София Герн

Хрустальное сердце

Она вполне могла себе представить, какая красота царит здесь летом. Это ведь был не просто сад, каких Катя Симонова, дипломированный, хотя пока не слишком известный дизайнер, видела сотни. И наяву, и в глянцевых журналах планировка земельных участков была довольно однообразной: выложенные по линейке дорожки, аккуратно подстриженные газоны, непременные альпийские горки с вяло текущей водой и толстолистой растительностью, еле-еле пробивающейся из-под дикого камня. Но здесь все было совсем иначе. Взгляду девушки предстал роскошный старый парк, раскрашенный осенью во все оттенки золотистой охры и королевский пурпур.

«Какая теплая палитра!» — подумала Катя.

Благородное золото вековых дубов, кармин канадских кленов, пестрота каштанов, а над всем этим великолепием — «берлинская лазурь» прозрачного осеннего неба, чистого, без единого облачка, освещенного уже холодным солнцем. Лето ушло, и Катерине, как обычно в это время, было жаль, что год заканчивается, а природа — хоть и пышно, но увядает. И еще девушке было немного обидно, что она не видела и, наверное, уже не увидит эти розы и георгины в цвету и изящные перголы — увитыми нежным клематисом.

Катя подошла к арке поближе, заметив яркое пятно. Последний бархатистый, темно-лиловый цветок, бог весть как уцелевший после внезапных заморозков, подмигивал ей лимонно-желтым глазком, словно хотел ее загипнотизировать и перенести в иное время, полное безотчетной радости и лишенное тревог и забот. Как же давно это было: ее смуглый мальчик с растрепанными каштановыми волосами и дивными глазами, в омуте которых, будто в густом темном меду, вспыхивали искры. Они были так счастливы, не замечая, что время их истекает с каждой минутой, с каждым вздохом, с каждым поцелуем… Хоакин… Принц с Антильских островов, серфер, дом которого на Ангилье обвивали густые плети лианы, на которых цвели очень похожие на вот этот уже увядающий клематис. Вечные лиловые цветы. Перед внутренним взором девушки возникла картина настолько пленительная и реальная, что Катя зажмурилась, не желая упустить ни единой мелочи таких сладостных воспоминаний. Вот Хоакин взлетает на гребне волны и устремляется вниз, как падший ангел, возжелавший подчинить своей воле океан. Нет, он не был отчаянным покорителем бушующей стихии — просто он понимал и чувствовал в токе горячей крови соленую влагу и мерный ритм всеобъемлющего океана. Хоакин выходил на берег с доской для серфинга под мышкой, и Катя любовалась его высокой мускулистой фигурой. Бесшабашное мужество юноши внушало девушке благоговейный трепет. Она сама никогда в жизни не доверила бы себя этим бешеным пенистым валам, с утробным ревом бросающимся на желтоватый песчаный берег…

Лиловые цветы, вокруг которых толпились сладострастно гудящие пчелы; сладкие зерна кханона, тающие во рту; губы шального ангела, блуждающие по ее обнаженной груди, в ложбинку которой стекал густой сок папайи; руки, возносящие девушку на вершину блаженства, звезды в море, звезды в небе. Почему ее сердце больше не поет, как богемский хрусталь? Просто оно разбилось на тысячи осколков, каждый из которых причиняет боль.

Катя застонала, не открывая глаз. Нужно было прекратить это сладостное наваждение теперь же, сию же минуту, но разве были у нее на это силы?..

— Катюша! Что, залюбовалась, моя девочка? — Голос начальника, владельца архитектурно-дизайнерской студии «Modus», вывел девушку из задумчивости.

Федор Станкевич, румяный и жизнерадостный, поглаживающий свой обожаемый животик, который гордо именовал «емкость для пива», вынырнул из-за ближайшего дерева. Его шикарное пальто из верблюжьей шерсти от солидного «Germes» было распахнуто, шейный платок взмок от пота, но всем своим видом начальник демонстрировал глубокое удовлетворение.

— Как тут не залюбоваться, — сказала Катя, зябко пожав плечами под тонкой вельветовой курточкой. За городом оказалось на порядок холоднее, чем в Москве; выезжая из города, девушка совершенно об этом не задумалась.

«Ну да ничего, — решила Катя. — Скоро уже обратно поедем, включим климат-контроль…»

— Сергей, конечно, уникум, — Федор обвел широким жестом владения ресторатора Оленина, — у него отличный вкус не только к пище телесной, но и к красоте земной и даже в чем-то небесной. — Станкевич любил говорить «красиво», но при этом сохранял такой ироничный и всепонимающий вид, что собеседники начинали сильно сомневаться, серьезно он говорит или валяет дурака. Сейчас Федор чутко следил за ситуацией — его маленькие внимательные глаза под нависающими рыжеватыми бровями оставались внимательными и холодными.

— Ну что, Федор Борисович, возьметесь за работу? — спросила Катерина.

— Ну… — протянул Станкевич. — Это не мой размерчик. Всего-то квартира в новом доме, который какие-то самонадеянные и ни черта не смыслящие в архитектуре типы называют «элитным». Но, как ты догадываешься, я тебя сюда привез неслучайно, душа моя, свет Катеринушка.

— Догадываюсь, — кивнула девушка.

— А теперь пошли в дом, хозяин зовет. Нам с ним нужно было кое о чем переговорить, так что не обессудь, что оставили тебя на время в одиночестве.

— Ну что вы, я была только рада — по саду прогулялась, — улыбнулась Катя. — Тут и в самом деле просто божественное место. И хорошо, что здесь не какая-нибудь Барвиха. Центральная аллея в линеечку, вдоль нее — туя, подстриженная шарами, идеально ровные газоны и фонтан на входе. Видел один такой сад — считай, видел и остальные. Я уж не говорю о соседях…

— Да уж. Нормальный человек такого соседства, как там, не вынесет. Да и не станет лишнего платить за землю в не слишком, скажем прямо, экологически чистом районе. Слишком от столицы близко.

— Да и тут не очень далеко. Но совсем ведь другое дело.

— Люблю я Истру, — сказал Федор, шагая к дому рядом с Катей, — Тут и река, и сухо. Все в одном флаконе. А все же я — молодец, — похвалил он сам себя, — неплохая хижинка получилась.

— Неплохая, — кивнула Катя. — И опять же, как хорошо, что дом не подавляет, он не слишком велик, но и не маленький. В самый раз.

— А то! — Федор постучал себя по груди и пропустил Катю вперед, открывая ей дверь, ведущую с открытой террасы в дом.

Изюминкой этого проекта Станкевича были и нестандартные комбинации, и необычайная функциональность, где любое декоративное решение имело свой практический смысл. Основной объем дома определялся трапециевидной каменной конструкцией, по периметру которой располагались навесы, и весь этот проект отчетливо напоминал дома в прерии знаменитого Райта. Но Федор любил использовать в своей работе такие вот «скрытые цитаты». И заказчики, как правило, приходили в восторг от его невообразимых, но потрясающе органичных компиляций.

«Я — стилист», — гордо заявлял Станкевич.

И был абсолютно прав. Кого-нибудь иного обозвали бы плагиатором, но только не основателя и хозяина фирмы «Modus», что в переводе с латыни значило «Образ». И образы Федор строил абсолютно для всего, что попадалось ему на глаза.

Окно в гостиной было сделано в высоту стены, а центральный объем был с двух сторон полностью закрыт жалюзи. Да и остальные окна не открывали любопытным взорам внутреннюю отделку дома, в котором янтарная желтизна дерева соседствовала с сумрачным, как будто мокрым, камнем.

«Наверняка этот же самый камень Станкевич использовал для камина». — Катя не сомневалась, что камин в этом бунгало есть непременно, к чему обходиться без него?

Из гостиной две легкие лестницы вели на второй этаж. Это было царство грубой керамической плитки и винтажных и антикварных вещей. Катерина отметила, что обстановка комнаты на самом деле старая, вещи довольно небрежно реставрированные, а не искусственно состаренные. Маленькие резные столики, потертый сундук, плетеное кресло с небрежно брошенным на него пледом в сине-красную клетку, ваза из майолики с букетом мелких белых хризантем, литые чугунные подсвечники на каминной полке, диван — настоящий мастодонт с потертой кожей и подушками из меха ламы, бежевыми и серыми. И такого же цвета домотканый палас на полу.

Катя рассматривала картины на стенах, когда вошел хозяин дома. Сергею Оленину на вид можно было дать лет тридцать пять, не больше, хотя этого просто не могло быть — у господина ресторатора наличествовали взрослые дети, сын и дочь.

«Значит, за сорок, то есть примерно пятьдесят?» — подумала Катя, рассматривая мужчину.

Высокий, немного сутуловатый, со светлыми русыми волосами, в которых потерялась бы любая седина, одетый в видавшие виды джинсы «Wrangler» и идеально сидящий серый свитер ручной вязки, очень простой, а значит, запредельно дорогой. Катя знала цену такой нарочитой небрежности, как и то, что дается это далеко не каждому. Образ «мужчины за городом» дополняли ковбойские сапоги.

«Ни дать ни взять персонаж из «страны Marlboro», только лассо не хватает и верного кольта», — усмехнулась Катя, но вслух ничего не сказала.

— Добрый день, — ковбой протянул Кате загорелую крепкую руку, — меня зовут Сергей, а вы — Катерина? Федька мне про ваши дизайнерские таланты все уши прожужжал.

— Здравствуйте. — Катя чуть поморщилась, отбирая у мужчины свою слегка помятую рукопожатием ладошку. — Ну, Федор Борисович сильно преувеличивает.

— Не надо скромничать, душа моя! — Станкевич весь лучился, хотя глаза его оставались пронзительными.

А вот глаза Оленина были совсем другими. В лучиках морщин сияли удивительные, небывалого цвета, почти васильковые очи.

«Именно очи, — настойчиво подумала Катя, — такие больше подойдут прекрасной женщине, а не этому крепкому мужику с широченными плечами и обветренным лицом. Высокий лоб, упрямые жесткие губы и крупный нос с легкой горбинкой. При своей аристократической фамилии совсем не аристократ. Но и не плебей, это уж точно. Скорее, свободный художник».

— А ты знаешь, Катюша, наш Оленин — писатель. Это помимо того, что владеет несколькими ресторанами, — сказал Станкевич, когда все трое уселись в предложенные хозяином кресла. — Но писательство, как ты понимаешь, кормит не так хорошо, как рестораны. Да, Серега?

— Это правда, — кивнул Сергей. — Мне три мои романа и одна книга стихов принесли совсем чуть-чуть денег и уйму головной боли. Моим издателям ничего не нравилось: то слишком много философии, то слишком мало эротики… Стихи, к слову сказать, я вообще на свои деньги издавал — надоел редакторский произвол, да и обложку хотелось такую, как мне нравится, а не такую, как левая пятка главреда подскажет. Так что теперь я пишу не для издательств, а для себя. И могу за свои кровные деньги напечатать что хочу и не морочиться. А сын оформит. Он у меня неплохой график, хотя и бездельник изрядный.

— Кстати, о сыне. Мы сюда к тебе зачем примчались? — напомнил Станкевич.

— Именно за тем, что ты имеешь в виду. Переговорить с Катенькой, обсудить, возьмется ли она за оформление его новой квартиры, — проговорил Оленин.

— Возьмусь, — кивнула Катя, как ей показалось, слишком уж быстро, да и Федор посмотрел на нее осуждающе.

— Возьмется, это понятно. Но нужно обсудить детали — сроки, оплату, проект…

— Не волнуйся, я девочку не обижу, — улыбнулся Оленин.

Они еще с полчаса обсуждали детали, но вести дела с Олениным было сущим удовольствием, и вскоре все рабочие вопросы были решены.

— Ну а теперь прошу моих дорогих гостей к обеду. — Оленин громко хлопнул ладонями по коленям и встал, приглашая всех в столовую. — Должен же я оправдывать свое главное призвание? И, заметьте, готовилось все под моим чутким руководством, потому что моя домоправительница — женщина замечательная во всех отношениях, — не чувствует вкуса блюд так, как я.

— Во всех отношениях? — хохотнул Федор, а Катя почему-то смутилась.

— Брось, друг мой! Ты же ее прекрасно знаешь. Она еще у моих родителей в девчонках-домработницах состояла. Дарья Степановна. Не помнишь?

— Да неужто? — разулыбался Федор. — Жива еще, моя старушка? Ох рад, очень рад! Ты ее сюда, на свежий воздух перевез? Молодец!

Беседуя, трое прошли в глубь дома, где располагалась столовая, по стилю почти ничем не отличающаяся от маленькой гостиной. У круглого стола на массивных львиных лапах, накрытого свежей хрустящей льняной скатертью, суетилась маленькая сгорбленная старушка.

— Степановна! — радостно прорычал Станкевич. — Ты ли это?

— Я, я, голубчик, Феденька! Ох, не задави, медведь! — охнула старушка, когда Федор схватил ее в свои могучие объятия.

— Сколько же лет прошло! Как мы с тобой, Серега, по дворам нашим на Пречистенке мотались… — вздохнул Станкевич. — Летит время. Ох как быстро летит!

— Не стоит об этом, — нахмурился Оленин. — Знаешь, я ностальгировать по прошлому не любитель. Хотя вещи старые люблю. И Дашеньку мою люблю. Но этого довольно. Ничего теперь нет. Ни моих родителей, ни твоих. Но разве это говорит о том, что мы в тираж вышли? Как бы не так!

Оленин сверкнул своими удивительными молодыми глазами и глянул на Катю, словно ждал от нее подтверждения своей неувядающей молодости, пусть самого незначительного. И она улыбнулась, соглашаясь: «Такой человек любому мальчишке фору даст. Он не красив, нет, но поразительно обаятелен, и жизнь в нем играет. Недаром плещется нестерпимое синее пламя под изломанными соболиными бровями».

Катя вдруг почувствовала себя совсем маленькой девочкой, которую усадили во время праздничного обеда за взрослый стол. Она была хрупкой брюнеткой со светлыми серыми глазами, опушенными длинными смоляными ресницами, огромными, как у нарисованной в книжке волшебных сказок принцессы. Сама она иногда злилась на свое «несолидное» лицо с нежным овалом и словно припухшим, вечно обветренным ртом. На ее тонком носике каждое лето проступали совершенно неожиданные, невыносимые веснушки, очень заметные на бледной коже. Просто какое-то «чудо селекции», как называла ее мама. А отец смеялся: «Эльфы нам ее подкинули!» И, когда Катя была маленькой, она никак не могла понять, всерьез папа это говорит или шутит. Он всегда был, да и оставался, очень похожим на добродушного сказочника, хотя в свое время, будучи серьезным биологом, профессором, возглавлял институт с совершенно неудобопроизносимым названием. Мама же никогда в жизни не работала, но вечно находила себе какие-нибудь увлечения. Она составляла гороскопы, училась фэн-шуй, принималась за макраме. Однажды, ни с того ни с сего, загорелась гончарным делом. И это оказалось всерьез. Она даже умудрялась довольно неплохо зарабатывать на своей керамике. Сейчас родители Кати наслаждались жизнью, купив на Черном море, в Крыму, дом с мастерской в отдельной пристройке. Именно туда врачи советовали перебраться маме с ее слабыми легкими. Подальше от капризного холодного климата средней полосы. Так что в Москве Катерина осталась одна. Иногда она скучала по родителям, но в основном ей было некогда. Она работала с утра до вечера, с тех пор как ее пригласил к себе Федор Станкевич, преподававший когда-то в ее родном МАРХИ. Старалась оправдать его доверие, и оправдывала. Любимая ученица, лучший дизайнер по интерьерам в его фирме.

Дарья Степановна принесла на старинном кузнецовском блюде восхитительную индейку, фаршированную шампиньонами. Катя, хотя и не была голодна, почувствовала такой прилив аппетита, что сама себе удивилась. Она вообще ела мало, и для нее вовсе не составляло труда сохранять свою фигурку хрупкой и изящной — и этому многие ее подруги завидовали черной завистью. Им-то приходилось считать калории, а Катерина могла в задумчивости вместо обеда проглотить пару пирожных, и это излишество никак на ней не сказывалось. Но, как правило, она так увлекалась работой, что поесть попросту забывала. И тут такой праздник для желудка! А чего еще можно ожидать от гурмана, к которому они пожаловали в гости?

— Знаешь, Сережа, — сказал Федор Борисович, отхлебывая с шумом божоле из стакана, — По-моему, ты купил квартиру в поганом доме. Говорю тебе как профессионал.

— Зато почти в центре.

— Ага. В центре! И где? На Ходынском поле. Только безумец может вкладывать деньги в это проклятое место. Когда-нибудь все это место провалится сквозь землю. Ведь на костях дома строят! На костях!

— Когда все это было! — отмахнулся от его слов Сергей. — Современная молодежь над такими вещами не задумывается, да и вряд ли знает, что тут была давка во время коронации последнего царя. Не забывай, друг мой, что ее выбирал Никита. Ему там жить. Да он меня бы все равно слушать не стал. — Оленин нахмурился.

— Все такой же раздолбай? — осторожно спросил Станкевич.

— А что с ним сделается? Все такой же, — в голосе Сергея послышалось плохо скрываемое раздражение.

— Тогда на черта ты затеял ремонт? Или он затеял?

— Да сам не знаю, — пожал плечами ресторатор. — Но обещал. Значит, сделаю. Верочка сама со своим жилищем справилась, а этому все некогда. Не знаю, чем уж он так занят, да и, честно говоря, знать не хочу. Он пока у приятеля живет, у Кирилла Строгина.

— У кого? — широко раскрыла глаза Катя.

— Он вам знаком? — спросил Оленин.

— Более чем, — кивнула Катя. — Это мой бывший муж, если мы говорим об одном и том же человеке. Кирилл — фотограф?

— Да. Называет себя фотохудожником, но, признаюсь, мне его работы кажутся слишком уж претенциозными. Значит, это ваш муж…

— Бывший, — уточнила Катя.

— Знаю этого мачо! Куда уж там! — засмеялся Станкевич. — Я был просто в ужасе, когда Катенька за него замуж собралась. Он же тоже у меня учился, да так и не доучился. Хорошо, хоть детей не завели. — Он покосился на Катерину: — Извини, душа моя, не хотел тебя обидеть, но с этим скоропалительным браком ты дала маху.

— Федор Борисович! — взмолилась девушка, откладывая вилку. — Прошу вас, не нужно о нем!

— Не буду, не буду…

Но остановить Станкевича было невозможно. Он с самим понятием такта был знаком плоховато и вовсе не замечал, что ни Катя, ни Оленин не жаждут слушать его версию неудачного брака любимой ученицы. Федор Борисович заливался соловьем и поведал всем присутствующим — а Дарья Степановна тоже сидела за столом — о том, как Катенька выходила замуж «в сумеречном состоянии», потому что у нее случилась «ужасная трагедия». Но она сначала об этой «ужасной трагедии» не знала, думала, что ее друг бросил, а оказалось, что тот погиб, разбился на своем «Харлее».

— Да-да, — вещал Станкевич, не обращая внимания, что на глаза Кати наворачиваются слезы, — ужас! Вот судьба-то…

— Федя, — Оленин положил руку на запястье Кати, нежно и ободряюще, — хватит, ты что, не видишь, что девочке больно об этом вспоминать?

— Прости, Катюша! Ой, прости! — опомнился Станкевич.

Они перешли к насущным делам, обсудили по полной программе детей Сергея Оленина, Никиту и Веру, которая по рассказам показалась Кате более симпатичной. Она подумала, что это странно: почему Никита сам не занялся своей квартирой? Он же художник? Или это слишком громко сказано? Так же громко, как и то, что ее бывший, Кирилл, фотохудожник? А может быть, Станкевич просто решил подкинуть ей работу, вот и уговорил старого приятеля воспользоваться услугами его бюро? Впрочем, какая разница! Катерина была рада любой работе, лишь бы она отвлекала ее от грустных мыслей.

А когда они с Федором уже покинули гостеприимный дом и ехали в Москву, девушка думала о том, что ей очень понравился Сергей, что впервые за последнее время она взглянула на мужчину как на человека, а не как на пустое место.

Было уже поздно, когда Катя вернулась домой, в квартиру родителей на Беговой. С тех пор как они уехали, оставив в ее полное распоряжение стандартные трехкомнатные «апартаменты», она немало потрудилась над внутренней отделкой квартиры. Девушке пришлось снести стены между холлом и маленькой комнатой, а также между ванной и туалетом. И темный неуютный холл превратился в комнату, где стены, окрашенные в персиковый теплый оттенок, радовали глаз насыщенной сочностью юга, и казалось, что здесь всегда светит солнце. Иллюзию вечного лета создавали и роскошные тропические растения, уместившиеся между стеллажей светлого дерева, на которых расположилась огромная библиотека, часть которой собирали еще дедушка с бабушкой, часть — родители, ну и сама Катя тоже внесла свою лепту. Здесь же стояли два небольших дивана, обитых белой кожей, и сервировочный столик на колесиках. Здесь было удобно принимать гостей — тем более что кухня от общего пространства была отделена лишь изогнутой барной стойкой. Спальню Катя сделала нежно-розовой, не побоявшись этого «цвета Барби», потому что в нем отсутствовала нестерпимо конфетная яркость, а светло-серый ковер, мебель грушевого дерева, серебристое покрывало и шторы делали этот колер аристократичным и сдержанным.

Рабочий кабинет с компьютером и кульманом был совершенно простым, насколько вообще может быть простым такое помещение. Единственное, чему Катя придала здесь особое внимание, так это освещению, чтобы можно было работать в любое время дня и ночи. Комната напоминала офис и не слишком-то хорошо вписывалась в обстановку остальных помещений, изысканных и женственных. Зато ванная поражала яркостью ультрамарина. Здесь Катя отыгралась вовсю, использовав в дизайне всю насыщенную гамму Средиземноморья.

Первым делом Катерина отправилась в ванную. Каким бы теплым ни был осенний день, она все равно немного замерзла, и ей хотелось согреться, погрузившись в бирюзовую эмалевую ванну, полную горячей воды и ароматной пены с запахом лаванды. Здесь уже ничто не напоминало о ее неудачном недолгом замужестве. Как только они с Кириллом разошлись, девушка избавилась от его личных вещей — смахнула с полки его парфюм, его зубную щетку, отправив в мусорное ведро все ненужные воспоминания. Теперь в ванной были только ее собственные вещи. В шкафчике — кремы, гели, муссы и прочие женские штучки, а на открытых стеклянных полках играли всеми гранями хрустальные синие флаконы с ароматическими маслами. Сейчас девушка выбрала лаванду. Этот запах успокаивал, навевал сон.

