телефон. Несколько минут главный с кем-то обсуждал новую постановку оперы «Даиси». Потом обратился ко мне:

— Вы готовили статью, конечно, по собственной инициативе.

— Да, — сказал я.

— Естественно. От Левана такого острого материала не дождешься. Но он был в курсе?

Я догадался, к чему он клонит, и ответил:

— Видите ли, когда я начал собирать материал для статьи, у нас с Леваном Георгиевичем произошла, как бы вам сказать…

— А вы говорите как есть.

— Словом, мы поссорились, и я, зная, что серьезная статья готовится к санкции руководства, написал докладную на ваше имя.

— Почему я не видел ее?

— Не знаю. Я отдал докладную вашей секретарше.

Он открыл телефонную книжку и набрал номер.

— Элисо может подойти к телефону? — сказал он в трубку. — Элисо, здравствуй. Как ты? Ну хорошо. Элисо, тебе наш внештатник Бакурадзе передавал докладную на мое имя? Почему же ты не показала ее мне?

Он слушал объяснения Элисо. Я опасливо смотрел на него, хотя в душе ликовал.

— Какое имеет значение, что он внештатник? Ну хорошо, Элисо. Будь здорова. — Он бросил на аппарат трубку и вышел из кабинета.

Я слышал, как он возится с замком стола в приемной. Затем он с грохотом задвинул ящик и возвратился, на ходу читая мою докладную.

— Действительно, нет порядка в редакции, — сказал он сквозь зубы и швырнул докладную на стол. Закурив, он спросил: — Надеюсь, все факты в статье подтверждены документами? Эти Санадзе и Вашакидзе ни перед чем не остановятся.

Я вытащил из папки документы и положил на стол, а поверх — фотографии.

Главный с интересом стал разглядывать снимки.

— Что это за четверка?

— Санадзе, Вашакидзе, Ахвледиани и Шота Меладзе.

— Откуда у вас фотографии?

— Сам сделал.

— И они разрешили?!

— Нет, они не разрешали.

— Расскажите, как напали на след преступления.

Я рассказал.

— Вам не пришло в голову, что следует обо всем заявить в милицию?

— Я был в милиции. У подполковника Иванидзе.

— Не помните когда?

Я назвал число, и он что-то пометил на перекидном календаре. Я хотел было сказать о своих подозрениях в отношении подполковника Иванидзе, но сдержался. Мои подозрения в общем-то основывались на эмоциях, а главному нужны были факты.

— Вы сделали письменное заявление или устное? — спросил он.

— Устное. Иванидзе не проявил интереса к моему сообщению.

— Он не сказал, что у вас нет полномочий? Что расследование ведут следователи, а не журналисты?

Я обескураженно смотрел на главного. Если такова его позиция, статье не видать света, подумал я.

— Профессии журналиста и следователя смыкаются. И журналист и следователь докапываются до сути путем расследования.

— Вы неправильно меня поняли. Иванидзе говорил вам об этом?

— Нет.

— Значит, он ни о чем не предупреждал вас?

— Нет.

— Еще один вопрос. Когда вы узнали, что милиция ведет расследование?

Теперь я понял, что скрывается за вопросами главного. Он, конечно, не решится опубликовать статью без согласования с Министерством внутренних дел. Очевидно, ему сказали, что, несмотря на предупреждения подполковника Иванидзе, я продолжал расследование, мешая операции, разработанной министерством.

— На последнем этапе. В Марнеули, — ответил я.

Вероятнее всего, главный связался с министром и разговор получился неприятный. Шавгулидзе мог сказать, что в редакции нет порядка, раз какой-то внештатник Бакурадзе занимался расследованием без ведома главного. Иначе главный не интересовался бы моей докладной.

— Хорошо, идите, — сказал он.

Я встал.

— Георгий Галактионович, а статья?

— МВД категорически против.

— До свидания. — Я направился к двери.

— Вы, наверно, сидите без денег, — сказал он мне вслед. — Я оплачу ваш труд. Частично, разумеется.

— Спасибо, но дело не в этом. Я не смог помочь Карло Торадзе.

Профессор Ломидзе принял нас по просьбе Гурама у себя дома. Он долго рассматривал рентгеновские снимки, потом ощупал ногу Нины и сказал:

— Ежедневный тренаж и массаж. Плюс цхалтубские ванны.

Нина была разочарована. Она предпочла бы морские ванны.

Я твердо решил следовать назначению профессора и увезти Нину в Цхалтубо в августе. Для этого я должен был заработать деньги, то есть исправно ходить в редакцию и пользоваться малейшей возможностью напечататься.

Решив перекусить, мы дошли до кафе на углу проспекта, где черноволосые юноши, присев на перилах, ограждающих тротуар от улицы, оценивающе провожали взглядом женщин.

Не успели мы войти в кафе, как столкнулись с Мерабом. Я представил его Нине, и он, поцеловав ей руку, сказал:

— В кабинете директора собралась маленькая компания. Прошу.

— Мы забежали перекусить, — сказал я.

— Очень вас прошу, — сказал он.

В конце концов Нина согласилась, но предупредила, что через час мы уйдем, и Мераб обещал не задерживать нас.

Он распахнул дверь.

Гарри и щуплый человек лет сорока сидели за письменным столом, уставленным едой и бутылками шампанского.

— Вот это сюрприз! — воскликнул Гарри.

Он попытался усадить Нину рядом с собой, но Мераб опередил его. Нина развеселилась.

Мы посмеялись, а потом я спросил:

— По какому поводу сбор?

— Без всякого повода, — ответил Мераб. — Я позвонил Котэ и спросил, может ли он принять меня с другом. Он сказал, что будет счастлив, если ему окажут такую честь. Я правду говорю, Котэ?

— Истинную правду, — подтвердил Котэ.

— И вот мы здесь, отводим душу, ругаем врагов и утешаем друг друга.

Мераб наполнил бокалы и стал пересказывать легенду о любви. Это было предисловие к тосту.

Гарри не выдержал.

— Юноша, ничто так не утомляет слушателей, как ненужные подробности.

— Вот так и живем, — пожаловался Мераб Нине. — То им правится мое красноречие, то не нравится.

— Человек переменчив, и его вкусы — тоже, — сказала Нина.

— Да, все мы переменчивы, — вздохнул Мераб. — Единственный, кто не меняется, это наш начальник.

— Повод все-таки есть. Из-за чего поругались? — спросил я.

— Юноша, это неинтересно Нине, — сказал Гарри.

— Почему вы так считаете? — возразила Нина. — Я с интересом послушаю.

Гарри удивленно посмотрел на нее. Я был удивлен не меньше.

— Валяй, Гарри, — махнул рукой Мераб. — Высказывайся. Только без слез и эмоций.

— Хорошо, — согласился Гарри. — Начали с Шавгулидзе.

— Начали мы не с Шавгулидзе, — сказал Мераб. — Со статьи нашего дорогого Серго.

Я наступил ему на ногу. Одно упоминание о статье портило Нине настроение. Мераб замолк, но поздно.

— Продолжайте, — велела ему Нина. — Левану не нравится статья. Это я давно поняла. Но почему не нравится?

— Сейчас поймете, — пообещал Мераб. — Леван спросил нас: «Во имя чего Серго написал статью? Что им двигало?» Гарри ответил: «Желание помочь Карло Торадзе». Знаете, что Леван сказал на это? Что, протягивая одну руку Карло, другой Серго бьет десятерых. Одного вытаскивает из тюрьмы, а десятерых заталкивает туда. Естественно, мы возмутились. Я спросил: «Леван Георгиевич, вы считаете, что Серго поступает неправильно?» Он ответил: «В том-то и дело, что правильно, но, творя добро, он одновременно творит зло». Тут Гарри прочитал ему небольшую лекцию.

— Никакой лекции не было, юноша. Вот буквально мои слова: «Вы сами сказали, что Серго поступает правильно, следовательно, справедливо. А раз справедливо, то какой разговор может быть о том, что одновременно с добром Серго творит зло? Справедливость — это торжество добра над злом».

— Что он ответил? — спросила Нина.

— Он ответил: «Ну да, добро должно быть с кулаками, желательно крепкими».

— А я ответил на это так: «Крепкие кулаки у зла. У добра руки мягкие и нежные, как женские», — сказал Мераб.

— Чудесно, Мераб! — Нина улыбалась.

Я с любопытством наблюдал за ней. Она превосходно держалась, хотя на душе у нее наверняка было муторно.

Поощрение Нины подействовало на Мераба, как дождь ни Куру. Его прорвало, и он затопил нас многословием, пересказывая спор с Леваном.

Котэ стало скучно.

— Пойду на кухню. Отберу шашлыки.

Я взглянул на часы.

— Нам пора. Мы опаздываем в кино.

— Не огорчай меня, юноша. Ты испортишь мне настроение, — проворчал Гарри.

— Вы идете в кино? — спросил Мераб.

Пришлось вытащить из кармана билеты. Мераб взял их и стал изучать.

Гарри поцеловал Нине руку.

— Пожалуйста, не разочаровывайте меня.

— Спокойно, Гарри, — сказал Мераб. — Их судьба в моих руках. — Он разорвал билеты. — Убытки возмещаю я.

Нина засмеялась, и я понял, что она хотела остаться.

Арчил и Мэри Дондуа, мои соседи, недавно разбогатевшие благодаря поездке за границу, садились в «Волгу», стоящую у дома. Мы не были близко знакомы, но Мэри улыбнулась мне и объявила:

— У нас такая большая радость! Завтра утром выдадут ордер на квартиру.

— Поздравляю, — сказал я.

— А вечером у нас будет компания. Обязательно приходите. — Мэри с трудом села в машину — мешала шляпа, напоминающая птичье гнездо.

Из комнаты Аполлона доносились голоса соседей и женское всхлипывание.

На балконе занималась Тата.

— Что там происходит?

— Дядю Аполлона арестовали.

— Бедняга!

Тата неприязненно взглянула на меня и прикрылась учебником.

— Вам нисколько не жалко Аполлона? — спросил я.

— Нисколько, — ответила она. — Он спекулянт.

— Да, — сказал я, растерянно потирая подбородок. — А где Ираклий?

— На товарной станции. Разгружает вагоны. А ваш друг Сандро у своей очередной любовницы. Вас еще что-нибудь интересует?

— Нет, благодарю. — Я церемонно поклонился и пошел к себе.

ГЛАВА 21

Мы собирались домой. Я складывал бумаги в папку, думая о матери. В последнее время я все чаще вспоминал мать, и решение навестить ее пришло как бы само собой.

— Задержитесь, — сказал нам Леван, и переглянулся с Мерабом и Гарри. Те недоуменно пожали плечами.

— Есть новости? — спросил Мераб. Он, конечно, имел в виду мою статью, хотя мы смирились с тем, что она не будет напечатана, и обходили эту тему молчанием.

