Полетика Марина

Верю – не верю

Марина Полетика

Верю – не верю

«Верю – не верю» – карточная игра, основной чертой которой является умение блефовать или разгадывать обман соперников.

Википедия

Маленькая золотая рыбка была совсем рядом, влажно поблескивали бриллиантовые чешуйки – протянуть руку и взять. Очень просто. Без всякого там «закинуть невод» и прочей канители. Взять и загадать желание. Никто не увидит и никто никогда не узнает. Очень, очень заманчиво. Как там? Дорогою ценою откупалась: откупалась, чем только пожелаю. Вот именно. Даром в этой жизни ничего не дается. Никому. Ни рыбкам, ни людям, будь они хоть сто раз золотые. За все приходится платить. За свободу, например. За сбывшуюся мечту. Или за любовь. О, за любовь, как правило, приходят самые большие счета! Так что пусть платят, как положено, и он, и она. Она особенно.

«Если вы хотите поменять обожание многих мужчин на вечное недовольство одного, то не стесняйтесь, выходите замуж!» (Кэтрин Хэпберн, актриса).

Склонив голову набок, Вера полюбовалась результатом – почерк у нее был отменный, отец внушил ей еще в детстве: у человека с неаккуратным, некрасивым почерком и мысли в голове обязательно будут небрежными, некрасивыми. А она очень любила красивые и умные мысли о разных вещах. О любви, к примеру. Или о замужестве. Конечно, Вера судила об этом умозрительно, потому что сама замужем никогда не была, и поклонники ее, честно говоря, не одолевали, но с неведомой ей Кэтрин Хэпберн все же соглашалась. Так, что-то еще было такое… неужели забыла? Ах да, вот: «Если женщина к тридцати годам некрасива, значит, она неумна». Коко Шанель. Оформив все должным образом, Вера откинулась на спинку стула и перевела взгляд на зеркало, висевшее на стенке платяного шкафа. Коко Шанель, несомненно, тоже права: с возрастом перестаешь бурно переживать по поводу недостатков своей внешности и учишься ценить достоинства. Да, у нее не идеальная фигура, и она никогда не носит брюки, лишь длинные свободные юбки. А шарф или шаль, накинутые на плечи, не только спасают от вечно донимающих сквозняков, но и уравновешивают силуэт. А вот волосы у Веры просто отличные – длинные, густые, темно-русые, и не надо их ни завивать, ни красить (вот еще глупости!), а можно просто заколоть на затылке в тяжелый узел. Получается очень женственно. И папа так всегда говорит. Вера одобрительно кивнула своему отражению и захлопнула блокнот. Пора собираться.

Кстати, Вера была настолько старомодна и сентиментальна, что вела дневник. Точнее, толстый, как книга, блокнот в синей твердой обложке не являлся дневником в полном смысле слова, потому что она записывала в него не события, а умные мысли. Реже – свои, чаще – чужие. Этот блокнот появился в жизни Веры в тысяча девятьсот восемьдесят… впрочем, с цифрами она счастливо не дружила, никогда не помнила ни дат, ни телефонов. Вера училась тогда в десятом классе, и учительница литературы посоветовала всем завести отдельные тетрадки для записи цитат и крылатых выражений, которые могли пригодиться на экзаменационном сочинении. Вера Максимова была примерной ученицей и шла на золотую медаль, и потому решила не ограничиваться тетрадкой, а записывать умные мысли в толстый ежедневник. С тех пор это вошло в привычку, теперь ей сорок два года, а меткому высказыванию мадам Шанель был присвоен порядковый номер четыреста двадцать семь. Конечно, с тех давних пор многое изменилось, и можно было просто купить красиво изданный словарь афоризмов или сборник умных мыслей замечательных людей, но это были бы чужие книги. А синий блокнот давно превратился в друга, собеседника. Он взрослел вместе с Верой, наблюдал, как менялись ее мысли и интересы. С ним можно было вспомнить прошлое, поговорить, погрустить, улыбнуться своей наивности или оценить чужое остроумие.

– Вера! Ты уже ушла? А где у нас тот натюрморт, помнишь, с астрами? Почему все всегда теряется, я не понимаю!

Отец Веры, Борис Георгиевич, был глуховат после военной контузии и считал, что окружающие тоже страдают этим недостатком, поэтому всегда кричал. К тому же, будучи человеком эмоциональным, в последние годы охотно впадал в панику при каждом удобном случае.

Легко вздохнув, Вера сунула блокнот на положенное место в ящик письменного стола и отправилась в мастерскую. Они жили на четвертом этаже, а мастерская располагалась на пятом. Отец, пыхтя, поднимался следом.

– Ну где, где? Я уже час ищу! – всплеснув руками, бросился к полкам, где хранились картины, Борис Георгиевич.

– Как всегда, папа. Натюрморты у правой стены, а тот, что с астрами… С синими или с розовыми?

– Не с синими, не с синими, сколько раз повторять! С фиолетовыми! А те – не розовые, а сиреневые! И это моя дочь! – В голосе отца звучало неподдельное отчаяние.

– Так с фиолетовыми или с сиреневыми? – терпеливо уточнила Вера.

Интересно, что, разговаривая с отцом, она никогда не повышала голоса, но он отлично ее слышал – то ли читал по губам, то ли они, как все близкие люди, понимали друг друга с полуслова.

– С сиреневыми!

– Папа, не кричи, я прекрасно слышу. С сиреневыми – на второй полке сверху. Давай я тебе достану, а то ты упадешь.

– Я? Упаду? – немедленно обиделся Борис Георгиевич и, приставив стремянку к огромному, во всю стену стеллажу, стал карабкаться наверх.

Вера, покачав головой, подошла поближе, чтобы в случае чего поддержать отца. Через пару минут он спустился, прижимая к груди небольшую картину без рамы.

– А зачем она тебе понадобилась? – поинтересовалась дочь.

– Меня пригласили в библиотеку. Просят выступить. Там рассказывают о музыке и живописи. А я хочу подарить им. Пусть висит, а люди радуются.

Подъем и спуск по лестнице не прошли даром: Борис Георгиевич запыхался и говорил тихо, короткими фразами. Вера знала, что отговаривать отца от похода в библиотеку бесполезно. Его не так уж часто теперь куда-то приглашают, и он все равно пойдет, что бы она ни говорила.

– А когда встреча?

– Сегодня. В шесть.

– Нет, это надо же! – воскликнула Вера. – А почему ты меня не предупредил?

– А ты бы стала ругаться, – по-детски объяснил Борис Георгиевич и посмотрел на дочь снизу вверх: он сидел на нижней ступеньке стремянки, а она стояла рядом, глядя на него с возмущением.

– Я не стала бы ругаться! – неискренне сообщила она. – Я бы тебя отвезла. То есть я тебя и отвезу. В филармонию мне к шести тридцати, уйдем пораньше, и я успею. Иди вниз, я закрою. И собирайся. Костюм в шкафу, синий в полоску подойдет. Галстук на той же вешалке. Рубашку можно голубую.

– Нет, я надену китель с орденами, – упрямо произнес отец. – И белую рубашку. И еще нужна рама. Не дарить же просто так!

– Спохватился! – рассердилась Вера. – Где мы сейчас раму возьмем? Ты подари так, а я потом привезу им раму. И не спорь! Заодно посмотрю, как они ее повесят, как свет падает.

Последний аргумент убедил отца, и он послушно отправился одеваться. Вера тоже заспешила: с учетом пробок надо было выезжать немедленно.

Она выбирала заколку для волос, чтобы вместо чинного узла соорудить нечто более нарядное, когда в дверь постучали. Вера мысленно чертыхнулась. Стук означал, что это принесло соседку Валентину Кондратьевну. Две их квартиры имели общий «предбанник», который еще в небезопасные девяностые отгородили от лестничной клетки дополнительной железной дверью, поэтому посторонние в дверь звонили, а соседка стучала, причем всегда громко и требовательно. Валентина Кондратьевна была дамой неприятной во всех отношениях. Веру считала глупой девчонкой и никогда не упускала возможности сказать ей какую-нибудь гадость. Просто так, по-соседски. Вера же, в свою очередь, мечтала ей ответить как-нибудь этак, нахамить, в конце концов! Но воспитание не позволяло, поэтому она просто старалась проскочить мимо соседки незамеченной, что удавалось нечасто. Можно, конечно, сделать вид, будто никого нет дома, и не открывать, но папа сразу прочтет ей лекцию о том, что врать плохо и бояться им некого. Ему хорошо, он не слышит и половины того, что говорит противным сладко-вежливым голосом соседка.

Вера открыла дверь. И предчувствия ее не обманули.

– Вера, пожалуйста, вымой, наконец, пол в «предбаннике». Ты ведь уже, наверное, полгода не мыла? А у меня в квартиру пыль летит. – Валентина Кондратьевна для пущей убедительности помахала перед носом ладошкой, будто только ей видимая пыль намеревалась набиться в нос.

– У вас летит – вы и мойте! А мне пыль не мешает! Я и дома сто лет полы не мыла! Я их вообще никогда не мою, у меня пылесос есть! У меня времени нет в отличие от вас! Я работаю! И что за манера лезть к чужим людям с указаниями! – Все это Вера бормотала себе под нос, орудуя веником и тряпкой.

С одной стороны, она рассчитывала, что соседка подслушивает под дверью и таким образом узнает, что€ Вера о ней думает. Неприятно было вдвойне: ее ткнули носом, в «предбаннике» действительно было грязно, а Вера никогда там не прибирала, считая, что с нее и уборки в огромной квартире более чем достаточно. Но «предбанник» был крохотный, и вся уборка заняла несколько минут.

– Вот и прибрала бы сама! – подвела итог Вера и помчалась в ванную комнату мыть руки.

А в остальном ей повезло: библиотека оказалась недалеко от дома, пробки для шести часов вечера были вполне терпимыми. И уже в шесть пятнадцать она вошла в фойе филармонии, как всегда, отметив существенную деталь: любители музыки, словно террористы, пробирались на встречу с прекрасным через установленный на входе металлоискатель, под пристальным взглядом сурового охранника.

Отражение в огромном зеркале в оформленной под старину раме тоже ничем не огорчило свою хозяйку: длинное темно-бордовое платье из тяжелого трикотажа прекрасно сочетается с шалью оттенком на тон светлее и длинной ниткой янтаря (как только что сказал папа, цветовая гамма ранней осени), свободно заколотые деревянной заколкой волосы блестят без всякого кондиционера. Нет, она не льстила себе кокетливой надеждой, что выглядит на двадцать пять, но и больше ее сорока двух ей никто не даст. А еще у Веры есть время выпить в буфете чашечку кофе и спокойно настроиться на встречу с сонатой Шопена номер два си-бемоль минор в исполнении, согласно программке, лауреата всевозможных музыкальных конкурсов Паскаля Девуайона.

Вечера в филармонии, среди своих, Вера любила и бывала там часто. Однако своих, то есть соучеников по консерватории, коллег она встречала редко. Наверное, им хватало многочасового общения с музыкой по долгу службы. Но Вера, работавшая в районном доме творчества, хорошую музыку слышала нечасто, все больше гаммы да этюды Черни, а вальс Грибоедова для ее подопечных уже был вершиной мастерства. И по настоящей, высокой музыке она скучала, как… по своей молодости, когда все казалось красивым, просторным и многообещающим, и в филармонию они ходили каждый вечер бесплатно, по студенческим билетам. Теперь же соседями Веры в зале были настоящие любители музыки, те, для кого она являлась не профессией, а радостью, утешением и украшением серых будней. И Вера за это их всех очень любила.

И Шопена она тоже любила. Но не вальсы, которые казались ей помпезными и одновременно суетливыми. А вот эту сонату, ее Шуман называл самым безумным детищем Шопена. И когда Паскаль Девуайон взял первые ноты вступления, а потом зазвучала первая часть с ее постоянной сменой форте и пиано и странным развитием от диссонансов к диссонансам, Вера целиком отдалась во власть мощной, мрачной и торжественной музыки. Закрыв глаза, она представляла бурю, черную и страшную, низкое тяжелое небо – и вдруг прорвавшийся сквозь тучи луч солнца. От подаренной последней надежды отчаянно сжималось сердце, перехватывало горло, и почти сладкие слезы выступали на глазах. Нездешний голос пел грустно и просто, ничего не обещал, но утешал. Однако клубящиеся громады черных туч вновь смыкались, луч солнца пропадал. И опять, надрываясь, звучала сумрачная, похоронная музыка.

Вера украдкой смахнула слезы и оглянулась по сторонам – воспитанный человек на станет проявлять свои эмоции на людях. Но на нее никто не смотрел, все были так же, как и она, захвачены этой великолепной музыкой, – и за это нелюбопытство Вера любила их еще больше, как родных и близких людей. После концерта, поставив машину на стоянку, она не спеша шла домой, нарочно шуршала опавшими листьями, и в душе у нее звучали не отголоски трагедии, только что пережитой вместе с услышанной музыкой, а отчего-то – светлой и необъяснимо откуда взявшейся надежды. На что?

Она и сама не знала.

Милица Андреевна скучала. Она ненавидела себя за это состояние души и изо всех сил делала вид, будто смотрит телевизор. Но на самом деле сериал про девиц из Смольного института занимал ее мало. Девицы были слишком нахальны и современны, а в разговоре постоянно сбивались со старинной церемонной речи на более близкий сценаристам сленг своих еще не родившихся правнучек. На другом канале члены семейства Ворониных бодро перелаивались и ловко кусали близких за больные места. Лениво переключая кнопки, Милица Андреевна полюбовалась на несколько крупных ДТП, арест карманника, драку неверных супругов, одно наводнение и три шоу из зала суда. На этом ее терпение лопнуло, она выключила телевизор и пересела к окну.