Вода ласково коснулась ее изящного тела с маленькой грудью, плоским упругим животом и обвила ее длинные ноги. Одну руку Катя положила на край ванны, но рука сама собой соскользнула вниз, опустившись на темный треугольник шелковистых волос, и ей пригрезилось, будто это вовсе не ее рука…

Катя чуть не заснула, окончательно разомлев в теплой воде, и с трудом добралась до кровати. Легла она, не надев ночной рубашки, с удовольствием ощутив под немного влажным телом прохладу льняной простыни, и укуталась невесомым пуховым одеялом. Ее веки отяжелели, и за занавес дрожащих длинных ресниц прокрался сон. Греза, которую она лишь мельком увидела днем, когда смотрела в нестерпимо желтый глазок клематиса. Хоакин…

Они лежали на прогретом за день песке уединенного пляжа, а позади них были густые заросли тамаринда. Лимонные цветы с прожилками, багровыми, как потеки крови. За близкий горизонт уплывало красное солнце, и тела двух безумно влюбленных людей, соленые от морской воды и пота удовлетворенной страсти, отбрасывали причудливые тени. Удовлетворенные… О нет! Они никак не могли насытиться друг другом. Катерина склонилась над своим возлюбленным, она осыпала поцелуями его спокойное прекрасное лицо, отодвигая в сторону спутанные темные волосы, погружая лицо в их безупречную тьму. Хоакин потянул ее на себя, и она легла сверху, а потом выпрямилась, приподнявшись, и ее грудь легла ему в ладони, как половинки спелого плода манго. Он вошел в ее горячую влажную глубину, и они замерли, прислушиваясь к тому, как пульсирует их жадная плоть, и сознание их меркло от непрерывного наслаждения, которое может подарить только этот медленный, прерывистый, мучительный ритм.

…Девушка закричала и проснулась. В спальне было тихо, и только часы в серебряном овале мерно тикали, поглощая неумолимое время.

«Ну почему все говорят, что время лечит? Ничего оно не лечит. Только немного приглушает остроту боли. Как анальгетик. И все», — подумала Катя.

Она встала и подошла к окну, чтобы поплотнее задернуть шторы, сквозь которые лился призрачный свет луны. А потом отправилась на кухню, запила горячим травяным отваром пару таблеток транквилизатора и одну снотворного, пообещав себе, что это в последний раз. Но иначе не заснуть. А завтра в полдень за ней заедет Сергей Оленин, чтобы отвезти, как он шутливо выразился, «на объект». И ей, как ни странно, меньше всего хотелось думать об этом самом «объекте», так или иначе связанном с Кириллом и его неведомым приятелем Никитой Олениным.

Странно, что она прежде о нем ничего не слышала. Хотя… В тот период, когда они пробовали жить вместе, Кирилл что-то такое говорил. Катя поморщилась, вспомнив, что именно. Теперь ей еще меньше хотелось работать на Никиту, несмотря на всю ее симпатию к его отцу.

Однажды ее муж, отчаявшийся хоть как-то вывести молодую жену из «замороженного» состояния, решил предложить ей секс втроем. И в качестве возможного партнера назвал какого-то Никиту, сказав, что они с ним не раз такое практиковали и что «все были довольны». Вообще жизнь с Кириллом Катя старалась вспоминать как можно реже, потому что все эти полгода прошли для нее как череда мучительных и серых дней. Время, казалось, тянулось бесконечно. Ее муж сначала просто старался редко бывать дома, что Катю вполне устраивало, а потом принялся ей мстить, сознательно пропадая сутками и делая так, чтобы она знала — он с другой женщиной. Но ревность не могла пробудить к жизни Катину душу. Девушка оставалась холодной и равнодушной. Потом они все-таки развелись, потому что и ей, и Кириллу надоели дурацкие игры взрослых людей. И Катя не могла без стыда вспоминать этот период своей жизни. Зачем она за него вышла замуж? И зачем он на ней женился? Впрочем, это понятно. Кирилл таким образом попытался самоутвердиться, потому что именно она, Катерина, в отличие от многих сокурсниц, не обращала на него никакого внимания. Они даже друзьями не были.

Катю снова передернуло. Но она постаралась взять себя в руки и отбросить предвзятое отношение к своему заказчику. В конце концов, при чем тут все это? Никита не Кирилл. Она собиралась обустраивать его квартиру, а не жить с ним.

Оленин приехал чуть раньше и позвонил в домофон. Катя только что заварила кофе и даже не успела перелить его из фарфоровой джезвы в чашку.

«Придется предложить ему кофе», — вздохнула девушка, понимая, что теперь ей достанется не полная кружка, как обычно, а то, в чем нормальные люди обычно и пьют такой крепчайший напиток.

Она открыла дверь и пригласила Оленина войти. Он согласился, не помешкав ни секунды. Катя отметила про себя, что сегодня Сергей одет совсем иначе, чем на даче. Костюм от «Galliano», рубашка и галстук от «Hermes», сверкнувшие на манжетах платиновые запонки наверняка «Tiffany» и элегантный «Patec Fillip» вместо неизменного «Rolex».

«Просто картинка из глянцевого журнала для неудачниц, — подумала девушка. — Кого он хотел поразить? Или всегда так одевается в городе?»

Оленин сбросил бежевое пальто из верблюжьей шерсти, на котором она увидела знаменитого летящего на боевом коне рыцаря «Barberry».

«Все флаги в гости к нам, — подумала Катя, — Интересно, какой фирмы его блистательные ботинки?».

Сама она никогда не придавала особенного значения одежде, предпочитая спокойную классику, хотя профессионально разбиралась в марках и ценах. Она была ученицей Станкевича, а тот считал, что невозможно стать хорошим профессионалом, не знакомясь с миром вещей, которые создают истинные мастера.

Оленин был свеж и жизнерадостен, чего Катя не могла сказать о себе. У нее под глазами наметились темные круги, которые не удалось замаскировать никаким способом. Она с сожалением признала, что выглядит не лучшим образом. Пудра свернулась какими-то комочками, потому что вчера она не удосужилась нанести ночной крем, и лицо было сухим, а кожа стянутой. Тушь не ложилась, волосы не укладывались, и вообще, все было не так. Но Сергей смотрел на нее и улыбался, видимо был настолько деликатен, в отличие от Станкевича, который с прямотой, достойной лучшего применения, непременно сказал бы девушке, что она выглядит паршиво.

Катерина предложила гостю кофе, и он с радостью согласился.

— Замечательно варите этот божественный напиток, — сказал он, — в самый раз и мускатного ореха, и корицы. Говорю вам как большой любитель кофе.

— Ну, — призналась Катя, — это единственное, что я умею делать. В смысле, готовить. В остальном — полный профан.

— Вижу, — Сергей огляделся по сторонам, — ваша кухня не оборудована всяческими новшествами и «последними словами техники», так что я могу сделать вывод о том, что готовить вы не любите. Так?

— Это большой минус? — засмеялась она.

— Нет. Просто у вас другие таланты. Я вообще заметил, что творческие женщины обычно плохие хозяйки. Они считают это такой, как теперь говорят, «фишкой», своего рода торговым знаком. Не любят ни готовить, ни дом в приличном виде содержать, такие нарочитые неряхи…

— Это вы о ком? — чуть не обиделась Катя. — Обо мне?

— Да что вы! — изумился Сергей. — Не любить готовить еще не значит быть плохой хозяйкой. Я уверен, что если вы захотите, то можете быть талантливы во всем. А вообще-то, я вижу, у вас прекрасная квартира. Конечно, ваш дизайн? Катенька! Не обижайтесь! Я что-то лишнее сказал? Вот! Пообщался с Федькой пару дней и стал таким же безнадежным! Это ведь ему свойственно — говорить, что в голову придет. Всегда этим отличался. Теперь и я туда же. Ну простите меня. Я вовсе не монстр и не домостроевец. Просто, признаюсь честно, моя бывшая жена меня в творческих женщинах разочаровала до такой степени, что я стал к вашей сестре относиться с предубеждением. Еще раз простите. — Оленин совсем смутился.

— Извинение принято, — энергично кивнула Катя, и ее блестящая легкая челка упала на глаза. — А чем ваша жена занималась?

— Да ничем. Но считала себя поэтессой. Недаром же литературный институт закончила.

— Но ведь вы тоже пишете, — скривилась Катя. — Или я не так поняла Федора Борисовича?

— Пишу. — Оленин улыбнулся смущенной улыбкой и сразу стал похож на провинившегося вихрастого мальчишку, которого родители нарядили в неподходящую ему одежду, — Но, как я уже говорил, для себя. И если хочу, печатаю за свой счет. Ерунда, конечно. Но вам наверняка известна история знаменитого московского булочника Филиппова? Нет? Ох, как же вы молоды… Непростительно молоды.

— Можно подумать, что вы старик, — усмехнулась Катя. — Так что же за история?

— Ничего особенного, кроме того, что он писал стихи, не такие уж плохие, к слову сказать, а печатал их за свой счет, для друзей и знакомых.

— И в чем же соль этой истории? — заинтересовалась Катя.

— А в том, что каждый человек должен понимать свое место, и правильно себя оценивать. Филиппов был миллионером, владельцем прекрасных магазинов, и это главное. А поэзией просто баловался, ничуть не воспринимая себя всерьез. В отличие от моей бывшей жены. Уж она-то воспринимала свою персону более чем серьезно. И ей все время не давали покоя чужие лавры. А отсюда рождается зависть. Знаете, Катюша, зависть одной творческой единицы к другой — это настоящий ад! Хуже, чем у крестьянина к богатому соседу.

— Один мудрый человек сказал, что люди готовы сознаться в любом самом страшном пороке, кроме зависти, — проговорила Катя, опустив глаза.

— А вы умная девушка, Катерина. — Оленин посмотрел на нее с некоторым удивлением и восхищением. — Не только талантливая, но и умная. А это, как вы понимаете, совсем не одно и то же. Ну нам пора. Готовы?

— Да. Только пальто надену — и я к вашим услугам.

Во дворе около подъезда их ждал светло-голубой «Вольво».

Ехать было совсем близко, и вскоре они уже входили в будущие апартаменты Никиты, где, кроме пары умопомрачительно дорогих зеленых кожаных кресел и навороченного музыкального центра посреди голых стен, не было ничего. Конечно, если не считать мебелью пустые ящики из-под пива и валяющиеся по всей квартире пустые бутылки и окурки. Хозяин образцово-показательного свинарника встретил отца сильно помятый и очень недовольный ранним визитом (уже давно перевалило за полдень).

Никита Оленин был холеным, загорелым, стильно подстриженным и наманикюренным молодым человеком. Кате так и хотелось сказать что-нибудь вроде: «А вы знаете, что метросексуалы вышли из моды?» — но эта реплика была бы слишком в стиле ее шефа, так что девушка смолчала. И еще Катя заметила огромную, прислоненную к стене фотографию работы своего бывшего мужа и сразу же поняла, какой стиль ей здесь навяжут.

«Ну да черт с ними! Будем плясать от этого уродливого мужика «ню», выполненного сепией!» — решила девушка.

Кирилл любил снимать обнаженных мужчин, как можно более безобразных, но никогда — толстых. У него были, что называется, «руки заточены» на этих доходяг.

«Странно все-таки, — подумала Катя, — может, он латентный гомосексуалист? Или уже не латентный, а самый натуральный?» От этой мысли ей стало совсем грустно. И этот Никита… Она прекрасно знала, что такие заказчики весьма капризны, и, значит, работенка ей предстоит типа бега в коньках по сухому асфальту. Хотя и очень хорошо оплаченного.

— Кит, это Катя Симонова, дизайнер из фирмы «Modus», ее Федор рекомендовал, — представил девушку Сергей.

— Очень приятно, — выдавил из себя фальшивую улыбочку Никита.

— А я вижу, вы уже купили мебель? — приступила к работе Катя. — Хотите, чтобы квартира была в зеленой гамме?

— О да! Я просто обожаю все оттенки зеленого! — замахал руками Никита. — Они успокаивают. Травянисто-зеленый, изумрудный, малахит, нефрит, оливковый… Чудо! Не правда ли? И вам, дорогуша, придется плясать от печки. В смысле, от этих кресел. Я купил их в «Мебели Италии».

— Никита, а зачем, если не секрет, вам дизайнер? Вы же художник.

— Мне некогда, — отрезал Никита, — у меня договор с одним очень крупным западным издательством на серию комиксов с русской тематикой. Наша родная «мафия» и все такое. Я придумал главного героя, просто закачаешься! С руками оторвали идею. Знаете, он кто? Мент! Оборотень в погонах. То есть реальный оборотень. Так что тут немножечко фэнтези, немножечко мистики. Правда здорово? А? — Никита посмотрел на отца. Оленин засмеялся.

— А что? — пожал плечами Сергей. — Мне идея нравится. Хотя и лежит на поверхности. Впрочем, для комиксов и не нужны глубокие мысли. Они тут даже вредят. Так что, повторю еще раз, — мне нравится. Если отбросить то, что этот жанр я совершенно не понимаю. Ну какой разумный человек станет рассматривать картинки с надписями, вместо того чтобы книжку почитать? Но сейчас ты мне скажешь, что современные дети и даже многие взрослые настолько разленились, что вовсе не читают.

— Вот именно! — отозвался Никита и быстро принял подачу отца. — Комиксы ты зря недооцениваешь. Очень многие из них принесли славу кинематографу. Сначала это были просто истории в картинках, а потом… И герои комиксов — персонажи яркие. В отличие от многих персонажей современной литературы.

— Может быть, я и соглашусь с тобой, — Оленин улыбнулся, но лишь губами, а глаза оставались серьезными, — в конце концов, снимали же фильмы по компьютерным играм. Это уже вопрос общей культуры, а не конкретного жанра. И я уже тебе говорил, если абстрагироваться, мне нравится то, что ты делаешь. И идея. И исполнение.

— Мне тоже нравится идея, хотя про исполнение ничего не могу сказать, — призналась Катя, — забавно может получиться.

— Не может, а обязательно получится! — воскликнул Никита. — А вы всегда так не уверены в себе?

— С чего вы взяли? — опешила Катя.

— А с того, что вы склонны сомневаться. Это сразу же видно.

— Ну что ты набросился на девушку! — Оленин слегка обнял Катю за плечи, и она ощутила терпкий и какой-то особенно томительный аромат его туалетной воды. Его прикосновение оказалось приятным и… надежным.

Никита был похож на отца, но это казалось лишь слабым оттиском с талантливой гравюры. Резкие черты Сергея на лице Никиты оказались смазанными, более мелкими и ничего не значащими. Оленин относился к тем мужчинам, которых возраст украшает, а не портит. Может быть, этот парень тоже станет настоящим — когда вырастет?

— Кстати, Катя Симонова, а вы случайно не бывшая жена Кира? Кирилла? — протянул Никита.

— Да, — не стала отпираться Катя.

— Да? Ну что же, это интересно. Не будете на меня в обиде, если здесь с бывшим пересечетесь? Впрочем, я думаю, это лишнее.

— Вот именно, — не дал ответить Кате Сергей, — не стоит вообще обсуждать этот деликатный вопрос. Ни меня, ни тебя это не касается. Правда, Катюша?

— Именно так, — кивнула Катя, благодарно улыбнувшись Сергею. — Но я бы хотела узнать, что именно хочет сделать со своим домом Никита. Какой стиль предпочитает?

— Однозначно хай-тек. И не говорите мне, ради бога, что это уже не в моде. И не говорите, что в этих хайтековских помещениях жить нельзя и что они напоминают нечто среднее между операционной и офисом. Я это все знаю и без вас. Но хочу. Может быть, меня вообще привлекает холодная и стерильная атмосфера? Почему нет?

— Действительно, почему нет, — пожала плечами Катерина, — но мне все равно. Кто платит, тот и заказывает музыку. Хоть техно, хоть ансамбль русской песни и пляски. А некоторые вообще предпочитают джаз или классику.

— Ага, а некоторые — тяжелый рок, — с удовольствием включился в игру Никита. — Значит, договорились? Когда вы мне предоставите первые эскизы?

— Ну… — Катя огляделась по сторонам: — Через недельку будут готовы и эскизы и смета. Приблизительная, конечно.

— Ни в чем себе… вернее, мне не отказывайте. Папа оплатит, — плотоядно оскалился Никита явной двусмысленности своих слов.

— Вообще-то ты и сам мог бы оплатить ремонт своего жилища, — поморщился Сергей. — Тебе недостаточно квартиры? И к тому же ты теперь высокооплачиваемый художник. Или я не так понял?

— Так! Но не совсем. Я же не сразу все получу. А аванс уже — тю-тю! Ты же знаешь, то да се…

— Знаю. Ладно. Пока. Катя, вас куда подвезти?

— В «Modus», — отозвалась Катя. — Там у меня кое-какие дела не завершены.

— Тогда прошу…

Они распрощались с Никитой и спустились к машине. Оленин открыл дверцу и первой усадил Катю и только после этого сел за руль. Он был безупречно вежлив, даже немного старомодно, но это придавало ему особое очарование.

— У вас есть время? — спросил Сергей, когда они уже выруливали на Ленинградку.

— Да, в общем-то я не тороплюсь, — ответила Катя, уже понимая, куда он клонит. И она не обманулась.

— Хочу показать вам один из моих ресторанов. Заодно и пообедаем. Вы не против? Оцените мой бизнес по достоинству. Приятное времяпрепровождение и отменную итальянскую кухню я вам гарантирую. Кстати, а как вы к ней относитесь?

— По-моему, слишком калорийная… Но я не против! — тут же поправилась Катя, побоявшись показаться невежливой.

Да и, по правде говоря, ей все больше нравился Оленин, и она поймала себя на том, что вовсе не стремится с ним распрощаться.

Они приехали в небольшой ресторанчик «Венецианский купец», и Катя подумала, что литературные аллюзии у Оленина в крови: только он мог использовать в названии ресторана шекспировскую пьесу, к слову сказать, довольно мрачную.

Оказавшись внутри, девушка заулыбалась: дизайн был явно заказан в их конторе. Снова цитаты, цитаты, цитаты. Зал напоминал о старых, источенных стоячей водой палаццо, всюду взгляд натыкался на размытые фрески, обломки колонн, замшелые статуи, так умело состаренные, что только специалист отличил бы их от оригинальных.

Хозяина встретили с распростертыми объятиями, и метрдотель-итальянец усадил их за столик, отгороженный от остального зала декоративной решеткой, оплетенной виноградом. На столе, покрытом вышитой скатертью, стояла синяя свеча в бронзовом тяжелом подсвечнике, бронзовой была и подставка с синими салфетками. Меню было в бархатной, тоже темно-синей, папке с золотым тиснением.

— Ну это нам ни к чему, — сказал Оленин и отодвинул меню в сторону, — Джакомо, дорогой мой, принеси нам что-нибудь на свой вкус. Хочу поразить даму в самое сердце. Хотя, как известно, это путь к сердцу мужчины лежит через желудок…

— А путь к сердцу женщины — через уши, — засмеялась Катя. — Только без лапши, пожалуйста.

— Дама не вегетарианка? — спросил метрдотель.

— Нет. Ни в коем случае.

— Тогда баранина в «amarone»? Подойдет?

— Отлично. То, что нужно. И тогда вино подбери соответствующее.

— Может быть, «Tiniatello»? Хотя оно из категории «vini da tavola», но очень достойное. И урожай хороший.

— Неси. Я уже его пробовал. Ты прав, вино достойное.

— А что такое баранина а… — перебила мужчин Катя.

— Это мясо барашка, тушенное в вине с шалфеем и розмарином по особенному рецепту. «Amarone» — сладкое вино типа портвейна, отлично сочетается с майораном, душицей, мятой и уже упомянутыми мной травами.

И вино, и блюдо оказались выше всяких похвал. Кате было на редкость спокойно и уютно в этом милом ресторанчике, рядом с привлекательным мужчиной, который не умолкая рассказывал ей всяческие интересные истории про итальянскую кухню. И слушала она Оленина с удовольствием, потому что Сергей был прекрасным рассказчиком, и ела с непривычным для себя аппетитом.

Потом они пили кофе с мускатным орехом, и Сергей сделал «страшное» лицо, сказав Кате, что мускатный орех на самом деле не что иное, как наркотик. Легкий, конечно, но все-таки. Девушка в который раз отметила, что этот человек ей все больше и больше нравится, и к концу обеда почти перестала сопротивляться его удивительному обаянию.

Когда они расставались у офиса «Modus», куда Катя все-таки решила поехать, Сергей поцеловал девушке руку, задержавшись губами на запястье, и она вдруг покраснела, как девчонка. А ее сердце, которое казалось разбитым окончательно и бесповоротно, принялось биться единым целым, вмиг сложившись, как картинка из калейдоскопа, обозначив новый узор, пока еще неясный, но определенно красивый.

— Катюша, — сказал Оленин, — мне было очень приятно пообщаться с вами, и я очень надеюсь, что это не в последний раз. Свободен ли у вас завтрашний вечер? Звучит, конечно, банально, но мне очень хотелось бы провести его с вами. Так что вы об этом думаете?

— Я совершенно свободна, — ответила Катя, — и тоже буду рада вас видеть. А что мы будем делать? Куда-нибудь пойдем? В ваш очередной ресторан? Это будет опять итальянская кухня или французская?

— Нет, хотя у меня есть и французский ресторан, — улыбнулся Сергей, — и я открыл один новый, фьюжн, поддался европейской моде смешения стилей. Мой холдинг называется «Кухня мира», так что можем хоть каждый день пробовать что-то новое. Кроме японской кухни — я ее, признаться честно, не очень люблю. Да и хорошего повара-японца сложно уговорить работать у гайдзинов, делать же пародию на японскую кухню мне совершенно не хочется. И без этого в Москве слишком много «суши-баров», не имеющих никакого отношения к приготовлению суси. Но, боюсь, вам быстро наскучит сидеть в ресторанах. Я подумал, что вам будет интересно пойти на выставку в Манеж. Там как раз открытие. А потом, конечно, мы поужинаем, где захотите.

— Фотовыставка? — Катя нахмурилась. — Там может быть мой бывший муж, мне бы не хотелось его видеть.

— Именно поэтому мы с вами туда и пойдем, — твердо проговорил Сергей, глядя девушке в глаза. — Катя, вам нужно перестать прятаться от своего прошлого, вам нужно научиться открыто смотреть на него. Я не знаю, что там у вас приключилось, но знаю другое — избегая проблемы, ее не решить. А Кирилл, по-видимому, ваша проблема. Он вас очень обидел?

— Обидел? — Катя дернула плечиком. — Нет. Он делал все, чтобы меня уничтожить. Он не мог мне кое-чего простить. Он очень мстительный человек.