— Есть, — ответил Леван. — Боюсь, Серго придется уносить ноги из города, если статья будет опубликована. Шота Меладзе готов заплатить за копию большие деньги.

— Шота?! Откуда он знает о статье? — спросил я.

Я ему сказал.

— Он что, приходил к вам?

— Этого еще не хватало! Он мой сосед, к сожалению.

— Леван Георгиевич, вы сказали ему о статье с какой-то целью? — спросил Гарри.

— С единственной. Чтобы досадить. Сказал, что скоро буду избавлен от его соседства.

— Но вы же знали, что материал не будет опубликован, — ;метил Мераб.

— Очень хотелось досадить этой свинье. Я ведь не могу, как Бакурадзе, избить его.

Он и об этом знал, но молчал.

— Знаете, сколько Шота готов заплатить? Пять тысяч.

— За копию? — спросил Мераб.

— Да, только за копию.

Господи, подумал я, сколько же у них денег, если они могут выложить за копию статьи пять тысяч рублей?! Пять тысяч! А я, чтобы заработать пять рублей, целый день торчал в редакции, забросив пьесу и забыв о театре.

— Надо отдать, — сказал Мераб.

— Не говорите глупостей! — возмутился Леван.

— Почему глупости? Многого Серго добился? Карло Торадзе по-прежнему в тюрьме, преступники на свободе и по-прежнему предлагают взятки. Допустим, не все вопросы решаются на нашем уровне. А чего добился главный? Ничего! Статья не будет опубликована. Пять тысяч деньги большие. Они здорово пригодились бы Серго.

— Не говорите глупостей, Мераб! — повторил Леван.

— В самом деле, юноша, прекрати, — сказал Гарри.

— У меня несколько отличное от вашего предложение, — обратился Леван к Мерабу. — Министерство внутренних дел давно ведет расследование по делу Санадзе, Вашакидзе и компании. Теперь это очевидно. У меня сложилось впечатление, что кто-то в министерстве, а может быть, в другом месте, искусственно тормозит расследование. Я навел кое-какие справки. У Вашакидзе огромные связи. Надо толкнуть камень, чтобы начался обвал. Этим камнем должен стать Шота. Мое предложение сводится к следующему. Я делаю вид, что соглашаюсь продать копию статьи. Остальное дело техники. Шота возьмут с поличным. Что скажете?

— Рискованно, — покачал головой Гарри. — Узнает главный, будет скандал.

— С работы выгонят меня, а не вас, — сказал Леван.

— Выгонят не только вас. Выгонят всех нас, — сказал Гарри. — Но я голосую за.

— Всех выгнать не могут, — возразил Леван.

— Я в этой авантюре не участвую, — Мераб пошел к выходу. — Чао! Привет!

— А вы? — спросил Леван меня, когда за Мерабом закрылась дверь.

— Участвую. Только копию Шота должны передать не вы, а я.

— Это мы еще обсудим.

Зазвонил телефон.

— Тебя, юноша, — Гарри протянул мне трубку.

Это был Эдвин.

— Я уезжаю, — сказал он. — Хочу попрощаться.

— Гурам с вами?

— Нет. Мы с ним уже попрощались.

Я удивился этому не меньше, чем звонку Эдвина. Чтобы Гурам не проводил гостя? Это было так не похоже на него.

Эдвин ждал у подъезда.

— Где Гурам? — спросил я.

— Не знаю. Я уговорил его не провожать меня. Он что-то не в духе… Хочу поблагодарить вас за гостеприимство. Спасибо — и до встречи в Москве. Приезжайте. Без дурака. Не обещаю такого приема, какой вы мне оказали, но… Приезжайте!

Я смутился. Вряд ли я повел бы себя так, окажись на его месте. Благородство Эдвина подавило меня.

— Да, совсем забыл, — спохватился я. — Помните, вы говорили, что ваш друг интересуется человеком по кличке Князь? Этот человек — Шота.

Что-то произошло с Эдвином. Он переменился в лице.

— Как вы узнали?

— Очень просто. Окликнул его, он отозвался.

— Фантастика! Как дела со статьей?

— Никак.

— Дайте мне копию. Я покажу в Москве компетентным людям. У меня достаточно связей.

Я без особой охоты поднялся за статьей и вручил ее Эдвину.

— До встречи! — он крепко пожал мне руку и сел в ожидавшую его «Волгу». Номер принадлежал Совету Министров Грузии. Прохиндей со связями этот Эдвин, мысленно усмехнулся я.

Гурам так и не позвонил. Не найдя его ни по одному телефону, я подумал, а вдруг он заехал ко мне и оставил записку, и, обнадежив себя такой маловероятной возможностью, отправился домой.

У Дондуа были гости.

Я незаметно прошел к себе, записки не обнаружил и, бесшумно ступая по балкону, стал пробираться к лестнице.

— Что это вы крадетесь? — услышал я голос своей квартирной хозяйки.

Я ошалело глядел на нее, впервые видя Лизу не в затрапезном халате, а в платье. Передо мной стояла красивая женщина.

— Вы, кажется, онемели, — сказала она.

— Онемеешь тут, — пробормотал я и стал спускаться по лестнице, но уйти не удалось. На голос Лизы вышла Мэри Дондуа и затащила меня в крохотную комнату, где за столом теснилось человек двадцать. Сандро попытался уступить мне свой стул. Он явно хотел улизнуть. Арчил Дондуа встал рядом со мной.

— Будем сидеть по очереди, — сказал он, смеясь. — В новой квартире только одна кухня размером с эту комнату. Какая квартира, друзья!

Он описывал достоинства квартиры, а я поглядывал на часы и скрипел зубами. Наконец мы выпили по бокалу вина, и я попросил Арчила выйти со мной. На балконе я признался ему, что должен найти Гурама.

— Коли это так серьезно, как вы утверждаете, отправимся имеете, — сказал он.

Я не стал возражать, и он взял ключи от машины.

Мы объездили пять ресторанов, но Гурама не нашли. Я чувствовал себя неловко. Арчила ждали гости, а он возил меня по городу в поисках незнакомого ему человека.

В шестом ресторане я увидел Лашу и Веба. Они стали усаживать меня за стол. Я еле отбился.

— Гурам не попадался вам на глаза? — спросил я.

— Может, попадался, а может, и нет, — сказал Боб. Он был пьян.

— Помолчи, Боб, — оборвал его Лаша. — Гурам ушел полчаса назад вон из той компании.

В глубине зала за двумя сдвинутыми столами сидели мужчины, и один стул рядом с очкариком был свободен.

Я подошел к ним и справился о Гураме. Очкарик настойчиво пытался сначала усадить меня за стол, а потом всунуть в мою руку бокал с вином.

— Благослови нас хотя бы, человек, — сказал он.

Я пригубил вино. Лишь после этого очкарик сказал, что Гурам, кажется, уехал на кладбище.

У ворот кладбища стояла машина Гурама.

— Он здесь. Не знаю, как вас благодарить, Арчил.

— Пустяки. Идите. Я подожду. Поедем ко мне.

— Он на могиле жены.

Мне не пришлось ничего объяснять. Арчил все понял. Прощаясь, он сказал:

— Вашему другу надо быть сейчас на людях. Приезжайте.

Кладбище напоминало о смерти и действовало на меня угнетающе. Я шел мимо мраморных и гранитных надгробий и не мог отделаться от мысли, что придет день, когда и меня не станет и мой сын, приходя на кладбище, будет мучиться точно так же, как и я, сожалеть о несбывшихся надеждах, страдать из-за своих ошибок. Я вспомнил мать. Я корил себя за черствость…

Я увидел Гурама. Он стоял на коленях, прислонившись головой к черному мрамору памятника. Мне очень хотелось утешить его, но я не подошел, сел на скамейку и стал ждать.

Я собирался к матери. Решение помириться с ней созрело окончательно.

— Задержитесь, — велел мне Леван.

Мы были в отделе одни. Гарри и Мераб давно ушли.

Что еще взбрело в лобастую голову Левана? Ни о временной работе, ни о Шота он ни разу не вспомнил. Я же остерегался обращаться к нему. В последние дни он был хмурым и особенно недоступным.

— То, что мы задумали, действительно авантюра, — сказал Леван. — Есть в этом что-то неинтеллигентное.

— Пожалуй, — согласился я.

— Возьмите бумагу и напишите заявление.

— Какое?

— С просьбой принять на временную работу. С понедельника Мераб берет отпуск.

Я написал заявление.

— Не знаю, правильно ли вы поступаете. Но вам виднее, — сказал Леван.

— В отношении Шота?

— В отношении работы.

Мне нечего было сказать.

Только выйдя из редакции, я осознал, что радуюсь. Я получил работу, пусть и временную. Это событие следовало отпраздновать. Я решил перенести визит к матери на завтра и поехать к Нине. Купив бутылку «Цинандали», я позвонил ей из автомата. Ее телефон не отвечал. У меня испортилось настроение. Я бесцельно шел по проспекту Руставели к площади Ленина. Поравнявшись с телеграфом, я остановился, чтобы выкурить сигарету и потом еще раз позвонить Нине.

— Наконец-то! — сказал я Нине, дозвонившись ей.

— Это ты звонил минут десять назад? — спросила она.

— Угадала. — Я решил ничего не говорить по телефону. — Буду через полчаса.

— Нет, Сережа.

Я опешил.

— То есть как нет?

— Сегодня я не ждала тебя. Ты же сказал, что пойдешь к, маме. Я не могу больше разговаривать. С меня краска течет.

— Какая краска?

— Краска, которой красят волосы. Господи, Сережа, ты не заметил, что я крашусь?

Я подумал, что не знаю цвета ее волос.

— Какого же цвета у тебя волосы?

— Так я тебе и сказала! — засмеялась Нина.

В маленьком кафе я купил горячих пончиков с заварным кремом. Мать их любила. На улице кто-то махнул мне рукой из переполненного такси. Машина остановилась. Из нее выскочил Лаша.

— Хорошо, что заметил тебя, — крикнул он на бегу. — Как говорится, не поминай лихом.

— Куда ты, Лаша?

— К Симе, Серго.

— Решил все-таки.

— Человек слаб, а чувства его сильны.

— Что ж, будь счастлив, Лаша.

— И ты будь счастлив, старина. Еще увидимся. Посмотришь, уговорю Симу и мы вернемся.

Он хлопнул меня по плечу и побежал к такси.

Я с грустью глядел в сторону уехавшей машины, словно она увезла частицу моей жизни. Мне стало особенно одиноко. Было такое чувство, будто все решили покинуть меня. Наверно, оттого, что два дня назад Гурам на целый месяц улетел со своим учителем профессором Кахиани в Мексику. Там проходил международный конгресс нейрохирургов.

Прогромыхал гром. Небо заслонили тучи. Я быстрым шагом направился к дому матери.