Свежевымытое стекло сияло. За ним тоже кипела жизнь: орали воробьи, радуясь уходу зимы, в лужах купались голуби и солнечные зайчики, на старой березе, дотянувшейся ветками уже до пятого этажа, сияли крошечные изумрудно-зеленые клейкие листочки. То есть содержание картинки стало более позитивным, но теперь не хватало динамики, если не считать женщину из дома напротив, которая развешивала на балконе белье, и бегущих из школы мальчишек. Наверняка с уроков смылись, негодники, и хорошо, если в кино, забеспокоилась Милица Андреевна. Никому теперь дела нет, где дети болтаются, – ни родителям, ни школе. Впрочем, одернула она себя, это не ее дело и не надо привыкать к стариковскому брюзжанию. Может, на занятия в спортивную секцию мальчишки торопятся.

Да, так и с ума сойти недолго, вздохнула Милица Андреевна. Почитать? Тогда глаза устанут, и вечером совсем нечем будет заняться. В доме наведен идеальный порядок, даже окна вымыты и повешены отстиранные шторы – пыли-то за зиму накопилось, тихий ужас! Да… Кошку, что ли, завести? Все-таки живая душа. Но кошек она не любила, слишком самостоятельные. Опять же мебель исцарапают, шерсть везде. Пойти гулять? Погода отличная, да что-то нога с вечера разболелась, видимо, завтра погода испортится… Ну что же это такое!

Сегодня, в понедельник, одиннадцатого мая, Милица Андреевна в очередной раз начала новую жизнь: проснувшись, как всегда, в половине восьмого (в этом вопросе себя так быстро не переделаешь!), лежала в постели, пока не заболели бока, потом сделала зарядку, выпила чаю и вымыла посуду… А затем долго сидела, глядя перед собой, – думала, чем бы еще в этой новой жизни заняться, если стирать и прибирать ничего не нужно и суп приготовлен на три дня вперед. В прежней, главной жизни подобного вопроса у нее не возникало. В той жизни у нее была работа, вот, например, последние семь лет она трудилась гардеробщицей в областной детской библиотеке. А что? Ей, например, очень даже нравилось: старинный, недавно отремонтированный особняк с паркетом, мраморными лестницами и сверкающими люстрами, замечательные умные детки, вежливые сотрудники, книг много. А главное, чувствуешь себя нужной. И есть с кем поговорить. Но стали болеть ноги. К концу дня совсем невмоготу. Врач сказал: бросайте работу, необходимо себя беречь.

А зачем? Конечно, у нее есть сын, внук, невестка, и они всегда рады ее видеть. Но, понятное дело, у них свои дела, своя жизнь, и внук Дениска уже совсем взрослый, в этом году оканчивает школу. Им и по телефону-то бывает некогда поговорить: привет, мамочка-бабуля, как дела, пока! Позвали бы хоть по дому помочь, если не в гости, наверняка у невестки окна еще не мыты. Но нет, не зовут дети, не нужна больше! Лекарства – пожалуйста, деньги – пожалуйста, а остальное – увольте, живи одна, как знаешь. А как жить, если в жизни никакого смысла нет?

Грустные мысли прервал телефонный звонок. Звонила старая приятельница, Лина Георгиевна. Ей-то хорошо, вдруг подумала Милица Андреевна. Она хоть и старше на девять лет, а до сих пор работает заведующей аптекой, и дел у нее всегда невпроворот! Впрочем, своих завистливых мыслей она сразу устыдилась.

– Милочка, здравствуй, дорогая! Я тебя не разбудила?

– Что ты? – обиделась Милица Андреевна и соврала: – У меня дел полно!

– Не говори, что на пенсии, что не на пенсии, дела никогда не кончаются, – согласилась приятельница. – Как твоя нога? Я тебе мазь отличную выписала со склада, пока артрит в самом начале, его надо контролировать. Заедешь?

– Конечно! – обрадовалась Милица Андреевна. – Сегодня можно?

– Разумеется, жду! Ты лучше к закрытию приезжай, я тебе такие новости расскажу!

– Какие? Хорошие? – заволновалась Милица Андреевна, в жизни которой давно не было новостей, если не считать телевизионных.

– У нашей Верочки жених появился! – воскликнула Лина Георгиевна. – Представляешь? Вот уж не думали, не гадали! Тоже музыкант! Ой, извини, дорогая, ко мне пришли. Так я тебя вечером жду, договорились?

Положив трубку, Милица Андреевна почувствовала себя другим человеком. И что она раскисла? У нее есть подруги, свободное время, чтобы заниматься всякими интересными делами. Вот поедет почти в гости, узнает интересные новости. Раньше Лина Георгиевна жила с Милицей в одном подъезде, всегда помогала ей с лекарствами, они частенько беседовали о всяком разном. Своей семьи у Лины никогда не было, она жила делами брата и единственной племянницы Веры. Потом Лина переехала, но общаться они не перестали, вели долгие телефонные разговоры, иногда ходили в театр или на выставки. Милица видела Верочку несколько раз, мельком, та была еще школьницей или студенткой, но знала о ней очень много. Лина гордилась племянницей и часто о ней рассказывала, а Милица рассказывала о внуке (тогда-то она с Дениской виделась чуть не каждый день: из школы встретить-проводить, на тренировку отвести, уроки проверить), обе хвастались, и тема была неисчерпаемой. Любопытно, какие там новости у Веры? Жених… Да ведь ей, кажется, уже за сорок!

Милица Андреевна энергично потерла руки и принялась собираться. До вечера далеко, но, во-первых, она должна выглядеть на все сто, а во-вторых, можно приехать и раньше назначенного срока, погулять по центру города, она давно там не была. Милица Андреевна выглянула за окно – столбик термометра уверенно полз вверх, окно-то выходило на солнечную сторону. Нога волшебным образом перестала болеть. И настроение вдруг поднялось с нуля до положительно отличного!

– Слушай, Серый, а у меня сегодня на работе такое было!

– М-м?

– Это тебе «м-м», засоня противный, а я чуть со стыда не умерла, правда!

– Очень рад, что ты осталась жива. Что бы я без тебя делал? А с пережитками надо бороться. В наше время от стыда никто не умирает. Это старомодно. Давай прямо сейчас и начнем бороться с пережитками.

– Нет, убери, убери руки… да что же это такое?! Ну послушай, я расскажу! Между прочим, это по теме.

– Раз по теме, тогда давай. Я угадаю… Ты звонила в «секс по телефону»?

– У тебя одно на уме! Ко мне старушка одна иногда приходит. Вернее, не старушка, а пожилая дама, такая вежливая, спинка прямая, на шее всегда платочек повязан. Она бывшая учительница литературы, а муж у нее – доктор каких-то наук, я забыла. Да я тебе про нее рассказывала, помнишь?

– Конечно, я все всегда помню…

– Врешь ведь! Да не засыпай ты, бессовестный! Что за манера? Слушай! Они оба с мужем читать очень любят, а книги сейчас не разбежишься покупать, особенно с пенсии. Да и книг море, не разобраться. Вот она ко мне уже несколько лет в магазин приходит, спрашивает, что почитать, я рассказываю, и тогда она покупает. И вот она на той неделе приходит. А у меня времени не было хоть что-нибудь прочитать. И все из-за тебя, между прочим!

– Да, вот такой я у тебя молодец!

– Тьфу на тебя! И я ей говорю: возьмите «Васильковый крест» – автор известный, правда, раньше она дамские романы писала, а тут серьезная книга, и сразу получила Букера. Это тебе не просто так! Значит, наверняка интересная. А сама-то я не читала!

– Кошмар-р! Катастр-рофа!

– Тебе смешно. А сегодня она приходит – губы поджаты, вся кипит от возмущения. Говорит, как вы могли, Маша?! Чем я заслужила подобное отношение? Если вам надоело со мной заниматься, вы бы мне так и сказали, но зачем издеваться? Я стою, ничего не понимаю, глазами хлопаю. А она мне книжку ту сует, которую я ей порекомендовала в прошлый раз. Отдала, повернулась и ушла. Я беру, читаю. Там с первой строки такой примерно диалог: «В афедрон не давала ли? – Давала, батюшка, давала».

– Куда-куда давала? Так, это становится интересным. Это про что они?

– Именно про то, о чем ты подумал. Священник девушку на исповеди спрашивает, давала ли она в афедрон. А она не понимает, что афедрон – это… это…

– Ну что, что?! Давай смелее! Иначе я не догадаюсь!

– Это про… ну… анальный секс. Такая гадость!

– Батюшки, покраснела! Нет, Марья, я тебя просто обожаю! Ну дай, дай поцелую… И что там дальше с афедроном, то есть с исповедью?

– Вот на этом и строится весь диалог: он имеет в виду секс в извращенной форме, а бедная девушка его не понимает и объясняет, что давала в дорогу пироги мужу, свекру и брату. То есть всем давала. Поп в ужасе. Представляешь, такая гадость! Автор считает, что смешно. А это просто порнография! И за это Букера?! Лучшая книга в России?! Ну что ты хохочешь? Я тебе больше ничего не стану рассказывать!

– Ой, я не могу! Погоди… Аж до слез! Сто лет так не смеялся! Значит, ты этой бабульке за ее же деньги подсунула порнуху?

– Да ведь я же не знала! Говорю тебе, сама не читала, только успела в Интернете список финалистов Букера посмотреть. Мне и в голову не приходило… Так неудобно!

– Неудобно спать на потолке. И еще штаны очень неудобно через голову надевать. Были бы на мне сейчас штаны, я бы тебе показал…

– Да ну тебя! Отстань!

– Нет уж, нет уж! Давай разберемся. Я все равно не отстану. По-твоему, анальный секс, как ты выразилась, гадость, да?

– Не буду я про это разговаривать. У тебя ни стыда, ни совести нет!

– Все тебе досталось. Итак, во-первых, это не гадость и никакое не извращение, а очень даже… и не смей затыкать мне рот, я еще не договорил! А во-вторых, ты совершенно права: зачем нам про секс беседовать, если мы можем на практике все уточнить? Суха теория, мой друг, но древо жизни пышно зеленеет. Кто сказал?

– Гёте.

– Машуня, ты потрясающая! Я дожил – нет, смотри, смотри, вот здесь и здесь – до седых волос, но никогда не встречал женщину, которая, лежа в постели с любовником, будет разговаривать о судьбах русской литературы, о Букеровской премии и о Гёте. И еще ты знаешь, я уже давно не видел, как женщины краснеют. Теперь ваш слабый пол любого мужика в краску вгонит.

– Сереж, я дура, да? Прости, пожалуйста.

– Ты не дура. Ты моя умница. И красавица. Ты самая лучшая на свете. Я тебя очень, очень люблю. Хотя ты почему-то не отвечаешь мне взаимностью.

Это была странная комната. В ней не было углов, стены плавно переходили одна в другую, воспроизводя примерные очертания неправильной формы кабачка. Мебель тоже без углов: несколько столиков с хитро изогнутыми столешницами и кривыми ножками прятались между мягкими креслами обтекаемой конфигурации. И даже часы на стене, показывавшие половину девятого, имели форму капли. К тому же все в этой комнате, включая бамбуковые обои на стенах и тяжелые портьеры на окнах, было зеленым, являя собой палитру оттенков от наивно-весеннего до солидного болотного. Преобладал, однако, респектабельный темно-зеленый.

В креслах полулежали люди разного возраста, у которых имелось нечто общее, – зеленоватый цвет лица, составлявший прелестную гармонию с общим колоритом. Возможно, виноват в этом был мягкий свет настольных ламп с зелеными абажурами. Впрочем, было и одно бросающееся в глаза исключение: один человек не сидел, а стоял, и его лицо имело приятный розовый цвет, что бесспорно свидетельствовало о прекрасном здоровье. Мужчина был в бежевом джемпере с приколотым к нему бейджиком, на нем значилось: «Либерман Михаил Семенович, главный врач». Из чего можно было сделать вывод, что несоответствующий обстановке цвет лица господину Либерману полагался по долгу службы.

– Добрый вечер, дамы и господа! – приятным поставленным голосом произнес главврач.

Бледно-зеленые господа и две дамы того же оттенка поздоровались вялым нестройным хором.

– Сегодня нас с вами ожидает процедура весьма и весьма приятная, она будет повторяться каждый вечер на протяжении всех десяти дней вашего пребывания у нас. Я уверен, что у вас останутся хорошие впечатления. Но сначала несколько слов о том, что вам предстоит. Вас ждут десять сеансов музыкотерапии. Что это такое? – спросил сам себя главврач и довольно потер руки. – Лечебное действие музыки на организм человека известно с древних времен. Первая попытка научного объяснения данного феномена относится еще к семнадцатому веку, а в конце девятнадцатого ученые стали предпринимать попытки подвести физиологический базис под имеющиеся факты. Под руководством знаменитого русского врача психиатра Бехтерева в 1913 году в России даже было основано «Общество для выяснения лечебно-воспитательного значения музыки и гигиены». Музыка, дамы и господа, мощно воздействует на подкорку головного мозга, откуда передаются тонизирующие, активирующие влияния, являющиеся питательным источником корковой деятельности…

В этом месте один из зеленых людей громко всхрапнул, уронив голову на грудь, и главврач, спохватившись, свернул лекцию:

– Впрочем, не буду утомлять вас, дамы и господа, научными терминами, скажу лишь, что музыка – самое безопасное профилактическое средство. Она не вызывает побочных явлений и негативных последствий. Музыка показана всем без исключения. Репертуар разработан научными сотрудниками именно нашей клиники, это наше, можно сказать, ноу-хау, и мы этим очень гордимся. А сейчас позвольте представить вам нашего врача музыкотерапевта… – И он, поклонившись, как оперный певец на авансцене, покинул зеленую комнату.