— А зачем же вы вышли за него замуж? — удивился Оленин. И тут же замахал руками, осознав всю глубину бестактности своего вопроса. — О! Простите, я не хотел вас обидеть! У нас впереди найдется время поговорить о массе других приятнейших вещей. Конечно, если вы захотите мне довериться.

— Захочу, — вдруг решительно и просто сказала Катя, — я уже вам доверяю. И на биеннале пойду. Вы правы. Это хорошая идея. А ваш сын будет?

— Понятия не имею, — Сергей пожал плечами, — вполне возможно. И Вера любит такие мероприятия. Вас это пугает?

— Нет. Уже нет, — Катя покачала головой, — пусть будет как будет.

Весь день Катерина занималась набросками для квартиры Никиты Оленина — да так увлеклась, что результат понравился даже ей самой. «Он хотел холодный хай-тек? Да ради бога!»

То, что задумала дизайнер, было похоже на покои Снежной Королевы, помешанной на стекле и металле, а также на всех возможных новинках домашней и бытовой техники. Закончив продумывать отделку стен, пола и потолков, Катя подобрала по каталогу столики из зеленоватого стекла, напоминающие глыбы льда, светильники, похожие на сосульки, шкафы, сверкающие белизной айсбергов, и ко всему этому патологическому и замораживающему великолепию добавила детали, копирующие отделку «Титаника». Катя Симонова совершенно не представляла себе, как Никита станет жить в такой квартире, но сам проект увлек ее, постепенно превращаясь в произведение искусства.

Пришел Станкевич, долго и сосредоточенно рассматривал проект, все объемные планы в компьютере, рисунки на бумаге, тер виски и морщился. Катя уже подумала, что сделала какой-то кошмар, но тут Федор обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Прекрасно, девочка моя! Совершенно непригодно для нормальной жизни, и именно поэтому прекрасно! Поздравляю. Ну а теперь беги домой и собирайся на светское мероприятие.

— А вы уже знаете? — смутилась Катя.

— А как же! — рассмеялся Федор. — И сам пойду. Мы с Сережкой нечасто балуем своим присутствием подобные вечеринки, но он на этот раз почему-то решил пойти. И меня позвал. Для поддержки, что ли? И сказал, что тебя пригласил. И что он там задумал? — Станкевич повернул Катю к себе и уставился ей в глаза: — Темнишь? Или нет?

— Ничего я не темню, — пробормотала Катя. — А задумал он, по-моему, сеанс шоковой терапии.

— В каком смысле?

— Там может быть Кирилл.

— Вот и отлично! — засмеялся Федор. — Просто отлично! Молодец Оленин. Так и надо. Знаешь, Катька, он, по-моему, на тебя стойку сделал, старый ловелас!

— Он что, действительно ловелас? — испугалась Катя. — И ни одной юбки не пропускает?

— Нет, конечно! — замахал руками Станкевич. — Это я так, болтаю просто. Сергей человек серьезный. Иногда мне кажется, что даже слишком уж серьезный. Не любит он случайных связей. Просто не признает. А если кого отметил, то это всерьез и надолго. Хотя на моей памяти самым его большим увлечением была…

— Кто? — насторожилась Катя.

— Мария Калласс! — захохотал Станкевич, а Катя чуть со стула не упала. Нет, ее шеф совершенно неисправим!

— Ну я пойду? — спросила она.

— Иди. И чтобы выглядела на все сто!

…На этой суетливой презентации оказалось столько народу, что Катя даже удивилась, когда Сергей без труда отыскал в толпе свою дочь Веру. Она оказалась худой высокой девушкой с копной натуральных рыжих волос, какие Катерине приходилось видеть, может быть, только на фотографиях в глянцевых журналах.

«Сказочные волосы, — вздохнула Катя, — чего не скажешь о простом грубоватом лице наследницы Сергея Оленина, хотя глаза хороши — светло-карие, даже золотистые, строгие и серьезные. Лучиков смешинок в уголках глаз не наметится еще о-го-го как долго, при такой-то убогой мимике, а вот складка у губ обязательно обозначится от этой недовольной гримаски».

Одежда еще больше подчеркивала худобу и высокий рост Веры — черные велюровые бриджи «Givenchy», черные ажурные колготки, узенькая белая блуза и удлиненный жилет, расшитый стразами, — эдакая «принцесса готов». Высоченный каблук позволял Вере еще больше возвыситься над толпой, обозначив таким образом свое несомненное превосходство.

После того как девушек представили друг другу и подошедший Никита поздоровался с Катей, беседа стала увядать, Вера утратила к ней всякий интерес и только кивала, отпивая шампанское из своего бокала маленькими осторожными глоточками.

Оживилась она только тогда, когда к ним подошел Кирилл.

Катя внутренне напряглась, но Кир повел себя так, будто между ними никогда не происходило ничего неприятного, будто он просто встретил на светском мероприятии свою старую знакомую и даже немного рад этому обстоятельству. Кирилл выглядел немного уставшим, под глазами легли темные тени, а скулы заострились, что придавало ему вид какого-то опереточного злодея. Сходство усугублял клубный пиджак, скроенный как смокинг, неловко сидящий на фотографе, и гладко зачесанные назад волосы такого же глубокого черного цвета, как и у самой Кати. В лице Кирилла не было изящества его бывшей жены, а только слащавость, на которую, надо признать, падки многие женщины. Слишком яркие губы, слишком короткий нос, слишком высокие, четко очерченные брови и некоторая пухлость щек.

«Красавчик, — с неприязнью подумала Катя, пожав руку бывшему мужу. — В кино актеры с такой внешностью играют порочных негодяев. Капризный ребенок-злодей. И как я могла с ним связаться?..»

— Конечно, я была во Флоренции, что за вопрос? — говорила между тем Вера. — Музей фотографии братьев Алинари просто фантастика! Такой vintage! А эти дивные отпечатки с оригинальных пластин и стекол? Потрясающее впечатление. Я кое-что даже приобрела. Мне сделали пару снимков на заказ. Разумеется, это стоило немало, но…

— Лучше уж купить что-нибудь поближе к телу, — сказал Никита, не разделявший восторгов сестры, — если уж тебе так хочется украшать дом черно-белой фотографией.

— А что? Предложишь мне какого-нибудь Бородулина? Не понимаю, чем все восхищаются? Это просто пародия на «Триумф Воли» и «Олимпию» Лени Рифеншталь, знаете, да, Катя? — Вера глянула на Катерину. — Это любимый режиссер фюрера. Все эти спартакиады с атлетами, косточки которых давно обратились в прах, меня не интересуют. Совок. Или Германия тридцатых. Что, впрочем, одно и то же. Не люблю и не хочу.

— А на «Сотбисе», между прочим, Бородулин ушел за весьма приличные бабки. Да и на «Сванн» тоже, — включился в беседу Кирилл.

— Ты мне еще посоветуй Нарахару, — скривилась Вера. — Почему нет? Наверное, с твоей точки зрения его сценки, отщелканные в женской тюрьме, чудо как хороши.

— Вера! Ты просто неисправимая эстетка. Это уже немодно, — сказал Кирилл.

— Да, — отрезала Оленина, — я эстетка. И мне плевать, модно или нет. Я сама определяю, что модно, если ты еще не забыл. И я люблю красоту. А все это уродство, что ты тут выставил на всеобщее обозрение: бомжи, голые старые алкоголики, сталевары «ню» с рожами перепившихся чертей, — мне совершенно не нравится. По-моему, это просто пошло и претенциозно, а никак не концептуально. Кстати, о том, что модно. Ты не забыл, часом, что голые шахтеры в балетных пачках когда-то давно украшали страницы «ОМа»? Тогда это казалось круто. Но теперь — извини.

— Однако Кирилл уже продал своего «Мусорщика». Да? Неплохо заработал, Кир? — вступился за приятеля Никита. — Сколько тебе отвалила эта старушенция?

— Ольга Марковна? Она вовсе не старуха, а дама в летах. К тому же владеет одной из лучших галерей в Питере. А тебе никто не говорил, Кит, что спрашивать о деньгах неприлично? — Кирилл поджал губы.

«Тоже мне! — продолжала злиться Катя. — Вспомнил о приличиях. Наверное, хочет покрасоваться перед всей компанией. А особенно перед Олениным, который молча смотрит, но никакого участия в разговоре не принимает».

Девушка не понимала, на кого она сердится больше — на Кира или на Сергея, который демонстративно молчал. Чувствовалось, что дети и отец находятся в постоянной конфронтации и даже не особенно скрывают это.

Девушка огляделась, надеясь увидеть Федора, но его нигде не было видно.

«Может быть, не пошел, хотя и собирался, — совсем расстроилась Катя. — А может быть, его увлек в какой-нибудь темный уголок один из его многочисленных знакомых и принялся уговаривать либо использовать его фотографии в оформлении какого-нибудь объекта, либо просить познакомить с очередным заказчиком».

Богемный люд часто обращался к Станкевичу, и он использовал свои связи к обоюдной выгоде.

Через какое-то время Катя и Оленин извинились и отошли от продвинутой молодежи, направившись к ретроспективе Родченко. Народ толпился в зале, где самыми заметными личностями были фэшн-фотографы, разгуливающие между своих менее удачливых коллег со стандартно презрительным видом. Вокруг них томительно крутились красотки, которых в этот вечер в Манеже было более чем достаточно. Катя в своем скромном пиджаке и бархатных узких брючках теребила на шее нитку старинного бабушкиного жемчуга, от редкого употребления утратившего свой перламутровый блеск, но приобретшего изысканную тусклую желтизну, и чувствовала себя одиноко и неуютно. Никто не обращал на нее внимания, да, собственно говоря, тут никто не обращал ни на кого внимания, сосредоточившись лишь на том, какое впечатление производит сам. Катерина не раз бывала на таких презентациях, где пристальный взгляд означает лишь жадное желание узнать — а как выглядит он сам? Не хуже? Или гораздо лучше? Бесконечное сравнение, бесконечное соревнование… Ярмарка тщеславия, которая работает без выходных.

Здесь был единственный человек, с мнением которого Катя могла бы считаться, и этот человек смотрел сейчас на нее взглядом, затуманившимся то ли от выпитого коньяка, вкус которого заставлял морщиться — устроители явно пожалели денег на приличную выпивку, — то ли еще от чего.

«От нахлынувших чувств-с, — съехидничал Катин внутренний голос. — Ты не расслабляйся, погляди, как на него смотрят во-о-он те девицы. У них взгляд наметанный, как бы тебе не упустить…»

Приказав своему внутреннему голосу замолчать, Катя спросила у Оленина:

— Вам тут нравится?

— Да как вам сказать… Это не мое поле, — поморщился Оленин. — Тут богемная тусовка. Хотя такая же убогая, как и все наши «корпоративные вечеринки». Но все-таки, согласитесь, здесь, если отбросить публику, есть на что посмотреть.

Оленин был здесь своим, судя по тому, как часто он кивал в ответ на приветствия.

«Вполне возможно, что его знают как отца Никиты и Веры, — подумала Катя. — А кстати, чем она занимается? И чем дышит кроме фотографии?»

— А чем занимается ваша дочь? — спросила девушка Сергея.

— Вера у нас модельер, — усмехнулся Оленин. — Детки мои нашли себя в этом мире грез. Наверное, если бы это было по-прежнему модно, Верочка пошла бы по стопам матери. Но быть поэтессой нынче непрестижно и невыгодно. А дочка моя умеет считать деньги. Пока мои, — засмеялся он.

— У вас такая семья! И зачем же вам понадобился дизайнер? Вы же не бестолковые нувориши, которые хотят, чтобы дизайнер по интерьерам сделал им все «под ключ», желательно с золотыми унитазами и бриллиантами в кранах в ванной.

— Какая разница? — пожал плечами Сергей. — Ведь благодаря этой исключительно удачной идее моего друга Станкевича мы с вами познакомились. И я этому бесконечно рад. Кстати, мне бы хотелось перейти на «ты». И, следуя дурацкой, но очень соблазнительной традиции, выпить с вами на брудершафт.

Он остановил бежавшего мимо официанта и взял с подноса два бокала с красным вином.

— Надеюсь, это не слишком отвратительное пойло.

Катя и Сергей неловко переплели руки, отпили по глотку кислого вина. Катя вопросительно посмотрела на Сергея. Он наклонился к девушке и, не обращая никакого внимания на мельтешащую вокруг публику, поцеловал ее в губы. Поцелуй был долгим, куда более долгим, чем принято, и Катя почувствовала, как закружилась ее голова, когда Оленин, оторвавшись наконец от ее приоткрытого рта, притянул девушку к себе.

— Теперь мы можем поехать поужинать? И выпить, наконец, приличного вина? — спросил Сергей.

— С удовольствием, — выдохнула Катя.

Они, ни с кем не попрощавшись, тихонько выскользнули из Манежа и пошли на стоянку.

Вечер обещал быть замечательным. На сей раз Оленин повел Катю во французский ресторан «В розовом цвете».

«Опять цитата, — подумала Катя, — на сей раз Пиаф. Жизнь в розовом цвете. Мечты воробышка с парижской мостовой. Грезы о любви, так ужасно разбившейся».

Катя напряглась — болезненные воспоминания нахлынули, как всегда, непрошенно и неожиданно; а как было бы здорово, если бы их можно было включать и выключать по своему желанию! Она тогда не тосковала бы так отчаянно по Хоакину, которого, увы, уже не вернуть…

Сергей почувствовал, что настроение девушки изменилось, но не позволил себе ни единого бестактного вопроса. Он вел себя с Катей бережно и осторожно, давая им обоим время привыкнуть друг к другу и настроиться на волну друг друга. И это было настолько приятно и необычно, что Катя не могла этого не оценить.

Две следующие недели были заполнены напряженной работой, которая все больше нравилась Кате Симоновой, и встречами с Сергеем, к которому все сильнее тянулось сердце девушки.

— Кажется, он всерьез запал на тебя, Катенька, — сказал однажды Станкевич, видя, как к особняку, где располагался офис фирмы «Modus», подъезжает «Вольво» Оленина и из машины выходит Сергей с очередным роскошным букетом.

Оленин дарил Кате лилии и ирисы, безошибочно угадав ее любимые цветы. Они вместе обедали, гуляли, бывали на презентациях, вечеринках, выставках, в клубах, где иногда встречали Веру или Никиту, а иногда — Кирилла. Порой к ним присоединялся Станкевич. Кате и Сергею было интересно вместе, и они совершенно не замечали, как их воспринимают остальные. А Федор только радовался такому альянсу между своей любимой ученицей и своим старинным другом.

Судя по всему, Кирилл всерьез взялся за Веру, и это не улучшило отношения дочери Оленина к Кате. Вера плохо скрывала явную враждебность. Никита же, напротив, был приветлив, шумно восторгался проектом и работой Кати, они вместе ездили выбирать мебель.

Квартира начинала приобретать придуманный Катей вид. Оленин зашел туда один раз и, покачав головой, сказал только одну фразу: «Пещера троллей». Если и так, то тролль здесь был один — Никита, и он казался дружелюбным и совершенно безобидным.

Погода начала портиться неожиданно: с утра еще светило солнце, хоть уже и осеннее, и не такое яркое, как летом. Дождь хлынул, когда Катя и Сергей гуляли у реки, оставив машину в реденьком подлеске. Они помчались назад сломя голову, но все-таки вымокли. Ноги у Кати были по колено мокрыми и испачканными в земле — дорогу мгновенно развезло. Волосы тоже намокли, и в машине, даже с включенным отоплением, девушке стало холодно. Оленин тоже вымок, но сносил это неудобство стоически.

— Быстрее домой! — сказал он, заводя машину, которая чуть не завязла в извечной российской грязи. — Черт побери! Как говорил незабвенный барон Мюнхгаузен, в России дороги зимой делают из снега, а летом и осенью из грязи. Катенька, ты как?

— Холодно, — пробормотала девушка сквозь зубы.

— Только бы ты не простудилась. Ну что я за дурак! — расстроился Сергей. — Не мог представить, что осенью дождь может начаться — потащил тебя гулять… Приедем, и сразу — в душ! И коньячку. Ни мне, ни тебе не повредит.

Они добрались до дачи Оленина без приключений. К счастью, дорога в поселке была асфальтированной. Сергей поставил машину в гараж и прошел в дом.

— Иди сразу же в ванную! — приказал он.

— А ты? — спросила Катя и тут же почувствовала неловкость.

— Я в гостевой душ схожу. Халат там же. Прогрейся как следует и заворачивайся в него. Тут у Дарьи где-то был целый запас шерстяных носков. Она их вяжет постоянно и складывает в сундучок, перекладывая лавандой от моли — хотя я не уверен, что это помогает. Сейчас посмотрю.

Оленин поднялся на второй этаж и спустился через минуту с парой изумительных, с вывязанным узором, теплых пушистых носочков.

— У тебя ножка маленькая. Как раз эти подойдут. Наверное, она их внучке приготовила, но меня за такое своеволие простит. Иди!

Катя стояла под душем и чувствовала, как исчезает холод, сковавший ее изнутри. Она пустила струю воды на голову и только потом вспомнила, что не смыла ресницы. Хотя, наверное, тушь во время дождя и так размазалась. Пришлось умыться. Она посмотрела в запотевшее зеркало, протерев окошечко в мутной поверхности, и с удовольствием отметила, что выглядит совсем неплохо. На щеках появился румянец, глаза сияли под слипшимися от влаги ресницами, которые, вообще-то, совсем не требовали косметики. Катя выключила воду и завернулась в теплый махровый халат. Потом, сидя на краю громадной ванны на львиных ножках, натянула на ноги носки. Посмотрела по сторонам в поисках фена. И не нашла.

— Сережа! — крикнула она. — У тебя фен есть?

— Сейчас принесу, — отозвался Оленин. — Ты согрелась?

— Все отлично!

Через минуту Сергей зашел в ванную с феном в руках. Катя улыбнулась и отвернулась: на мужчине не было ничего, кроме пушистого полотенца вокруг бедер.

— Хочешь, я посушу тебе волосы? — спросил он.

— Ну если ты так хочешь… — улыбнулась Катя.

— Хочу.

Он направил теплую струю воздуха на мокрые волосы девушки, и Кате показалось, что ее касается легкое дуновение ветерка или страстный вздох мужчины, сгорающего от желания. Она замерла. Сергей приподнял ей волосы на шее и провел пальцем от затылка вниз, отогнув воротник халата.

Сергей отложил фен. Его руки легли на плечи Кати и осторожно раздвинули халат — одежда повисла на поясе, и девушка стояла, замерев, словно в пышной нижней юбке, как дама, ожидающая, пока ловкая горничная принесет корсет. Губы Оленина робко коснулись ее спины, наметили путь вдоль напряженного позвоночника, стали спускаться к талии. Катя закрыла глаза, отдавшись новым ощущениям, томительным и сладким. Соски ее набухли, и она почувствовала, что раскрывается навстречу ласкам Сергея, как бутон розы в замедленной съемке. Оленин осторожно, едва прикасаясь, гладил ее грудь, живот… — Катя, не выдержав, сама спустила с бедер запутавшийся халат и слегка раздвинула ноги. Пальцы Сергея скользнули вниз, отзываясь на ее призыв, нежно коснулись созревшей для любви плоти, манящей, влажной, истекающей обильным соком. Девушка застонала, приподнявшись и направляя его руку все глубже и глубже в себя. Ласки Сергея становились все более страстными, он повернул Катю к себе и, вздохнув, прижался к ее приоткрытым губам, проникая в нее одновременно: пальцы продолжали двигаться в бешеном ритме страсти, а язык встретился с ее языком, начав пленительный, возбуждающий танец. Потом мужчина отстранился — Катя чуть не потеряла равновесие, но он подхватил ее на руки.

В его спальне горел камин, и постель была раскрыта. Оленин бережно опустил ее на шелковые простыни и укрыл легким одеялом.

— Я сейчас, — прошептал он, — здесь на столике коньяк. Налить тебе?

Катя кивнула, не в силах ничего ответить. Сергей протянул ей пузатенькую рюмку с ароматной жидкостью — девушка выпила залпом, и коньяк горячей волной разлился внутри. Камин мерцал рубиновыми угольками, отбрасывая на экран жаркие всполохи. Катя смотрела на огонь как загипнотизированная, и в голове у нее было пусто. И эта пустота казалась такой прекрасной!

Сергей лег рядом с ней, отбросив в сторону полотенце. Его тело было юношески крепким, а ладони обладали всем возможным и невозможным опытом зрелого мужчины. Сергей, то убыстряя, то замедляя темп, прислушивался к ощущениям Кати, ловил первый трепет приближающегося оргазма, и отдалял его, доводя девушку до исступления. И наконец, перестав контролировать собственные чувства, он резко вошел в нее, поймав губами ее протяжный крик. Но на этом все не кончилось. Его движения были такими, что Катерина снова ощутила прилив желания и стала двигаться под ним в ритме, который он ей теперь диктовал.

Они занимались любовью так долго, что почти утратили ощущение времени. За окном стремительно темнело, и в камине догорали поленья ольхи, распространяя дивный, терпкий запах. Изнуренные и опустошенные, они заснули одновременно, чтобы не расставаться даже во сне, глубоком, лишенном тревожных сновидений.

Утро продолжилось дождем. Увядшую траву в саду и облетевшие черные стволы деревьев поливал нудный холодный дождь из тяжелых лиловых туч.

Катя проснулась и увидела, что Сергея рядом с ней нет. Снизу доносились голоса. Она прислушалась и, к своему великому неудовольствию, поняла, что приехала Вера. Спускаться или нет? И в чем? Господи! Она же бросила грязную и мокрую одежду в ванной. Что же теперь делать? Нет. Спускаться она не станет. Но вот послушать можно — нехорошо, конечно, но любопытство сильнее воспитанности.

Голоса звучали на повышенных тонах, вернее, раздраженно и громко говорила Вера.

— И что ты хочешь этим сказать? — спросил спокойно Оленин.

— А то, что ни мне, ни Киту совсем не нравится это твое дикое увлечение молоденькой вертихвосткой!

— Никита ничего подобного мне не высказывал.

— Она здесь? — Вера заводилась все больше.

— Здесь. Спит. И что?

— А то, что ты, что ты… Ты не можешь так поступать! Еще скажи, что на ней женишься!

— Почему нет? — все так же спокойно спросил Оленин.

Его ровный тон заводил дочь еще больше.

— Ну совсем спятил! Тебе скоро «полтинник»!

— Это что, так много?

— Да уж немало! Она же совсем девчонка! И ты к тому же ничего о ней не знаешь!