Там, где кончается улица 1 Мая и начинается улица Кашена, меня поджидал Гочо с двумя приятелями. Как я их раньше не заметил? Они же наверняка следили за мной. Замедлив шаг, я лихорадочно соображал, что делать. Расстояние между нами сокращалось. Гочо загородил дорогу.

— Отойди, я тороплюсь к матери.

— Заботливый сынок, хороший мальчик!

Гочо замахнулся. Я встретил его прямым правым в челюсть. Он не ответил, и я собрался доконать его левым хуком, но те двое схватили меня и поволокли к серой «Волге».

Я понимал, что поездка в машине закончится в лучшем случае больницей. Пяткой я ударил одного по голени, головой второго в лицо, но не успел сделать и шага. Сзади на меня навалился Гочо.

Очнулся я в машине. По ветровому стеклу хлестал дождь. Гочо гнал машину, напряженно вглядываясь в дорогу.

Я сидел, зажатый с двух сторон его приятелями. Я знал, что делать, однако любое мое движение было бы сразу пресечено ими.

— Гочо, дай сигарету, — сказал я.

— Ты живой? — засмеялся один из его приятелей.

— Пока живой, — пробасил другой.

Гочо нехотя протянул пачку. Я притворился, что не могу вытащить сигарету, и приподнялся. Меня никто не держал. Я рывком подался вперед и, ухватившись за руль, вывернул его вправо.

ГЛАВА 22

Следователь, пожилой капитан, пришел ко мне в больницу еще раз.

— Может быть, сегодня вспомните, как все произошло, — сказал он.

Минут десять он пытался выудить из меня хоть какие-нибудь сведения, но это ему не удалось. Я упорно стоял на своем — ничего не помню.

— Неразумно, — сказал следователь.

Какое-то время он сидел молча, и я спросил Нину:

— Ты звонила в редакцию?

— Еще вчера.

— Так вы не будете ничего говорить? — спросил следователь.

— Я ничего не помню. Кроме перелома руки, у меня сотрясение мозга. Врач может подтвердить.

— Знаю, знаю. Те трое, с которыми вы были в машине, тоже в больнице. В другой. Тоже переломы, сотрясение. Тоже ничего не помнят. — Следователь встал. — Вас, случаем, не напугали?

— Я не из пугливых.

— Тогда тем более не понимаю вас. Молчание не всегда золото. До свидания.

Нина укоризненно смотрела на меня.

— Вышел из игры, умыл руки. Как еще говорят в таких случаях? Все! Хватит! Ты же сама настаивала, чтобы я не занимался расследованием.

— Настаивала. Но нельзя же из одной крайности бросаться в другую.

— Нельзя, согласен. Очевидно, я надорвался… Я хотел перевернуть мир. Это оказалось мне не под силу.

— Зачем переворачивать мир, Сережа? Мир прекрасен.

— Что же в нем прекрасного, если за справедливость дерешься насмерть, а правда все равно не торжествует?

— Ты озлоблен, Сережа, и в тебе говорит досада.

— Ничего подобного! Я и сейчас считаю, что оставаться в стороне — значит быть пособником зла. Всегда и везде я во все вмешивался, не задумываясь. Не мог иначе, потому что меня таким воспитала мать, школа, университет. Все на свете было моим делом. Но теперь, уволь, хватит на мою голову приключений. С какой стати я должен один воевать против целого мира преступников?

— Ты сейчас похож на уставшего от борьбы героя из романа.

— Я не герой, обыкновенный человек.

— Вот именно, Сережа. До сих пор ты вел себя как герой.

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Я ни к чему не клоню. Я боюсь, Сережа, что ты…

— Говори.

— Что ты снова возьмешься за старое. Сейчас у тебя настроение такое — ни во что больше не вмешиваться.

— Я и не буду вмешиваться. У меня есть ты, у меня есть цель в жизни. Ничего мне больше не надо.

Нина с сомнением покачала головой.

— Не думаю, чтобы этого тебе хватило. Ты правильно сказал, что раньше вмешивался во все, не задумываясь. Ты и в дело Карло вмешался, потому что твое чувство справедливости возмутилось. Ты ведь не думал ни о последствиях, ни о том, что за этим стоит, ни о том, как бороться. Прости, но, в твоем поведении было что-то мальчишеское.

— Понимаю. Я был мальчиком, а стал мужем. Да, я стал опытнее и мудрее. Раньше я только чувствовал, теперь еще и знаю. — Я взял руку Нины в свою. — Но ты можешь не бояться. Хотя мое чувство справедливости возмущается и сейчас.

Она высвободила руку.

— К тебе пришли.

Я повернул голову и увидел Гарри с Леваном.

Меньше всего я ожидал увидеть Левана. Он снизошел до того, чтобы навестить меня, или причина его визита была иная?

— Юноша, что случилось? — спросил Гарри.

— Авария, — ответил я.

Он галантно поцеловал руку Нине и представил ей Левана.

— Банальная авария? — спросил Леван.

— Не совсем. — Мне не хотелось говорить о случившемся при Нине. Она поняла это и, взяв с тумбы графин, сказала:

— Принесу свежей воды.

— Шота? — спросил Леван, когда Нина ушла.

— Очевидно, — ответил я.

— Я же вам говорил, — сказал Леван Гарри и обратился ко мне: — Рассказывайте.

Мой короткий рассказ привел Левана в бешенство.

— Я это дело так не оставлю. — Он встал. — Идемте, Гарри.

— Не надо ничего делать, — сказал я.

— Это уже не зависит от ваших личных желаний. Идемте же, Гарри.

— Я хотел бы посидеть с юношей, — сказал Гарри.

— Вы мне нужны.

Левая решительно направился к выходу, забыв попрощаться. Гарри сокрушенно развел руками и пошел за ним.

Я ничего не мог понять. Движения души Левана были непостижимы для меня. Он же фактически отказался от моей статьи, потом от идеи покарать Шота… Может быть, я был несправедлив к нему, во мне казалось, что он разгневался поздно.

Пришла Нина и поставила графин на тумбу.

— Рассказал?

И напрасно, подумал я, кивнув.

Мать появилась в дверях и на секунду задержалась на пороге, окидывая взором палату.

— Мама! — произнес я сдавленным от волнения голосом.

Она бросилась ко мне, стала целовать, как маленького, плакала и приговаривала:

— Если бы ты знал, что я пережила! — Она достала из сумки носовой платок, надушенный «Красной Москвой», и промокнула глаза. — Что за девушка сидела с тобой?

Нина стояла поодаль, у окна. Я махнул ей рукой. Она подошла и робко произнесла:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответила мать, внимательно изучая ее.

Я ждал затаив дыхание. Нина все больше робела под взглядом матери. Изучение затягивалось, вызывая у меня раздражение. Я собрался было взять Нину за руку и усадить на кровать, чтобы все поставить на свои места, когда мать, взглянув мне в глаза, сказала Нине:

— Идите сюда. — Она пересела со стула на кровать. — Садитесь.

Ну, конечно, каждому свое место, подумал я, усмехаясь. Мать заметила усмешку, но ничего не сказала, хотя — это я понял по выражению ее лица — многое могла бы сказать.

Нина встала.

— Я, пожалуй, пойду. — Она наклонилась и холодной ладонью провела по моему лбу. Этот жест был скорее демонстрацией, чем проявлением нежности, и предназначался для матери, как и то, что она сказала дальше. — Не волнуйся, милый. Все будет хорошо. Я приду завтра. Как всегда, в четыре. До свидания.

Она кивнула матери и, прихрамывая, пошла к выходу, закинув на плечо сумку, в которой приносила продукты.

— Ты не меняешься, мама, — сказал я. — К кому теперь ты побежишь, чтобы разлучить меня с ней?

Мать повернула ко мне лицо. В ее глазах стояли слезы.

— Я многое слышала, но не знала, что к тому же она и калека. Ты собираешься жениться на этой циркачке?

— У меня с этой циркачкой разговора о женитьбе не было. Хватит о ней. Иначе мы поссоримся.

— Хорошо, сынок. Поедем домой.

— Кто меня отпустит?

— Я знаю главного врача. Он разрешит. Я тебя быстро выхожу.

Я сразу представил себе комнату, в которой прошло двадцать три года моей жизни, свою кровать, застеленную хрустящим белоснежным бельем. Соблазн был велик, но, решительно натянув на себя серый мятый пододеяльник, я сказал:

— Нет, мама.

Наконец мне удалось убедить врача, что я здоров. Меня выписали из больницы.

День был ярок, а улицы полны народу, и от всего этого немного кружилась голова.

Я поехал к старичку, добротой которого пользовался с того дня, когда хотел оборвать в его маленьком саду сирень. Он по-детски радовался конфетам, и я вез ему плитку молочного шоколада.

Выскочив из автобуса, я еще издали увидел, что штакетник, ограждающий сад, сломан.

Домика не было. На развалинах стоял бульдозер, накрытый тенью соседнего двенадцатиэтажного здания…

Я с горечью бродил по изрезанной гусеничными траками земле, между покореженными кустами. В них еще теплилась жизнь. Я отбросил деревянную балку, из-под которой тянулся полураспустившийся бутон чайной розы. Его стебель отчаянно изогнулся.

Кто-то наступил на шкакетник. Я оглянулся. К бульдозеру шагал парень в кирзовых сапогах. Не обращая на меня внимания, он влез в кабину.

— Слушай, парень, ты не знаешь, где найти хозяина дома? — спросил я.

— Говорят, здесь жил какой-то божий одуванчик. Умер, наверно. Или его переселили. Не знаю, врать не хочу. Меня прислали снести эту хибару, я и снес.

Я вспомнил, как сказал старичку: «Прямо бог послал мне вас, дедушка», а он ответил: «Бог ничего не посылает. Он отбирает».

Парень завел двигатель.

— На этом месте будет двенадцатиэтажка! — крикнул он и, с треском давя доски, развернул бульдозер.

Нина тормошила меня. Я силился открыть глаза, но не мог. Она скинула с меня одеяло и стала целовать.

— Вставай, соня. Пора ужинать.

Я нащупал одеяло и натянул на себя.

— Ах, так! Ну хорошо!

Что-то холодное и мокрое упало на меня. Я вздрогнул и открыл глаза. Надо мной стояла Нина с кувшином в руке. Я инстинктивно отпрянул к стене. Нина захохотала и, запустив руку в кувшин, снова брызнула в меня водой.

— Перестань! Я же проснулся.

Она не унималась. Я вскочил. Смеясь, Нина гонялась за мной по квартире с кувшином в руке. Я укрылся в ванной.

— Где мое белье? — крикнул я.

Нина засмеялась.

— Перед твоим носом.

На леске над ванной висели постиранные трусы, майка, рубашка и носки. Я обмотался полотенцем и открыл дверь. Нина встретила меня смехом.

За ужином я спросил Нину:

— Тебе не кажется странным, что от Гурама до сих пор нет вестей?