Музыкотерапевт оказался высоким мужчиной за сорок, полноватым и нескладным. И поздоровался он как-то неловко, будто слегка робел перед зеленоватыми гражданами, глядевшими на него снизу вверх с вялым любопытством. Не говоря ни слова, он принялся доставать из большой сумки… бубны и раздавать их присутствующим. Такое начало «сеанса» вывело «зеленых» из ступора, в котором они пребывали. Они оживились, заерзали, высвобождаясь из кресельных объятий. В глазах появился интерес.

– Давайте попробуем, – неуверенно предложил музыкотерапевт, вручив последний бубен. – Родион Щедрин, «Кармен-сюита». Я начну, а вы за мной. В ритме. Как получится. Главное, не стесняйтесь.

Сам он, похоже, стеснялся и робел, и это было странно для взрослого мужчины, занимающегося столь серьезной научной деятельностью. Впрочем, он чем-то походил на маленького мальчика, только в увеличенном масштабе, и очки в дешевой металлической оправе с мягкими проволочными дужками лишь усиливали впечатление. Он подошел к фортепиано, до сих пор скрывавшемуся за изгибом стены, наверное, потому, что при ближайшем рассмотрении оно оказалось не зеленым, а светло-бежевым, оттенка сосны, и стеснялось своего несоответствия. Мягким, даже ласкающим жестом музыкотерапевт снял с него маскирующую накидку, раскрашенную болотно-зелеными цветами и разводами в технике батика, и, не найдя подходящего места, положил ее на пол, как лягушачью шкурку. Зеленый народец, окончательно очнувшись от ступора, почти в полном составе выбрался из кресел и расселся по подлокотникам, каждый из которых, впрочем, был шириной со стул. В руках все сжимали бубны и обменивались недоумевающими взглядами.

Музыкотерапевт уселся на стул, поднял крышку и, задумавшись на мгновение, начал играть. Музыка заполнила комнату, казалось, даже сам воздух стал музыкой. Она была слишком велика для комнаты и все нарастала, усиливалась. Зеленые человечки тоже поначалу несмело принялись постукивать в бубны, на их лицах появились извиняющиеся улыбки, которые как бы говорили – мы понимаем, что все это чепуха и детские игры, но если уж попросили… Постепенно они, захваченные музыкой, увлеклись процессом и теперь уже колотили в бубны от всей души. Одна из двух дам вскочила и, подняв бубен над головой, стала приплясывать, очевидно, воображая себя роковой красоткой Кармен. А здоровенный лысый дядька остервенело стучал бубном об колено, совершенно не попадая в ритм, но явно получая огромное удовольствие от коллективного творческого процесса.

Когда музыка затихла, самодеятельные музыканты, улыбаясь, качали головами и весело переглядывались. Странно, но они были уже и не такие зеленые, а дама-Кармен и вовсе радовала глаз робким румянцем на щеках.

– Круто! – оценил работу «оркестра» лысый, вытирая выступивший на лбу пот. – А на фига это?

– Вообще-то, я не должен вам объяснять, – извиняющимся тоном произнес музыкотерапевт, поворачиваясь к «оркестрантам». – Сегодня, во всяком случае. Михаил Семенович считает, что вы должны действовать интуитивно. Но я понимаю, что вам хотелось бы знать…

– Давай короче! – распорядился лысый и, подойдя поближе, покровительственно похлопал пианиста по плечу, отчего тот едва не слетел со стула. – Семеныч еще когда придет, а нам сейчас прикольно знать.

– Хорошо, – согласился музыкотерапевт, поправляя съехавшие очки. – Вы же знаете, в древности шаманы били в бубен. А теперь ученые доказали, что ритм бубна повышает уровень природного этанола в организме человека. А этанол – природный алкоголь.

– То есть я в бубен постучал и будто стакан коньяка тяпнул? Так, что ли? – недоверчиво переспросил лысый, а окружающие насторожились.

– Ну, может, не стакан… Это же природный… Для лечения… – смутился музыкотерапевт. – В общем, я вам ничего не говорил…

– Что вы пристали к человеку? – вступилась за бедолагу раскрасневшаяся и похорошевшая Кармен. – Им виднее, как лечить. А если вы привыкнете вместо стакана коньяка слушать музыку, то, значит, не зря деньги потратили на лечение.

– А какую музыку будем слушать? – заинтересовался тощий долговязый мужик в клетчатых пляжных бермудах и майке с портретом Че Гевары, странным образом сочетавшейся с замысловатой татуировкой на предплечье. – Если коньяк, то «Реми Мартин» хорошо идет.

– Господи, – простонал помятый мужчина с круглым пивным брюшком и темными кругами под глазами. – Опять! Ведь вам, кажется, говорили уже!

– Молчу, молчу, – обиделся фанат Че Гевары. – Подумаешь… Классику, что ли?

– В общем, да, – кивнул музыкотерапевт. – Именно классика так воздействует. Хотя, конечно, не только. Это у нас была, так сказать, разминка. А слушать мы сегодня будем «Шесть музыкальных моментов» Рахманинова и «Лунную сонату».

– Бетховена! Людвига ван! – перебила его Кармен, оглядев собравшихся с видом превосходства.

Мужчина с татуировкой фыркнул и пожал плечами.

– Давайте начнем? – предложил пианист. – Мы должны закончить к половине десятого, у вас ведь режим. А все вопросы вы потом зададите Михаилу Семеновичу.

Но заглянувшему в комнату-кабачок Михаилу Семеновичу никаких вопросов не задали: все присутствовавшие мирно дремали под убаюкивающие звуки волшебной «лунной» музыки. На столиках с оливково-зелеными столешницами лежали бубны и тоже, кажется, дремали. Главврач, оглядев картину, на цыпочках удалился, и вид у него при этом был весьма довольный.

– На сегодня все, всем спасибо! – Дирижер Павел Михайлович бодрым колобком соскочил со своего возвышения, на бегу пожал руки концертмейстеру группы скрипок Кириллу Петровичу и умчался за кулисы.

– Господа, напоминаю, что завтра репетиция переносится на одиннадцать часов! На одиннадцать, господа, все меня услышали? – поспешно прокричал инспектор оркестра.

Господа услышали и даже покивали, но вид у них был, как у школьников, которые спешат после звонка запихать в портфель учебники – и да здравствует свобода! Неважно, что вместо учебников – нотные листы, а вместо потрепанных ранцев – футляры для инструментов. Свобода, она и есть свобода, хотя с годами имеет печальное свойство перерождаться в осознанную необходимость. Только Кирилл Петрович собирался солидно, без суеты, чтобы не пришлось пережидать толкучку в дверях. А чего ему спешить – дети взрослые, на вторую работу бежать не надо, живет через дорогу, не всем же так везет.

– Арина, ты домой? Подбросишь меня до школы? Жена сегодня не может забрать, я обещал. – Леша, второй гобой, смотрел заискивающе: кому охота общественным транспортом пилить через полгорода.

– Подвезу. Мне только позвонить надо срочно, – отозвалась Арина, доставая из сумки сотовый.

Ольга Владимировна, концертмейстер скрипок, покосилась неодобрительно: телефон на сцене считался моветоном. Но Арина независимо дернула плечом – репетиция закончилась, дирижер ушел, и нечего ей указывать. Она торопливо набрала номер и стала ждать ответа. Библиотекарь Леночка, собиравшая с пюпитров ноты, подозрительно замешкалась рядом – девчонка слишком любопытна, да и болтать потом станет, ну и пусть, весело подумала Арина, ей нечего скрывать от общественности!

– Здравствуй, дорогой! Как у тебя дела? Прости, что не сказала тебе «доброе утро», но, как всегда, проспала, вскочила в последнюю минуту, и не до звонков было. А сообщение мое получил? Круто, да? В Швейцарию, представляешь?! В августе, на десять дней, и даже пару дней отдохнуть можно будет. Ой, а еще, слушай, такая новость! У Веры появился жених, представляешь? Интересно было бы на него посмотреть. Она его почему-то скрывает. В нашем возрасте новые романы заводить нелегко. Нет, я тоже за нее рада, конечно. Все-таки женщине всегда хочется опереться на мужское плечо, а она, бедняжка, всю жизнь одна. А ты сегодня во сколько приедешь? Я хочу быть дома к твоему приезду. Почему завтра? Ты нарочно, да? У меня завтра работа. А днем ты не сможешь? Я по тебе так соскучилась, любимый! Все-все, люблю-целую, я перезвоню!

– Арин, поехали? – Лешка топтался рядом, прижимая локтем футляр, в обеих руках – сумки с продуктами. – Что-то случилось?

– Нет, с чего ты взял? Мужу позвонила, все в порядке.

– Просто у тебя такое лицо…

– Проехали, Леша!

Нет, зря она так резко. И в самом деле все в порядке, ничего не произошло.

– Пойдем, Леша, а то будет твоя Ксюшка опять реветь в коридоре, что всех забрали, а ее забыли.

К последним концертам сезона чопорный филармонический зал преображался. Вместо стройных рядов кресел с малиновой обивкой по залу были расставлены пластиковые столики и стулья. А на столиках – вопиющее отступление от правил! – стояли бутылки шампанского, конфеты и фрукты. Замечательная традиция, которую публика, за зиму подуставшая от серьезного репертуара, сразу приняла на ура: в конце мая в афише была только легкая музыка, а слушателям не возбранялось притопывать в такт и даже подпевать.

Подпевать и притопывать Вера не стала, но настроение у нее было, мягко говоря, необычное. И сама себе удивлялась. Была ли тому виной возмутительно-легкомысленная весенняя погода (днем грянула первая в этом году гроза!) или то, что в программе сегодняшнего вечера значились не Мусоргский и не Бетховен, а «Джаз энд блюз «Ритм дорог» Элвина Аткинсона? Но она никак не могла сосредоточиться на музыке, хотя и честно старалась. Раньше подобного никогда не случалось!

Сначала она рассматривала музыкантов. Пианист был толстый, круглолицый, молодой, с веселыми и лукавыми глазами. Девушка за контрабасом, напротив, худа, как палка, и уморительно серьезна, будто на экзамене. Певица, тощая жилистая негритянка с копной кудрявых волос, жестко и властно буквально тащила всех за собой, задавая темп и настроение. Ударник, невероятно обаятельный, длиннорукий и длинноногий негр, театрально страдал, лупил барабаны, как живые существа, словно они нашкодили и в чем-то перед ним виноваты, потом радовался жизни, гладил их – и опять бил остервенело, а иногда, по-мальчишески озорничая, оставлял в покое барабаны и отбивал ритм на собственной лысой голове.

Солисты прямо-таки превзошли себя, и мужчина, сидевший за соседним столиком, заорал «Браво!» так оглушительно, что Вера едва не упала со стула. Она обернулась, посмотрела укоризненно, но мужчина ее взгляда не заметил, продолжая орать и отчаянно бить в ладоши. Вера, пожав плечами – все-таки филармония, а не стадион, – тоже похлопала и принялась украдкой рассматривать соседей.

Их четырнадцатый столик был рассчитан на «шесть персон». Себя Вера, как женщина воспитанная, персоной номер один называть не стала. Таким образом, первый порядковый номер присвоили пожилой даме, сидевшей по левую руку от нее. Странно, удивилась Вера, ни за что не заподозрила бы ее в любви к негритянской музыке. И на других концертах она эту даму никогда не видела – а за зиму все лица примелькались, и многие, будучи не знакомы, раскланивались в фойе. Наверное, ей сделали подарок дети, ведь не каждая пенсионерка может выложить семьсот рублей за билет. Хорошо, что папа получает пенсию как инвалид войны, да еще всякие льготы, вздохнула Вера, ее зарплаты хватало бы только на квартплату и бензин. Хотя откуда бы тогда у нее взялись деньги на машину? Ей и бензин был бы не нужен…

Негритянка взяла в руки саксофон, а ударник вдруг запел. И Верины мысли потекли в другом направлении, впрочем, столь же далеком от музыки. Персонами номер два и три стала супружеская пара в летах, очень интеллигентного вида. Они явно разбирались в джазовой музыке и были искренне увлечены исполнением.

Сидела за их столиком и еще одна супружеская пара, и Вера, как ни старалась, почему-то не могла заставить себя не рассматривать их украдкой. Обоим лет по тридцать, не более. Мужчина в джинсах и куртке от спортивного костюма, с бритой головой, короткой толстой шеей и квадратным подбородком. Вера предполагала, что он увлечен, наверное, кикбоксингом, а не джазовой музыкой. В антракте мужчина сбегал в буфет и принес тарелку бутербродов с рыбой и с колбасой, которые теперь с увлечением поедал, не особенно интересуясь происходящим на сцене.

Его жена была беременна. Больше в ней не было ничего особенного или примечательного: простенькое личико, серые глаза с едва подкрашенными ресницами, прямые светлые волосы, собранные бархатной резинкой в узел. Одна недлинная прядь постоянно выбивалась, и женщина мягким движением заправляла ее за ухо. На шее нитка дешевых бус под жемчуг, которые она задумчиво перебирала пальцами, и Вера отчего-то не могла оторваться от этих пальцев и бусин. Она была вся какая-то аккуратная, чистенькая, правильная. Видимо, врач сказал ей, что беременным полезно слушать музыку, а она решила, что все будет делать так, как положено. От осознания этой правильности и будущей определенности жизни ее лицо светилось покоем и довольством. Как и Вера, женщина вряд ли слышала музыку: она пришла сюда ради ребенка. Иногда она вопросительно посматривала на мужа и улыбалась ему мимолетной улыбкой, а он отрывался от очередного бутерброда и нежно гладил ее по руке своей здоровенной лапой. И тут же исподлобья оглядывал окружающих: не угрожает ли кто-то или что-то спокойному благополучию его супруги и его будущего ребенка. Было понятно, что любая угроза пресечется мгновенно и жестко.