— Все, что мне нужно, я знаю. И не такая уж она девчонка. Вполне самостоятельная женщина, уже побывавшая замужем. Умная. Красивая. Талантливая. Из хорошей семьи. Почему нет? — отвечал Сергей, и Катя согласно кивала: а почему бы и нет, в самом-то деле?..

— Ты меня бесишь! — завизжала Вера. — Ты не можешь с нами так обойтись!

— Верочка, девочка, ты что же, уже о наследстве задумалась? — холодным голосом спросил Оленин. — Рано меня хоронишь. И я, как хороший отец, хотя в том, что хороший, я уже сильно сомневаюсь, но все равно, я не отказываюсь вас содержать. Я купил квартиру Никите, купил студию тебе. Ты ничего не вложила, а уже получила свой маленький магазинчик, где собираешься продавать тряпки, которых еще и в помине нет. Ты, кстати, уже сделала коллекцию? Или озабочена покупкой чужих творений? Вижу, у тебя новенькое пальто от «Armani». Очень красиво. Все, Вера, ты зачем приехала? Устраивать мне скандал? Я этого терпеть не могу. Мне вполне хватило твоей матери.

— Нет, я хотела тебя предупредить, — таким же ледяным тоном отозвалась Вера. — Эта твоя Катерина не такая уж Белоснежка, какой ты ее считаешь. У нее был любовник португалец, с которым она познакомилась в туристической поездке. Ездила, как мне сказал Кирилл, чтобы мужика себе найти побогаче. И нашла! Другие тетки просто ездят в секс-туры, а эта — нет. Но это еще хуже. Знаешь, что ее Хоакин, так его звали, был очень богатым человеком? Знаешь? Он, насколько я узнала, занимался компьютерным прогнозированием этих, как их, волн для серфинга. Где, когда будет хорошая волна. Кто бы мог подумать! Куча богатых бездельников платили ему за информацию, которую он рассылал по Интернету. Сотни безголовых идиотов!

— Послушай, Вера. Мне это все совершенно неинтересно. И ты не думаешь, что твой Кирилл сильно преувеличивает? Он мне не нравится. Но я же не лезу в твою личную жизнь. Так и ты не лезь. Все. Поговорили.

Катя услышала, как с грохотом захлопнулась входная дверь, и Оленин стал подниматься по лестнице.

— Доброе утро, девочка моя! — сказал он, входя в спальню — так, будто не вел только что неприятного разговора с дочерью.

— Доброе утро! — Катя потерла глаза и зевнула, будто только что проснулась.

— Сейчас позавтракаем, и я тебя ненадолго оставлю. Твоя одежда никуда не годится. Мокрая и грязная.

— Мне бы не хотелось оставаться тут без тебя, — улыбнулась Катя. — Вдруг кто-нибудь придет? Приедет?

— А ты не волнуйся, — Сергей приобнял ее, погладил по плечу, — через часок-другой тут будет Дарья. Вы можете вместе приготовить что-нибудь к обеду. Все. Не хочу слышать никаких возражений!

Оленин наклонился к Кате и поцеловал ее.

Они наскоро позавтракали, выпили кофе с румяными гренками с каким-то мягким сыром. Оленин был уже одет, и пахло от него чудесно — но Катя никак не могла идентифицировать аромат. Конечно, это не так просто, как угадывать марки одежды. У Кати было врожденное чувство стиля, и в самых незначительных деталях она видела «почерк» известных мастеров-модельеров.

«Интересно, а Верочка может угадывать аромат? — подумала Катя. — Вот ведь негодяйка! Пришла и оговорила меня, представив охотницей за сокровищами. Так гадко, что даже смешно. Но как на это отреагирует Сергей? Это ведь была первая попытка. И наверняка последуют другие. Вполне понятно, когда подростки беззастенчиво вмешиваются в личную жизнь родителей и ставят им свои условия. Но Вера совсем не подросток. И здесь замешано что-то большее, чем просто дочерняя ревность…»

Сергей умчался как вихрь. Видимо, его ждали неотложные дела, которые пришлось отложить из-за ворвавшейся так некстати дочери.

«Или он из-за меня перекроил весь свой день? Да нет, вряд ли, — вздохнула Катя. — Интересно, что подумает Дарья Степановна, когда увидит меня тут — в халате и в своих замечательных носочках? Хоть бы Сережа ее успел предупредить!»

Так и оказалось. Увидев девушку, старушка не выказала ни малейшего удивления и сразу же принялась хлопотать, вовлекая Катю в домашние дела. Все выглядело так, словно они встречаются по утрам уже много лет. И вместе принимаются за приготовление обеда.

Катя под чутким руководством Дарьи Степановны чистила овощи для плова. Ей хотелось узнать как можно больше об Оленине, его бывшей жене и его детях, но домоправительница ни разу не заговорила о семейных делах.

— Дарья Степановна, — не выдержала наконец Катя. — А давно Сергей один?

— Понимаю, девочка, что тебя это волнует, — поджав губы, ответила женщина. — Но я не привыкла обсуждать жизнь хозяина. Да и не с кем было. Вот тебе и ответ.

Она все сказала, ничего определенного не сказав. «Не с кем было». Это значило, что Оленин до сих пор никого сюда не приводил и уж тем более не оставлял на попечение домоправительницы.

Оленин позвонил и сказал, что скоро будет. Дарья Степановна засуетилась, кинулась накрывать на стол, а Катя пошла проверить свою одежду. Джинсы были уже почти сухими, но до неприличия грязными. Свитер не желал сохнуть и пах мокрой шерстью.

«Не-е-ет, — скривилась Катя. — Лучше я в Сережином длинном свитере останусь. Тем более, что он сидит на мне как платье».

Оленин вошел в спальню, нагруженный изрядным количеством пакетов.

— Это тебе, — проговорил он, сбрасывая покупки на кровать. — Надеюсь, что не ошибся ни в размере, ни в стиле. Мне бы не хотелось навязывать тебе свой вкус, но, знаешь, твои вещи безнадежно испорчены. И надевать их не стоит. Ну посмотри же! Знаешь, Катенька, я ужасно люблю делать подарки!

Катя порывисто обняла его и засмеялась:

— Признаюсь тебе честно. Я — самая обычная женщина. И не менее ужасно люблю подарки.

— Тогда не томи. Я хочу посмотреть, не обманули ли меня мои глаза… и мои руки.

Катя достала узкие фланелевые брючки и короткое пальто из той же ткани, прекрасный светло-серый, почти жемчужный свитер с традиционными кельтскими косами, а из обувной коробки извлекла черные сапожки, похожие на сапоги для верховой езды. «Moschino, Boss Orange, Alexander McQueen… Нет, я даже думать не буду о том, сколько все это стоит!»

В отдельном маленьком пакетике лежало роскошное белье, упакованное как драгоценности — каждый комплект в отдельной бархатной коробочке.

Катя покачала головой и улыбнулась:

«Сережа, Сережа! Просто Санта Клаус какой-то. Откуда он так хорошо разбирается в женских тряпочках? И все размеры угадал. Даже с обувью не ошибся. И даже про тапочки не забыл…»

Хотя мокасины, сшитые вручную из тончайшей кожи, можно было назвать тапочками с очень большой натяжкой.

— Не удивляйся, малыш, что я так хорошо разбираюсь во всем этом, — словно читая мысли девушки, проговорил Сергей. — У меня же была жена. Очень привередливая дама. И Вера такая же.

Катерина оделась во все новое и стала похожа на маленькую английскую леди, живущую вдали от шумного города в своем поместье.

«Наверняка он советовался в бутиках с продавцами, — благодарно думала девушка. — Не может же бизнесмен так удивительно попасть в точку!»

Хотя, взглянув на Оленина, тут же подумала, что он — может. И что для него окружающий мир, так же как и для нее, настоящая палитра, на которой можно и нужно смешивать самые разные краски, добиваясь безупречных тонов и оттенков, всякий раз новых.

Пока девушка одевалась, примеряя обновки, Сергей переоделся в простые джинсы. Он взял сброшенный на постель джемпер, в который куталась Катя, уткнулся в него лицом и вдохнул тонкий аромат ее тела. А потом надел на себя.

— Хочу, чтобы ты была со мной все время, — пояснил он. — Даже когда ты поедешь по своим делам, когда тебя не будет рядом со мной. Ни за что не буду его отдавать в чистку и стирать не позволю. В нем частичка тебя, твоего запаха, тепло твоего тела.

— Ты говоришь, как поэт, — хихикнула Катя.

— Наверное, я действительно поэт. Но выразить себя на бумаге у меня получается гораздо хуже.

— Боюсь, что ты себя недооцениваешь. Дашь что-нибудь почитать? Твои книги, которые ты выпускал для своих друзей и знакомых? У тебя остались экземпляры? Подари, пожалуйста. Мне так хочется знать, какой ты…

— А ты еще не почувствовала? — Сергей не ответил на вопрос, а просто уложил ее на кровать, сбросив на пол пакеты и коробки. Теплые нежные руки пробрались под свитер девушки, нашли застежку лифчика, приподняли его над напрягшейся грудью. Оленин снова хотел Катю, и она тоже ощутила прилив желания.

На этот раз Сергей посадил ее на себя и расстегнул джинсы. Катя услышала, как поползла вниз молния, почувствовала, как вырывается из тисков грубой ткани восставшая тугая плоть, упираясь в ее бедра. Сергей стянул с девушки брюки и тончайшие кружевные трусики, отбросил их в сторону и проник в пульсирующую плоть, уже готовую принять его целиком, так глубоко, как только можно. Все было очень быстро: они окунулись друг в друга и моментально достигли пика страсти.

— У нас еще целая ночь впереди. Поэтому стоит как следует подкрепиться, — улыбнулся Сергей, глядя, как Катя стоит на ковре на коленях и ищет отброшенные трусики в ворохе новой одежды.

— Это говорит уже не поэт, а ресторатор, — Катя наконец нашла невесомый предмет туалета. — Мне как-то перед Дарьей Степановной неудобно.

— Я ее на сегодня отпустил. Так что мы будем пробовать, что вы там приготовили, вдвоем. Обязательно при свечах.

— Ты вспомнил, что такое романтический ужин? — засмеялась Катя.

— Конечно! — Сергей ударил себя ладонью по лбу. — Как же я упустил такую важную деталь?! Нет мне прощения. Ведь для романтического ужина нужны цветы! А где их взять? О! Вспомнил. Кажется, все будет как надо. Спускайся в столовую. И жди меня, радость моя Катеринушка.

Стол был накрыт так изящно, словно не старуха экономка здесь постаралась, а какая-то добрая волшебница, все приготовившая и испарившаяся в воздухе. Хрусталь, столовое серебро — и конечно же свечи в старинных серебряных подсвечниках.

«Неужели «Фаберже»? Это уж слишком! — подивилась Катя и, оглянувшись, не видит ли Сергей, перевернула подсвечник и посмотрела на клеймо. — Так и есть! Этот дом полон таких сюрпризов, что и не вообразишь. Просто сказочная пещера с сокровищами, замаскированная под домик в прерии. Все, оказывается, обманчиво. А насколько обманчив сам Оленин? Поэт и ресторатор, поклонник булочника Филиппова, серебра Фаберже, ольховых царских дров в камине, строгого стиля костюмов и фермерских одежек, ковбойских сапог и изысканного женского белья…» — Образ Оленина в представлении Кати складывался из каких-то взаимоисключающих вещей — противоречивый, но безумно привлекательный.

Сергей вернулся из сада с растрепанным букетом самых последних осенних хризантем: не тех, что поражают воображение немыслимыми оттенками, завернутые в пошлую шуршащую упаковку, а маленьких лиловых и белых цветов, похожих на растрепанные ромашки. Цветы были мокрыми от моросящего целый день дождя, и Сергей слегка потряс букет, сбрасывая холодные капли на текинский темно-бордовый ковер. Катя поставила хризантемы в вазу с золотыми драконами, а Оленин вылил туда полную бутылку минеральной воды, сказав, что так цветы будут стоять дольше.

Они зажгли свечи и с поистине волчьим аппетитом принялись за плов, запивая его рубиново-красным каберне «Совиньон».

— Конечно, это пошлость — плов и вино, — проговорил Оленин. — Плов положено запивать горячим зеленым чаем, а перед едой обязательно пить водку. Но мы с тобой ужинаем в нарушение традиций; и потом, я просто люблю каберне. А ты?

Катя благодарно кивнула.

Она совсем расслабилась, когда Сергей вдруг спросил:

— Скажи мне, пожалуйста, девочка моя, что это за таинственная история с твоим португальским возлюбленным?

— Откуда ты знаешь? — нахмурилась Катя.

— Я знаю, что ты не могла не слышать мой разговор с Верой. Уж больно сладко ты зевала, когда я вошел.

— Ты такой проницательный, — нахмурилась Катя, — метод дедукции — еще одно твое хобби?

— Ничего подобного. Просто я старый опытный волк, который чувствует фальшь за сто километров.

— Хочешь сказать, что я сфальшивила? — обиделась Катя.

— Ты просто притворилась. И это вовсе не такой уж грех. Я бы на твоем месте обязательно послушал, что говорят, почему нет? Как говорил один мой знакомый, информация — это все. Так вот, Катенька, я не хочу получать информацию из сомнительных и нечистоплотных источников. Так что расскажи мне все сама, а я, в свою очередь, отвечу на твои вопросы. Идет?

— Ладно, — Катя отложила вилку, — наверное, ты прав. Меня всегда поражало, как во всяких сериалах, которые я в депрессии смотрела в больших количествах, люди портят отношения только тем, что чего-то недоговаривают. И дают повод своим недоброжелателям или врагам восполнить лакуны.

— Восполнить лакуны? — поднял брови Сергей.

— Ну да. Манипулятору очень удобно рассказывать недоговоренное как свою версию событий. А потом оправдаться чрезвычайно трудно. Получается, «единожды солгавший, кто тебе поверит»? Я знаю, что это такое. Я тоже была склонна верить в то, что сама напридумывала. И получилось, как всегда.

— Ну так расскажи, пока другие не заполнили картинку своими версиями, — посоветовал Сергей.

— Это было два года назад. Я вернулась в Москву после… в общем, после лета, проведенного в Ангилье. Это такой остров на Карибах. Маленький и не слишком популярный. У меня был… роман. Нет. Не так! — Катя раздраженно махнула рукой. — Это была любовь. Во всяком случае, до встречи с Хоакином я ничего подобного не испытывала. Мы были безумно счастливы вдвоем, и нам совсем не хотелось расставаться. Хоакин был серфером, отчаянным парнем, который любит все экстремальное. На жизнь он зарабатывал тем, что рассылал за деньги прогнозы таким же сумасшедшим, как он сам, отслеживая по всему миру, как это у них называлось, «настоящую волну». Странно, но это приносило неплохие деньги. Тем более что в быту Хоакин был крайне неприхотлив. Его не интересовала ни одежда, ни автомобили, ни престижные дома, хотя у него был свой дом, скромный и, по-моему, просто чудесный. С фантастическим садом, где росли удивительные цветы, такие, каких, кажется, и не бывает в природе. В общем, все было хорошо. Мы решили никогда не расставаться, пожениться и жить в этом уголке земного Эдема. Даже не знаю, о чем я думала… — Катя вздохнула. — Да знаю, конечно. Только о нем. Что я там делала бы, если бы у нас все получилось, — понятия не имею. Но, наверное, мне нашлась бы работа. Мы расстались ненадолго — я вернулась в Москву собрать вещи и подготовить документы; Хоакин вскоре должен был приехать за мной. Мне хотелось обвенчаться с ним в какой-нибудь старенькой церкви именно здесь. Он смеялся, говорил, что для этого ему придется перейти в православие, а он по рождению католик, а по сути — неисправимый язычник. Но все равно согласился. И вот я стала ждать. Он не появился в назначенный день. И даже не позвонил. И его телефон был отключен, а домашний номер не отвечал. И я решила — все. С глаз долой, из сердца вон. Ты не представляешь себе, какие это были ужасные дни! И тут подвернулся Кирилл. Мы с ним какое-то время учились вместе. И я схватилась за него как за соломинку. Знаешь, самое страшное было в тот день, когда мы с ним поженились. Тогда же я узнала, что Хоакин погиб. Разбился на своем «Харлее» недалеко от дома. Был дождь и скользкая дорога, он не вписался в поворот… Вот так. И не отвечал он мне, потому что уже не мог ответить. А я ничего не почувствовала. Ничего, понимаешь? Ничего, кроме смертельной обиды! — Катя договорила, взяла бокал с вином, отпила. Глаза ее застилали слезы, огоньки свечей двоились и плыли.

— Все понимаю, маленькая моя. — Сергей подсел к ней и вытер ей глаза салфеткой. — Ты плачь, если плачется. Если это поможет. Ты до сих пор любишь его?

— Как можно… не любить? — вздохнула Катя. — Для мертвых соперников не существует.

— А я тогда кто? — тихо спросил Оленин.

— О боже мой, — Катя прикрыла рот ладонью, — прости, Сережа, прости… Ты… Ты становишься для меня очень близким человеком, но мы же совсем недавно вместе — как я могу говорить, что люблю, или не люблю, или что-то еще? Знаю только, что мне с тобой очень, очень хорошо, и что я совершенно не хочу с тобой расставаться.

— Что ж, это говорит о тебе еще лучше, чем я думал, — проговорил Сергей. — Ты искренна, честна, ты ничего не хочешь от меня скрыть. А я… Я буду ждать, когда ты совсем оттаешь, моя спящая принцесса.

— Не такая уж спящая, судя по тому, как мы с тобой проводим время, — улыбнулась Катя сквозь слезы. — Я теперь все-таки начинаю думать, что время лечит.

— Лечит любовь, — сказал Сергей, — это я точно знаю. Но ты ничего обо мне не спрашиваешь. Почему?

— Не знаю. — Катя дернула плечами, ей показалось, что стало холодно и захотелось снова увидеть и ощутить тепло огня в разожженном камине. — Наверное, я думаю, что ты сам решишь, что мне нужно знать, а что нет. Кое-что о твоей семейной жизни я уже знаю, да и с детьми знакома. Знаю и о том, что они вовсе не в восторге от нашего романа…

— Ну пусть тебя это не беспокоит, — хлопнул ладонью по столу Сергей. — Это не я от них завишу, а они от меня. Следовательно, диктовать мне условия они не могут.

— Все равно мне неприятно. — Катя опустила голову. — Я не хочу навязываться тебе.

— Господи! Ну что это ты говоришь? Это не ты мне навязывалась, а я тебя соблазнил, как сказал бы Станкевич, старый ловелас. Катенька, котенок, я не знаю, что и как у нас с тобой сложится, но, если судьба дает нам с тобой такой шанс, глупо от него отказываться. Я не стану говорить, что люблю тебя. Хотя, наверное, это недалеко от истины. Но я уже не легкомысленный юнец, который может такими словами разбрасываться… Помнишь эти строки? «Люблю, люблю, но реже говорю об этом. Люблю сильней, но не для многих глаз. Собой торгует тот, кто перед светом все чувства выставляет напоказ…»

— Сонет Шекспира, — кивнула Катя. — Очень мудро.

— На этом и остановимся. Пойдем наверх? Знаешь, чего я ужасно хочу? Влезть вместе с тобой в ванную, наполнить ее водой с каким-нибудь экзотическим маслом и насладиться этим вычурным удовольствием непременно при свечах. Ну чтобы продлить наш романтический вечер.

— Отличная идея, — ответила Катя, поднимаясь, — тем более что меня немного знобит.

— Ты не простудилась? — озабоченно спросил Сергей.

— Нет. Это просто нервное, наверное.

— И пить вино будем там же, — сказал Оленин.

И они больше ни о чем не говорили, просто наслаждались жизнью под чувственную и светлую музыку Вивальди. В воде, благоухающей персиковым маслом, Сергей ласкал девушку, внимательно и сосредоточенно исследуя каждый уголок ее горячего тела, и Катя отвечала ему тем же. Когда они вышли из ванны, Оленин опустился перед ней на колени и стал целовать ее ноги, поднимаясь все выше и выше к источнику наслаждения. Девушка запустила пальцы в густые русые волосы и притянула его голову к себе, отдаваясь полностью охватившему ее возбуждению. А потом ей захотелось доставить ему такое же удовольствие. И в спальне, когда Сергей раскинулся в поистине королевской позе на смятых простынях, Катерина заскользила вдоль его мускулистого тела, слизывая с его груди капельки влаги, а потом ее губы сомкнулись на восставшей плоти, дразня круговыми движениями языка каждую частичку этого внушительного жезла. И всю ночь они растворялись в щемящей нежности, стремительной или медленной любви, следуя прихотливым аккордам, извивам божественной музыки старинного клавесина, отдаляющейся и приближающейся, тихой и взрывной.

…На следующий день Катя уже была на работе, а точнее — на своем объекте, где рабочие, оставшиеся на пару дней без пригляда, умудрились выложить стену дорогущими стеклянными блоками так, что квадраты сверкающего изумрудного цвета, напоминающие застывшую воду с водорослями и причудливыми рыбками, неплотно прилегали друг к другу. Слава богу, испорчена была лишь малая часть. Но все равно это был промах, и промах серьезный.

«Ну вот, — подумала Катя, — стоит ненадолго расслабиться, как неприятности тут как тут. Неужели это знак? И мой сумасшедший роман с Сережей — ошибка?»

К вечеру привезли новые блоки, и теперь Катя еще раз внимательно рассматривала каждый экземпляр, радуясь только тому, что сейчас она в квартире совершенно одна. Рабочие, которые получили нагоняй и, устрашившись перспективы не получить денег за работу, а то и вовсе быть уволенными, быстренько отбили испоганенную часть стены и даже успели все за собой убрать.

«И все-таки стоит от них избавиться, — думала Катя. — А объект отдам той армянской бригаде, с которой предыдущий делали. И зачем вообще Станкевич подсунул мне этих, как он сказал, «отличных славянских ребят»? Отличные ребята поработали по-славянски, игнорируя такие неважные детали, как стыки между плиткой, точность линий, заделку щелей в потолке перед покраской. Не умеют русские ребята мелкую работу делать, все у них в общих чертах, а про детали кто думать будет? — Катю страшно раздражала сложившаяся ситуация, и она не понимала, почему обычно дотошный Станкевич связался с этими рабочими. — Но и на старуху бывает проруха. Придется завтра с ним объясниться, он поймет. А потом позвоню бригадиру Тиграну, и можно будет ни о чем больше не беспокоиться», — решила девушка.

Размышляя и медитируя над блоком, в котором подобие водоросли было изогнуто как-то особенно причудливо, Катя услышала, что открывается дверь.