— Уверяю тебя, с ним все в порядке, — ответила она.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Разве я сомневаюсь в этом?

— Да нет. Я хотела оказать, что нет причин для беспокойства.

Мы продолжали ужинать. Мне показалось, что Нина старается не встречаться со мной взглядом.

— Ты что-то от меня скрываешь, — сказал я.

— Абсолютно ничего, — уверила она.

Чай мы пили в комнате, включив телевизор.

Мысль о Гураме не давала мне покоя. Он должен был вернуться из Мексики неделю назад. Если он задерживается, его мать наверняка знает об этом, подумал я и взял телефонную трубку.

— Кому ты звонишь? — спросила Нина.

— Матери Гурама, — ответил я, набирая номер.

— Не надо, Сережа, — она нажала на рычаг. — Уже поздно.

— Только четверть одиннадцатого.

— Позвонишь завтра. Ну пожалуйста.

— Раз ты просишь.

Я положил трубку и обнял Нину. Она прижалась ко мне и не шевелилась, пока диктор не пожелал нам спокойной ночи.

Мы лежали молча.

— Сережа, — прошептала Нина.

— Да?

— Я очень тебя люблю, — сказала она.

Я погладил ее по голове.

— Сережа.

— Да?

— Ты только не сердись, ладно? Я не хотела говорить сегодня. Понимаешь, ты вернулся. Сегодня наш день. Но… Я не могу дальше скрывать. Гурам…

— Что с ним?! Да говори же быстрее, что с ним!

— Он жив. Ты только не волнуйся. Он жив.

Я включил свет.

— Что произошло? Почему ты молчала?

Нина испуганно смотрела на меня.

— Ты был болен. Врач запретил.

— Ты можешь сказать в конце концов, что произошло?

— Самолет упал в океан в километре от берега. Профессор Кахиани погиб. Гурам сумел доплыть до берега.

— Он же не умеет плавать!

Я вскочил с дивана.

— Куда ты?

— К матери Гурама. — Я спохватился. — Мне же нечего надеть! Ах, Нина, Нина! Почему ты раньше ничего не сказала?!

Она опустила глаза.

— Я сама казнюсь. Я стала жуткой эгоисткой. Прости меня.

— Скажи честно, Гурам жив?

— Жив.

Я сел на диван.

— От кого ты узнала?

— От твоего лечащего врача. Он знаком с Гурамом. Они учились вместе.

— Как же Гураму удалось доплыть до берега?

— На нем был спасательный жилет. Честное слово, он жив. Я разговаривала с его матерью. Не смотри на меня так.

— Ты же не знала даже ее имени!

— Маргарита Абесаломовна. Она дважды звонила мне, чтобы сообщить новости и справиться о тебе.

Гурам ухитрился позвонить из Мексики матери.

— Он довольно бодр. Во всяком случае, голос бодрый, — сказала мне по телефону Маргарита Абесаломовна. — Даже шутил по поводу того, что проплыл целый километр, не умея плавать. А ведь его госпитализировали в шоковом состоянии.

Сделав небольшую передышку и закурив сигарету, я позвонил Манане.

— Где вас носит столько времени? — закричала она. — Тариэл оборвал мой телефон. Каждый день звонит из Киева и требует пьесу.

Если Тариэл звонит из Киева, где гастролировал театр, значит, еще не все потеряно, подумал я.

У Мананы, как всегда, возникла новая идея переделки уже переделанных сцен в пьесе.

— Немедленно принимайтесь за работу! — сказала она.

Нина обхватила мою шею руками.

— Сережа! Я так рада!

Зазвонил телефон, Нина взяла трубку. Ей никто не ответил.

— Молчат, — сказала она.

— Ошиблись, наверно.

— Наверно.

Моя перевязанная рука у сотрудников редакции вызвала сочувственные расспросы. Я всем отвечал одно и то же — ехал в такси и попал в аварию. Гарри встретил меня радостно. А Левая буркнул что-то невразумительное в ответ на мое приветствие и тут же протянул кипу материалов для редактирования. Я лишний раз убеждался, что понять Левана мне не дано.

— Зашиваемся с Леваном Георгиевичем, — попытался оправдать Левана Гарри.

В десять, когда мы остались вдвоем, я спросил его:

— Какие новости?

— Мераб шлет тебе привет из Москвы. Амиран собирается закрывать больничный.

— А что с Леваном? Почему он встретил меня так недружелюбно?

— Юноша, Леван недружелюбен не лично к тебе. После нашего визита в больницу он помчался к главному. Вернулся в отдел прямо невменяемым. С тех пор и пребывает в таком состоянии.

Зазвонил телефон.

— Тебя, — сказал Гарри. — Этот человек звонит не впервые.

В трубке раздался голос Дато.

— Ты меня совсем забыл, Серго. Куда ты пропал? Что случилось?

— Уезжал в командировку.

— Ну, слава богу. Я уже стал беспокоиться. Серго, у меня большая радость. Нашел все-таки шофера грузовика. Помнишь, ты мне говорил, что, если найти шофера грузовика, на котором увезли похищенные рулоны ткани, обвинение против Карло тут же развалится? Нашел я, Серго, нашел! Я тебе должен все рассказать. Когда увидимся?

— Не знаю, Дато. — У меня не хватило мужества сказать, что сделано все возможное, но ничего не получилось, и я больше ничем помочь ему не могу. — Позвони на следующей неделе.

— Хорошо. Извини за беспокойство.

Меня мучила совесть. Обидеть такого человека! Но я дал зарок и не хотел его нарушать.

— Так о чем говорил Леван с главным?

— О тебе, юноша, и о твоей статье.

— Леван воспылал желанием способствовать публикации статьи?

— Эх, юноша! Ты самого главного не знаешь. Леван и я ответили на кое-какие вопросы в твоей статье.

— Каким образом?

— У криминалистов, юноша, это называется дополнительным расследованием. Мы раскопали интересные факты. Например, у Вашакидзе две дачи — одна в Манглиси, другая в Цхнети. Ты бы видел трехэтажную дачу в Манглиси! Бассейн с черными лебедями. В саду павлины. Естественно, обе дачи записаны на родственников Вашакидзе. В прошлом году Вашакидзе выдал дочь замуж. Свадьба на шестьсот человек состоялась в ресторане. Она обошлась ему в двадцать тысяч рублей. У нас есть копии счетов. С Санадзе он связан последние два года. До Санадзе работал с другими партнерами. Как тебе это нравится?

— Мне это совсем не нравится.

— Еще бы, юноша! Теперь послушай, что мы узнали от директора фабрики Ахвледиани.

— От Ахвледиани? Он с вами говорил?

— Мы вызвали его сюда после работы и устроили под видом беседы небольшой, всего трехчасовой, перекрестный допрос. Нас занимали два главных вопроса, те два вопроса, которые ставила твоя статья. Первое — когда и при каких обстоятельствах произошло его падение? Второе — знал ли он, что Карло Торадзе невиновен? Мы начали со второго вопроса. Он довольно ретиво доказывал, что Карло жулик, и мы поняли, что он искренен. Знаешь, почему мы это поняли?

— Потому, что он сам жулик?

— Потому, что он с ненавистью говорил о Карло как о жулике. Понимаешь, он вроде бы обманулся в нем. Мы ему показали ту часть статьи, где доказывается невиновность Карло. Ты бы, юноша, видел, что с ним было. Он плакал пуще ребенка. Потом уже говорил не останавливаясь. Мы записали на магнитофон. Можешь гордиться. Твои предположения в общем-то оправдались.

— Ты хочешь сказать, что все эти годы Ахвледиани молчал, боясь позора?

— Именно так. Он оказался слабым руководителем, и на помощь ему прислали прекрасного специалиста и организатора, то бишь Вашакидзе. Ахвледиани сразу ему доверился. Всеми делами фабрики стал заправлять Вашакидзе. Шестого января пятьдесят четвертого года Вашакидзе небрежно бросил на стол Ахвледиани пачку денег и сказал: «Так будет каждый месяц, но в меньших размерах. Здесь сумма за шесть месяцев». Уже полгода фабрика была в руках дельцов. Ахвледиани даже не заметил этого. Кто поверил бы, что директор ничего не знал? Да ты не слушаешь меня, юноша!

— Слушаю, Гарри. А Карло Торадзе он приблизил к себе, надеясь с его помощью выбраться из дерьма, в которое попал?

— Именно.

— Почему же он доложил Вашакидзе о подозрениях Карло? Карло ведь поделился своими наблюдениями с Ахвледиани и ни с кем больше.

— Он утверждает, что сказал о подозрениях Карло главкому инженеру в надежде, что тот испугается и наконец свернет дело. Вашакидзе и сделал вид, что испугался. Более того, он обещал порвать с Санадзе и компанией.

— Детский сад! Врет Ахвледиани. Выгораживает себя. Письма-то о перераспределении фондовых тканей он продолжал подписывать.

Зазвонил телефон. Гарри взял трубку.

— Легок на помине, — шепнул он мне. — Тебя просит.

Я взял трубку.

— Нам надо поговорить, — сказал Ахвледиани. — Приезжайте.

— Вы опоздали. Теперь со всеми разговорами идите в милицию, — ответил я.

— Я настаиваю, чтобы вы приехали.

Я рассвирепел.

— Сначала выгоняете меня из дома, потом участвуете в покушении…

— Меня обманули! Меня обманули эти негодяи!

— Ах, теперь они негодяи!

— Что вы написали в статье? Что я жулик, делец? У меня дочери, внуки! Как они будут жить с таким позором?!

— Да не кричите вы! Об этом следовало раньше подумать. Что теперь вы от меня хотите?

— Хотел поговорить, — неожиданно спокойно сказал Ахвледиани. — Сегодня утром Вашакидзе улетел в Москву искать покровителей. Я остался один. Совершенно один.

— Ну и что?

В трубке раздались короткие гудки.

— Может быть, надо было поехать к нему, юноша? — сказал Гарри.

— Нет, — ответил я.

— Ты потом послушай магнитофонную запись. Магнитофон с пленкой в сейфе у Левана. Там же папка с материалами, которые мы с ним собрали. Теперь ты понимаешь, юноша, почему я не навещал тебя?

— Чья инициатива дополнительного расследования — твоя?

— Левана.

Я ничего не успел сказать. Меня вызвали к главному.

Главный знал обо мне куда больше, чем Леван. Это я понял по тому, что он спросил:

— Почему следователю ничего не рассказали?

Я промолчал. Не хотелось объяснять причины, побудившие меня не давать показаний следователю.

— Вы ничего не сказали следователю? — удивился Леван, который тоже был в кабинете. — Правильно сделали!

— Чему ты учишь молодого человека, Леван?! — Главный возмутился.

— Правильно он сделал!

— Спокойно, Леван.

— Я не могу быть спокойным, когда наши сотрудники подвергаются насилию!