«Никто и никогда не заботился так обо мне, – вдруг подумала Вера. – Никто и никогда не смотрел так, будто я центр Вселенной и вокруг меня вращаются все планеты. И не стремился уберечь меня от…» Господи Боже, да от чего ее беречь, если она и сама со всем прекрасно справляется! Зато Вера ни от кого не зависит и ни к кому не должна приспосабливаться, смотреть вот так вопросительно и снизу вверх, как его жена. Веру ее собственная жизнь абсолютно устраивает. Точнее, устраивала… до последнего времени.

Саксофонистка играла медленную мелодию, и саксофон пел, как человек, хрипловато, устало, томительно-нежно. Прикрыв глаза, Вера вдруг представила себя на месте этой женщины. И что сидящий рядом с ней мужчина – ее мужчина! – вот так же гладит ее по руке и готов защищать ее от всего мира. Она вдруг смутилась, будто окружающие могли прочесть ее странные мысли. Какая глупость! Что она себе насочиняла?! Вадим… Да, Вадим другой. Он слушал бы музыку, а не смотрел бы по сторонам, как охранник при важном начальстве. Нет, не так. Они вместе слушали бы музыку, им было бы хорошо вдвоем. Втроем с музыкой. И никто бы на них не таращился, потому что они были бы совершенно незаметны, как пожилые супруги, сидящие напротив нее. Гармония никогда не бросается в глаза.

А что? Вера никогда не была наивной мечтательницей, но ведь это вполне возможно: на следующий сезон они с Вадимом обязательно купят два абонемента. И станут ходить вместе. Вместе слушать. Вместе радоваться. И по дороге домой обсуждать услышанное, и как это будет упоительно, потому что говорить они будут на одном языке! Решено: через две недели у нее день рождения, и она обязательно пригласит Вадима. И тетю Лину, и девочек, конечно. Уже пора их всех познакомить с Вадимом. В конце концов, они не дети и могут принимать те решения, какие считают правильными. Папа поймет. Девочки удивятся, но обрадуются. Да, именно так она и поступит.

Из мечтательного состояния Веру вывели громкие аплодисменты. Ничего себе! Впервые в жизни она провела вечер в филармонии, не слушая и не слыша музыку, и если бы ее спросили о впечатлениях, она не смогла бы ответить! Домой Вера пришла взволнованная и озадаченная – и своими мыслями, и принятым решением. Как обычно, они вместе поужинали – отец всегда дожидался ее прихода, поговорили о прошедшем дне и пожелали друг другу спокойной ночи. Но перед тем, как лечь спать, Вера достала свой синий блокнот и записала под номером четыреста пятьдесят вторым услышанную сегодня по радио строчку из песни: «Лучше быть нужным, чем свободным». Указала авторов – А. Иващенко и Г. Васильев. А потом, поколебавшись, поставила на полях вопросительный и рядом восклицательный знаки, что означало – к этой мысли следует вернуться, то есть составить по данному вопросу свое, окончательное мнение.

– Вера, не сутулься! Что за новости? Ты же за инструментом сидишь прямо, вот и сейчас посиди. Как маленькая! Подбородок чуть выше… Так хорошо, сиди, не шевелись…

Вера выпрямилась, подняла подбородок и честно постаралась не шевелиться, хотя именно в этот момент, как назло, у нее ужасно зачесалось левое ухо. Но она решила сидеть смирно и терпеть, потому что искусство, как известно, требует жертв. А посидеть сорок минут спокойно – не такая уж большая жертва во имя искусства. Отец, поглядывая на нее, быстро набрасывал карандашом портрет. Рядом лежала большая папка с надписью «Доченька», и лист, по которому сейчас летал отцовский карандаш, предназначался для этой папки.

Эта семейная традиция была ровесницей Веры. Первый портрет отец нарисовал в тот день, когда новорожденную и еще безымянную дочь принесли из роддома. То есть, строго говоря, на первом портрете ей не то три, не то пять дней от роду. Но зато уж потом отступления ни на шаг не допускались: каждый день рождения Веры начинался с того, что отец рисовал ее портрет. Это позднее уже были подарки, гости, торт со свечками, игры и конкурсы, а сначала именинница должна была провести часа полтора тихо и смирно, сидя на стуле. Папа, мама и их гости всегда очень любили рассматривать портреты из папки, охать, ахать, умиляться и восхищаться. А Вера не любила. Ей всегда казалось, что эта девочка, меняющаяся на глазах, смотрит на нее так внимательно, будто хочет задать ей, Вере, какой-то очень важный вопрос о жизни. Но Вера не знала ответа. Да и лишними вопросами, честно говоря, старалась не задаваться. От греха подальше. Идет все своим чередом, и слава Богу.

Вера посмотрела на отца, увлеченно что-то штриховавшего, и едва сдержала подступившие вдруг слезы. Этого еще не хватало, совсем разучилась держать себя в руках! Она просто очень волновалась в последние дни. Вера так любит отца, старается уберечь его от неприятностей, и вот теперь вынуждена сказать ему такое, от чего у самой дыхание перехватывает. Да и как сказать: «Папа, это Вадим. Возможно… я надеюсь на это… мы будем жить втроем. Нет-нет, не переживай, папа, я всегда буду с тобой рядом и не выйду замуж, пока ты…»?

А что – пока? До сих пор эта фраза, не высказанная вслух, но подразумеваемая ими обоими, звучала так: «Папа, я всегда буду рядом с тобой и не выйду замуж». Девочка Вера – единственная и долгожданная дочь – выросла, укрытая от всех невзгод и избалованная обожанием умного, талантливого, великодушного, как теперь говорят, успешного и самого лучшего на свете мужчины, и второму рядом с ним никогда просто не находилось места. И все думали, что так будет всегда. Но теперь…

– Вера, сиди спокойно!

– Я сижу, папа!

– Ты от меня что-то скрываешь? – неожиданно спросил Борис Георгиевич, отложив карандаш, и посмотрел на нее внимательно.

Вера растерялась. Помолчала, рассматривая свои руки. Потом произнесла весело, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– С чего ты взял?

– Я не могу поймать выражение твоих глаз. Не обманывай меня, я же вижу: что-то случилось. Что?

Вера вздохнула и проговорила:

– Папа… Придет Вадим, я его давно знаю. Он сын Антонины Ивановны, моей учительницы по сольфеджио. Вадим пианист, долго жил в Москве и за границей, теперь вернулся домой. Мы случайно встретились и…

– Он просто так придет? – внимательно глядя на дочь, уточнил Борис Георгиевич.

– В смысле? Нет… То есть мы… я… – Вера опускала голову, словно в чем-то провинилась.

– Извини-извини, – замахал руками Борис Георгиевич. – Я какие-то глупости спрашиваю. Конечно. Пусть приходит. Буду очень рад. Ты будешь в этом платье?

– Наверное. Или лучше в черном? Я хочу надеть мамину брошь.

– Не надо черного, – решил отец. – И брошь на синем лучше смотрится. А девочки придут? Тебе еще надо что-то готовить? Лина обещала принести пироги, я просил с картошкой…

Отец принялся быстро заканчивать работу, при этом не переставая задавать Вере какие-то вопросы, на которые сам же и отвечал. Вера молчала, стараясь держать спину прямо и чтобы подбородок не дрожал. Он все понял, конечно же, ее самый лучший на свете, самый любимый папа, и ничего лишнего не стал спрашивать. Он знал, что когда дочь будет готова, она сама все расскажет. Ведь у них никогда не было секретов друг от друга.

Гостей – тетю Лину и девочек – пригласили к пяти часам, а Вадима – к четырем. Вера так решила, чтобы избавить его от неловкой сцены, когда все собравшиеся дружно рассматривают вновь прибывшего. Лучше Вадим вместе с Верой встретит гостей. Да и папа сможет к нему присмотреться и переброситься с ним парой слов. Но к четырем часам пришла тетя Лина, очевидно, не желавшая пропустить самого интересного.

– Верочка, поздравляю, моя умница! Вот, открывай, тут тебе подарок! Боречка, с именинницей тебя! Как ты сегодня себя чувствуешь? Давление мерял? А кровь на сахар, все забываю спросить, ты давно сдавал? Вера! Вера! Ты куда ушла? Пироги надо достать из сумки и накрыть полотенцем, пусть отдыхают от дороги, они еще теплые.

– Тетя Лина, это вы с дороги отдохните, пироги же не сами пришли, – засмеялась Вера, прижимая к груди плюшевого медвежонка – подарок тетки. – А шоколадка? Где шоколадка? Вы всегда дарили мне шоколадку!

– Забыла! Вот, дорогая, твоя шоколадка, только не ешь ее перед ужином, я тебя знаю. И не потеряй – у мишки в кармане сертификат в парфюмерный магазин. Не знаю, что вы теперь, молодые, любите, сама себе купишь.

– Молодые, – улыбнулась Вера. – Как же! Мне уже в вашу аптеку пора сертификаты дарить.

– Не говори глупостей! – возмутилась тетя. – Сорок три – это вообще не возраст, поверь мне. Говорят, сорок пять – баба ягодка опять, тебе до ягодки еще расти и расти. Салаты сама делала или опять в ресторане купила?

– В ресторане, – созналась Вера. – Мне времени жаль.

– Господи, учу тебя, учу, все без толку. Бедный мой Боречка, я тебе и салатик принесла. Пусть они свое магазинное жуют, а мы уж домашнее с тобой будем кушать. Давай-давай, неси скатерть белую, с кружевами, уже накрывать пора. Боря, иди одеваться! А кто придет? Маша с Ариной? Или с работы?

Последняя фраза прозвучала вполне невинно и в череде прочих могла бы остаться незамеченной, но Вера знала, что тетя Лина давно страдает от недостатка информации, и случайно упомянутый в разговоре Вадим месяц служит темой постоянных осторожных расспросов. Поглядывая на часы, Вера ввела в курс тетю. Покосившись на брата, Лина Георгиевна выразила осторожную радость по поводу расширения состава гостей, неизменного уже много лет. И по такому поводу отправилась в комнату причесываться перед зеркалом.

Вера уже не отводила взгляда от часов – четыре сорок, четыре сорок пять… Без пяти минут пять пришла Арина. Вера, воспользовавшись правом именинницы, отправила ее к тетке помогать накрывать на стол, а сама, украдкой прихватив телефон, закрылась в ванной комнате. Пустила воду, забилась в дальний угол и набрала номер телефона Вадима. «Сотовый телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сообщил приятный девичий голос и добавил, зачем-то перейдя на английский: – Please, call later».

«Вот возьму и утоплюсь! – решила Вера. – А если он не придет? Нет, это невозможно! А как же отец? Что он подумает?! Господи, а может, с ним что-то случилось? Попал под машину? Забыл адрес? И еще неизвестно, какой вариант хуже… Вот ведь черт – и реветь нельзя, и умыться холодной водой нельзя – заново красить глаза уже нет времени».

– Вера! Ты чего там? Принимай гостей, именинница! – смеялась под дверью Арина. – Ни звонка, ни стука не слышишь!

Выскочив из ванной комнаты, Вера толкнула дверью Машу. Та тоже раздевалась в прихожей и едва не наступила на подарочный пакет. Рядом топтался смущенный Вадим. В руках у него был красиво упакованный в нарядный целлофан горшок с мелкими желтыми розами, который он выставил перед собой как щит.

– Вот, это тебе… Все киоски обегал, пока нашел. Ты же говорила, что такие любишь, да? – забормотал он, краснея. – Ничего, что они в горшке? Других желтых не было, зато продавец сказала, что они будут у тебя жить несколько недель. А потом вспомнил, что забыл номер твоей квартиры, и сотовый, как назло, сел…

– А я подхожу к подъезду – смотрю, какой-то мужчина топчется с цветами, – вступила Маша, уже по-свойски толкнув Вадима локтем. – Вот я отчего-то сразу решила, что это Вадим. Я не могу сказать, что Вера о вас много рассказывала, она почти ничего не рассказывала, молчала, как партизан. Но подумала – ведь должна же она когда-то нас познакомить? И день рождения – самое то! Говорю: вы не к Вере?

– Я так обрадовался, – улыбнулся Вадим. – Вы прямо как фея…

– Фея Маша, – присела в дурашливом книксене его спасительница. – А это Арина. Она у нас не фея, но тоже очень милая.

– А мы знакомы, – неожиданно промолвила Арина, бесцеремонно рассматривая Вадима. – Вы учились в консерватории на три года старше нас. У меня отличная память на лица.

– Совершенно верно, – вмешалась Вера. – Вы так и будете все стоять в прихожей? Тогда я сейчас папу и тетю Лину сюда позову. Но станет тесно.

Толкаясь и смеясь, они выбрались из небольшой прихожей в гостиную. Борис Георгиевич и Лина Георгиевна сидели на диване чинно, рядышком, хоть потрет пиши, и ждали.

– Папа, тетя Лина, знакомьтесь, это Вадим, – произнесла Вера.

Вопреки ее опасениям, церемония получилась не натянутой. Вадим решил поцеловать тете Лине руку, но ему мешал горшок, который он до сих пор крепко прижимал к себе, так и не вручив имениннице. Вера бросилась отнимать у Вадима горшок, Маша немедленно уронила один из принесенных свертков и закричала, что там ваза, Арина загораживала собой стол, боясь, что во всеобщей толкотне с него что-нибудь уронят. Наконец горшок был отобран, распакован и водружен в центр стола, ваза спасена и оценена по достоинству, места за столом распределены – и все эти важные и бестолковые хлопоты объединили и сблизили собравшихся.