— Катя! Ты здесь? — спросил из прихожей голос Никиты.

— А где же мне еще быть? Привет. Вот посмотри, что эти гады натворили! Пришлось ехать за новой плиткой. День работы — впустую…

— Да ладно, не волнуйся ты так, — отмахнулся от ее слов Никита. — Не ты же платишь.

— Да какая разница, это же мой промах. — Катя смущенно опустила глаза.

— Брось! У тебя, наверное, были дела поважнее, — хмыкнул Никита, усаживаясь в свое обожаемое кожаное кресло.

С точки зрения Катерины, эти кресла вообще не предназначены были к тому, чтобы на них сидеть. Ноги сидящих в них задирались выше головы, так что сейчас она чувствовала себя совершеннейшей идиоткой, опустившись в соседнее кресло. Ее юбка задралась, и девушка принялась усиленно стягивать ее вниз. Получилось уж вовсе глупо. Никита смотрел на нее с усмешкой. Он выглядел блестяще в своей непомерно дорогой одежде. Блестяще и неуместно.

«И что его принесло? — разозлилась Катя. — Сорвался с какого-то банкета? С очередной презентации? И что это было на сей раз?»

— Да ничего такого важного у меня не было. Так, дела. — Катя понадеялась, что Никита не знает, где она провела эти дни.

И зря. Глупо было надеяться, что Верочка не поделится информацией с братом.

— Дела-а-а? — протянул Никита. — Вот смешно-то! Если бы мой благородный папочка услышал, что он — дела, умер бы от огорчения. Брось, Катя, не нужно передо мной разыгрывать уязвленную добродетель. Я нормальный человек. И уж чего-чего, а уловки своего папаши наизусть знаю.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивилась Катя, и сердце у нее упало в предчувствии чего-то ужасно обидного, болезненного.

— Я хочу сказать, что тебе не стоит особенно рассчитывать на него. Кстати, он уже одарил тебя новой одежкой? Да? Это что было? «Mochino»? «McQueen»? Я угадал? Жидковато. Его последняя пассия получила подарок от «Tiffany». Но не расстраивайся, у тебя еще все впереди, деточка.

Катя онемела. А что можно было сказать на это? Она просто взяла свою сумку и пошла к выходу.

— Погоди! Кать! — развязно протянул Никита. — Не убивайся ты так. Может быть, у него на сей раз все серьезно? А? Ты что, в него умудрилась влюбиться?

— Перестань, Никита, зачем ты все это мне говоришь? — воскликнула Катя.

— Чтобы у тебя не было иллюзий, — усмехнулся Никита. — Я тебе только добра желаю. Вот зачем. Ты ведь его совсем не знаешь. А я знаю. Отец человек конечно же очень обаятельный. Да и богатый. И, что немаловажно, в отличие от всех знакомых мне бизнесменов, он — интеллигент. Странное сочетание, да? Но действует безотказно. На таких девочек, как ты. Кстати, он терпеть не может всяких там моделей, актрис и поп-звезд. Ему что-нибудь для души подавай. Гурман. Не такой, как все. Знаешь, я его понимаю. Ты ведь очень привлекательная женщина. И я совсем не согласен с Кириллом, который считает тебя ледышкой. — Он засмеялся. — Но ты мне тут чуть было не доказала обратное. Такой дизайн! Все в жилу. Но я знаю, лед и пламя — совсем рядом. А?

— Я пойду. Извини. — Катя торопливо застегнула простое твидовое пальто, которое ужасно любила за его элегантность, бросила взгляд на новые сапожки, которые купил Оленин, и ей безумно захотелось их сбросить и пойти домой босиком по лужам, невзирая на осеннюю слякоть.

«Вот только доберусь до дома и все, все это выкину! — пообещала себе девушка. — И все. Хватит. Не нужно мне ничего от Оленина. И вообще от этой семейки. Вот закончу работу — и забуду о них навсегда. Объект бросать нельзя — аванс уже выплачен, — да и Станкевича не нужно подводить. И как ему объяснять отказ? А никак! Все, все. Не нужно путать личное с работой».

Катя выскочила на улицу и поймала такси. К ее немалому облегчению, таксист попался молчаливый, не считавший обязательным развлекать своих клиентов ни к чему не обязывающей болтовней. Просто вез, и все. И навязчивого радио не было.

Через полчаса Катя была дома и тут же принялась за дело. Достала огромный пакет из какого-то обувного магазина, сложила туда все новые вещи, не забыла и сапожки, которые сорвала с себя с яростью, и отнесла к мусорному баку, приготовленному к отправке.

«Вот уж удивятся мусорщики такому богатству! Ну и пусть. Пусть для кого-то будет подарок. А я ничего от Сергея не хочу!» — Катю душила ярость, и, вернувшись в квартиру, она бросилась в ванную и там долго отмокала и скребла себя жесткой мочалкой, словно хотела содрать с себя кожу, которой касались руки Сергея.

«Да за кого он меня принял? — кипела Катя, и тут же сама себе отвечала: — За дешевку. Вот за кого. И почему Станкевич меня не предупредил о том, что его старый приятель — похотливый козел? Договорились они, что ли?»

От этой мысли на душе у Кати стало совсем муторно. И она уже не с восторгом, как еще недавно, а с отвращением вспоминала свое приключение на Истре.

«Уложил меня в постель, занимался со мной любовью… О! Нет! Не любовью, а всего лишь сексом. Ни к чему не обязывающим сексом. И потом расплатился. Привез ворох тряпок. И как мне в голову не пришло, что с такой точностью подбирать одежду может только человек с наметанным глазом! Он что-то там говорил про жену, про дочь. Но все он врал! Просто привык трахать девок, а потом дарить им одежду лучших марок и выпроваживать!»

Потом Катя стала вспоминать их последнюю встречу, вернее, их расставание. И услужливая садистка-память подкинула такую деталь: вот Сергей наклоняется, чтобы поцеловать ее на прощание, даже не выходит из машины ее проводить, потому что уже весь в делах. Его телефон непрерывно звонит. И он все время разговаривает, не обращая на Катю никакого внимания, словно она просто попутчица, словно и не было между ними ничего в доме на Истре. Ни камина, ни свечей, ни романтического ужина, ни маленьких звездочек-хризантем.

«Или у него все так отработано? Штамп на штампе! А я-то повелась, вот дура!» — Катя ругала себя на чем свет стоит.

У нее было чистое, хрустальное сердце, которое не выносило пошлости и грязи, а его снова окунули в какую-то помойку. Будто мало было ей Кирилла!

Ее мобильный звонил и звонил, и она, мучительно борясь с собой, смотрела, как высвечивается имя Оленина на дисплее, а потом отключила телефон, но Сергей тут же принялся звонить на домашний. Катя выдернула шнур из розетки, и в квартире воцарилась гнетущая тишина. Она села на свою одинокую постель, где так часто придавалась смутным грезам о своей утраченной навсегда любви, и заплакала. А потом вспомнила, что у нее есть один выход, которым она так долго пренебрегала, и есть прекрасная возможность уехать. Она так и сделает, как только закончит этот чертов объект. И не будет больше бояться очутиться в том сказочном краю, который так внезапно покинул ангел, растворившись в невыносимой глубине, в фиалковом небе иного мира. Надо признать, что Оленин сделал главное — избавил ее от сомнений и страха.

С утра пораньше Катя явилась в «Modus» и «угнездилась», как сказал бы ее отец, в своем кабинетике, таком маленьком, что там едва умещался компьютерный стол и пара стульев для клиентов. Через полчаса полнейшего безделья — чтения новостей и анекдотов в интернет-журналах — Катя Симонова взяла себя в руки, а еще через пять минут с головой ушла в работу.

— Трудишься, Катеринушка? Молодец! Только что-то ты сегодня слишком уж рано прилетела, птичка моя. — В кабинет незаметно прокрался Станкевич. Катя даже вздрогнула от неожиданности.

— Доброе утро, Федор Борисович, — пробормотала она.

— Пошли ко мне, кофейку дернем. Я так лично с коньячком.

— А не рановато ли?

— В самый раз. «Алка зельцер» я презираю. Как говорят в народе, от чего заболел, тем и лечись. Я вчера малость перебрал в приватной сауне, куда меня, дурака старого, занесло по приглашению одного нашего клиента. Нет! Я понимаю, что он хотел как лучше. А получилось как всегда.

Катя внимательно присмотрелась к Станкевичу и пришла к выводу, что шеф явно преувеличивает. Ведет себя неформально, в кабинет приглашает. К чему бы это?

Она покачала головой, вздохнула и проследовала вслед за Федором в его шикарный зал, который только по недомыслию можно было бы назвать кабинетом. Станкевич оставил пустой середину комнаты, словно намеревался здесь устраивать балы с танцами, кое-где расставил кресла и стулья, столики из карельской березы и в простенках между окнами расположил кашпо с многочисленными тропическими растениями — головной болью его секретарши. Рабочий стол, конечно, был, но использовался вовсе не по назначению. Правда, иногда на нем устанавливался «ноутбук», но редко. Вот и сейчас Федор крикнул секретарше, чтобы принесла кофе с пирожными, а сам нырнул в недра ампирного шкафа, предназначенного для книг, но содержавшего бутылки и бокалы всех возможных сортов, и выудил оттуда бутылку коньяка. Потом пришла секретарша Любочка, как поговаривали злые языки, бесплодно влюбленная в шефа, принесла пирожные и кофе. Федор с лету опрокинул рюмку коньяка и запихнул в рот эклер целиком. Катя отпила кофе, пригубила коньяку — так, за компанию, — и не притронулась к пирожным. От еды ее сейчас просто мутило. Хотя и кофе на голодный желудок шел плохо.

— Вот что я хотел тебя спросить, девочка, — проговорил Станкевич. — Только не дуйся сразу и не обижайся.

— На вас невозможно обижаться, — пробурчала Катя, прекрасно понимая, о чем шеф собирается беседовать с ней.

— У тебя с Олениным серьезно?

— У нас ничего нет, — быстро ответила Катя. — Между нами, в смысле.

— Что-то мне с трудом верится.

— Если что и было, то теперь я поняла, что совершила большую ошибку.

— Скажите, пожалуйста! — Станкевич хлопнул в ладоши. — Ошибку она совершила!

— А что, я не имею на это права? — взъярилась Катя на шефа, и тот поднял ладони в шутливом жесте капитуляции:

— Имеешь. Имеешь право. Но не на глупость. Ты скажи мне, он тебе нравится?

— Он… Теперь я не хочу о нем даже вспоминать.

— Обидел тебя? Никогда в это не поверю.

— Обидел.

— Сам? Или кто другой за него? — Федор налил себе еще коньяка и с удовольствием выпил. — Я не сторонник женского пьянства, но сейчас настаиваю. Пей, голуба. И расслабься. Я уже подозреваю, что именно с тобой произошло.

— Откуда вы знаете? — Катя последовала совету шефа.

— А у меня богатый жизненный опыт, в отличие от такой маленькой дурочки, как ты. Не обижайся, слышишь? Я тебе могу подробнейшим образом описать, как именно сынок Никита устраняет тебя. И Верочка ему тут помощница. Разве не так?

— Теперь это не имеет значения, — надулась Катя.

— Ага. За что боролись, то и получили.

— Федор Борисович! Ваш друг… Он всем покупает подарки? Да? А…

— А что плохого в том, что он подарки дарит? И кому это «всем»?

— У него наверняка полно девиц!

— Нет. Не полно. Но женщины, конечно, были, как же без этого. Хотя могу тебе сказать, я ни разу не видел его таким, как с тобой. И скажу как на духу, мне кажется, сильно ты его зацепила. И мой тебе совет, хотя, думаю, ты, упрямая козочка, вряд ли его послушаешь. А я все равно выскажусь. Не отталкивай его. Он очень славный человек. Хотя и детки у него трудные. И не верь всему подряд. Катя, почему ты так не уверена в себе? А? Вспомни, как ты за Кирку замуж ломанулась, когда решила, ничего не узнав, ничего не выяснив, что Хоакин тебя бросил? Ты почему себя так низко ценишь?

— Я больше не хочу об этом говорить, — торопливо ответила Катя. — А ценить я себя начала. Сейчас.

— Ну и упирайся дальше, глупая девчонка! Все. Иди отсюда. Ты мне настроение испортила. — Станкевич надулся и отвернулся от нее.

Катя вышла из кабинета шефа с гордо поднятой головой, но у себя тут же заперлась и дала волю слезам.

— Ну почему мне так не везет?! — рыдала она.

…Катя скрывалась от своего недолгого любовника, отчаянно боясь, что он однажды приедет в квартиру к сыну, чтобы застать ее там. На разговоры и выяснения отношений у нее сил не было. К счастью, Станкевич, вопреки своей обычной бесцеремонности, никаких вопросов после того единственного разговора в офисе не задавал. Махнул рукой на Катино упрямство.

Но боялась она напрасно. Сергей, отчаявшись звонить на выключенные телефоны, больше ее не беспокоил. Катя чувствовала облегчение, но вместе с тем и щемящую сердце обиду. Гнев и ярость уступили место холодной решимости, с которой она доводила до совершенства свою работу. Несколько раз приезжал Никита, как-то даже привез с собой сестру. Вера была вежлива, но осматривала Катино творчество со скептической усмешкой на губах. Бригаду Катя Симонова сменила, и с Тиграном и его ребятами работала с удовольствием.

И вот наступил день, когда замок Снежной Королевы был готов.

— Остается только выложить на полу кубиками льда слово «Вечность», — пошутил Тигран.

Принимать объект явился сам хозяин в компании с Верой и Кириллом. Катя была настолько измучена своими бесконечными терзаниями и сомнениями и так устала от напряженной работы, что даже не смогла расстроиться при появлении людей, которых ей меньше всего хотелось видеть. Вера была одета, как всегда, в готическом стиле. На сей раз, правда, ее высокую фигуру украшало шерстяное платье цвета то ли старого вина, то ли свежей крови, а на ногах красовались высокие лаковые сапожки в тон. Высокий ворот платья украшала старинная камея, на пальцах и в ушках дочери Оленина сверкала бриллиантовая россыпь, окружающая крупные хищные рубины, а рыжие роскошные волосы были заплетены в косу, уложенную вокруг головы, что, на взгляд Кати, Веру вовсе не украшало, а придавало ей вид крестьянки, нарядившейся в барское платье. Кирилл одет был небрежно, но дорого.

«Неужели стал продавать свои ужасные фотографии за большие деньги? — подумала Катя. — Или это Вера его балует? Может быть. Тогда она от папы недалеко ушла. Кстати, марки-то те же, которым отдал предпочтение Сергей. Удивительная схожесть во вкусах. А как иначе? Родная кровь».

Компания приволокла с собой массу всяческой снеди, наверняка заказанной в одном из семейных ресторанов, и, разумеется, чуть не целый ящик шампанского.

«Что они выбрали? А! Понятно. «Dom Perignon», что же еще? Самое дорогое, самое престижное, но не самое вкусное»…

Катя хотела уйти, но Вера ее задержала:

— Катенька, это ваш праздник тоже! Разве не грех не выпить за сделанную работу? Обмоем? — Она улыбнулась такой обезоруживающей улыбкой, что отказываться было просто неприлично.

— Давай, Катерина! Оставайся. Тут все свои, — потянул ее за руку Кирилл. — Я надеюсь, ты не будешь на меня дуться? Мы же цивилизованные люди.

— Я тоже присоединяюсь к коллективу. Не покидай нас, Катя. Отпразднуем вместе. — Никита отправился к музыкальному центру и стойке с дисками, которых у него было предостаточно.

— Поставь «Night Witch», — крикнула ему Вера.

— Да ну! Такое старье! — скорчил недовольную физиономию Кирилл.

— А я хочу! — уперлась Вера. — Кир, ты с каких пор стал таким знатоком? Ста-а-рье… — передразнила она его.

— Верочка любит готику, — хохотнул Никита. — Ты еще не понял? Так усваивай, усваивай. А то тебе быстро отставку дадут.

Кирилл счел за лучшее не отвечать, но Катя увидела, что он обижен, даже оскорблен, хотя сохраняет безразличный вид. Никита поставил диск, и музыка заполнила гулкое пространство.

Они расселись за круглым стеклянным столом на хромированных ножках. Стулья были самыми удобными из тех, что Кате удалось выбрать в салоне «Minotti». Вера по-хозяйски быстро и ловко накрыла на стол, искусно разложив причудливую средиземноморскую снедь по белоснежному фарфору. Катя достала высокие бокалы для шампанского, а вино открыл Никита, не пролив ни капли. Они выпили за новый дом и за счастье его хозяина. Катя не любила шампанское, но не выпить не могла. Голова сразу же слегка закружилась, и она уже смутно слушала обычные разговоры бестолковых молодых людей.

— Никита, помнишь, мы с тобой были в музее Эндрю Логана в Уэллсе? Знаете, на меня почему-то его работы совершенно не произвели того сногсшибательного впечатления, о котором все говорят.

— Это просто бренд, — сказал Кирилл. — И уже все равно, что он там такое натворит. Парень знает толк в саморекламе. Вот и все. Он поступает, как в свое время Дали под чутким руководством Галы.

— Хочешь, я буду твоей Галой? — засмеялась Вера. — Хочешь?

— Очень! — ответил Кирилл и поцеловал ее в губы, покосившись на Катю. Она только плечами пожала.

— Нет, ребята, вы не правы. Логана просто боготворят нынешние творцы «альтернативно прекрасного». С ним работал даже Ренцо Пьяно. А он сам мировая величина. Так что не надо говорить, что Логан величина дутая. Я так не думаю. А ты, Верочка, просто манерничаешь. Гала ты наша новоявленная. А между прочим, пара браслетиков от Логана у тебя имеется.

— Ну и что? Они мне по стилю подошли к одному сюртучку. Но надела я их лишь раз. Слишком уж это. Даже для меня. Катя, как ты думаешь, правда у Россари из «Even» потрясающая идея раковины с аквариумом? Чудо! Настоящее чудо. Представляете, вы моете руки и любуетесь на рыбок.

— По мне, так это просто садизм какой-то, — сказал Никита, — я еще видел знаменитый унитазный бачок Бекерта, тоже аквариум. Идиотизм. Хотя идея застывшей воды, которую Катя предложила с этими блоками, мне понравилась.

— Не знаю, — сказала Катя, вдруг ощутив, что голос ее звучит как-то глухо, а голоса остальных доносятся как из колодца, в который ее все сильнее и сильнее утягивает. — Что-то мне нехорошо.

— Шампанское так подействовало? — удивилась Вера.

— Не знаю, — повторила Катя и тихо сползла со стула.

Очнулась она в спальне, но все еще ничего не понимала. Из-за вмонтированного в стену, излучающего голубоватый свет светильника казалось, что все плывет в какой-то туманной водянистой мгле.

«Они что-то там говорили про аквариум, про рыбок… И я отключилась… Я рыбка… в аквариуме…»

Ей показалось, что ее тело запуталось в сети, она металась из стороны в сторону, но безрезультатно, лишь все больше запутывалась. Потом были какие-то вспышки, и кто-то освобождал ее из одной ловушки, заманивая в другую. В ловушку сильных неумолимых рук, которые суетливо ползали по ее обнаженному — почему обнаженному?! — телу. Кате показалось, что это маленькие песчаные крабы, в изобилии выброшенные на берег волной прибоя, которых они как-то видели с Хоакином. Ее вновь накрыло волной, и опять она почувствовала, как сдавливают ее грудь холодные пальцы, как впиваются в ее шею острые зубы. Ее хочет кто-то убить? Нет. Это просто такой поцелуй.

— Ты призрак? — прошептала она.

— Почти, — прошелестело откуда-то сверху.

Ноги Кати сами собой раздвинулись, и в нее вонзилось горячее твердое копье, а неумолимые руки сдавили ее ягодицы. Призрак двигался быстро и жестко. На мгновение она опомнилась, попыталась вырваться, но не смогла. Над ней опять зажглась яркая вспышка. А потом все померкло. И из темноты донесся чей-то глухой шепот: «Ну, что? Все просто замечательно! Хоть в Интернете на сайте «Шлюхи» вывешивай! А ты, Кит, просто гигант секса. Или тоже ее хотел, как твой папаша?» — «Замолчи, идиот. Может, не надо было все это затевать? А? Они и так не видятся», — ответил другой голос, тоже звучащий как сквозь вату. «Мальчики! Вы закончили ваше черное дело?» — насмешливый женский голос. Это Вера. Да, его дочь. И его сын тут же рядом. Катя судорожно вобрала в себя воздух и разрыдалась, но через мгновение опять ухнула в бездонный колодец. И падала, падала, падала, и не было у него ни начала, ни конца. Ледяная бездна.

Она очнулась в пустой квартире, где никого не было, остались только следы паскудной вечеринки, которые скоро наверняка придет убирать домработница.

«Надо быстрее одеться и бежать отсюда, бежать! — Катя почти ничего не помнила из прошедшего вечера, только понимала, что произошло нечто отвратительное. Все тело болело так, словно по ней проехался грузовик. Кто был со мной? Никита? Кирилл? И то и другое кошмарно. Зачем они все это сделали? Для чего? — И внезапно ее осенило: для того чтобы предъявить фотографии Сергею. Вот для чего. И эти яркие вспышки… Кадр за кадром бывший муженек снимал ее вместе с Никитой. — Может быть, и Вера присутствовала? — Это был чудовищный спектакль, главную роль в котором отвели Кате. — Почему я так быстро отключилась? Мне… мне что-то подсыпали в шампанское. Разве это проблема? Для таких клубных людей достать любой наркотик не составит труда».

Катя кое-как собралась и вылетела пулей из этого царства холодных поверхностей и прямых острых линий, которое она сама и создала. Дверь девушка просто захлопнула, хотя и очень хотелось оставить ее открытой.

На улице светило солнце и было холодно. Город предчувствовал зиму, она уже дышала в затылок ноябрю. Катерина поймала какого-то частника на стареньком «жигуленке», таком же потрепанном и отживающем свой век, как и его хозяин. Все время, пока они добирались до ее дома, шофер громко и агрессивно выступал против «бандитского государства», словно речь толкал на митинге. Голова Кати раскалывалась, а дед все громыхал своим жестяным прокуренным голосом.

Дома было тихо и мрачно, несмотря на солнце, льющееся в окна, и радужные оттенки стен. И что теперь делать?

«Бежать», — услужливо подсказал внутренний голос.