— Ты уже выразил цеховую солидарность. — Главный обратился ко мне: — Как вы себя чувствуете, в состоянии интенсивно поработать?

Я кивнул.

Главный достал из сейфа мою статью. Я заметил, что ее первая страница испещрена красным карандашом. Легко было представить, что делалось на остальных страницах.

— На основе этого, а здесь материала в избытке, напишите очерк о Карло Торадзе на «подвал». Четыре «подвала» ужмите в один. Постановка вопроса — за что арестовали Карло Торадзе? Справитесь?

— Постараюсь, — ответил я без энтузиазма.

Мы с Леваном вернулись в отдел.

— Ну что? — спросил Гарри.

— Очерк о Карло Торадзе на «подвал», — ответил Леван и вытащил из сейфа магнитофон, кассеты, папку. — Все это вам, Серго. — Он впервые назвал меня по имени. — Садитесь и работайте.

ГЛАВА 23

Мать настаивала, чтобы я переехал к ней, но я не согласился, и мы расстались холодно.

Сидя в своем склепе над пьесой, я мысленно возвращался к разговору с матерью. Я жалел мать, но понимал, что ее неприятие Нины приведет к новому разрыву.

Я вышел на балкон, чтобы набрать воды.

Во дворе пылал костер, на котором жарился ягненок. Аполлон и Натела тащили из комнаты стол. Аполлона освободили, и он готовился отметить это событие.

Через час во дворе поднялся такой гвалт, что пришлось закрыть дверь. Обливаясь потом, я работал до изнеможения.

— Ты не одобряешь, что я согласился переделать статью в очерк?

Нина стояла у станка и, пока я говорил, не прерывала занятий.

— Но я же ничего не собираюсь предпринимать! Я отказался поехать на фабрику к Ахвледиани. Я отказал во встрече даже Дато!

— Надо было отказаться и от очерка. Очерк ведь все о тех же бандитах, которые хотели убить тебя!

— Очерк посвящен Карло Торадзе!

— Господи, Сережа! По-русски это называется что в лоб, что по лбу.

— Не мог я отказаться от редакционного задания, особенно если оно исходит от главного. Не забывай, я всего-навсего внештатник, оформленный на временную работу.

— И не надо тебе работать в газете.

Зазвонил телефон. Нина взяла трубку.

— Алло! Слушаю! Алло! Молчат. — Она повесила трубку. — Вот так без конца с тех пор, как ты вышел из больницы. Сережа, я получила предложение из Сочи. Можно уехать.

— Отдыхать? Мы же собирались в Цхалтубо.

— Навсегда.

Я опешил. Она заметила это и сказала:

— Есть и другой вариант. Передвижной цирк.

— Ты хочешь уехать?

Нина кивнула.

— Куда же?

— Куда угодно, лишь бы поскорее и подальше. Я не желаю больше жить в страхе. Я устала засыпать с мыслью, что завтра тебя может не быть. Я, как сумасшедшая, вздрагиваю от каждого звонка. Я боюсь открывать дверь, боюсь подходить к телефону. Я все время в ожидании дурных вестей и беды. Не могу я больше так жить. Не могу!

Я подошел к Нине и обнял ее.

— Ничего со мной не случится. Не надо бояться.

Она прижалась ко мне.

— Уедем, Сережа. Уедем отсюда.

Мне вдруг тоже захотелось уехать, разъезжать, кочевать из города в город. Почему, подумал я, не уехать? Почему не посмотреть мир? Что я видел в жизни? Я поддался минутной слабости.

— Может, действительно уехать? — сказал я и тут же пожалел об этом. Как я могу бросить все, что связывает меня с Тбилиси? Бросить землю, в которую глубокими корнями ушло мое прошлое?..

— Поедем в Сочи, — сказала Нина. — Тепло, море…

— И толпы курортников. Проходной двор.

— Есть еще одна возможность — Москва. У мамы двухкомнатная квартира.

— Ты говорила, что у нее тяжелый характер.

— Тогда будем гастролировать.

— Будем? Что я буду делать, чем заниматься?

— Работа в цирке всегда найдется. Было бы желание.

— Я не для того учился пятнадцать лет, чтобы щелкать шамбарьером.

— Сережа, какое это имеет значение, если ты действительно намерен всерьез заниматься драматургией? У тебя целые дни будут свободными. Будешь писать сколько хочешь. Тебя никто и ничто не отвлечет от пьес. Пожалуйста, можешь вообще не работать. Моей зарплаты нам вполне хватит.

— И все во имя того, чтобы я писал пьесы? А стоят они таких жертв?

— Я не могу этого знать. Я знаю одно — хочу, чтобы тебе было хорошо, хочу, чтобы ты был со мной, живой и невредимый. — В ее глазах появились слезы.

Я взял руки Нины в свои.

— Я тебя очень люблю.

Она отрицательно покачала головой.

— Я очень тебя люблю, — повторил я.

— Не так, как я тебя.

— Я очень тебя люблю.

— Нет, Сережа.

Внезапно я подумал, что Нина не может уехать на гастроли с Бармалеем.

— А с каким номером ты собираешься выступать?

— С собаками.

— Понятно.

— Ничего ты не понимаешь. Ничего! Иначе после того, что произошло, ты сам бы увез меня отсюда. Ради бога, не надо ничего говорить. Не надо обманывать себя. Я же вижу, никакая сила не оторвет тебя от этого проклятого города. Ты словно врос в него. Я ненавижу, ненавижу этот город вместе с его людьми…

Она плакала, отвернувшись от меня.

— Как же так? Ты ведь любила и город, и людей…

— Ненавижу! — Нина повернула ко мне заплаканное лицо. — Ненавижу. Понимаешь? Иди. Я хочу остаться одна.

Тариэл прилетел с гастролей из Киева внезапно, и Манана сказала по телефону, чтобы я немедленно приехал в театр.

— Леван Георгиевич, не возражаете, если отлучусь на час?

— Не возражаю, но лучше на полчаса.

Мераб не вернулся после сессии из Москвы. Он прислал телеграмму с просьбой предоставить ему очередной отпуск и перевести деньги. Амиран вышел на работу в подавленном настроении, Бедняге мерещилось приближение смерти. Он потерял голову и все время считал пульс. Ему было не до работы, и мы выполняли ее втроем — Леван, Гарри и я.

Косясь на мою перевязанную руку, Тариэл говорил складно и красиво, но неконкретно. Наконец он сказал:

— Время не ждет. Пора начинать репетиции. Я хотел бы поставить пьесу к Октябрьской годовщине.

— Мою пьесу?

— Разумеется, вашу. Я прочитал последний вариант. Сильно. Возможно, кое-что придется смягчить, но это от нас с вами уже не зависит. Сможете приехать к нам в Киев, когда начнутся репетиции?

— Смогу.

— Прекрасно. Я Манане высказал свои замечания относительно некоторых сцен. Она все вам расскажет. Необходимо напрячься и, пока я здесь, доработать эти сцены. Я тем временем заручусь поддержкой в Министерстве культуры.

— Хорошо, — сказал я и встал. — Извините, должен бежать в редакцию.

Леван и Гарри мрачно сидели за своими столами. Амирана не было.

— Что-нибудь с Амираном? — встревожился я.

— Нет, — сказал Гарри. — Ахвледиани покончил с собой. В кабинете. На фабрике.

Я опустился на стул. Тысяча мыслей пронеслась в голове. Если бы… если бы… Если бы я поехал к нему… Если бы я разговаривал с ним по-другому… Он запутался. Ему нужна была помощь. Что же я наделал?!

— Не знаю, как вы, а я испытываю чувство вины, — сказал Леван. — Надо действовать. Под лежачий камень вода не течет.

— Но ведь очерк о Карло Торадзе будет опубликован, — сказал Гарри. — Он набран, гранки подписаны.

— Опубликован? Не уверен. На свой страх и риск главный не станет публиковать очерк.

Я встал и направился к выходу.

— Куда вы, Серго? — спросил Леван.

— К Шота.

Шота выжидающе уставился на меня.

— Ну, говори, зачем вызывал. Чего ты хочешь?

Я заставил себя говорить.

— Хочу денег.

Он засмеялся.

— Ты что смеешься? — Я сжал кулаки.

— Радуюсь. Наконец ты заговорил как мужчина. Молодец! — Он похлопал меня по плечу. Я терпеливо снес это. — Поздно. Поезд ушел.

Я растерялся. И здесь неудача. А Шота, понаслаждавшись моей растерянностью, повернулся, чтобы уйти.

— Послушай, Князь, ты же хотел купить копию моей статьи.

— Когда это было!

— Тебя уже не интересует, что мне удалось узнать обо всех вас? О тебе, например? Князем тебя называют в Москве, Вильнюсе, Риге… Продолжать?

— Сколько ты хочешь?

— Пять тысяч, как ты предлагал.

— Две.

— Пошел к чертовой матери! — Я сделал вид, что ухожу. Он должен был поверить в искренность моих намерений.

— Постой. Три, и ни копейки больше.

— Пять, и ни копейки меньше.

Шота подумал и сказал:

— Ладно, черт с тобой, вымогатель. Деньги сам возьмешь или через посредника?

— Обойдемся без посредников. Завтра в девять вечера жду в редакции, в шестнадцатой комнате.

— Почему в редакции? Другого места не нашел?

— Потому что не собираюсь таскать по городу свою статью, чтобы не было у тебя соблазна завладеть ею бесплатно. Понял? Все.

— Постой. Раз мы помирились, скажи, зачем вызывал тебя Ахвледиани перед смертью?

— Он сказал, что Вашакидзе сбежал и оставил его одного, козлом отпущения.

— Вашакидзе сбежал! Ты в своем уме? Ты знаешь, какие у него связи? Ты вообще знаешь, кто такой Вашакидзе?! Не мог Ахвледиани подобную чушь сболтнуть!

Преодолев отвращение, я сказал:

— Даю тебе слово.

Шота задумался.

Я осторожно спросил:

— Он оставил предсмертную записку?

— Нет.

Впрочем, зачем? Его предсмертная записка была у нас на магнитофонной ленте. А откуда Шота узнал, что Ахвледиани звонил мне? От секретарши, конечно.

— Ладно, я пошел, Шота.

— Выходит, страх свел старика с ума. Страх не каждый выносит.

Манана и Тариэл о чем-то спорили. Увидев меня, оба смолкли.

Я протянул Тариэлу экземпляр рукописи. Он равнодушно положил ее на стол.

— Когда собираетесь показать пьесу в министерстве? — спросил я его.

— Сегодня, — ответил он. — Звоните Манане.

— Да, звоните мне, — сказала Манана.

Вернувшись в редакцию, я тут же перезвонил Манане, надеясь, что она одна в кабинете и сможет объяснить холодность Тариэла.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, ровным счетом ничего, — уверила меня она.