– Я очень рад, что сегодня за нашим столом двое мужчин, – начал на правах хозяина Борис Георгиевич. – А двое мужчин – это сила! Я уже устал сражаться в одиночестве с этим бабьим царством, потому что на их стороне подавляющее численное преимущество. И вот наконец-то я смогу хотя бы выпить рюмку водки с понимающим меня человеком. Вадим, открывайте шампанское – это дамам, а нам с вами я, с вашего позволения, налью водочки.

– Папа, Вадим не пьет. Ни водку, ни шампанское, – сообщила Вера. – Он вообще не пьет.

– Вот и умница! – возликовала Лина Георгиевна. – Слышал, Борис? И тебе не надо. Давай девочкам шампанское, а мы с тобой по рюмочке моей наливки, она слабенькая, и все!

– Вы за рулем? – поинтересовалась Арина, принимая бокал с шампанским из рук Вадима.

– Н-нет, я…

– Арина, не приставай к человеку! – воскликнула Вера. – У Вадима печень. Не будет же он тебе все свои диагнозы озвучивать. Давайте, поздравляйте уже меня, а то очень есть хочется!

Вера, Арина, Маша и тетя Лина выпили шампанского, Борис Георгиевич, разочарованно вздохнув, – рюмку принесенной сестрой вишневой наливки. Вадим ограничился соком. И вечер пошел по накатанной колее, как бывает, когда собираются люди, давно знающие друг друга и относящиеся друг к другу с искренней симпатией. Но все же присутствие нового человека меняло ситуацию, и первой не выдержала Маша. Улучив момент, когда Лина Георгиевна целиком завладела вниманием Вадима, рассказывая ему о новинках в области гепатопротекторов, то есть лекарств, восстанавливающих печень, она утащила Веру в кухню и спросила:

– Вера, а как вы познакомились? Я очень люблю всякие истории про знакомства, ты же знаешь!

– Мы на улице встретились. Случайно. Арина права, мы вместе учились, только Вадим – старше на четыре года, так что он меня не помнил, старшекурсникам не полагается обращать внимание на новеньких. А я его помню, конечно. И еще его мама у меня сольфеджио преподавала в музыкальной школе.

– Антонина Ивановна? – припомнила Арина, курившая возле вытяжки. – Нет, у нас она не вела. Надо же, как тесен мир. Хотя у нас, у музыкантов, не мир, а мирок. Курятник. Все друг друга знают. Вот мы с Верой дружим с первого класса, с тобой – с первого курса консерватории. У нас и времени никогда не было познакомиться с кем-то не из нашего круга. Тем более удивительно, что вы с Вадимом раньше не пересеклись.

– Он в Москве жил. И по контракту работал за границей! – похвасталась Вера. – В Италии, в Швейцарии, в Австрии…

– А теперь что? – еще больше удивилась Арина. – Будет тут сидеть? Зачем он сюда-то приехал?

– Мама у него тут, – понизив голос, пояснила Вера. – В общем, сложно все. Я потом расскажу.

– А где он работает? В консерватории?

– Он теперь занимается наукой. Новое направление – музыкотерапия. Очень перспективное. Арин, давай потом, ладно? Я пойду его от тети Лины спасать.

Вера выскочила из кухни. Арина задумчиво смотрела ей вслед.

– Слушай, Маша, тебе не кажется странным, что он вдруг из своих Италий сюда вернулся?

– Нет, не кажется.

– Наверное, тут проще наукой заниматься, чем в Москве. А может, он специально приехал, чтобы с нашей Верой встретиться. Видимо, у них любовь. А любовь – не картошка, не бросишь в окошко, она всех собою мани-ит…

– Странный он какой-то, – не поддержала дурашливую интонацию Арина. – Из Швейцарии да в нашу деревню. Цветы в горшке. Краснеет, как мальчик, чуть ли не заикается. И не пьет. Не наш человек.

– А мне он понравился, – заявила Маша. – Очень милый. Не всем же быть такими мачо, каких ты любишь. И Вере он очень подходит. Я за нее ужасно рада. Брось, Аришка, ты в любовь не веришь, а я верю! Кстати, слушай, ты не читала книжку новую, «Евстафий» называется? Про композитора… тьфу, фамилия из головы вылетела! Короче, из восемнадцатого века.

– Нет. Мне твоя музыка на работе надоела, чтобы еще дома про нее читать, – засмеялась Арина. – Лучше детективчик.

– Ну и правильно. Просто я читаю и думаю – что это все мне напоминает? А потом сообразила. Он знаешь, как пишет? «Евстафеюшка», «под белы рученьки»… Короче, «рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку, понюхал старик Ромуальдыч свою портянку…» Нет, лучше Ильфа и Петрова никто не написал. Представляешь, молодые авторы, первая книга – и навсегда в историю литературы.

– Ты, Машуня, все про литературу? – улыбнулась Вера, входя в кухню. – Я тебе завидую. У меня на чтение времени совсем не остается, может, на пенсию выйду, тогда уж. Девочки, вы идите в комнату, там Лина собирается в карты играть, а я тут поставлю пирог в духовку греться. Она мне велела непременно в духовку, говорит, не доверяю я этим микроволновкам вашим, невкусное после них все.

Игра в карты тоже была традицией семейных праздников в доме Максимовых. Играли в дурака и в «верю – не верю», проигравший рассказывал анекдоты. Если проигрывала Лина Георгиевна, которая анекдоты не запоминала в принципе, то она в виде исключения кукарекала. Вера поставила пирог в духовку и выглянула в гостиную – как там Вадим? Хозяин и гости азартно перепихивали друг другу карты, стараясь обмануть, избавиться от своих и всучить соседу побольше. Доходило до абсурда:

– Пять королей!

– Верю!

– Еще один!

– Не верю! – возмутился Борис Георгиевич и под общий смех огреб кучу шестерок – но с обещанным еще одним королем сверху. Засопел обиженно, как ребенок.

– Две восьмерки, – спокойно начала новый круг сидевшая рядом с ним Арина.

– Верю, – закивал Вадим и, сконфуженно улыбаясь, получил в свое распоряжение семерку и девятку.

– Никогда не верьте женщинами, Вадим, – засмеялась Маша, – особенно таким, как Арина. Она всегда нас всех обыгрывает.

– Просто надо знать психологию, – усмехнулась Арина.

Вера едва не расхохоталась, увидев, как тетя, убедившись, что на нее никто не смотрит, уронила на пол лишнюю, по ее мнению, карту, после чего триумфально объявила четыре дамы и вышла из игры победителем. Она любила играть в карты, но терпеть не могла кукарекать.

На сей раз анекдоты пришлось рассказывать Вадиму, к огромной радости Бориса Георгиевича, потому что обычно в роли проигравшего выступал он. Куда ему было тягаться в искусстве обмана с женщинами! Вера резала пирог с картошкой и грибами, с наслаждением вдыхая его аромат. Да, тетя непревзойденная мастерица, и тягаться с ней не стоит! Зря она волновалась. Все получилось замечательно. Вадим, кажется, понравился всем, а главное, папе. Сейчас они будут есть пирог, потом пить чай с тортом и непременно со свечками (сорок три – это четыре и три, значит, семь свечек всего). А затем они с Вадимом пойдут провожать девочек и тетю Лину. И будет упоительно пахнуть черемухой, а они станут гулять, как… Да она понятия не имеет как, потому что ни разу в жизни не гуляла в июне по ночам, когда пахнет черемухой. Хотя нет, однажды, после выпускного в школе, но это не считается. А вот сегодня – будет! Сорок три – не возраст, сорок три – не про нее, а про кого-то другого. Лучше поздно, чем никогда. И она никогда не была так счастлива, как сегодня!

Милицу Андреевну разбудил звонок в дверь. Всполошившись, она вскочила, уронив на пол томик Тургенева, над которым сладко задремала часа полтора назад, спросонья долго не могла понять, что к чему, и уже решила, что звонок ей послышался, как позвонили вновь. Треньканье было деликатным, как бы извиняющимся. Милица Андреевна подошла и посмотрела в «глазок»: конечно, у них на входе в подъезд была железная дверь и домофон, но все равно странным образом внутрь проходили все кому не лень. Вот и сейчас, кажется, тоже… За дверью стоял кто-то невысокий: женщина или ребенок.

– Кто там? – строго спросила Милица.

– Милица, это я, Лина, – извиняющимся тоном произнесла стоявшая за дверью пожилая женщина.

– Лина?! – изумилась хозяйка, моментально распахивая дверь. – Какими судьбами?! Ох, да что же это я! Проходи, проходи скорее!

– Милица, голубушка, извини, что я к тебе без предупреждения, – наконец после многих хлопот с надеванием тапок, мытьем рук, усаживанием на удобное место и наливанием чая произнесла гостья. – Но дело мое такого свойства… по телефону не объяснишь, поэтому я решила как снег на голову. Собралась после работы и…

– Да что ты, о чем речь! – воскликнула Милица Андреевна. – Я очень, очень рада тебя видеть! Просто удивилась, что так поздно. Может, ночевать у меня останешься? Завтра же воскресенье, тебе не на работу.

– Останусь, если можно. Мне с тобой очень надо поговорить, посоветоваться, – призналась гостья. – Беда у нас! А ты же в милиции раньше работала.

– Работала, – несказанно удивившись, подтвердила Милица Андреевна. – Да только когда это было? В прошлом веке! Я ведь уж тринадцать, нет, четырнадцать лет, как уволилась, да и то последние годы в архиве сидела.

– Я помню, как ты Мишку Портнягина со второго этажа поймала, когда он газеты у меня из ящика таскал.

– Да, – с неохотой подтвердила Милица. – Всего-то и дел – порошок подсыпали, он себе все руки и покрасил. Его мать до сих пор со мной не здоровается, хотя у Мишки свои дети взрослые.

– Да она бы спасибо тебе сказала, что сын по кривой дорожке не пошел! – горячо возразила гостья. – И еще сколько мальчишек должны быть тебе благодарны.

– Это да, – улыбнувшись, кивнула Милица. – Когда я в детской комнате милиции работала, знаешь, как меня мальчишки за глаза звали? Не Милица, а Милиция Андреевна. Мне один мой бывший подопечный рассказал. Я ему не подписала заявление, он не смог из ПТУ уйти. Теперь адвокат, представляешь?

– Мы тоже тебя Милицией звали, – призналась гостья. – По-соседски. Тебя все уважали, честное слово!

– Да что ты, – невольно расплылась в улыбке Милица Андреевна – все-таки молодцы соседи, отдают ей должное! – Ты пей, пей чай, устала, наверное, после работы. И печенье бери, очень вкусное, с изюмом. А потом поговорим. У нас вся ночь впереди. Я теперь пенсионерка, мне спешить некуда. Я очень, очень рада, что ты приехала!

Напившись чаю с печеньем и вишневым вареньем, Лина Георгиевна приступила к изложению сути дела, которое неожиданно привело ее в гости к старой знакомой.

– Милица, ты Бориса, брата моего, помнишь? Он художник и ювелир.

– Разумеется! Как он жив-здоров?

– Да слава богу, хотя какое здоровье в его-то годы? Держится, он у нас молодец, даже рисует еще. Он да Верочка, племянница, – вся моя родня. Больше у нас никого нет. Муза, Борина жена, мать Верочки, умерла давно. Верочке тогда было под тридцать, она не успела создать семью. Кто же знал, что так оно сложится? А потом, когда у нее на руках остался пожилой отец – Верочка поздний ребенок, – конечно, у нее уже было мало шансов выйти замуж. Можно сказать, она пожертвовала собой, своим личным счастьем ради отца. – Гостья замолчала и, достав носовой платочек, промокнула непрошеную слезу. – Извини, я так нервничаю…

Милица Андреевна понимающе закивала, заочно проникшись симпатией к незнакомой Верочке с ее чувством долга и самоотверженностью. Потом подлила чаю себе и гостье и устроилась поудобнее, предвкушая интересный рассказ. Ясно, что ради заурядного дела Лина Георгиевна, женщина немолодая и хорошо воспитанная, не заявилась бы в гости на ночь глядя, не предупредив заранее о своем визите.

– Верочка никогда не упрекала отца, она окружила его заботой и вниманием, они отлично ладят между собой, хотя оба – художественные натуры, люди незаурядные, – продолжала свое повествование гостья, явно решившая начать издалека.

– Верочка, кажется, окончила консерваторию? Она все еще занимается музыкой? – с уважением спросила Милица Андреевна.

– Да, Боречка и Муза так хотели, чтобы Верочка стала музыкантом! Не то чтобы у нее были большие способности, но консерватория так подходила для девочки из приличной семьи. Сейчас она работает в музыкальной школе. Точнее, в районном доме пионеров, но это совершенно не имеет значения! Борю нельзя оставлять надолго, у него больное сердце, а после смерти жены он очень сдал, живет на лекарствах. И только самоотверженный уход Верочки продлевает ему жизнь. Но девочка никогда не жаловалась, ей нравится ее работа, она любит детей, и дети ее очень любят. Занимают призовые места на разных конкурсах!

Милица Андреевна слушала собеседницу и кивала: ей нравилась и Верочка, помимо несомненно высоких нравственных качеств обладавшая, судя по всему, и педагогическим талантом, и сам рассказ – речь у Лины Георгиевны была на редкость правильной, даже немного литературной.

– Короче говоря, все эти годы жизнь шла своим чередом, без всяких, слава богу, потрясений. Разве что Верочка сдала на права, чтобы возить Борю в сад – поездки в электричке стали ему не по силам. А они оба очень, очень любят свой сад, все там обустроили своими руками! И вдруг…

Убаюканная плавно льющейся речью гостьи, Милица Андреевна вздрогнула от неожиданности.