И Катя подумала, что поддастся ему и снова убежит от своих проблем. И снова не попытается что-либо исправить. Потому что это не тот случай, когда можно объяснять и исправлять. Все кончено. И она поступила глупо, когда не послушала Станкевича. Он ведь ей советовал объясниться с Сергеем, не верить на слово его сыну. Может быть, тогда все обернулось бы иначе. И все встало бы на свои места. И Оленин предостерег бы ее. Но история, увы, не знает сослагательного наклонения. А Федор выражается еще резче: «Если бы у бабушки были бы яйца, она была бы дедушкой».

После длительных водных процедур Катя выползла из ванной совершенно обессиленная, но все равно не легла. Спать уже не получилось бы. Она открыла запертый ящик своего секретера — вот они, бумаги. Все цело и в порядке. Ее принц с Антильских островов словно предчувствовал свою смерть. Иначе зачем бы ему составлять завещание незадолго до катастрофы? И завещание это было в ее пользу. И оказалось, что Катерина Симонова владелец не только дома в Ангилье, но и всего Хоакинова бизнеса, с которым она совершенно не знала, что делать.

«Продать», — советовал ей юрист. Но тогда девушка была в таком страшном состоянии, ушедшая в себя и отрешенная, бесконечно страдающая, что даже не задумывалась над этим…

Недавно ей звонил Джейсон Поллак, друг и поверенный в делах Хоакина. Он звал ее приехать и окончательно разобраться с делами. Но она никак не могла решиться. И дотянула наконец — пряталась от одной боли, нажила другую, да теперь еще и дала себя втянуть в омерзительнейшую, препаскуднейшую историю…

Катя почувствовала, что сходит с ума, пытаясь разобраться в происходящем. Ей нужно было с кем-то поговорить. И после недолгих колебаний она решила позвонить Марине, своей подруге и главному редактору одного из модных глянцевых журналов. Марина всегда сама смеялась над их колонкой с советами психологов по поводу всего на свете, вернее, всего того, что интересует среднестатистическую женщину. Но грамотный маркетинг, заслуга главного редактора, диктовал именно такой подход к изданию — максимум картинок, совсем немного текста, да и тот — рекламно-развлекательного характера; более серьезный журнал вряд ли выдержал бы больше одного тиража.

«Значит, Марина… Она поможет все разобрать, разложит по полочкам и даст совет. Вопрос только в том, захочу ли я этому совету последовать».

Катя привела себя в порядок, оделась, позвонила подруге и стала терпеливо ждать, когда та освободится и заедет. К счастью, Марина вчера сдала номер в печать и активно отдыхала — отдала себя во власть косметологам, массажистам, парикмахерам из салона красоты, который недавно рекламировала в своем журнале. Там были безумно рады Марине и бросили все силы на совершенствование ее тела, попутно разгружая душу.

Наконец Марина явилась перед Катей, словно окутанная благотворной аурой спокойствия и благополучия — рядом с ней любой почувствовал бы себя бодрее и спокойнее. От одного вида холеной и цветущей подруги, которая, к слову сказать, была почти ровесницей Оленина, Катерина почувствовала облегчение, но и зависть: будет ли она сама так же выглядеть, когда ей будет далеко за тридцать? Если продолжать такие вот эксперименты с неудачными романами и замужествами, то вряд ли.

Именно эту мысль и высказала Катя, когда они уселись на диван и, отказавшись от надоевшего кофе, взяли по бокалу «Сатрап», любимого напитка Марины. Подруга привезла с собой и вермут, и маслины, и какой-то мягкий сыр с орехами, название которого Оленин наверняка мог бы сказать сразу.

«Ну вот опять!» — поругала себя Катя, хотя именно о нем и собиралась говорить.

— Ну что, судя по твоему виду, у тебя возникли неразрешимые проблемы? Читай наш журналец, и все пройдет, — проговорила Марина, кивнув изящной головой с коротко стриженными, совершенно седыми волосами.

Она относилась к тем брюнеткам, которые седеют рано и тотально, но из своей особенности сделала стиль, отказавшись от краски. Форма головы у нее была идеальная, черты лица аристократические, но не холодные, и всему ее облику придавали неодолимый шарм раскосые, миндалевидные ярко-зеленые глаза. По-настоящему зеленые, без всяких линз. Больше ни у кого и никогда Катя не видела таких глаз. Длинные пальцы главной редакторши, одной из законодательниц столичной моды, были унизаны серебряными кольцами самых причудливых форм. Разумеется, Марина могла позволить себе и золото, и платину, но всегда отдавала предпочтение серебру. Браслет на запястье тоже был серебряный, витой и тяжелый, казавшийся слишком громоздким на ее руке. Сегодня на ней был маленький соболий жакетик, который она сбросила в прихожей, короткое серое платье, а точеные ноги обтягивали прозрачные черные колготки, легкой дымкой окутывающие почти совершенные линии лодыжек и щиколоток.

— Ничего не пройдет, — фыркнула Катя, — глупость — это навсегда.

— Тот, кто имеет силы признаться, уже на половине пути к мудрости. О! Сказала! — Марина захлопала в ладоши, приветствуя сама себя.

— Маринка, я тебе сейчас всю историю расскажу, а то ты еще не в курсе, — проговорила Катя. — Ты меня перебивать не будешь, а потом скажешь, что думаешь по этому поводу.

— Обычно, дорогая моя, — сказала подруга, бросая в рот очередную маслинку, — я о других не думаю, а думаю только о себе. Знаешь ли, это очень правильная политика. Никто не осудит меня за эгоизм, потому что я просто ставлю себя в ситуацию, о которой мне рассказывают, а потом прикидываю, что сделала бы сама. Но кто знает, подойдет ли тебе мой способ действия?

— Знаю я, какой ты циник, — кивнула Катя, налив себе для храбрости еще немного аперитива.

— Циник, — кивнула Марина. — Говорят, что нет больших циников, чем бывшие романтики, а я и романтиком никогда не была. Ну и что? За то меня и любят. Я не прикидываюсь сочувствующей и не лезу никому в душу, мне не нужна ничья подноготная — что интересного можно найти под чужими ногтями? Но если уж моя юная подруга решила передо мной раскрыться, я не могу отказаться. Я тебя слушаю. Говори.

И Катя поведала Марине все, от начала до конца, ничего не утаивая. Как она встретила Сергея, как замечательно они общались, и как восхитительно любили друг друга, и про его подарки, и вообще все.

— Что-то я не пойму, Кать, а в чем проблема? — спросила Марина, перебив-таки рассказчицу.

— А в том, что я оказалась дурой! — воскликнула Катя. — Сейчас расскажу тебе, как меня подставили!

— Да-а-а… — только и смогла сказать Марина, когда Катя закончила. — Погоди, дай дыхание перевести. Черт побери! Ну и история!

— Я же говорила, — шмыгнула носом Катя. — И что мне теперь делать?

— Думать, девочка, думать, — усмехнулась Марина. — Раз уж ты не стала делать этого сразу — нужно обдумать все хотя бы сейчас. Ты говоришь, что милая дочка Верочка, которую как модельера я лично никогда не знала, назвала тебе марки вещей, которые Сергей якобы предпочитает дарить своим любовницам?

— Нет, это сказал Никита, — поправила подругу Катя.

— Да какая разница! — раздраженно махнула рукой Марина. — В тот день Вера была на даче? Была. Могла она проследить за отцом? Еще как могла! А зайти в бутик, где ее наверняка все знают, и спросить, что покупал ее па-пик? Ну? Тебе ясно? А потом рассказала обо всем Никите. И эта «точная информация» тебя просто сразила. Так?

— Так. — Катя вытаращила на подругу глаза. — Ты уверена?

— Уве-ерена, — протянула Марина, откидываясь на подушки. — И твой Оленин, если даст себе труд спросить, точно узнает, что его дорогая дочурка наводила о нем справки.

— Он этого делать не будет, — покачала головой Катя.

— Ну еще бы! — Марина снова потянулась за сигаретой. — Ты ситуацию до полного обвала довела! Неужели же никто тебе раньше не сказал, что ты поступаешь как идиотка?

— Сказал, — покорно кивнула головой девушка. — Станкевич.

— И ты его не послушала, а стала жить своим умом. Вот и дожила.

— Ты все-таки ужасно жестокая, Маринка, — сказала Катя и хлюпнула носом. — Неужели у тебя никогда ничего подобного не было?

— Ха! Было. Еще как было! Но, видишь ли, я сделала выводы из своих ошибок. Каждый учится на собственной глупости, и только на собственной, что бы ни говорили те, кто утверждает иначе. На чужих ошибках никто ничему не научится.

— И что же мне теперь делать? — в отчаянии спросила Катя.

— Знаешь, я бы сделала паузу. Чтобы успокоиться, чтобы собраться с мыслями, чтобы проверить свои чувства, есть они, или это просто так, ничего не значащий секс, как говорят, не повод для знакомства. Я сменила бы обстановку, дистанцировалась от своей проблемы, посмотрела на нее со стороны и только потом решила бы, что делать. На сей раз я тебя не стану ругать за то, что ты хочешь сбежать.

— А откуда ты знаешь, что хочу? — удивилась Катя.

— А ты так обычно и делаешь, — хмыкнула Марина. — И сама об этом знаешь. У тебя не хватает сил посмотреть в лицо своим страхам, ты отворачиваешься и бежишь. Разве нет?

Катя вздохнула:

— Спасибо, Марина, я думаю, что настало самое время съездить на Ангилью. Ты знаешь, что Хоакин оставил мне свое дело?

Марина кивнула:

— Еще бы мне не знать. Хорошее время для решения этой проблемы. И хороший повод на время забыть о том, что сейчас не дает тебе покоя. А эта история с наркотой и порносъемкой — просто из ряда вон. Только такая наивная девочка, как ты, могла пить шампанское со своими врагами. Так что ты, конечно, сама виновата, но сделанного не воротишь. — Марина развела руками и вздохнула, а потом вдруг выпрямилась и заявила: — Катерина, вот что я подумала. Ты пока езжай, отдыхай, улаживай свои дела на Карибах, а я попробую поговорить с Федором. Посоветую ему поговорить с Олениным. Может, Станкевич впечатлится тем, как вас здорово развели.

Катя вздохнула:

— Я не знаю…

— Ну решай сама, без твоего слова я и пальцем не пошевелю. А завтра у нас презентация новой коллекции «Sophie Malagola». Ужасно забавное будет дефиле в нижнем белье. Кружево с шелком, микрофибра, и особенно авангардно смотрятся принты под французские гобелены в черно-белой гамме. Кое-что и продаваться будет. Так что есть шанс приобрести новенькие симпатичные штучки, от которых мужчины просто с ума сходят… — Марина замолчала и вопросительно поглядела на Катю.

«Ну что, пойдешь? Развеемся?» — Было написано в ее взгляде.

— А что, и пойду! — решила Катя. — Я не хочу, чтобы все это загнало меня в тупик и заставило сидеть дома до самого отъезда в аэропорт. И если вдруг там окажутся эти сволочи, тем лучше.

— Да уж. Пройдешь мимо них с гордо поднятой головой, — щелкнула пальцами Марина. — Кстати, Оленин дает рекламу одного из своих ресторанов в моем журнале. Такой фьюжн, когда из каждой кухни взято самое лучшее. Ну вроде как утка по-пекински и фуа-гра одновременно. Я еще не пробовала, но собираюсь посетить это заведение. У нас это новость, хотя в Лондоне я уже была в таком, неплохо оказалось. Хочешь, использую это как повод поговорить с Олениным?

— Не надо, — покачала головой Катя. — Я натворила дел, мне и разбираться. А с Федором я сама поговорю. Без подробностей, разумеется.

— А вообще, девочка, запомни: никогда и ни перед кем не оправдывайся! — воскликнула Марина. — Извиниться и объяснить — можно. Оправдываться — никогда.

Они еще долго сидели, болтая об одежде, о косметике, о новых салонах красоты, которые появлялись в Москве постоянно, как грибы после дождя. Катя отвлеклась и расслабилась. Напряжение отпустило девушку, только она не знала, надолго ли.

Марина ушла за полночь, оставив подруге целый набор пробников кремов и духов: «Попробуй, это все новинки. Если понравится что-то, подарок за мной!»

…Все последующие дни Катя, стараясь не думать о своем нравственном падении, носилась по магазинам, яростно растрачивая свой гонорар за Никитину квартиру. Побывала она с Мариной и на бельевой презентации, заметив, что мужчин, пришедших полюбоваться новой коллекцией «Sopfie Malagola», куда больше, чем женщин. Манекенщицы на этом показе были фигуристые, с тонкими талиями и в меру развитыми бедрами. Их высокие груди лежали в чашечках изысканного белья как спелые плоды, вызывающие и аппетитные. Катя присматривалась к этим красоткам и про себя невольно прикидывала, которая из них могла бы получить подарок от «Tiffany». Они были такие прекрасные! Настоящие богини.

Вопреки прогнозам Марины, настроение Кати не улучшилось, и она окончательно впала в уныние. Тогда Катина подруга предприняла другую попытку пробудить в ней интерес к жизни. Марина отправила девушку в SPA-салон — Катю и это не впечатлило. Посетила она и рекомендованный Мариной салон красоты, съездила за билетами и, самое главное, выдержала непростой разговор с шефом.

Катя в общих чертах рассказала Станкевичу, что произошло, и он обомлел от ужаса, решив тотчас же позвонить другу и выяснить, получил ли он уже компромат или нет, а если получил, то как отреагировал. Чуть успокоившись, Станкевич сказал, что оба они идиоты и что Катя сама спровоцировала ситуацию тем, что умудрилась сбежать от Оленина, ничего толком не объяснив. И Катя это признала. Но она попросила шефа специально ничего не предпринимать. Тем более что речь шла не о ком-то постороннем, а о детях Сергея, о его родной крови! Станкевич упирался, крича, что подлость нельзя оставлять безнаказанной. А Кирку вообще придушить надо! Шеф кипел, как чайник на плите, разгневавшись до невозможности, и потому мог что-нибудь сотворить сгоряча, так что Катерине пришлось его успокаивать, хотя она сама еле сдерживала слезы. В конце концов Федор ее отпустил, благословив на поездку и пообещав: «Мы с Маринкой тут разберемся, что почем! Кстати, будет повод с ней повидаться!»

Остров встретил Катю Симонову шумом прибоя, благоуханием экзотических цветов, кровавым закатом над океаном и пустым, осиротевшим домом Хоакина. Войти туда было и сладко, и страшно. Хорошо, что Джейсон встретил ее — иначе у Кати просто не хватило бы духа сюда приехать, и остановилась бы она в отеле. Лишь бы не будить воспоминаний, лишь бы не будить…

Друг Хоакина тоже был заядлым серфером и этому увлечению отдавал все свое свободное время, когда отрывался от налоговых документов, договоров, исков и прочей рутины, которая одолевала его в конторе. Катя слушала его речи о волнах, о сумасшедших миллионерах, которые готовы платить любые деньги за предсказание наиболее чудовищных валов и лететь, чтобы поймать их, на край света. Она узнавала об океанских монстрах высотой по десять, и даже по четырнадцать, метров, про то, как интересно отслеживать их движение, получая информацию с помощью карт, спутниковых фотографий, метеорологической информации из самых разных источников. Это было захватывающе интересно, хотя и не всегда понятно. Конечно, Джейсону было далеко до Хоакина, которого парень называл не иначе, как Кахуна — по имени божества, покровительствующего серфингистам.

Итак, подъехав к дому Хоакина, Джейсон и Катя двинулись к нему по дорожке, ведущей через разросшийся и неухоженный сад, который медленно, но верно поглощали тропики. И тут Катя услышала птицу, голосок которой то замирал, то взлетал к вечернему небу, где уже наливалась соком идеально круглая луна, переливчатыми серебристыми трелями. Это была тока-тау, поющая в полнолуние; птица, о которой Кате рассказывал Хоакин.

По местной легенде, эта птица прежде была девушкой, обладавшей потрясающим голосом. Отец собирался выдать ее замуж за сына вождя, но она полюбила другого. Разумеется, бедного рыбака. Влюбленные бежали от родительского гнева, но их настигли и пытались убить. А умирая, Тока-Тау запела, и так была прекрасна ее песня, что убийцы пали ниц и стали просить прощения у смертельно раненных влюбленных. Те, собравшись с последними силами, простили своих убийц и пообещали, что каждый, услышавший песню Тока-Тау, через год найдет свою любовь.

«Интересно, к убийцам это тоже относится?» — спросила тогда Катя.

«А что, убийцы свободны от любви? Нет. Я так не думаю. От любви никто не свободен», — ответил Хоакин.

Она еще говорила, что тому, кто может убить, не дано чувствовать любовь. А он отвечал, что, напротив, из-за любви часто убивают. И так они часто спорили о самых разных вещах, дразня друг друга. А легенда закончилась тем, что девушка исчезла, а вместо нее появилась птичка тока-тау, которая никогда не показывается на глаза людям. И пару себе находит раз и на всю жизнь.

А вот Катя свою пару утратила. И здесь, и в далекой отсюда Москве, где холод подобрался слишком близко к ее душе.

Влажный воздух окутывал Катю с ног до головы, заполняя легкие ароматом гардении. Ее маленькие соцветия таинственно мерцали в лунном свете, глянец листьев казался почти черным. Около террасы росло огромное дождевое дерево с листьями, как у папоротника; они перекинулись на перила, увитые лианой так, что самой балюстрады уже не было видно.

— Как все здесь запущено! Сад просто безумно разросся, — сказала Катя, входя вслед за Джейсоном в дом.

— Да, я следил за домом, но до сада руки не доходили, — повинился Джейсон. — Извини, Кати, у меня, к сожалению, не так уж много времени, чтобы я мог его посвятить памяти друга.

— Но если бы не ты, тут все бы сгнило, и дом бы рухнул! Спасибо тебе, Джейсон, ты настоящий друг, — тепло поблагодарила его девушка.

Джейсон опустил ее чемодан на пол в небольшом холле, пол которого был выложен керамической плиткой, стилизованной под песчаник. Кате когда-то сразу понравилась эта плитка с вкраплениями каких-то ракушек, трилобитов, отпечатками древних ползучих тварей, и она подумала, что это могло бы понравиться и ее маме.

Пол был чистый, и на полках, на шкафах, на столе не было видно ни пылинки. Наверное, Джейсон приглашал кого-то из местных убраться перед ее приездом.

— Ты сможешь сегодня остаться одна? — спросил Джейсон. — Или я составлю тебе компанию? О! Кати, только по дружески, ничего такого не подумай!

— Ты можешь остаться? — Катя повернулась к нему. — Да? Это тебя не затруднит, Джейсон?

— Ничуть, — пожал плечами Джейсон. — Я же сам предложил.

— Тогда, пожалуйста, оставайся, — попросила девушка. — Я просто не смогу здесь одна. Мне нужно привыкнуть.

— Тогда беги наверх, принимай душ, переодевайся с дороги, а я пока приготовлю что-нибудь на ужин. Я взял на себя смелость заполнить холодильник, надеюсь, ты сможешь есть то, что я купил. А то, ты знаешь, я тот еще хозяин! Так что просто порежу сыр, ветчину, помою фрукты, сделаю салат и достану вино.

Катя прошла в спальню, стараясь изо всех сил не заплакать, и ей это удалось. Печаль ее была светла, без налета горечи и отчаяния.

«Может, давно пора было приехать сюда?» — подумала Катя, разглядывая спальню Хоакина.

Она наскоро приняла душ и спустилась на кухню, где орудовал Джейсон. Короткие рукава его безумно яркой, лилово-желтой гавайской рубашки не скрывали мускулистых загорелых рук.

«Видели бы его сейчас сослуживцы! А ведь на работе он наверняка выглядит как типичнейший представитель офисного планктона».

Сейчас же, облаченный в вытертые до белизны джинсы и плетеные сандалии, Джейсон был похож не на отличного менеджера, а на безумного серфера — сколь многообразен может быть человек!

Хоакин Гомеш, знаменитый Кахуна, владелец информационной службы «Serfpost», почти никакого внимания не уделял обстановке дома, но вот его рабочий кабинет поражал воображение. Отсюда ежедневно сотни одержимых по всему миру получали сообщения с прогнозом высоты волн в самых разных концах света. А кухня, как и все остальное, была проста и сугубо функциональна.

Удивительно, но Кате никогда не хотелось ничего здесь переделать. Может быть, потому, что этот дом отражал характер ее возлюбленного — сосредоточенного и вместе с тем отчаянного, равнодушного к искусственной красоте и чувствующего великолепие природы.

— Ну, я сделал все, что мог! — заявил Джейсон, перекладывая с разделочной доски в салатницу нарезанный кубиками авокадо, еще какие-то овощи и добавляя холодные вареные креветки. — Пить что будем? Белое вино? Или ром?

— Лучше по маленькому глоточку рома, — отозвалась Катя. — Мы же на Карибах!

— Хотя и не пираты, — кивнул Джейсон. — Согласен. Нам нужно помянуть Хоакина. Ты готова?

— Да. Мне давно нужно было приехать сюда, но я все оттягивала этот момент.

— Я тебя прекрасно понимаю. После его гибели я сам долго не мог переступить порог этого дома. Ну, давай выпьем. Без слов.

Они молча выпили, а потом Джейсон рассказывал Кате, что «Serfpost» по-прежнему работает, что он не потерял клиентов и что фирма не ликвидирована.

— И что мне с ней делать? — вздохнула Катя.

Она и в самом деле не представляла, с какого конца подойти к этой проблеме.

— Кати, я хотел тебе сделать одно предложение…

— От которого я не смогу отказаться? — хмыкнула Катя. — Да? Я уже догадываюсь. Ты хочешь, чтобы я отдала тебе «Serfpost»?

— Отдала? — возмутился Джейсон. — Ты меня обижаешь! Как ты могла такое подумать? Я хочу ее купить. О цене можешь справиться у независимого юриста. Я заплачу полную стоимость.

— Ты так разбогател, Джейсон? — удивилась девушка.

— Я получил наследство, — пожал плечами Джейсон. — Умер мой американский дедушка, Рональд Поллак, который был известным биржевым маклером. Родителей, как ты знаешь, у меня нет. Я тебе ведь рассказывал, что меня после той катастрофы «Боинга», на котором летели мои родители, взял к себе и воспитывал дед. И я ему очень благодарен. Даже за то, что он не стал меня удерживать, когда я решил покинуть Нью-Йорк навсегда ради Антильских островов, о которых мечтал еще мальчишкой. Ну вот. Так что я оказался единственным наследником старика. Думаю, мне хватит денег, чтобы приобрести детище Кахуны.

— Знаешь, это очень кстати, — проговорила Катя. — Я ведь все равно не знала, что со всем этим делать. Я же дизайнер, а не богиня серфинга. К тому же моего бога больше нет…

— Тогда договорились? — хлопнул в ладоши Джейсон. — Отлично! Когда ты будешь готова, я отвезу тебя к юристу, сама выберешь, кто тебе нужен.