Самолет приземлился. К нему подогнали трап. Пассажиры гуськом направились к выходу. Щурясь от солнца, мы высматривали среди них Гурама. Маргарита Абесаломовна нервничала.

— Где же он? Обычно первым выскакивал из самолета. Почему его не видно?

Гурам вышел из самолета последним. Он шагал, глядя себе под ноги. Лишь приблизившись к нам, он поднял глаза, странно улыбнулся и вяло махнул рукой. Мы бросились к нему.

В гостиной у Маргариты Абесаломовны был накрыт стол.

— Я же предупреждал! — сказал Гурам матери.

— Голубчик, никто не приглашен. Я на всякий случай накрыла стол, — смутилась Маргарита Абесаломовна. — Сядем, выпьем за твое воскрешение.

— Помянем профессора Кахиани, — сказал Гурам.

Нина спала, положив голову на мое плечо.

Часы показывали восемь вечера.

Одеваясь, я почувствовал, что Нина смотрит на меня.

— Ты уходишь?

— Да, дела, — ответил я, отвернувшись. Мне казалось, что на моем лице написаны все мои мысли.

Нина встала.

— Сережа, ты ничего не скрываешь?

— Конечно, нет, — поспешно ответил я.

— Почему же ты не говоришь, куда идешь?

— В редакцию.

Она не поверила.

— Честное слово, в редакцию.

— Господи, как ты меня всегда пугаешь!

Я поцеловал ее.

— Будь здорова.

— Ты вернешься?

— Позвоню.

Я знал, что сегодня не вернусь. Я не смог бы смотреть ей в глаза, не выдав себя. А завтра? Я быстро открыл дверь. Только не думать, об этом не думать, приказал я себе.

Он ввалился в отдел с улыбкой.

— Свидетелей нигде не спрятал?

— Они в ящиках стола.

Он похлопал меня по плечу.

— Люблю, когда ты в хорошем настроении. Закончим дело?

— Конечно. Статья на столе.

Он вытащил из кармана полосатого пиджака плотный газетный сверток и протянул мне.

— Давай статью.

Я отстранился.

— Номера сам списывал или Санадзе помогал?

— Шутник! Давай статью и бери деньги.

— А, да! Кто сейчас списывает номера?! Деньги обрабатывают специальным составом в милиции. Не правда ли, паршивый ублюдок?

Дверь распахнулась. Я увидел подполковника Иванидзе и двух оперативников. Одного из них, сутулого, я сразу узнал. Он присутствовал на нашем свидании с Карло в тюрьме.

Больше всего меня интересовало, как поведет себя Иванидзе.

Он взял со стола статью и полистал ее.

— И не стыдно тебе, Серго Бакурадзе? — сказал Иванидзе.

— Прошу разговаривать со мной на «вы».

— Взять его! — приказал он оперативникам.

Я знал, что произойдет дальше, но все же взволновался.

— Отставить!

Начальник следственного управления Министерства внутренних дел республики полковник Гонгладзе вошел в комнату в сопровождении Левана и Гарри. За ними цепочкой шли люди полковника. Казалось, им не будет конца.

Утром мы не сговариваясь встретились у лифта задолго до начала рабочего дня. Леван сказал:

— И вам не спится?

Я кивнул. Гарри не ответил. Собственно, Леван и не ждал ответа.

В отделе Гарри сказал:

— Все думаю, неужели нельзя было обойтись без вчерашнего?

— В доме повешенного не говорят о веревке, — возмутился Леван. — Думайте лучше о том, что Карло Торадзе освободят.

— А что будет с подполковником Иванидзе? — поинтересовался я.

— Спросите что-нибудь полегче, — ответил Леван. — Надеюсь, посадят. Сначала будет служебное расследование. — Он взял со стола свежий номер газеты. Каждое утро курьер разносил только что вышедшую газету по отделам до прихода заведующих. — У главного держаться, как договорились.

— Я не согласен с вами, — сказал я.

— То есть как не согласны?! — Леван даже отложил газету.

— Почему вы должны брать ответственность целиком на себя?

Он саркастически рассмеялся.

— Не вам же отвечать за то, что происходит в отделе! Вы вообще рта не раскрывайте. Иначе главный выгонит вас с треском, что нарушит ваши планы. — Он взял газету и развернул ее. Несколько секунд он усмехался. Потом сказал: — Идите-ка сюда. Оба идите, оба.

Гарри и я подошли к Левану.

На второй странице газеты был напечатан очерк о Карло. Я глазам своим не верил, читая заголовок «За что арестовали Карло Торадзе?».

— Видите, — сказал Гарри. — Главный все-таки получил добро.

— Нет, — сказал Леван. — Не получал он добра. Это я точно знаю.

Как ни странно, я не испытывал гордости и не чувствовал себя героем дня. Очерк о Карло был признан редколлегией лучшим материалом месяца. Не умолкали телефонные звонки. Незнакомые люди одобряли выступление газеты и выражали редакции благодарность. Один даже обещал прислать разоблачительные материалы на директора медицинского института. Это было начало. Оно предвещало, что в ближайшие дни в редакцию пойдет поток читательских писем.

— Поздравляю, юноша, — сказал Гарри. — Ты теперь популярный человек в республике.

— Поздравлять надо главного, — сказал я.

Передо мною лежала куча материалов, которые Леван велел отредактировать. Я не притрагивался ни к одному из них. Я с нетерпением ждал часа, когда можно будет позвонить в театр Манане. Она явно что-то скрывала — слишком неумело делала вид, что ничего не случилось. Накануне я еще раз звонил ей, чтобы узнать, был ли Тариэл в Министерстве культуры.

Она сказала, что не знает. Может быть, Манана щадила меня, не хотела огорчать…

— Вернется Леван, пойдем пить кофе, — сказал Гарри.

Амиран считал пульс.

— Я больше кофе не пью, — объявил он.

В отдел заглянула Нана и вызвала меня в коридор.

— Тебе поручение от партийного бюро, — сказала она. — Собери деньги для Амирана.

— Сколько с человека? — спросил я.

— Не меньше десяти рублей. Но никого не заставляй. Только скажи, что путевка в санаторий стоит двести рублей. Составь список. Напротив каждой фамилии укажешь внесенную сумму. — Она протянула двадцатипятирублевую купюру. — Мой взнос. Деньги и список сдашь мне. Между прочим, Серго, ты, оказывается, порядочная свинья.

— Почему?

— Он еще спрашивает! Ты скрыл от меня, что встречаешься с этой рыжей девушкой из цирка. Я же тебя познакомила с ней!

Я развел руками.

— Извини, не знал, что следовало отчитаться.

— Напрасно! Я все-таки играю определенную роль в твоей жизни. Она все хромает?

— Уже почти не хромает.

— Я думаю! Она не хромать, порхать должна!

— Ты преувеличиваешь мои достоинства.

— Несомненно. Черт с тобой, приходи с ней в гости.

— С удовольствием, — сказал я и с рвением принялся выполнять поручение. Оно отвлекало от дурных мыслей.

Настал час, когда я мог позвонить Манане.

— Тариэл задерживается в Тбилиси еще на неделю. В министерстве он пока не был. Вы не должны расстраиваться. Вы обязаны относиться ко всему спокойно и мужественно. Слышите? Спокойно и мужественно.

— Да, спокойно и мужественно.

— У меня возникли кое-какие идеи. Когда освободитесь, приезжайте. До семи я в театре.

Вошел Леван. Его лицо было в красных пятнах, но он улыбался.

— Со щитом? — спросил Гарри.

— С выговором! — ответил он.

Зазвонил телефон.

— Юноша, тебя, — сказал Гарри. — По-моему, брат Карло Торадзе.

Гарри не ошибся. Это действительно был Дато.

Манана держала рукопись на коленях и, куря сигарету за сигаретой, снова высказывала замечания чуть ли не по каждой странице.

— Я хочу, чтобы Тариэлу не к чему было придраться. Одна неправильно построенная фраза может отвратить его от всей пьесы. Надо знать Тариэла!

— Я больше не в состоянии притрагиваться к пьесе. У меня оскомина от нее. — Я взглянул на часы.

— Вы торопитесь?

— Да.

Меня ждала Нина. Мы собирались к Элисо. Она родила сына.

— Идемте. Немного провожу вас. Поговорим по дороге.

Мы шли через сад. Манана предложила на минуту присесть на скамейку. Казалось, она намеревается поведать мне о чем-то очень важном.

— У меня возникла идея, — сказала она, — Давайте уберем сына. Он появляется только в финале. Мне всегда жалко актеров, которые ждут своего выхода весь спектакль.

Я отказался. Мы стали спорить.

— Вас сегодня невозможно ни в чем убедить, — сказала Манана. — В чем дело? Загордились? Не смотрите на меня невинными глазами. Будто не знаете, что все только и говорят о вашем очерке. Кстати, принесите газету. Я еще не читала. — Она взглянула на часы. — Бог ты мой! Я помчалась.

Мать открыла дверь и сказала:

— Наконец-то! Я схожу с ума.

— Почему ты впустила его?

— Он же родственник.

Я взбежал по лестнице и распахнул дверь в комнату матери. Ставни были закрыты. В полутьме на кровати, с руками забравшись под одеяло, вытянулся Ило и таращил на меня испуганные глаза.

— Ты только поосторожнее с ним, он невменяем, — сказала мать.

— Уйди, мама, — я закрыл за собой дверь и включил свет. — Вставай, Ило!

Он с головой ушел под одеяло.

— Не валяй дурака! Вставай!

Я сорвал с него одеяло. Он лежал в кальсонах и рубашке, несмотря на невыносимую духоту. От него разило густым потом. Преодолевая брезгливость, я протянул к нему руку. Он отпрянул к стене и замахал руками.

— Уйди, хвостатый! Уйди! Уйди, я тебе говорю!

— Хватит прикидываться! Иначе вышвырну тебя на улицу в этих вонючих кальсонах!

Он снова замахал руками и зашипел:

— Кшш… Уйди, хвостатый! Уйди немедленно! Не пойду с тобой! Не пойду!

Я схватил его за рубашку. Он вырвался с тихим воем.

— Ангелы, где же вы?! Ангелы, спешите!

Мать приоткрыла дверь.

— Уйди, мама! — Я набросил на дверь крючок.

Ило продолжал выть. Вытаращенные глаза, расширенные зрачки, призывы к ангелам могли ввести в заблуждение мою мать, но не меня. Я был убежден, что Ило симулирует сумасшествие.

— Репетиция окончена, Ило. Получается неплохо. Детали отработаешь в другом месте. Слышишь?

— Уйди, хвостатый! Кшш…

Я снял с себя ремень. Ило не шелохнулся. Он с ненавистью смотрел на меня.

— Убери ремень! — тихо сказал он.

— Одумался?