– И вдруг у Верочки появился поклонник! – воскликнула Лина Георгиевна.

Милица Андреевна сообразила, что семья пережила немалое потрясение от вышеупомянутого события.

– А сколько лет Верочке? – невоспитанно поинтересовалась Милица Андреевна.

– Сорок три недавно исполнилось. Нет, ты не думай, я все понимаю, – заторопилась Лина Георгиевна. – Она у нас красавица, стройная, у нее глаза, брови… и волосы роскошные! А как она поет!

– Конечно, – поддакнула Милица Андреевна. – А кто он по профессии?

– А я не сказала? Он тоже пианист, учился вместе с Верочкой, только на два курса старше. У них много общего, и круг общения одинаковый. Вообще-то, они хорошая пара… Да, он совершенно непьющий!

– А что же тебя беспокоит?

Хозяйка дома вдруг стала опасаться, что в этой вполне банальной истории с престарелым отцом и сверхзаботливой тетушкой, которые из эгоистических соображений боятся расстаться с засидевшейся в невестах дочерью и племянницей, ей, Милице Андреевне, не найдется достойного места.

– Верочкин поклонник не поладил с твоим братом?

– Нет-нет, они с Борисом быстро нашли общий язык. Оказалось, что Вадим очень тонко чувствует живопись. И к Верочке прекрасно относится, очень романтично…

– Как его зовут? – перебила Милица Андреевна. – Это может оказаться важным, даже скорее всего…

– Его зовут Вадим. Так вот, они с Верочкой знакомы очень давно, его мама преподавала Верочке сольфеджио в музыкальной школе.

– Так в чем же дело? – вздохнула Милица Андреевна, теряя последнюю надежду.

– Ой, я так волнуюсь, что очень плохо объясняю, – заволновалась Лина Георгиевна. – И ведь всю дорогу в автобусе готовилась, все думала, как тебе получше все рассказать… Давай я лучше начну сначала.

– Давай, – уже без энтузиазма произнесла Милица Андреевна.

Как профессиональный читатель, изучивший за семь лет работы библиотечные фонды, она прекрасно знала, что пока в повествовании нет конфликта, действие развиваться не будет, а до сих пор все участники описываемых событий, люди порядочные и интеллигентные, продемонстрировали себя с самых лучших сторон и конфликтовать не собирались.

Лина Георгиевна допила остывший чай и приступила к рассказу:

– Вера познакомилась с Вадимом осенью прошлого года. То есть они вместе учились в консерватории, но потом много лет не виделись и не общались. А теперь… он увидел Верочку и влюбился.

– С первого взгляда. Бывает, – вздохнула Милица Андреевна и почему-то посмотрела в сторону.

– Да, – не заметив этого, тоже вздохнула Лина Георгиевна. – Очевидно, бывает. Хотя за столько лет никто… В общем, с того дня они с Верочкой стали общаться. И я сразу поняла, что у нее кто-то появился, потому что она изменилась, даже похорошела. Но Вера нам с Борей ничего про него не рассказывала. А вскоре пригласила нас на свой день рождения, и Вадима тоже. Он всех очаровал. Очень приятный и воспитанный. Мы отлично посидели, у меня получился, без преувеличения, вкуснейший пирог. Вера играла на фортепьяно, они с Вадимом пели дуэтом, это было так прекрасно и романтично! Еще мы играли в карты, дурачились, смеялись. Было весело, будто мы все много лет знакомы! Собственно, так оно и было, кроме Вадима, но он – как бы это выразиться? – пришелся ко двору. А потом… – Лина Георгиевна помолчала, справившись с волнением, и выпалила: – Когда все разошлись, Борис обнаружил, что пропала брошь.

– Дорогая брошь? – Милица Андреевна встрепенулась, как боевой конь, услышавший звук трубы.

– Да как сказать… – вздохнула Лина Георгиевна. – Недешевая, конечно. С бриллиантами. Не очень крупными, но все же. Хотя дело даже не в этом. Борис и Муза были женаты много лет, когда родилась Верочка. Они уже думали, что у них никогда не будет детей. А тут дочка, здоровенькая, хорошая. Борис был невероятно счастлив. И подарил жене брошь. Он сам рисовал эскиз, а делал ее знакомый ювелир. Получилась авторская вещь: золотая рыбка, украшенная бриллиантами. Очень красивая! Настоящее произведение искусства. Ее даже на выставки несколько раз у Музы брали, она всегда давала, почему нет? Очень любила эту брошь. И Верочка, когда выросла, часто надевала ее. И в тот вечер тоже. На ней было концертное платье из ткани глубокого синего цвета, и брошь смотрелась изумительно! А потом она пропала. То есть брошь. – От волнения речь Лины Георгиевны стала менее литературной.

– И вы подозреваете этого… знакомого вашей племянницы? – стараясь скрыть разочарование, спросила Милица Андреевна. – Вам надо немедленно обратиться в милицию.

– Да, мы именно его… То есть не мы… А как иначе? – забормотала Лина Георгиевна и, собравшись с духом, выпалила: – Вера отказывается его подозревать! Ка-те-го-рически!

– Ясно, – вздохнула Милица Андреевна. – Такое разочарование для любящей женщины! Полюбить мужчину и узнать, что он банальный вор. Не позавидуешь. А брошь не могла просто потеряться?

– Мы перерыли весь дом. Как только обнаружили пропажу, мы с Верой на четвереньках обползали всю квартиру, каждый сантиметр – и ничего!

– Может, брошь взял кто-то из подруг Веры? Она никого из них не подозревает?

– Нет! – с негодованием отмела версию Лина Георгиевна. – Они все трое знакомы много лет, с юности. Девочки много раз бывали в доме, видели и брошь, и другие вещи.

– А если кто-нибудь из них взял брошь на время, не предупредив?

– Это невозможно, – заявила Лина Георгиевна. – Брать чужие вещи без спроса не принято. Они обе – очень интеллигентные девочки из хороших семей.

– Значит, остается Вадим, – подвела итог Милица Андреевна, не зацикливаясь на возрасте девочек. – В конце концов, они едва знакомы, вы ничего про него не знаете. Я правильно тебя поняла?

– Совершенно верно! Мы ничего не знаем ни про его семью, ни про прошлое. Вероятно, у него материальные затруднения! Может, он вообще женат! – предположила самое страшное Лина Георгиевна. – Но Вера… Она в ужасном состоянии. Не верит, что ее любимый мог украсть брошь. Но и других вариантов не видит. Понимает, что они совершенно абсурдны. Она не может перестать с ним встречаться – и не может относиться к нему, как раньше. Вера постоянно плачет. Боря нервничает, он не понимает, из-за чего дочь не находит себе места. Мы же ему не сказали – это его убьет! Наша жизнь превратилась в кошмар. И так долго продолжаться не может. И черт бы с ней, с брошью, но это память о матери. Они оба страдают! Боря страшно переживает за Верочку.

– А Вера не сообщала Вадиму о пропаже броши? Может, следовало спросить его напрямую? – предложила Милица Андреевна.

– Нет! Она же верит в то, что Вадим не виноват. Старается верить. И боится его обидеть. Да и как спросишь? «Прости, ты не крал у нас фамильную брошь с бриллиантом?»

– Да, – задумчиво промолвила Милица Андреевна. – На этот вопрос вряд ли кто-то ответит утвердительно. Я так понимаю, что он не перестал ухаживать за Верой после того злополучного дня рождения?

– Нет, он ведет себя как прежде и очень нежен с Верочкой, – вздохнула Лина Георгиевна. – Вряд ли он вел бы себя так, если бы был… виноват в пропаже броши.

– Да, наверное, – задумчиво подтвердила Милица Андреевна. – Хотя, возможно, он просто умный человек и понимает, что прекрати он встречаться с Верой именно сейчас, это однозначно вызвало бы подозрения. А сколько ему лет?

– Он немного старше Веры. Лет сорок восемь.

– Не мальчик, – заметила Милица Андреевна.

– Разве это возраст для мужчины? – воскликнула Лина Георгиевна. – Это Верочка, как ни печально признавать, старая дева. А Вадим – довольно приятный внешне мужчина, очень обходительный. Воспитанный. Полагаю, он неплохо зарабатывает. Он мог бы найти себе жену или подругу моложе и красивее Веры, если уж на то пошло. Я боюсь думать об этом, но вдруг его привлекло то, что отец Веры – известный художник? И что у них большая квартира в центре города? Может, он рассчитывает жениться на наследнице?

– Тогда какой резон красть брошь, если он намерен получить все? Ведь Борис Георгиевич уже очень не молод и нездоров?

– Тогда я не знаю, – развела руками Лина Георгиевна.

– Да, история, – протянула Милица Андреевна.

Возникшая пауза заменила собой вопрос – а чего же вы от меня хотите? – который должна была бы задать хозяйка гостье. Но не задала, потому что, безусловно, была женщиной воспитанной и понимала, что подобный вопрос из уст хозяйки дома прозвучал бы невежливо. Но Лина Георгиевна тоже была женщиной воспитанной и прекрасно понимала, что не имеет права и дальше загадывать загадки, не объясняя цель своего визита. Поэтому она собралась с духом и виновато пробормотала:

– Вот я и подумала… Если бы ты согласилась… Милиция тут ни в чем не разберется. Начнут обыскивать, допрашивать. – Ее даже передернуло при этой мысли, и она умоляюще посмотрела на собеседницу. – В прошлый раз ты так блестяще…

– Вы хотите, чтобы я нашла вора? – Милица Андреевна тщетно пыталась придать своему вопросу недоуменную интонацию, но вместо этого едва сдержала ликование – она давным-давно никому уже не была нужна, а вот поди ж ты!

– Если бы ты согласилась приехать к нам… Познакомиться со всеми, поговорить. Вероятно, ты пришла бы к какому-то выводу. Нашла бы доказательства. В общем, убедила бы Веру, что во всем виноват Вадим. Она бы это пережила, и со временем все вошло бы в свою колею, – бормотала Лина Георгиевна.

Но Милица Андреевна так не считала.

– Возможно, ты права, – заявила она, и гостья посмотрела на нее с робкой надеждой. – Милиция тут не поможет. Улик никаких, а если они начнут допрашивать порядочных людей… Вера может остаться и без любимого, и без подруг. И без броши, в конце концов. И Борис Георгиевич переживает. Я согласна! Приеду. Поговорю. И, надеюсь, сумею разобраться. Во всяком случае, один раз у меня получилось. Да и вообще было немало случаев, – туманно завершила она.

Лина Георгиевна вздохнула с облегчением – ее странная и малопонятная миссия удалась! Дамы легли спать далеко за полночь, разработав детальный план действий на завтра.

На следующее утро Лину Георгиевну разбудил запах свежесваренного кофе, который по-хозяйски проник в комнату из кухни. На часах было восемь утра.

– Милица, ты что, совсем не ложилась? – С трудом протирая глаза, гостья заглянула в кухню.

– Как спала? – поинтересовалась Милица Андреевна.

– Как ребенок! Сама удивляюсь. С этой историей я уж сколько времени нормально не сплю, все верчусь и думаю, а если усну, то сны снятся тревожные. И вскакиваю в полшестого, как наказанная, хотя мне на работу к десяти. А тут рассказала тебе – и пожалуйста, – сообщила Лина Георгиевна, усаживаясь к столу и принюхиваясь к запаху кофе.

– Тебе кофе можно? – спросила Милица Андреевна. – В смысле давления.

– Нельзя. Но хочется, – непоследовательно ответила Лина Георгиевна. – Если я выспалась в кои-то веки, так, может, и давление от кофе не подскочит. Уж очень пахнет вкусно!

– Не подскочит, – успокоила ее хозяйка. – Мы же не по ведру, а по чашечке. Мне тоже вредно, а я пью. Что за жизнь без кофе?

– Да. А то я все зеленый чай, зеленый чай! Полезно, наверное, но такая гадость! – сморщилась Лина Георгиевна.

После чашки крепкого кофе со сливками и тарелки овсяной каши Лина Георгиевна пришла к выводу, что жизнь стремительно меняется к лучшему. И отважилась спросить:

– Милица… А ты уже придумала, что ты… что мы будем делать дальше?

Милица Андреевна встала, убрала со стола тарелки и чашки, вытряхнула накрахмаленные салфетки. Задернула шторы. Любопытный июньский ветерок сразу пробрался в распахнутую форточку, осторожно отодвинув тюлевую занавеску, будто хотел непременно подслушать, о чем станут беседовать две пожилые дамы, усевшиеся возле круглого стола, накрытого кружевной белой скатертью.

– Я думаю, что сегодня мы с тобой никуда не пойдем. У меня есть план. – Милица Андреевна едва удержалась, чтобы не сказать «план расследования». – И все, что нам нужно на первом этапе, у меня с собой. Вот!

Она торжественно выложила на стол толстую книгу и две школьных тетрадки. На обложке книги было написано «Ономастика», и это слово ей ни о чем не говорило. Одна тетрадка новенькая, на двенадцать листов, другая – толстая, изрядно потрепанная, в черной клеенчатой обложке.

– Ну что ж, начнем, пожалуй, – тоном эксперта, старательно скрывая волнение, произнесла Милица Андреевна. – Итак, сначала ты подробно расскажешь мне о том, как все происходило в тот вечер. Вернее, не сначала, а потом… Извини, я тоже волнуюсь. Такая ответственность. Ты назовешь имена всех участников событий, а я по именам постараюсь составить их психологические портреты. И на основе этой информации мы приступим к анализу ситуации.

Лина Георгиевна посмотрела по сторонам, как бы ища поддержки, но помощь ниоткуда не явилась.