— Я доверяю тебе. Хотя ты и лицо заинтересованное, но все равно. Мое наследство совсем не такое… законное, что ли. Вот твое — да. Тебе все оставил родной дедушка, а мне — человек, с которым никакие официальные отношения меня не связывали. И я никогда об этом доме и прочем всерьез не думала.

— А вот Хоакин о тебе подумал, — улыбнулся Джейсон. — И связывало вас кое-что покрепче официальных отношений. К тому же у него все равно никого нет. Его приемные родители давно умерли и больше ни в чем не нуждаются. Хоакин очень любил тебя, Кати. Очень. Ты стала его семьей, которой ему конечно же всю его жизнь не хватало. И он, поверь мне, будет всегда твоим ангелом-хранителем. Что бы ни происходило в твоей жизни. Как твой муж?

— Мы разошлись, — сказала Катя, почувствовав, что ей совсем не хочется говорить о Кирилле.

— Извини. — Джейсон накрыл ладонь девушки своей. — Я не знал. Мы с тобой в последний раз давно разговаривали. Скажи, может быть, появился какой-то другой человек на твоем горизонте? Кати, я так говорю, потому что ты такая хрупкая девочка, немного наивная, чистая. За тобой нужно обязательно приглядывать, тебе нужен настоящий рыцарь, который сможет защищать тебя. — Джейсон посмотрел на девушку слегка затуманенным взором, и Катя подумала, что, наверное, зря попросила его остаться.

— У меня есть мужчина, — сказала она резковато, — но это тебя не касается. Не хочу обсуждать ни его самого, ни наши с ним отношения. Прости, Джейсон.

— Теперь ты хочешь, чтобы я ушел, — усмехнулся парень. — Ты уверена?

— Хочу, — кивнула Катя, — я тебе очень благодарна, но мне нужно, несмотря на всю мою хрупкость и нежность, сегодня попытаться быть сильной. А это будет непросто.

— Жаль, — Джейсон встал из-за стола, — жаль, что у тебя кто-то есть. Ты мне всегда нравилась. Может быть, у нас могло что-то получиться. Со временем.

— Я не собираюсь здесь оставаться, так что… — Катя не стала договаривать.

— Тогда я пойду. — Джейсон чмокнул девушку в щеку и вышел. На пороге он обернулся и проговорил:

— Хочу пригласить тебя на праздник, который завтра устраивают местные на пляже. Будут костры, танцы, выпивка и много красивых мужчин и женщин. Пойдем?

— Пойдем, — равнодушно отозвалась Катя. — Но сначала я хочу сходить на могилу Хоакина. Это нужно сделать, хотя я не представляю себе, что почувствую. Я до сих пор не могу себе представить, что он не войдет в эту дверь.

— Кати, а ты разве не знаешь? — удивился Джейсон. — Он завещал развеять его прах над океаном, чтобы навсегда остаться со своей стихией. И никаких могил.

Катя пошатнулась, села на стул.

«Вот, оказывается, как. Свободная душа над свободными волнами. И все».

Джейсон еще раз спросил ее, пойдет ли она на праздник, и девушка согласилась. Она очень надеялась, что эта островная вечеринка отвлечет ее и от грустных воспоминаний о Хоакине, и от тяжелых, постыдных воспоминаний о том, что случилось с ней в Москве. Она опять подумала, что Оленина лучше выкинуть из головы. И ей это почти удалось. И заснула она без сновидений, настолько велика оказалась ее усталость.

Следующий день девушка посвятила полнейшему безделью. Она слонялась по окрестностям, лежала на пляже, купалась и любовалась природой.

Ангилья и в самом деле была фантастически красивым местом. Коралловые рифы окружали прибрежную лагуну с зеленой водой. Кокосовые пальмы склонялись совсем низко над песчаными белыми дюнами. Легкие пассаты освежали густой воздух, напоенный ароматами гибискуса и корицы. Какой же далекой отсюда казалась холодная сумрачная Москва!

«И зачем туда возвращаться? — лениво подумала Катя. — Я вполне могу оставаться здесь сколь угодно долго, тем более что о деньгах беспокоиться не нужно. Их должно хватить надолго…»

Катя успела побывать на местном рынке и выбрать себе пару очень милых побрякушек с ракушечным жемчугом, не слишком дорогих, но и не дешевых. Она подумала и купила еще брелок с грушевидной розоватой жемчужиной в подарок Марине. В толпе, гуляющей и шумной, мелькали незнакомые лица, но все они были сияющими, улыбчивыми, радостными. На Ангилье, на этом великолепном маленьком острове, где царило счастье и спокойствие, иначе и быть не могло.

Вот только Катя не могла себя считать счастливой. Хотя и немного успокоилась. Сам воздух острова действовал на нее как лекарство. Все вокруг плавало в дрожащем от зноя мареве, и девушке в какой-то момент показалось, что в толпе мелькнуло лицо Сергея.

«Нет, нет! — потрясла головой Катя. — Здесь его быть не может. Вряд ли ему придет в голову ехать за мной, после всего того что я сделала. Не нужно, не нужно об этом думать».

Девушка стиснула зубы и отогнала видение.

Потом она придирчиво, что было для нее нехарактерно, выбирала соломенную шляпу, потом с удовольствием пообедала в маленьком ресторанчике, где подавали только что пойманную рыбу. Обычно она не была сторонницей морепродуктов, но здесь отдавала должное рыбной кухне. Катя взяла рыбу-меч, попробовала соус и невольно подумала, что его по достоинству оценил бы Оленин.

«Ну вот, опять! — разозлилась она. — Я совершенно не могу переключиться на настоящее, все мне нужно страдать по прошлому! Хватит этих ностальгических напевов и об ушедшем навсегда ангеле Хоакине, и о Сергее. Лучше попробовать рыбу! Действительно, разве может сравниться этот вкус с тем, что предлагают дома?»

Такую вкусную рыбу она ела лишь на Севане, куда ездила вместе с родителями в форелевое хозяйство. Но это было так давно… Тогда Катерина была маленькой счастливой девочкой, баловнем отца и, что греха таить, игрушкой матери, которая обожала покупать ей милые платьица и наряжать как принцессу. А Кате хотелось бегать в потрепанных джинсиках и растянутых майках со смешными рожицами. Видимо, с тех пор она возненавидела тот романтический стиль, который почему-то считают особенно женственным.

Вечером за Катей зашел Джейсон, и они отправились на пляж, где уже вовсю веселились местные.

— Ты видела когда-нибудь танец Мака-Туку? — спросил у девушки Джейсон. — Его сюда завезли с Катанау. Это олицетворяет борьбу добра со злом. Причем никогда заранее не знаешь, кто победит, Мака или Туку.

— А кто добро и кто зло? И почему в танце кто-то должен победить?

— Мака — зло, Туку — добро. И это танец-борьба. С ума сойти, как эффектно. Сама увидишь.

В бархатной кобальтовой темноте горели рыжие костры, бросая яркие отблески на спокойный океан, лишь кромка пены клубилась у самого берега. Представление уже началось. Двое полуобнаженных мужчин выделывали такие коленца, что невозможно было не распалиться от одного только созерцания этого зрелища. Они то отступали мягким шагом ягуаров, то нападали, сжимая друг друга в объятиях смертельной схватки, то кружились на месте. Мелькали загорелые руки и ноги, взвивались длинные волосы, крепкие мышцы волнами перекатывались под смуглой кожей. Танцоры были поистине великолепны.

Танец закончился победой Туку, как и следовало ожидать, и Катя похихикала над Джейсоном, поставившим на Мака. Дух добра, изящный и пластичный, воспользовался не грубой силой, а умением вовремя избежать роковых захватов, и нанес последний удар так незаметно, что этот момент Катя пропустила, увидев лишь, что сильный, слишком мускулистый дух зла лежит на песке. Девушки в саронгах украшали победителя гирляндами, а потом его соперник поднялся, и оба они промчались к воде, увлекая за собой возбужденную толпу. Отовсюду слышался смех и возбужденные крики.

Праздник набирал обороты, пальмовое вино и ром лились рекой. Начались откровенные, чувственные танцы, когда пары совершенно явно имитировали движения любовников, стремительно достигающих высшего блаженства. Катя залюбовалась одной парой. Островитянка и светловолосый мужчина танцевали, словно вокруг не было ни души. Мужчина притягивал извивающуюся в муках страсти фигурку к себе, женщина закидывала стройную ножку ему на бедро, он ронял ее и подхватывал под упругие ягодицы, притягивая к низу своего живота. Это было настолько выразительно, и настолько откровенными были движения танцоров, что Катя покраснела.

«Хорошо, что меня никто не видит, — подумала она. — А то сочли бы ханжой».

— Ну как тебе все это? Не устала? Очень шумно, — сказал Джейсон, протягивая Кате бокал с каким-то подозрительно ярким напитком, — Не бойся, это всего лишь «Куантро».

— Я не устала. — Катя взяла напиток и пригубила его. Несмотря на прохладу ночного воздуха, здесь было жарко от ярко горящих костров. На лицо Джейсона падали рваные отблески пламени, все вертелось и кружилось, и Кате захотелось окунуться в темную спокойную воду.

— Я хочу искупаться, — сказала она.

— Я пойду с тобой, — моментально отозвался Джейсон.

— Нет, не нужно. — Катя скинула парео и, оставшись в бикини, побежала к манящей глади океана, перечеркнутой лунной дорожкой.

Она плыла, наслаждаясь теплой водой, ласкающими прикосновениями, доставляющими ничем не замутненную радость. Катя не заметила в суете и шуме на берегу, как кто-то поплыл за ней. Не заметила она, как отдалилась от берега, скользя вдоль призрачного лунного луча, который ее заворожил и заставил забыть все на свете. И только когда девушка обернулась, то заметила, что совершила большую ошибку. Она устала, а лежать на воде, отдыхая, не умела. Вот и теперь ее неумолимо потянуло вниз. Катя почувствовала, что ее ногу свела судорога, и запаниковала. Этого тоже делать не следовало, но как не испугаться, когда вокруг чернильная бездонная гладь, в которой отражаются равнодушные ко всему звезды и насмешливая полная Луна?.. Катя чувствовала себя как слепой котенок, брошенный в ведро с водой, барахтающийся, не желающий тонуть, но обреченный из-за своей слабости и беззащитности. Она закричала, захлебываясь соленой водой, все настойчивее проникающей ей в рот и в ноздри, и глубина океана начала запихивать ее в свою жадную пасть.

Но в этот роковой момент чьи-то сильные руки подхватили девушку. От ужаса Катя даже не поняла, кто так уверенно и сильно тянул ее к берегу. И только когда они оба бессильно опустились на песок и к ним подбежали испуганные люди, она увидела склоненное над ней лицо Оленина.

— Сережа, — прошептала она и потеряла сознание.

…Катя очнулась уже в доме, куда ее отнес Оленин, сопровождаемый причитающим Джейсоном. Она лежала на диване в гостиной, завернутая в легкое покрывало, а рядом стоял Джейсон с нашатырем в руке. Катя провела рукой по своему животу — «Кимоно Хоакина… Боже мой! Значит, они меня раздевали? Хотя каковы были бы спасатели, оставившие меня в мокром купальнике?..»

— Хорошо, здесь аптечка есть, — сказал Джейсон, увидев, что Катя пришла в себя. — И хорошо, что это просто обморок и ты не успела нахлебаться воды. Вовремя тебя спас этот неизвестно откуда взявшийся господин. Простите, я так растерялся, что даже не спросил, как вас зовут, и сам не представился.

— Ничего страшного, — Оленин говорил на безупречном английском, звучавшем в его устах удивительно приятно. — Меня зовут Сергей Оленин. И я… я друг этой легкомысленной девушки. А вы?

— Я тоже друг. Джейсон Поллак. За наше знакомство надо выпить. Вы не против?

— Наоборот. — Сергей улыбнулся, приглаживая свои мокрые волосы. — Сейчас это как нельзя более кстати.

— Ром пьете? Есть «Сент-Джеймс», сгодится?

— Отличный ром, — кивнул Сергей. — Нужно согреться. Меня до сих пор дрожь бьет, и нашей красавице это тоже не повредит. Простудиться в тропиках было бы совсем глупо.

Джейсон умчался за ромом и вскоре вернулся с початой бутылкой и тремя рюмками. Катя пить отказывалась, но мужчины настояли. От волнения, пережитого из-за ее глупого заплыва и внезапного появления мужчины, с которым она мысленно уже распростилась, Катя все-таки не выдержала и провалилась в сладкий сон.

А когда проснулась, солнце пробивалось сквозь густые заросли лиан и ветви дождевого дерева. Оленин спал в кресле, вытянув длинные босые ноги и склонив голову на грудь. На полу стояла пустая бутылка из-под рома, Джейсона и след простыл. Катя улыбнулась и тихонько выбралась из-под покрывала.

Девушка переоделась и начала варить кофе — и так увлеклась, что не сразу увидела: Сергей уже проснулся, стоит в дверях, не говоря ни слова, и пристально смотрит на нее, и в его взгляде — обжигающее синее пламя.

Катя робко подошла к Сергею, и он порывисто прижал ее к себе. Их губы слились в долгом, невозможно долгом поцелуе, он словно пил ее дыхание, как измученный жаждой путешественник, достигший наконец живительного источника в раскаленной добела пустыне.

— Катенька, — прошептал Сергей, не выпуская ее из своих крепких объятий, — какая же ты маленькая, глупенькая девочка!

— Я все сделала не так? — спросила девушка, хотя прекрасно знала ответ на этот вопрос.

— Конечно, не так, — улыбнулся Сергей. — Сейчас мы с тобой выпьем кофе и что-нибудь поедим. А потом поговорим. Потому что за едой этого делать нельзя.

— Когда я ем, я глух и нем! — выпалила Катя и засмеялась: — Мне всегда мама это говорила, когда я пыталась за обедом рассказывать ей о том, что со мной произошло за день. Я ужасно неаккуратно ела, и ее это раздражало.

— Вот именно! Очень точно сказано. Надеюсь, в холодильнике найдется хоть какая-нибудь еда? А ешь ты очень изящно. Спасибо твоей маме. — Сергей открыл дверцу и вытащил коробку с яйцами, помидоры и даже маленькую белую луковку. — Сгодится. Сейчас я сделаю яичницу с помидорами. Жаль только, что зелени нет. А та, что растет в саду, боюсь, в пищу не годится. Во всяком случае, европейцам.

— Замечательно, — захлопала в ладоши Катя, — яичницу с помидорами с детства люблю. У меня папа ее замечательно готовил. Хочу, чтобы она была не сухая, а сочная, так что не передержи!

Оленин оскорбленно посмотрел на Катю:

— И кто это меня, великого гурмана и ресторатора, учить собрался? Ты лучше посмотри, есть ли хлеб, я гренки сделаю.

— А откуда ж я знаю, вдруг у вас, гурманов и рестораторов, совсем другое принято, чем у нормальных людей! — рассмеялась Катя, обнимая Сергея сзади. — Потрясающий ты мужчина, Сережа. Любая женщина будет в полном восторге от того, что ты не только хорош собой, мужественен, сексуален, умен и все такое прочее, но еще и готовить умеешь. И самое главное — любишь этот процесс.

— Я люблю не только этот процесс, — лукаво улыбнулся Оленин. — А любая женщина мне не нужна. Мне нужна ты. Ну вот и готово, — сказал он, выкладывая блюдо на тарелки. — А кофе лучше ты свари. У тебя хорошо получается. Только не вздумай воспользоваться этими пряностями, — он кивнул на полочку с многочисленными баночками, в которых трудно было разобраться.

Хоакин любил приправы и обычно, когда ему взбредало на ум что-нибудь приготовить, добавлял в мясо или рыбу все без разбора, но, как ни странно, получалось вкусно.

«Наверное, эти специи давно выдохлись. А Джейсон не дал себе труда их высыпать. — Катя взяла первую попавшуюся склянку, отвинтила крышечку, вдохнула острый аромат мускатного ореха. — Еще годится!» И, оглянувшись на Сергея, вопросительно подняла брови. Оленин кивнул: «Это можно».

Когда они расправились с завтраком, Катя потянула Оленина на веранду, где стояли два плетеных кресла. Они сели друг против друга, и девушка напряженно ждала, что скажет Сергей. Он долго молчал, наслаждаясь морским воздухом и запахами сада, прикрыв глаза. И она решилась заговорить сама, не выдержав ожидания:

— Сережа, я даже не знаю, с чего начать. Но, наверное, мне нужно объяснить, что произошло…

— Тебе нужно объяснить не то, что произошло, а почему это произошло, — мягко перебил ее Сергей, — и почему ты оказалась в роли жертвы моих искушенных в самых разных подлостях детей. Как ни прискорбно это осознавать, они учились «дворцовым интригам» у своей матери. Она очень любила играть в игры с людьми. Наверное, это у нее было от безделья. А у них отчего? Не знаю. Кстати, я заметил, что ты часто вспоминаешь родителей. Ты по ним очень скучаешь?

— Когда их нет рядом, скучаю, — ответила Катя. — А когда они рядом, то ссорюсь.

— Что ж, обычное дело. Но вернемся к моим баранам. По-другому я сейчас своих деток назвать не могу.

— Тебе Федор все рассказал?

— Конечно, — кивнул Сергей. — И не только он, но и твоя подруга Марина. Изумительная женщина! Если бы не ты, я влюбился бы в нее, как мальчишка.

— Все-таки она это сделала! — воскликнула Катя. — А ведь обещала молчать как рыба! Ну, Маринка! Ну я ей выскажу…

— Нет, Катерина, — взмахнул рукой Сергей. — Ничего ты ей не выскажешь, ты ее просто поблагодаришь. Потому что со слов Федора я ничего не понял бы. А вот она мне все объяснила так, что у меня не осталось никаких сомнений в… в твоей невиновности… Хотя тут не суд, и я не собираюсь выступать в роли инквизитора.

— Они тебе показали эти фотографии? — Катя сжалась в комок.

— А как же! — рыкнул Сергей. — Но тут, я тебе скажу, они сильно переиграли. Это оказалось слишком. Я неплохо разбираюсь в людях и готов был даже признать, что ты решила меня бросить без объяснений, потому что сама еще не знала, чего хочешь, но это! Это не твой стиль, Катюша, — бросить отца, чтобы спать с его сыном. Перебор. Вот Вера могла бы выкинуть подобный номер, но не ты. В общем, тогда я понял, что мой сын и твой бывший муж задумали умопомрачительную подлость. И не от тебя Никита меня оттолкнул, а от себя. Даже не знаю, смогу ли я ему это простить… Он мой сын, как это ни печально. А Вера? Она тоже принимала участие в этом?

— Разве Марина тебе не рассказала?

— Нет. О Вере ни слова. Что ж, видимо, она пощадила мои чувства. Если сын подлец, то хоть дочь ни при чем. Но скажи, почему ты скрылась от меня? Чем я тебя обидел?

— Ничем. Просто Никита мне про тебя всякого наговорил. И это как-то все уместилось в мои представления о мужчинах. Поманить, бросить, отделаться подарками. Он сказал, что ты всех одариваешь. И что твоя последняя любовница получила в подарок безделушку от «Tiffany». И так он это сказал! Дал мне понять, что я — дешевка!

— Катя! — Оленин всплеснул руками. — Ты, пожалуйста, меня не разочаровывай. А то я начну сомневаться в твоих умственных способностях. Неужели же человека оценивают по тому, что ему дарят? Господи! Это Вера такое могла сказать, но не ты!

— Прости, — опустила голову Катя. — Но это было так обидно. И я… Знаешь, я выбросила всю одежду, которую ты мне подарил. Совсем выбросила. — Катя виновато посмотрела на Оленина.

— Не беда, — Сергей встал и поднял ее с кресла, — я куплю тебе новую. И, разумеется, если уж это так важно, найду что-нибудь достойное моей принцессы у «Tiffany».

— Это лишнее! — запротестовала Катя.

— Иди переодевайся, собирай свой чемодан, и поедем в отель.

— Но почему? Это мой дом…

— Я думаю, что вряд ли ты захочешь оставаться здесь со мной ночью, в постели, где вы с Хоакином любили друг друга. Это было бы неправильно.

— Тебе Джейсон рассказал?

— Ты сама мне все рассказала, еще в Москве.

— Ах да. Конечно. — Катя помолчала и отозвалась через паузу: — Знаешь, я, пожалуй, продам этот дом тоже. Может быть, Джейсон захочет? Все равно он просит «Serfpost».

— Да, он говорил об этом.

— Сережа…

— Да? — Оленин обнял Катю и прижал к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание.

— Ты удивительный!

— Я знаю, — кивнул он. — Кстати, сейчас приедет Джейсон и отвезет нас в отель. Мы с ним всю ночь проговорили. Он славный парень и очень хорошо к тебе относится. Мне кажется, ему можно доверять. Хотя, конечно, он так явно в тебя влюблен, что мне впору ревновать. Но при этом настолько благороден, что желает тебе счастья с тем, кого ты сама выберешь. Ты раньше не замечала, как он на тебя смотрит?

— Замечала, конечно, — протянула Катя, — но все ограничивалось только взглядами. Он был очень привязан к Хоакину. И никогда ничем не навредил бы ему.

— Ты с ним не торгуйся насчет этой информационной службы. Пусть платит, сколько сможет, и все.

— Да я и не умею торговаться. — Катя обиженно надула губы. — Я что, тетка на рынке?

— Ты — моя принцесса. И не тетка, а девочка.

У ворот посигналили.

— А вот и Джейсон. — Сергей отпустил Катю.

— Ты его прими, попейте чего-нибудь освежающего, пока я соберусь. — Катя уже почти ушла, но остановилась в дверях: — А что, он одобрил твое решение насчет отеля?

— Разумеется. Мы с ним быстро нашли общий язык. Ну, беги. А я пойду открою ворота.

Джейсон снова явился в умопомрачительной гавайской рубашке, на этот раз зелено-розовой. Он отвез их в отель, где остановился Оленин, и портье ничуть не удивился такой странной компании. Джейсон приветствовал его как хорошего знакомого. Они перебросились парой слов о приближающейся «хорошей волне», и Катя поняла, что этот парень тоже одержимый страстью к серфингу. «Здесь от этих безумцев просто деваться некуда!» — подумала она, улыбнувшись.

Все трое поднялись в апартаменты Оленина, куда мальчик из служащих отнес Катины чемоданы, подождали, пока она выберет себе подходящую одежду, а потом решили пойти прогуляться.