— Не ори! Зачем ты опубликовал статью? Зачем? Разве мы так договаривались? Десять человек уже забрали! — Он говорил шепотом. — А если они покажут на меня? Я же с ними был раньше связан. Понимаешь, какой опасности я подвергаюсь из-за тебя?

— Почему из-за меня? — сказал я, подавляя угрызения совести. — Сам виноват. Пытался всех обмануть. Своих, меня. Наврал же ты мне, что не работал ни с Санадзе, ни с Вашакидзе!

— Раньше это было, раньше! Я с ними давно порвал.

— Порвал! Да они дали тебе под зад. Ты и решил свести с ними счеты моими руками и заодно погреть свои. — Я бросил ему брюки. — Одевайся!

— Нет! Здесь меня искать не станут. Им в голову не придет, что я прячусь у твоей матери.

— Одевайся. Прячься у кого угодно, только не у матери!

— Я буду давать деньги.

— Убирайся ты со своими деньгами!..

— Тогда пусть твоя мамаша вызовет «скорую».

— Ты в самом деле спятил! Любой психиатр обнаружит симуляцию за две минуты.

— За деньги не обнаружит. Не могу поверить, что у твоей мамаши за столько лет работы в медицине нет знакомого психиатра, которому можно довериться.

Ило вызывал у меня омерзение, но я постарался объяснить:

— Сумасшедший дом не самое безопасное место, Ило. Тебе, нормальному, будут вводить в больших дозах аминазин. Представляешь, что будет с твоей психикой? Лучше уехать куда-нибудь. Например, в Сухуми.

В Сухуми жили родственники его жены. Поразмыслив, он согласился со мной и стал одеваться, предварительно обвязавшись марлевым поясом с деньгами.

— Поможешь выбраться из города, — сказал он.

Я проклинал Ило. Из-за него у меня пропадал вечер. Я дорожил каждым часом, торопясь переделать пьесу до отъезда Тариэла, а тут вынужден был в ожидании ночи распивать с Ило чаи.

Мать сидела за столом утомленная. Она чувствовала себя плохо.

Ило вытаскивал из сахарницы куски рафинада и бросал их обратно. Чтобы не раздражаться, я перевел взгляд на его двубортный пиджак с пуговицами, по моде обтянутыми тканью.

Мать ушла в кухню.

Из любопытства потрогав одну из пуговиц, я прощупал под тканью металл.

Ило отстранил мою руку.

— Не трогай!

Меня осенила догадка, и, не обращая внимания на сопротивление Ило, я оторвал пуговицу. Он бросился на меня с кулаками. Я оттолкнул его.

— Что внутри? Золотая десятка?

В конце концов Ило признался, что к пиджаку пришиты золотые монеты.

В двенадцать я вышел на улицу и довольно быстро нанял для него машину. Вернувшись, я почувствовал запах валокордина.

— Мама, тебе плохо?

— Неважно, сынок.

Она собиралась мыть посуду.

— Обожди, мама. Я сейчас все помою. Ило, машина ждет. — Я высыпал весь рафинад из сахарницы ему в карман. — Полезно для укрепления памяти.

ГЛАВА 24

Я видел все тот же сон — Нина на белой лошади, летящей над белой травой. Я не был суеверным, но в этот сон я верил. Жизнь все-таки оставляет нам надежды. Часы показывали шесть утра. Я вскочил с кровати и, быстро умывшись, даже не сварив кофе, сел за пьесу. До начала работы в редакции в моем распоряжении было два часа. Каждое утро я вставал чуть свет, а вечером, навестив мать, мчался домой, чтобы засесть за пьесу, несмотря на то что работа в газете выматывала.

В одиннадцать меня ждала в театре Манана. Тариэл собрался в Киев и хотел забрать последний вариант пьесы с собой. В Министерство культуры он идти передумал. «Решил обойтись без поддержки», — сообщила мне Манана.

Я пришел в редакцию в приподнятом настроении — пьеса была готова.

— Зайдите в отдел писем.

Этими словами меня встречали каждое утро. Отклики на очерк о Карло приходили со всех концов республики.

Я принес пачку писем и, прочитав, стал сортировать их. Леван поручил мне подготовить обзор.

В десять Леван ушел на планерку. Я позвонил Нине. Присутствие Гарри не смущало меня. А отрешенный от мира Амиран не прислушивался к чужим разговорам.

— Чем занимаешься?

— Собой. А ты?

— Письмами. Их много.

Она относилась к публикации очерка с той же тревогой, какую проявляла задолго до его появления в газете. Она по-прежнему боялась, а я всячески старался приучить ее к мысли, что никаких дурных последствий быть не может. О переезде из Тбилиси Нина больше не говорила, зато считала дни, оставшиеся до поездки в Цхалтубо. Я понимал, что дело совсем не в Цхалтубо. Не такой это курорт, чтобы мечтать о нем.

— Ты сказал Левану о Цхалтубо?

— Нет еще. Ловлю момент.

— А если он тебя не отпустит?

— Не тревожься, отпустит.

Я не слышал, как зазвонил внутренний телефон на столе Левана.

— Юноша, тебя требует Леван, — сказал Гарри, держа в руке трубку.

— Все. Меня зовут к внутреннему телефону. Позвоню позже. — Я взял у Гарри трубку. — Слушаю, Леван Георгиевич.

— В одиннадцать мы должны быть в Министерстве внутренних дел у Шавгулидзе. Соберите все материалы. Не забудьте магнитофонные записи.

В одиннадцать я должен быть в театре, подумал я, но сказал:

— Хорошо.

К министру был вызван только главный. Все сорок минут беседы за закрытыми дверями мы с Леваном просидели в приемной.

— Зачем он взял нас с собой?! — Леван волновался и злился.

Я тоже волновался, но злости во мне не было. Я понимал, что главный взял нас с собой как подмогу на случай, если возникнут вопросы, на которые он не в состоянии ответить. В конце концов я был автором очерка, а не он.

Видимо, подмога не понадобилась. Открылась дверь кабинета, и мы увидели, что главный по-дружески прощается с министром. Я не видел Шавгулидзе лет шесть. Он постарел и осунулся. Волосы поредели и стали совершенно белыми. Весь его облик, несмотря на генеральский мундир, который, казалось бы, должен был придать ему, сухощавому и подтянутому, молодцеватость, выражал усталость.

Шавгулидзе почувствовал мой пристальный взгляд и поднял глаза. Узнает или не узнает? Он не узнал меня.

— Заставили вы меня поволноваться, — сказал Леван в коридоре главному.

Я шел за ними.

— Обсудим это у министра. Без дураков, — услышал я позади. Голос был знакомым. Я обернулся.

В приемную входил Эдвин, и полковник Гонгладзе вежливо придерживал дверь.

Придя в себя, я догнал главного и Левана на лестнице. Они беседовали. До моего слуха долетали отдельные фразы.

— Поднять общественность… общественное мнение… совпадение позиций… в конце концов делаем одно дело… необходима поддержка печати…

Обо мне они забыли. Я надеялся, что они забудут обо мне и на улице. Тогда я мог успеть в театр. Но у машины Леван вспомнил, что пришел в министерство не только с главным.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Гарри, когда я вошел в отдел. Левана увел к себе главный.

— Вроде все обошлось. Мне не звонили?

— Нет. Юноша, тебя нельзя обвинить в многословии.

— Я ничего не знаю, Гарри. Леван тебе все расскажет. — Я позвонил Манане. — Извините, что задержался. Непредвиденные обстоятельства. Тариэл рвет и мечет?

— Нет, — сказала Манана.

— Еду. — Повесив трубку, я схватил папку. — Гарри, я в театр. Буду через час.

Манана листала рукопись, а я поглядывал на дверь, ожидая Тариэла.

— Даже сына убрали! Вы просто молодчина, Серго. Вы здорово научились работать.

— Это вы хорошо сказали — «научились работать». Именно научился. Я и раньше не ленился, работал много, но бессистемно. По-настоящему я научился работать благодаря вам, Манана, и, знаете, я стал любить работать.

— Вот и обменялись комплиментами.

— Правда, Манана. Я вам очень благодарен за все. Если бы не вы…

— Перестаньте. Сейчас же перестаньте! Иначе я заплачу.

На глаза Мананы действительно навернулись слезы.

— Все. Молчу. — Я взглянул на часы. — Тариэл улетел, забыв о пьесе.

— Не мог он улететь, даже не позвонив мне. Газету принесли?

Я вытащил из папки газету, она прочитала очерк и сокрушенно сказала:

— Зачем вы только связались с такими мерзавцами?!

— Кто-то же должен…

— Должен! Конечно, должен! Но для общества ваша пьеса стократ важнее, чем ваши деяния. Для подобных деяний в конце концов есть милиция.

— Знаете, Манана, всегда при желании найдется объективная причина, чтобы отступиться. Вспомните Германа. Как он горячился вначале. У него и режиссерские решения были. А потом? Казалось бы, в чем его можно обвинить? Его отстранили. С моей точки зрения, отстранился он сам. Смалодушничал. И вообще исчез.

— Ему стыдно было встречаться с вами.

— Слава богу, что он еще может стыдиться своих поступков. Но это ничего не меняет. Во всяком случае, для меня. Если бы он сегодня при моем плачевном положении сказал, что нашел театр и будет ставить мою пьесу, я бы отказал ему. Я перестал уважать его. Нельзя отступать ни в большом, ни в малом.

— Ах, Серго, трудно вам придется в жизни. Санадзе с приспешниками арестован?

— Арестован. — Я поднялся.

— Все равно, будьте осторожны, Серго. Санадзе не исчезают и после смерти. Они пытаются владеть миром даже с того света. И прошу вас, Серго, не отчаивайтесь. Тариэл не мог улететь. Вот увидите, он возьмет пьесу в Киев. Позвоните мне вечером.

Вернувшись в редакцию, я узнал через справочную номер домашнего телефона Тариэла. Хотя я и звонил однажды Нате, номер позабылся.

— Алло! — услышал я ее голос.

— Здравствуй, Ната. Это Серго Бакурадзе.

— Серго? — удивилась она.

От волнения у меня пересохло в горле. А что я скажу, если Тариэл дома?

— Звоню по поручению редакции. Мы хотели взять интервью у твоего супруга о планах театра.

— Очень жаль, но час назад он улетел в Киев.

— Действительно очень жаль. Извини за беспокойство.

Я повесил трубку, не испытывая ничего. Я разом лишился всех ощущений.

— Юноша, ты хотел сделать материал для отдела культуры? — поинтересовался Гарри.

— Пойдем-ка лучше выпьем кофе, — сказал я.

Был душный вечер. Гурам предложил подняться на Святую гору. Нина сразу согласилась в надежде развеять мое дурное настроение. Через час мы сидели на веранде ресторана «Мтацминда».

— Что ты теперь собираешься делать? — спросил Гурам.

Внизу, в котловане, словно громадная карта электрификации, раскинулся Тбилиси. Повыше, справа от нас, в черном воздухе повисла белая церковь Мамадавити. В церкви светилось одно окно.