– Ты думаешь, имеет смысл? – стараясь скрыть разочарование, спросила она. – Ведь это все из области предположений.

– А вот тут ты заблуждаешься! – Милица Андреевна даже вскочила со стула и обежала вокруг стола. Лина Георгиевна с интересом проследила за ней. – Есть специальная наука об именах – ономастика! И она утверждает, что имя, данное человеку при рождении, во многом определяет его судьбу. Не веришь? А я убедилась на своем примере. И не раз. Вот, к примеру, женщина с именем Милица не терпит в своей жизни перемен и может всю жизнь проработать на одном предприятии. Так и есть – тридцать с лишним лет в милиции – не шутка. Потом, вот, смотри, тут написано: «Среди этих женщин можно встретить специалистов редких профессий, таких, например, как художник по росписи посуды или ткани». По-моему, инспектор по делам несовершеннолетних – это тебе не… продавец в магазине! – Милица Андреевна в запале едва не сказала – аптекарь, но вовремя удержалась.

В этом месте Лина Георгиевна сочла нужным успокаивающе покивать. Она знала, что увлеченные люди страшны в гневе, если считают, что кто-то относится к предмету их любви с непониманием.

– И еще вот написано про меня: «Эта женщина не бывает обойдена вниманием мужчин, но сама инициативу не проявляет, предпочитая, чтобы выбрали ее». Именно так и было! У меня было много знакомых! И даже поклонников, хотя я никогда не позволяла себе проявлять инициативу! И мой муж, хотя он и любил выпить… – Милица Андреевна спохватилась, что ее, кажется, опять занесло, и добавила: – Ты ведь не считаешь это простым совпадением?

Лина Георгиевна именно так и считала, но озвучить свою мысль не решилась. В комнате повисло молчание. Милица Андреевна смотрела в сторону и успокаивающим жестом поглаживала книгу по ономастике. Не зная, что сказать, Лина Георгиевна поправила прическу, проверила две верхние пуговицы на кофте. Вскочила, к большому огорчению любопытного ветерка, захлопнула форточку, расправила складочку на скатерти и переставила свой стул на полметра влево. Проделав все эти манипуляции, она немного успокоилась и решила пойти на мировую. Ведь она сама обратилась за помощью к Милице. И других вариантов у нее нет. К тому же Милица Андреевна, по большому счету, совершенно чужой человек, так внимательно отнеслась к ее бредовой, в общем-то, идее, согласилась ей помочь, оставила ночевать. Лина Георгиевна, усмехнувшись, представила себя грибом с крепкой белой в черную крапинку ножкой и кокетливой красно-коричневой шляпкой… и отважно полезла в кузов:

– А про меня, например, что ты скажешь, Милица? Лина – редкое имя.

– А я про тебя давно уже посмотрела, – призналась Милица Андреевна и придвинула к себе толстую, потрепанную и почти исписанную тетрадку. – Я про всех своих знакомых знаю. Водрузив на нос очки, она принялась читать: – «В характере Лины отмечается склонность к логичности, целеустремленность и вместе с тем повышенная эмоциональность. Лина старается не показывать своих обид или внутренних переживаний. Наиболее же благоприятно для Лины – перестать копить нервное напряжение; лучше просто обернуть свое чувство юмора к себе самой. Именно добрая самоирония позволит ей уменьшить количество проблем в жизни и высвободить внутреннюю энергию на более плодотворное занятие, чем пустые переживания». – И, подняв глаза на собеседницу, мягко заметила: – То есть именно то, что ты сейчас и проделала.

– Но как ты догадалась? – изумилась Лина Георгиевна. – Я ведь ничего такого…

– Просто ты немного замешкалась, это естественно, люди вообще не склонны доверять чему-либо новому. А потом улыбнулась, будто приняла какое-то решение. Я за тобой наблюдала, – похвалилась Милица Андреевна.

– Да, я представила себя грибом неизвестной породы, который назвался груздем, и ему ничего не остается, как лезть в кузов, то есть в расследование, – созналась Лина Георгиевна, озадаченная таким неожиданным попаданием.

– Вот и прекрасно! – обрадовалась Милица Андреевна. – Дорогая моя, я ведь понимаю, что мой метод может показаться несколько… необычным. Но давай попробуем! К тому же иных вариантов у нас нет. Согласна?

– Конечно.

– Тогда начнем, – торжественно провозгласила Милица Андреевна. – Ты называешь мне имена всех участников, ну знаешь, как в программке: действующие лица и исполнители. Я смотрю и записываю.

– Отлично, только у нас действующие лица и исполнители – это одно и то же, – уточнила Лина Георгиевна. – Они же сами себя играют.

– Не скажи, – задумчиво возразила Милица Андреевна, пододвигая к себе новенькую тетрадку и снимая колпачок с ручки. – Один из участников явно играет чужую роль – бескорыстно влюбленного или преданной подруги детства. Но на самом деле он бессовестный вор! И получается, что мы должны найти это действующее лицо. Ты спросишь – как мы это сделаем? Вероятно, увидим, что кто-то неискренен и свою роль играет плохо. Значит, тебя и Бориса Георгиевича, полагаю, мы можем пропустить.

– Нет, отчего же? – воскликнула Лина Георгиевна. – Это даже интересно! Про меня ты рассказала. Давай уж тогда и про Бориса.

– Пожалуйста, – кивнула Милица Андреевна и, полистав толстую книгу, принялась читать: – «Борисы умны, достигают бо€льших успехов, чем их сверстники. Среди них часто встречаются деловые люди. Щепетильны в делах. Не лишены чувства юмора, интересуются политикой и футболом. Всех жизненных благ обычно добиваются сами. Не жадные, любят казаться великодушными, заботятся о родителях. Если обладают кусочком земли, то любят его почти фанатично. Ремонт квартиры редко доверят кому-то – предпочитают все делать собственными руками. Преданы работе, могут настолько увлечься ею, что забудут о семье. С этим будущей жене Бориса придется мириться, поскольку он все делает во имя благополучия семьи. Семья для него – тихая гавань, тыл, где он набирается сил для реализации своих честолюбивых замыслов. Но и дома его редко застанешь у телевизора. Принести жене чашечку кофе, помочь по дому, проверить уроки детей – для Бориса своеобразный отдых».

Милица Андреевна сделала паузу и поверх книжки с интересом воззрилась на собеседницу. Та молчала, явно озадаченная.

– И как? – не выдержала Милица Андреевна.

– Даже не знаю. Вроде все подходит. И успехов Боря достиг. И в делах щепетилен. Никакого добра не нажил, кроме квартиры в центре да этой броши. Сад свой он, конечно, обожает, они там райский уголок устроили с женой, а потом с Верочкой. Боря там до сих пор цветы сажает. Ремонт сам делает, то есть делал, пока силы были. Семью очень ценил, и о родителях заботился, и Муза была за ним, как за каменной стеной, и с Верочкой всегда занимался. Он даже был в ее школе председателем родительского комитета! Но…

– Что? – удивилась Милица Андреевна, вполне довольная результатом. – Тебя что-то беспокоит?

– Ну, это же естественно: работу любить, ремонт делать и о семье заботиться. Это же не от имени зависит, а от человека!

– Это человек зависит от имени, точнее, его характер! – обиженно возразила Милица Андреевна. – Ты мне не веришь, то есть в ономастику не веришь – пусть, я часто сталкиваюсь с непониманием. Но мы же договорились: давай хотя бы допустим, что все это имеет смысл. Тем более, что совпадение – если тебе удобнее считать это совпадением – налицо! Иначе мы никуда не продвинемся.

– И футбол Боря никогда не любил, – не удержавшись, проворчала Лина Георгиевна.

– Тогда давай просто бросим все это, и пусть они сами разбираются! – обиделась Милица Андреевна, отодвигая от себя тетрадь.

– Нет! Ни в коем случае! – испугалась Лина Георгиевна. – Я верю! Я буду верить! Честное слово! Просто нас всегда воспитывали в духе материализма, а все, что ты говоришь, очень неожиданно и не укладывается в голове.

– Отчасти ты права, – кивнула Милица Андреевна, все еще борясь с обидой. – Но если что-либо не укладывается в голове, то это еще не повод отрицать сам факт существования того или иного явления.

– Давай про Веру, – предложила Лина Георгиевна. – Мне правда очень интересно. Если и про Веру… совпадет, то я… – Она замолчала и развела руками.

– То мы будем расследовать это дело вместе, – любуясь своим великодушием, протянула ей руку дружбы Милица Андреевна. – Итак, Вера. Отлично, отлично…

Она заглянула в текст, а Лина Георгиевна, заинтригованная, подвинулась к ней поближе.

– Ага! – вдруг издала торжествующий вопль Милица Андреевна.

От неожиданности Лина Георгиевна подскочила.

– Нет, это уже не совпадение! Это предвидение! – торжествовала Милица Андреевна. – Нет! Это до-ка-за-тель-ство!

Лина Георгиевна, подойдя поближе, попыталась заглянуть в книгу через плечо Милицы Андреевны.

– Прошу! – продолжала торжествовать Милица Андреевна. – «Вера не лишена творческих способностей, зачастую она музыкальна! И не стремится рано выйти замуж!» Подходит?

– Да, – закивала Лина Георгиевна, и в ее глазах мелькнула надежда. – А что там еще?

– Ну…

Заминка объяснялась тем, что по версии данной книжки у девочки с именем Вера не должно быть близких подруг, что вступало в противоречие с заявленным списком действующих лиц. «Хороши подруги, – подумала Милица Андреевна, – стащили брошь и не поморщились. Никакие они не близкие, значит». И, успокоившись, продолжила чтение, хотя и с некоторыми купюрами:

– «Вера музыкальна, но тот, кто, увидев ее за роялем, решит, что перед ним создание, живущее исключительно духовной жизнью, глубоко ошибается. Вера прекрасно знает, чего хочет от жизни, и никогда не упустит своего. И это качество превышает эмоциональное восприятие мира, преобладает над мечтами и фантазиями. Вера трезво смотрит на все, ей и в голову не придет, что с милым может быть рай в шалаше. Она считает, что для земного рая необходимы вполне реальные вещи».

В комнате повисла пауза. Лина Георгиевна старательно обдумывала услышанное, примеряя это к своей племяннице. А ее собеседница размышляла, как бы поаккуратнее задать вопрос, который у нее возник.

– Лина, дорогая… только ты не обижайся… В подобных случаях всегда возникают неудобные вопросы. Тебе не приходило в голову, что Вера… ну, что она сама могла взять брошь?

– Зачем? – воскликнула Лина Георгиевна. – Это и так ее брошь. Ее и отца.

– Видишь ли, ее жизненные обстоятельства изменились в последнее время. Она влюблена. Ее избранник, как я понимаю, не богат. У него есть квартира, машина? Может, она сделала это для своего жениха?

– Ой! – придушенно пискнула Лина Георгиевна и надолго замолчала.

Из чего Милица Андреевна сделала вывод, что еще незнакомая ей Вера – женщина решительная и способная на поступок. И ради своего счастья она вполне могла бы предпринять определенные действия.

– Но зачем? – спросила Верина тетушка. – Зачем брать вещь без спроса? Боря и так не отказал бы дочери ни в чем.

– Одно дело – просить деньги для… ты меня понимаешь. И совсем другое – просто взять их и потратить по своему усмотрению, не отчитываясь. Тем более, что Вера считала эту вещь своей.

– Но Вера никогда не стала бы… Это такая травма для Бори. Она пожалела бы отца! И если бы Вера сама взяла брошь, она бы не переживала! Нет, а как она сможет продать эту брошь? Это же осталось от ее матери! – хваталась за соломинку Лина Георгиевна.

– Да ты не волнуйся! – пошла на попятную Милица Андреевна, записав, однако, что-то в новенькой тетрадке. – Я же просто предполагаю. В конце концов, у нас есть более подходящие на роль подозреваемых персонажи.

– А что насчет самого Вадима? – с какой-то мстительной надеждой спросила Лина Георгиевна. – Тоже ведь имя. Хотя мне оно никогда не нравилось.

– Давай посмотрим, – охотно согласилась Милица Андреевна, радуясь, что завербовала в ряды поклонников ономастики еще одного человека. – Так… Да-с…

– Что?! – ерзая от нетерпения, поторопила ее Лина Георгиевна.

– Очень странный случай. И надо же – именно с его именем, – поджав губы, бормотала Милица Андреевна, поспешно читая текст.

– Что там? Читай вслух! – потребовала Лина Георгиевна, подпрыгивая на стуле от нетерпения. – Мы же договаривались вместе!

– Конечно, – успокоила ее Милица Андреевна. – Я ничего не собираюсь от тебя скрывать: «Это мужское имя – загадка для исследователей. Некоторые производят его от авестийских корней, сопоставляя с древнеарийским словом «вата» или «вайю», означающего ветер, символ победы. Другие исследователи производят его от славянского глагола «вадити», означающего «сорить, сеять смуту».

– Я так и знала! – охнула Лина Георгиевна, мгновенно позабыв о сомнениях, терзавших ее. – Сеять смуту! Вот именно, точнее не скажешь! А дальше, дальше?

– «Но в то же время в истории известен святой мученик Вадим Персидский. Стало быть, эти исследователи закрывают глаза на то, что в данном случае Вадим – единственное в своем роде канонизированное имя-оскорбление. Да и с суффиксом здесь не все гладко».

– Да, вот это наука! – восхищенно воскликнула Лина Георгиевна.

Милица Андреевна посмотрела на нее поверх очков, но, кажется, подруга говорила совершенно искренне.