Катя надела легкое, почти невесомое хлопковое платье спортивного покроя, отделанное в боковых разрезах молниями. На ногах оставила свои любимые «римские» сандалии из мягкой кожи, без каблука, так что рядом с Сергеем и Джейсоном девушка казалась просто крошечной. Оленин успел сменить джинсы на тонкие белые брюки и новенькую «гавайку», которую ему почему-то вздумал подарить Джейсон, истинный фанат рубашек попугайской расцветки.

Через какое-то время Джейсон умчался по своим делам, оставив вдвоем «сумасшедших русских». У него на лице была написана одновременно радость, оттого что он наконец сможет избавиться от своей юридической конторы и вплотную заняться «Serfpost», и печаль, потому что Оленин не оставил ему ни малейшего шанса попробовать наладить близкие отношения с Катей.

— Ты так забавно смотришься в этой рубашке! — проговорила Катя, прижимаясь к Сергею. — И с чего он решил тебе ее презентовать? Чудак!

— Между прочим, для здешнего климата эта вещь исключительно удобная. Конечно, немного яркая, хотя Джейсон и подобрал, как он сам выразился, приглушенные тона. У него что, их сотни?

— Думаю, что не меньше.

— Ну, джентльмен может позволить себе маленькую слабость, — улыбнулся Сергей.

— И какая же слабость у вас, сэр?

— Ты, моя радость! — Сергей наклонился и поцеловал Катю.

Легкий бриз трепал их волосы, солнце в зените слепило глаза, и они решили заглянуть в уютный маленький ресторанчик, где подавали блюда местной кухни. Катя забыла солнечные очки в номере, и Оленин в первом попавшемся бутике купил ей роскошные окуляры в натуральной черепаховой оправе.

— Тебе нужно привыкать к новому стилю, моя принцесса.

— Почему? Тебе что, мой стиль не нравится?

— Нравится, просто рано или поздно принцессы становятся королевами.

Катя покраснела и сделала вид, что не поняла намека. День был прекрасный, ее спутник безупречен, и не стоило омрачать внезапно свалившуюся на нее радость никакими сомнениями.

— Знаешь, как здесь готовят курицу? — спросил Оленин, когда они уселись за столик на двоих и официант принес им по бокалу «Pina Colada».

— Понятия не имею, — пожала плечами Катя. — Наверное, как и везде — жарят, варят.

— Так вот о курице. На Карибах ее пять раз промывают в воде, потом в уксусе или лимонном соке, потом маринуют с имбирем, лаймом и чили. И это только один из вариантов маринада. Когда попробуешь курятину здесь, вся остальная птица, включая дичь, покажется тебе жалкой пародией на настоящую райскую еду. А на первое я бы рекомендовал суп из черных бобов. Он здесь тоже изумительный.

— Я не люблю суп! — запротестовала Катя.

— Можешь не есть. Только попробуй, и я уверен, что тебе понравится.

Он оказался прав, как всегда. Катя подумала, что, наверное, во всех гурманах живут поэты. Сергей так красочно описывал преимущества карибской кухни, что, когда принесли суп, девушка съела всю свою порцию. А уж курица оказалась просто великолепной.

А когда дошла очередь до мусса из папайи, Катя поняла, что сейчас заснет: от обильной пищи и аперитива у нее начали слипаться глаза. Они с Сергеем вернулись в отель, где девушка повалилась на кровать не раздеваясь и прикрыла отяжелевшие веки. А проснулась, оттого что Оленин осторожно раздевал ее. Катя делала вид, что продолжает спать, и ему эта игра нравилась. На нем самом были только брюки, от рубашки он избавился сразу же, как только они вошли в номер. Сергей мягко массировал ее ступни, и это прикосновение заставляло девушку уплывать куда-то далеко-далеко, чувствовать себя совершенно невесомой, скользящей в облаках. Он наклонился и стал целовать ее пальчики, Катя тихонько засмеялась и отдернула ножку.

— Так ты проснулась, радость моя, — прошептал Сергей. — Или совсем не спала, а только делала вид, что дремлешь?

— Мне кажется, что это сон. Прекрасный сон. И что он вот-вот кончится.

— А это уже зависит только от нас с тобой, и больше ни от кого и ни от чего. А теперь молчи, пожалуйста, только слушай свое сердце и свое тело.

Он перевернул Катю на спину и, слегка раздвинув ей ноги, принялся ласкать внутреннюю сторону ее бедер. Его пальцы мимолетно касались ее источника наслаждения, а потом вновь опускались к лодыжкам, к изящным тонким щиколоткам. И вдруг девушка почувствовала, что он надел на ее ногу что-то прохладное, звенящее.

— Можно посмотреть? — с придыханием спросила она.

— Конечно можно. Даже нужно. — Сергей отстранился и залюбовался браслетом. — Это пока не «Tiffany», a «Jamamoto».

Цепочка из белого золота с жемчужинками, перемежающимися крошечными колокольчиками, была изумительной. Но Катя нахмурилась:

— Сережа, а жемчуг — это к слезам?

— Ну что за глупости! — расхохотался Сергей. — И разве ты сама не покупала ракушечный жемчуг на рынке?

— Откуда ты знаешь? — удивилась она.

— Прости, любовь моя, я за тобой следил. Каюсь. — Оленин склонил голову, и Катя не удержалась и поцеловала его в макушку.

Его волосы пахли все той же томительно-горькой туалетной водой.

— Надо же! Значит, это был ты? А я думала, мне показалось от жары.

— Нет, не показалось. — Сергей бережно опустил девушку на подушки, и ее шелковистые волосы рассыпались по ней веером.

Катя обняла его за плечи и потянула на себя. Она была уже настолько готова принять его, что продолжение прелюдии ей было не нужно. И она почувствовала, как напряглась его плоть. Сергей приподнялся над ней и отпрянул в сторону, быстро стянул с себя брюки, и Катя увидела, что под ними не было белья. Он стоял перед ней, и невозможно было не залюбоваться его мощным торсом, его широкой грудью, сейчас так прерывисто дышащей, словно он долго бежал. Он и в самом деле бежал за ней через тысячи километров, догоняя свое счастье.

— Катенька, прости, я сейчас, — сказал Сергей, будто что-то вспомнил, и набросил на плечи белый гостиничный халат, — Надо повесить табличку «Не беспокоить», иначе нас замучают.

Но он не успел этого сделать, потому что в номер постучали. Оленин вздохнул и пошел открывать. На пороге стоял портье и что-то говорил на ломаном русском языке.

«Черт, откуда он знает русский язык? Неужто кто-то из соотечественников здесь отдыхает и уже заприметил Оленина? Как же некстати!» — разозлилась Катя.

Когда Сергей вернулся, то стал нехотя одеваться.

— Что случилось? — спросила девушка.

— Ничего особенного.

— Ты не хочешь мне говорить, Сережа? Что и кому от тебя нужно? — Она не на шутку встревожилась, увидев его расстроенное лицо.

— Вера приехала. Ждет меня внизу. Попросила портье меня вызвать, сама подниматься постеснялась. Надо с ней поговорить. В конце концов, пусть объяснит, кто задумал всю эту мерзкую интригу — она или ее братец. Ох, детки, детки! — вздохнул Оленин.

— Может быть, мне уйти? — предложила Катя. — И пусть она поднимается в номер. Я пока поеду в дом Хоакина.

— Ни в коем случае! Я надеюсь, что быстро вернусь. Ты подожди, пожалуйста. И извини за этот неожиданный визит моей дочери. Я не могу его игнорировать, она все-таки моя родная кровь.

— Понимаю. — Катя кивнула.

Он ушел, и она поднялась с постели.

«Вот опять что-то не так, — подумала она, — сейчас эта интриганка еще что-нибудь придумает!»

И как в воду глядела. Зазвонил телефон, Катя подняла трубку, уверенная, что это Сергей — и не ошиблась.

— Катюша, извини, кажется, это разговор надолго, и мне не хотелось бы его вести при людях, ну пойми, не подходит ресторан для такого случая, да и холл гостиницы тоже. А гулять по жаре — сил нет. Ты не обидишься, если я попрошу тебя побыть пару часов в твоем доме?

— Конечно нет, я же сама тебе это предложила, — отозвалась Катя.

— Вот и хорошо. Мы поднимемся минут через пятнадцать. Я тебя предупреждаю, потому что вряд ли ты захочешь столкнуться с Верой. Мы пока сидим в баре.

— Я уже готова. Накину сарафан и пойду. Можно мне у тебя вещи оставить?

— Ты что, с ума сошла? — воскликнул Сергей. — Я прошу тебя предоставить мне номер для разговора с Верой всего на пару часов, ты же слышала! Я заеду за тобой, и мы вернемся в отель. Надеюсь, ее уже здесь не будет. Я буду настаивать, чтобы она покинула Ангилью, пока мы здесь. Это не единственный остров на Карибах, где можно отдыхать и тратить мои деньги.

Катя ужасно не хотела возвращаться одна в дом Хоакина. Невозможно было оставаться там и не думать, не вспоминать, не страдать от того, что чудесного парня Хоакина больше нет на этом свете.

Она набрала номер Джейсона. Одеваясь, она думала о том, что снова склоняется к попытке бежать, и сколько бы мудрых советов ни давали ей Марина, Станкевич, да и сам Оленин, Катя с огромным трудом преодолевала сопротивление. Это все ее «негативное мышление»! Как же она от самой себя устала! Вот и теперь она бросила взгляд на свою щиколотку, украшенную изящным браслетом, и решила, что Сергей надел на нее драгоценные кандалы, как на наложницу в гареме.

«Тьфу ты, черт! Надо это прекратить, — решила девушка. — Я хочу отвлечься — и отвлекусь!»

В доме, куда она добралась на такси, Катя тут же включила кондиционер — было ужасно душно. Подняла опущенные жалюзи на окнах, открыла тяжелые рамы. В лицо ударил запах цветущей гардении. «Или это магнолия? Что тут еще так буйно и радостно цветет?»

Джейсон появился через полчаса, одетый в легкий светло-фисташковый костюм из тонкого льна. «Наверное, был в конторе», — подумала Катя. На лбу парня блестели бисеринки пота, и он тут же сбросил пиджак, оставшись в рубашке с короткими рукавами.

— Как же я ненавижу эту одежду! — сказал он, опускаясь в легкое кресло из ротанга, которое Катя вынесла на веранду. — Дай что-нибудь попить.

— Может, выпить?

— Нет! В такую жару не могу.

— Тогда холодный чай. Сойдет?

— Все что угодно.

Катя сходила на кухню и принесла пару стаканов, в которых гремели кубики льда.

— Благодать! — Джейсон жадно выпил напиток и разгрыз лед своими крепкими белыми зубами. — Здорово. Знаешь, а мне понравился этот парень, Сергей. Надеюсь, ты будешь с ним счастлива.

— Ой! — скривилась Катя. — Давай об этом мы сейчас не будем говорить. Тем более нашему счастью сильно угрожают его дети.

— Дети? Как это? У него маленькие дети? — Джейсон поставил свой стакан на перила балюстрады и посмотрел на Катин. Она кивнула:

— Пей, если хочешь. А дети у него взрослые. Достаточно взрослые, чтобы уметь против меня интриговать. Им как-то совсем не улыбается, чтобы я стала их мачехой. Смешно звучит? Да?

— Сергей взрослый человек, умный, сильный. Я думаю, он сумеет разобраться со своими ребятами. Я просто уверен.

— А я не уверена, — грустно отозвалась девушка. — Вот и сейчас. Не успели мы… В общем, приехала его дочь. Нашла его даже на Ангилье. Будет теперь ему мозги полоскать.

— Как ты сказала? — хохотнул Джейсон. — Полоскать мозги? Смешное выражение. Я запомню. Но, в любом случае, я думаю, все не так, как ты себе рисуешь.

— Может быть. Но лучше готовиться к худшему.

— Э! Нет! Помнишь, Хоакин всегда говорил, что наши дурные мысли притягивают зло, а хорошие — добро.

— Значит, у него были дурные мысли… О! Джейсон, давай не будем вспоминать. Мне и без этого тревожно. Лучше, пока у меня освободилась пара часов, поедем к юристу. Это в твоей конторе? Оленин, между прочим, сказал, чтобы я с тобой не вздумала торговаться. Можно подумать, я это умею делать. Знаешь, я бы тебе «Serfpost» и так отдала. И еще. Я хочу продать этот дом. Осилишь?

— Осилю! — обрадовался Джейсон. — Это просто здорово! А ты будешь ко мне иногда приезжать! Вот молодец Сергей, — Джейсон поцеловал кончики своих пальцев, — но насчет «отдать» ты даже не думай. Мой дед говорил: то, что достается задаром, счастья не приносит. Он имел в виду, конечно, финансовую удачу. Но, с другой стороны, я думаю, что его слова можно применить к чему угодно.

— У нас говорят: «Без труда не вынешь рыбку из пруда».

— Рыбку? Забавно! Народная мудрость? Да? Совсем в духе Рональда Поллака. Ему бы понравилось.

Они помолчали какое-то время, и Катя проговорила печально:

— Я вот что подумала. Этот мой роман с Олениным. Он такой трудный… Может быть, получится все хорошо?

Джейсон помолчал, а потом вдруг спросил, глядя Кате в глаза и как-то робко, виновато улыбаясь:

— А я тебе совсем не нравлюсь?

— Ох, Джейсон! — воскликнула Катя. — Ну почему не нравишься? Я люблю тебя как друга. Наверное, это не то, чего тебе хотелось бы, но ты мне как брат.

— Ладно, что делать, поехали, — улыбнулся Джейсон. — Лучше любящая сестра, чем никого.

Они заперли дом и отправились к юристу — заключать договор купли-продажи дома и бизнеса. В результате Катя получила сумму, которая раза в три превышала ее самые смелые предположения. На радостях она решила пройтись по маленьким магазинчикам, которых здесь было больше, чем нужно. Ей захотелось сделать подарок Сергею, и нужную вещь она нашла не сразу. Джейсон, составивший компанию девушке, предложил отметить их сделку в ресторане отеля, где остановился Сергей. Катя сначала заупрямилась, но потом все-таки позвонила Оленину.

Он ждал ее звонка.

— Все нормально? — спросила Катя, замирая от страха.

— Все просто отлично! — сказал Сергей.

В баре около ресторана было сумрачно и прохладно, и Катя не сразу поняла, кто сидит у стойки рядом с Сергеем. Они с Джейсоном заняли столик, отделенный изогнутыми бамбуковыми перилами, девушка бросила пакеты на мягкий бархатный диван, устраиваясь поудобнее, и помахала рукой:

— Мы здесь! Сережа!

Оленин пошел к ним, держа под руку высокую рыжеволосую девушку в шелковых белоснежных брюках капри и такой же белоснежной тунике, отделанной ручной вышивкой гладью. Она откинула назад свои роскошные кудри, и у Кати изменилось лицо, когда она поняла, что это Вера. И она даже не заметила, как на лице Джейсона расцвела широкая восторженная улыбка. Что и говорить, Вера умела произвести впечатление.

— Привет! — только и смог сказать он, краснея от смущения.

— А вот и мы, — кивнул им обоим Сергей. — Джейсон, позволь тебе представить мою дочь, Веру. Вера — это Джейсон Поллак, юрист и одержимый серфер. Или теперь уже только серфер? Сбылась мечта детства? Я за тебя ужасно рад! Это здорово, когда мечты сбываются.

— Да, мы только что оформили с Катей сделку, — подтвердил Джейсон. — Мне остается и дом, и информационная служба. Вы себе не представляете, как же я наконец счастлив!

— Ну хоть кто-то счастлив, — изогнула губы Вера. — Здравствуй, Катя. Вы пришли сюда отметить? Да? Папа, пожалуйста, закажите еще кофе. Я просто засыпаю от этой смены часовых поясов.

— Конечно. А вы пока поговорите. — Оленин бросил на Катю выразительный взгляд. Джейсон намек тоже понял, и они оба, оживленно о чем-то беседуя, удалились к стойке. Катя не произнесла ни слова, пока им принесли заказанный кофе и какой-то местный ликер.

— Катя, я хотела попросить у тебя прощения, — сказала Вера, отпив чуть-чуть из своего стакана.

— А есть за что? — спросила Катя, не притрагиваясь к своей выпивке.

— Не хочешь со мной пить? Ну это и понятно. Хотя, клянусь, не я затеяла это дело. Я понимаю, легче всего свалить все на Кирилла, а мы с Китом вроде бы ни при чем. Но это не так. Вернее, не совсем так. Идея была его. Это правда. И потом, когда мы решили не отсылать папе эти фотографии и Кит даже чуть не подрался с Кириллом, он все равно настоял на своем. Почему-то он считает, что ты его ужасно оскорбила, когда сначала вышла за него замуж, а потом развелась.

— Оскорбила? — изумилась Катя. — Чем же?

— Да, наверное, тем, что использовала его как прикрытие. И совсем его не любила. Не очень-то красиво с твоей стороны.

— А с твоей стороны было красиво принять участие в этой… в этом… — Катя потеряла слова — так ее озадачило обвинение Веры.

— Мы все были не в себе. Перед тем как приехать домой к Никите, мы были в клубе. Там изрядно выпили, попробовали какой-то порошочек. Новый, только что на рынок выброшенный. В общем, нас повело.

— Я что-то не заметила, что вы были не в себе, — пожала плечами Катя. — И мне его подсыпали?

Вера кивнула.

— У него странное действие. Не на всех одинаково сказывается. Сначала просто кажется, что море по колено. А потом приходит жуткое отрезвление. А двигаешься, говоришь как ни в чем не бывало. На тебя вот подействовало сразу. Мы хотели просто пошутить…

— Пошутили? — воскликнула Катя. — Правда, смешно получилось? — Девушка чувствовала, как из глубины ее души поднимается волна гнева. «Хорошая волна», как сказал бы Джейсон.

— Ну я же извинилась, — скривилась Вера. — Клянусь, я ужасно раскаиваюсь. И папе все рассказала, я поняла, как он тебя любит. Ну и что я могу с этим сделать? Ничего. Да и не буду. Я сюда прилетела, чтобы с ним поговорить и с тобой.

Катя молча смотрела на Веру, и этот ее неподвижный взгляд заставлял ее собеседницу чувствовать себя как на иголках.

— Я рассталась с Кириллом. Он был моей самой большой ошибкой.

— Моей тоже, — отозвалась Катя, — но мне это неинтересно.

— Я рассталась с ним, потому что заметила, как рядом с ним становлюсь какой-то циничной, противной, совсем другой. И это даже мои друзья заметили. Я не хочу сказать, что прежде была ангелом во плоти, но на подлости была не способна. Я все-таки дочь своего отца, Катя. И тебе…

— Придется с этим смириться? — Волна отхлынула, оставив лишь мокрый след на песке…

— Наверное, как и мне с тобой, — вздохнула Вера.

— Ладно, — сказала Катя. — Принимаю твои извинения. В конце концов, нам все равно придется мириться друг с другом, если мы не хотим его потерять.

— Знаешь, — Вера вдруг широко и открыто улыбнулась и стала так похожа на своего отца, что Катя, сама того не заметив, тоже расплылась в улыбке, — а мы с тобой ведь почти одним делом занимаемся. Можем сойтись на этой почве! Ты поможешь мне оформить магазин? Я, конечно, щеки надувала там, у Никиты в квартире, но сейчас признаюсь честно — ты отличный дизайнер, очень оригинальный, очень талантливый.

— Спасибо. Магазины я еще не оформляла.

— Вот и начнешь с моего! Ладно, пора звать мужчин. А этот Джейсон очень симпатичный. Не находишь?

— Он вообще классный парень, — подтвердила Катя.

— Тогда я бросаюсь в атаку!

Она позвала отца, и Сергей с Джейсоном подошли к ним.

— Все в порядке? Вижу, — сказал Оленин. — Вера, оставляю тебя под присмотром Джейсона. Он тебе покажет остров, ты ведь еще ничего не успела здесь посмотреть. А нам пора. Катюша, наверное, уже устала от сегодняшних приключений. Да, малыш? Пойдем в номер. — И он открыто и нежно обнял ее.

Джейсон был готов, судя по всему, идти с Верой куда угодно и выполнять каждое ее желание.

— Любовь с первого взгляда? — шепнула ему на ухо Катя.

— Кажется, я погиб! — прошептал в ответ парень. А она не знала, радоваться за него или огорчаться.

Когда они вошли в спальню и Катя опустила на пол свои покупки, Оленин нетерпеливо бросил ее на кровать. Их прервали несколько часов назад, и они стремились наверстать упущенное. Девушка слепо и доверчиво следовала за своим любовником во всем, что он делал, шептала ему на ухо слова, которые никогда прежде не решилась бы произнести, страстные, бесстыдные, завораживающие. Она отзывалась на ласки и ласкала его сама, вбирая в себя его вкус, его запах, его мужскую ненасытную силу, задыхаясь от нежности, тая от восторга. Она была окутана с ног до головы каким-то чувственным туманом. Сергей прихотливо менял положение, то возвышаясь над девушкой, подминая ее под себя, то переворачивал на живот и глубоко входил в нее сзади, то сажал ее к себе на колени, то укладывал на себя. Она извивалась и стонала, желая достичь вершины, он уже почти задыхался, сдерживая себя, отдаляя последний момент. И, наконец, они вместе пришли к финишу этой грандиозной безумной скачки.

Когда они лежали, молчаливые, скользкие от пота, обессиленные, Катя вдруг вспомнила, что купила Сергею подарок. Маленький пакет лежал на полу у кровати, и она потянулась за ним.

— Что там? — спросил Оленин.

— Это подарок, — сказала она и вынула из пакета темно-синюю коробку, — ужасно глупый подарок…

— Я хочу посмотреть. — Сергей сел и протянул руку.

— Закрой глаза! — И она положила в ладонь мужчины хрустальное сердце.

В глубине радужного кристалла ровно и уверенно отбивали такт времени часы. Это была забавная и сентиментальная швейцарская игрушка, символ, красноречивее которого Катя не могла и придумать.

— Сердце… — прошептал Сергей, открывая глаза. — Господи, маленькая моя! Как же я тебя люблю!

— Часы в этом сердце никогда не останавливаются. Если верить продавцу, это просто какой-то вечный двигатель…

— Тогда у нас с тобой впереди — вечность!

Над островом плыла в кобальтовом небе Луна. Сверкали близкие звезды, такие близкие, что, казалось, до них можно без труда дотянуться, нужно просто выйти на балкон и протянуть руку, и звезда сама опустится тебе в ладонь, как хрупкое хрустальное сердце, которое Катя вложила в руки мужчине, доверив ему свою судьбу.

Content

София Герн

Хрустальное сердце