Я смотрел на черную стену за балюстрадой и молчал.

— Что ты там увидел, Сережа? — спросила Нина.

— Черную стену, — ответил я.

— Не валяй дурака! Какая еще черная стена? Что ты хочешь этим сказать? — Гурам даже привстал.

Может быть, я и хотел что-то сказать, но не знал, что именно. В голове была путаница.

— Сережа, нельзя же так. — Нина положила свою руку на мою.

— Ладно. — Я улыбнулся ей. — Гурам, Эдвин не звонил?

— Звонил.

— Теперь ты знаешь, где он работает?

— Какое это имеет значение?

— Наверняка он тогда искал Шота, и Шота у него под носом ходил.

— Так что ты собираешься делать?

— Не знаю, еще не решил.

— Уехать бы тебе надо на время.

— Вы что, сговорились?

— Мы с Ниной об этом вообще не говорили.

— Давай веселиться, — подхватила Нина. — Сережа, налей мне вина.

Веселья у нас не получалось.

— А я недавно была в церкви, — сказала Нина.

— Ты? Это еще зачем?

— Ставила свечку. Просила бога, чтобы он помог нам с пьесой.

У меня все оборвалось внутри. Что она испытывала, какие душевные муки ее терзали, если тайком ходила в церковь и за помощью обращалась к мифическому богу?! Я молча поднес ее руку к губам.

— Все будет хорошо, — еле слышно произнесла она.

Я очень сомневался в этом, но не возразил.

Мне опять снилась Нина на белом коне. Этот повторяющийся сон стал неотъемлемой частью моей жизни, и когда я не видел его или видел что-то другое, то просыпался с таким чувством, будто меня обманули.

Два часа я приводил в порядок свою комнату. Рукописи пьесы, черновики, наброски были собраны и перевязаны бечевкой. Теперь они будут пылиться на шкафу. Протертая пишущая машинка, несмотря на старость, блестела черным лаком. Я положил ее в футляр. Щелкнул замок.

Я оставил машинку в парикмахерской у Ашота, а в десять, когда Леван ушел на планерку, забрал и отвез в комиссионный магазин.

Прежде чем подняться в отдел, я зашел к Ашоту.

— Постричь и помыть голову, — сказал я.

— И все бесплатно? — сказал Ашот.

— Все за деньги!

— Извини. Я не знал, что ты не в духе. Думал, перекинемся шутками, — сказал Ашот и принялся за работу. — Серго-джан, этого бедолагу Карло освободили?

— Пока нет.

— Почему, Серго-джан?

— Не знаю.

— Есть надежда, Серго-джан?

— Надежда всегда есть.

Поднявшись в отдел, я сказал Левану, что уезжаю на три недели.

— Куда? — удивился он. Амиран был в санатории, Мераб еще не возвратился. С моим отъездом всю работу в отделе пришлось бы выполнять Левану и Гарри.

— В Цхалтубо.

Леван о многом догадывался и не стал ни о чем спрашивать.

— Хорошо, езжайте.

Лишь позже он спросил:

— Что с пьесой?

Я коротко рассказал.

— Что вы собираетесь делать?

В который раз мне задавали этот вопрос за последние дни!

— Еще не знаю.

Зазвонил телефон. Я взял трубку и услышал голос Дато:

— Как поживаешь, Серго?

— Твоими молитвами.

— В таком случае ты должен быть счастливейшим человеком. Я день и ночь молюсь…

Я перебил его.

— Извини, Дато, у меня полно дел. Завтра уезжаю в Цхалтубо. У тебя что-нибудь срочное?

— Неужели я стал бы беспокоить тебя иначе? Очень срочное. Через минуту буду у редакции. Поедем в тюрьму.

— В тюрьму? Зачем?

— Как зачем, Серго! Карло освобождают!

Я онемел от радости.

— Серго, слышишь? Карло освобождают! — крикнул Дато и засмеялся как безумный. — Ты сегодня должен быть с нами.

— Карло Торадзе освобождают, — сказал я Левану.

— Серго, ты слышишь меня? Ты должен быть с нами!

— Нет, Дато. Не буду вам мешать, — наотрез отказался я.

Получив гонорар, я поехал на вокзал за билетами, но по дороге велел шоферу такси развернуться.

— Сначала подъедем к тюрьме.

Метрах в двадцати от тюрьмы я попросил остановить машину. В тени зеленых ворот я увидел Дато с родней. Он поддерживал под руку пожилую женщину в черном, видимо, мать.

Не знаю почему, но я волновался и нетерпеливо глядел из такси на дверь в воротах.

Солнце жгло, и шофер вышел из такси. Пот струился по мне. Но я оставался в машине, опасаясь, что Дато ненароком заметит меня.

Наконец дверь в воротах приоткрылась и выпустила Карло Торадзе. К нему бросились родные.

— Поехали, — сказал я шоферу.

Нина перешивала платье. На стуле лежал раскрытый, наполовину уложенный чемодан.

— Ты был у матери? — спросила Нина.

— Нет, не успел. Забегу завтра перед поездом.

— Меня совесть мучает.

— Почему?

— Увожу тебя, когда она больна. Не говоря уж об остальном.

— Вчера она чувствовала себя гораздо лучше. Об остальном не думай. В Цхалтубо у нас будет достаточно времени и подумать, и обсудить, как жить дальше.

Она оставила шитье, подошла ко мне и, опустившись, положила голову на мои колени.

— Ты даже не представляешь мою радость. Я так рада, что мы едем, понимаешь, едем вместе и будем вместе, что у меня есть ты. — Нина запнулась и виновато произнесла: — Слов не хватает… Может быть, там вдали от Тбилиси сумею сказать то, что хочу тебе сказать сейчас. Я должна. Я сумею. Вот увидишь…

— Нина!

Она подняла голову. Я поцеловал ее в мокрые от слез глаза.

— Я люблю тебя. Очень люблю.

Она улыбнулась.

— Это я очень люблю тебя.

Зазвонил телефон.

— Насчет собак, — сказала мне Нина, прикрыв трубку рукой. — Что ей ответить?

— Что ты не будешь покупать собак, поскольку это противозаконно и вообще живых существ не продают.

— Сережа, ты убежден, что я должна отказать ей?

Я был против собак, против иллюзиона. Я надеялся, что сон сбудется и Нина встанет на Бармалея. А там посмотрим…

— Скажи, что уезжаешь и позвонишь по возвращении.

Повесив трубку, Нина поставила на проигрыватель пластинку и принялась за шитье.

— Вчера я видел Карло Торадзе…

Накануне я сообщил ей только об освобождении Карло. В большем и не было необходимости. Но я не мог ничего от Нины скрывать. Мне казалось, что я обманываю ее.

Нина промолчала.

— Издали, — сказал я. — Подъехал к тюрьме.

— Не удержался? — спросила она, не поднимая головы.

— Не удержался, — признался я. — Дато собирается приехать вместе с ним в Цхалтубо. Ты не возражаешь?

— Что с тобой поделать? Пусть приезжает, только ненадолго.

— Конечно, ненадолго, — засмеялся я.

— Ты когда-нибудь был в Цхалтубо?

— Заезжал на час. Это рядом с Кутаиси. Красивое место, но скучное.

— Зачем же ты едешь?

— Лечиться.

— Лечить меня. — Нина снова подошла ко мне. — Я знаю, я все знаю…

— Начало двенадцатого. Ты не успеешь закончить платье.

— Черт с ним, с платьем! Я мечтала о нашей поездке, все равно куда, но не верила… А вдруг теперь, с сегодняшнего дня, все мои мечты будут сбываться? Что тогда?

— Тогда ты станешь самым счастливым человеком в мире.

— Стану. Вот увидишь, стану!

— Почему ты так уверена?

— Потому что я очень хочу этого.

Зазвонил телефон.

— Просят тебя, — сказала Нина, протягивая трубку.

— Меня? Не может быть! — я взял трубку. — Слушаю!

— Вы Серго Бакурадзе? — спросил взволнованный женский голос.

— Я.

— Вашей маме очень плохо. Немедленно приезжайте.

— Еду! — Я бросил трубку и схватил пиджак.

— Сережа! Приди в себя! Я третий раз спрашиваю — что случилось?

— Маме плохо!

— А кто звонил?

— Не знаю. Соседка, наверно.

— Как же так? Ты даже не спросил, кто она.

— Какое это имеет значение?! О чем ты говоришь?!

— Сережа, ты никуда не пойдешь. Здесь что-то не так.

— Нина! — Не знаю почему, но я выложил из бумажника на стол железнодорожные билеты и отложенные для поездки деньги. — Скоро вернусь. Или позвоню.

Я выбежал на улицу. Было темно. Глядя под ноги, чтобы не споткнуться, я быстро шагал по выщербленным бетонным плитам.

Хлопнула подъездная дверь. Застучали каблуки. Я обернулся. За мной бежала Нина.

— Я с тобой. — Она взяла меня под руку. — Боюсь оставаться одна.

— Ты боишься совсем другого.

— Да, боюсь. Разве мама знает номер моего телефона?

— Нет.

— Тем более его не может знать соседка.

Я задумался.

— Ты права. Но я должен убедиться, что с мамой все в порядке.

— Сережа, вернемся. Подозрительно все это.

— Не бойся. Идем.

Она вздохнула.

— Как скажешь.

Фонари уже не горели. Улица была темной и пустынной. Лишь в десяти шагах от нас у обочины под раскидистым деревом стоял грузовик. Он закрывал от меня улицу. Выпустив руку Нины, я перешел с тротуара на мостовую.

— Ни одного такси, — сказал я.

В этот момент заработал двигатель грузовика, и я, удивленный тем, что не вижу в кабине водителя, пытался разглядеть его. Внезапно машина сорвалась с места. Вспыхнули фары. Свет проник в мой мозг, в каждую частицу моего тела. Я потонул в нем и стал захлебываться.

— Сережа! — услышал я крик Нины, и в следующее мгновение ее руки с силой вытолкнули меня из света.

Снова стало темно.

Грузовик стремительно уносился.

— Нина, — позвал я. — Нина!

Я не услышал ее голоса. Я увидел Нину. Она лежала на мостовой.

— Нина! — крикнул я и бросился к ней. — Нина! Нина!

Она не отвечала.

Я стоял на коленях, плакал и умолял ее отозваться. Я не верил, что она может умереть.

Нина молчала.

Обезумев от горя, я стал кричать.

Свет. Какие-то люди. Кто-то укрывает Нину чем-то белым. Я смотрю на ее лицо. Жду, что она откроет глаза.

Чья-то рука натягивает белое покрывало на лицо Нины.

— Нет! — кричу я и срываю покрывало. — Нет!

Я жду, что она откроет глаза и позовет меня. Я жду.

Content

Борис Мегрели
Без всяких полномочий

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24