– Да… «По нашей версии это имя двухкоренное, при этом слово «вадить» имеет значение не «спорить», а «привлекать, манить». Данный корень сохранился в русских словах «повадиться, привада» и других. Второй корень – это «има, имати», означающий «обладание, иметь». Таким образом, имя Вадим дословно означает «имеющий привлекательность, зовущий, любимый».

– Тьфу, – плюнула с досады Лина Георгиевна, что стало вопиющим нарушением правил хорошего тона. – Так оно и есть! А я понять не могла, чем он ее приворожил. Сомнительный персонаж, а Верочка, всегда такая рассудительная, от него без ума.

– Не расстраивайся раньше времени, – успокоила ее Милица Андреевна. – И посмотри-ка… Здесь есть один очень интересный момент! Весьма и весьма интересный! Он может все в корне изменить!

Раздался звонок в дверь, и она отправилась открывать. Лина Георгиевна осталась сидеть в глубокой задумчивости.

– Прости, что отвлеклась, – извинилась хозяйка, вернувшись через пару минут. – Соседка приходила, подписи собирает, будем требовать замены лифта, день ездит – неделю стоит, сколько можно терпеть это безобразие! Нам вчера повезло, а то бы топали пешком на восьмой этаж! Так, на чем мы остановились? Да, вот. У меня возникла идея. Смотри: «Секреты общения с Вадимом: в разговоре Вадим часто говорит то, что думает. Будьте уверены, что, подружившись с Вадимом, вы получите союзника, который не станет скрывать от вас правду». Знаешь что? Нам надо познакомиться с Вадимом. Установить контакт, если возможно. Не исключено, что мы выяснили нечто интересное. Как это сделать?

– Я не знаю… – задумалась Лина Георгиевна. – Попросить его что-нибудь починить? В конце концов, он – единственный молодой мужчина в нашем кругу.

– А он умеет чинить? – усомнилась Милица Андреевна. – Ты же знаешь нынешних молодых мужчин. Тем более, что он – пианист. Наверняка бережет руки от любой домашней работы.

– Да, ты права. Тогда… тогда… – лихорадочно соображала Лина Георгиевна, – тогда мы пригласим его к моим соседям! У них есть пианино, сто лет стоит, они собираются продавать, но боятся продешевить. Мы попросим Вадима зайти и оценить, в каком оно состоянии.

– Блестяще! – оценила идею Милица Андреевна, и ее собеседница порозовела от смущения. – Решено, так и сделаем! Детали обсудим позже. Кто у нас на очереди?

– Подруг зовут Маша и Арина, – доложила Лина Георгиевна. – Маша работает…

– Не надо! Давай я скажу тебе, что несет ее имя, а ты мне – совпадает ли это с реальностью. Так интереснее.

Она явно была уверена в успехе и хотела преподнести свою информацию как можно эффектнее.

– Итак, Мария. В этом случае все несложно, сейчас мы быстренько… «Мария всегда излучает тепло, ласку, внимание. Мария – натура справедливая и бескомпромиссная, но очень обидчивая и своенравная. Она не показывает внешне своего эмоционального состояния, но в экстремальных ситуациях становится взрывоопасной». – Милица Андреевна сделала паузу и посмотрела на собеседницу.

– Да, Маша очень милая девочка, добрая, веселая, – неуверенно подала ожидаемую реплику Лина Георгиевна. – Воспитанная. Насчет взрывов не знаю. При мне ничего не взрывалось.

– Пойдем дальше, – кивнула Милица Андреевна. – «Неудачи и поражения расстраивают ее, но трагедии из этого она не делает. Хороший организатор, способна добиться успехов на административной работе среднего уровня».

– Да! – обрадовалась Лина Георгиевна. – Когда с мужем развелась, погоревала, но убиваться не стала. Где она теперь работает? В книжном магазине, я вспомнила, Вера говорила! Но раньше Маша была в филармонии администратором. То есть прямо в точку – на административной работе среднего уровня. Потрясающе! Милица, ты волшебница!

– Это не я, а ономастика, – скромно потупилась довольная собой Милица Андреевна. – Читаем дальше: «Преданная мать, отдает всю себя детям. Дети отвечают ей взаимностью и всегда выступают на ее стороне. У Марии сложные отношения со свекровью, если последняя здорова, но она очень заботлива к ней, если та старая и немощная».

– У нее только дочь, – произнесла Лина Георгиевна, – но отношения у них действительно прекрасные. А про свекровь не знаю, надо у Верочки выяснить.

– Это пока неважно. Не будем спешить, если понадобится, уточним. Теперь у нас кто? Арина? Так… Слушай, а она замужем?

– Нет. А почему ты спросила?

– Тут написано, что для брака ей больше всего подходит Вольдемар. И все. Странно. Обычно указано пять-десять имен, а тут одно. Вот я и подумала: где же она, бедная, Вольдемара возьмет? А с каким-нибудь Вовой или тем более Сашей ей, судя по всему, не ужиться.

– В разводе она. Давно уже. Муж ушел к другой женщине. Двое детей.

– «Женщины с таким именем несколько замкнуты и себе на уме, – продолжила Милица Андреевна. – Обладают удивительной интуицией, могут мгновенно схватить подоплеку любого дела, но реакция у них замедленная. Из них получаются хорошие хозяйки и преданные жены. Преданные, но ревнивые». Что скажешь?

– Не знаю, – пожала плечами Лина Георгиевна. – Арина более закрытая, чем Маша, это точно. Я про нее вообще мало знаю. Вот разве что бывшего мужа она очень любит, всегда хорошо о нем отзывается. Но, насколько мне известно, она его совершенно не ревнует, хотя у него другая семья. По-моему, они, как интеллигентные люди, сохранили прекрасные отношения.

– Преданная мужу… преданная мужем… – пробормотала Милица Андреевна. – Ты подумай, какой удивительный русский язык: одна буква меняет смысл просто-таки судьбоносно. Похвально, что они сохранили дружеские отношения. Так редко бывает, согласись… Ой! Уже, оказывается, двенадцатый час! Хорошо, давай на этом остановимся, – понизив голос, сказала она, снимая очки и прикрывая ладонями уставшие глаза. – Все надо обдумать. Сделаем перерыв, а потом ты расскажешь мне, как все происходило в тот вечер, когда пропала брошь.

– А можно я пока твою книгу почитаю? – смущенно попросила Лина Георгиевна. – Если ты устала, то ложись, отдохни, ты же раньше меня встала, а я почитаю. Оказывается, ономастика – так интересно! У нас одна девочка в аптеке есть, неуживчивая, постоянно конфликтует, я не знаю, что с ней делать. Ее Татьяной зовут, вот я и подумала…

– Конечно, читай на здоровье, – великодушно согласилась Милица Андреевна. И, выходя из комнаты, обернулась и добавила: – Вообще-то, Татьяны призваны улучшать мир, создавать нечто новое и бороться с различными несправедливостями и неправдами. Может, она не так уж и неправа, эта ваша Татьяна? – И гордо удалилась в комнату, оставив озадаченную Лину Георгиевну обдумывать услышанное.

Наступил вечер. Сразу после ужина гостья и хозяйка уселись за стол – в комнате Милицы Андреевны было только одно кресло, а сидеть на диване в столь ответственный момент обе дамы сошли неуместным. Обе немного волновались, как отъезжающие на вокзальном перроне, если они сомневаются в успехе предстоящей поездки. Но билеты куплены, места заняты, надо ехать!

– Начнем! – решительно произнесла Милица Андреевна и придвинула к себе толстый том в золотом переплете – один из пяти или шести, лежавших перед нею. – Согласно моей методике…

Она сделала паузу, щеки у нее порозовели, и Милица Андреевна украдкой взглянула на гостью – не слишком ли она лихо забирает? Но та была само внимание, и докладчица успокоилась.

– Мне пришла в голову одна идея. Сыщики из нас с тобой никакие. Я тоже, как ты понимаешь, не в уголовном розыске служила. Но зато работала в библиотеке. Сколько книг перечитала – не упомнить! И теперь захожу каждую неделю, новые беру. Не телевизор же мне смотреть, честное слово!

– Да уж! – поджав губы, кивнула подруга. – Приличные люди нынче телевизор не смотрят.

– И вот что я вспомнила. У Агаты Кристи есть роман, который очень подходит к нашим обстоятельствам. Он называется «Карты на столе». Представь: несколько человек собираются в гостиной, ужинают, дружески беседуют, играют в карты, а потом обнаруживается, что хозяин дома убит.

– Господи! – вытаращила глаза Лина Георгиевна.

– И сделал это кто-то из гостей, разумеется, – продолжала нагнетать обстановку Милица Андреевна. – Все приличные люди. Подумать не на кого. Как в нашем случае. К тому же, ты говорила, что в тот вечер вы тоже играли в карты.

– Надо же… – протянула Лина Георгиевна, неприятно удивленная. – Какое совпадение! А в какую игру они играли?

– Так… Минуточку. Я, честно говоря, не помню. Не обратила внимания.

Вообще-то она была немного уязвлена: это она, как глава всего предприятия, должна была прочитать Лине лекцию о важности мелких деталей при расследовании любого преступления, а тут ее, можно сказать, уличили в некомпетентности. Нет, на будущее нужно быть внимательнее! И Милица Андреевна отправилась за книгой, которая, к счастью, была в ее домашней библиотеке.

– Вот-вот, здесь, кажется. Да, точно – в бридж! Как я могла забыть!

– Нет, мы в «Верю – не верю» играли, – успокоилась Лина Георгиевна. – И какое счастье, что в нашем случае все остались живы! Да пропади она пропадом, эта брошь, если бы Верочка так не убивалась из-за своего Вадима. Хотя это не просто брошь, а память о матери. Ой, а кто убил хозяина-то?

– Доктор, – ответила Милица Андреевна, не желая углубляться в подробности. – Ты еще больше расстроишься, если узнаешь, что все гости, а их было семеро, на поверку оказались отъявленными преступниками.

– Литературный вымысел! – возмутилась Лина Георгиевна. – Они любят понакрутить. Не хочешь же ты сказать, что кто-то из наших гостей…

– Но кто-то же совершил кражу, – мягко напомнила Милица Андреевна.

– Конечно, Вадим – разве это не очевидно? Девочек мы знаем много лет!

– Пока ничего нельзя сказать с уверенностью. Ведь на самом деле ты мало что знаешь о тех двух молодых женщинах, которых защищаешь.

– В общем, да, – вынуждена была согласиться Лина Георгиевна. – Но Вера знает больше.

– Значит, мне следует поговорить с Верой. – Милица Андреевна аккуратно записала что-то в новенькой тонкой тетрадке. – Согласно схеме расследования, я должна встретиться со всеми участниками того вечера, чтобы составить о них определенное мнение, а потом…

– Что потом? – Лицо Лины Георгиевны выражало напряженное внимание. Видимо, выражение «схема расследования» произвело на нее должное впечатление.

– Посмотрим, – пожала плечами Милица Андреевна. Не могла же она ответить собеседнице, что в романе Эркюль Пуаро, побеседовав со всеми подозреваемыми… стал допрашивать их по второму кругу. – Во всяком случае, мы сумели взглянуть на произошедшее с разных точек зрения и узнать, кто кого подозревает. И сделать выводы.

Вид у Лины Георгиевны был озадаченный.

– Дело в том… – начала она нерешительно. – Понимаешь, мы никому из гостей не сообщали о пропаже броши. Вера сказала только мне.

– Почему? – удивилась Милица Андреевна. – Борису – понятно, чтобы не волновался. А остальным?

– Неловко как-то. Получается, что мы всех подозреваем. Это нехорошо. Вера так решила.

– То есть никто не в курсе дела, и расспрашивать нам некого, – усмехнулась Милица Андреевна. – А как тогда вести расследование?

– Я ведь даже Верочке не говорила о том, что поехала проконсультироваться с тобой. Честно говоря, неизвестно, как она отнесется к тому, что мы с тобой затеяли, – созналась Лина Георгиевна и виновато посмотрела на подругу.

– Я знаю, что мы сделаем! – вдохновилась Милица. – Ты познакомишь меня с братом и скажешь, что я хотела бы заказать ему свой портрет. Например, что я давняя поклонница его творчества! Таким образом, я смогу побывать на месте преступления, а это немаловажно. Хотя, конечно, вряд ли можно надеяться на то, что спустя столько времени там найдутся какие-нибудь улики.

Способность вдохновенно врать и импровизировать Милица Андреевна открыла в себе только что и совершенно неожиданно, и этому открытию сама удивилась.

– Боря будет в восторге! – восхитилась Лина Георгиевна. – Как ты замечательно придумала, Милочка, дорогая! Естественно, ему уже давно никто ничего не заказывал, сейчас много хороших молодых художников, но ведь каждый творческий человек верит, что оставил след в искусстве, о нем помнят… Боречка будет счастлив с тобой встретиться и познакомиться. И нарисовать твой портрет, конечно! Он до сих пор каждый день работает в мастерской. Силы у него, конечно, уже не те, что раньше, но рука твердая и глаз точный. Тебе понравится!

– Ну вот и отлично. А как ты меня представишь?

– М-м… Моей одноклассницей? – предположила Лина Георгиевна.

Милица Андреевна поперхнулась.

– Да, но… – с трудом подбирая слова, начала Милица Андреевна, которая никак не могла согласиться с тем, что те девять лет, на которые гостья старше хозяйки дома, погоды не делают. Между прочим, Лина уже оканчивала школу, когда Милочка пошла в первый класс!

– Да, ты права, – согласилась Лина Георгиевна. – Моих одноклассниц Боречка может и припомнить, ведь они бывали у нас дома. Все, что касается прошлого, он помнит отлично, я порой просто диву даюсь! Ну тогда…

– Зачем огород городить? Я просто твоя соседка! Тем более, что это правда.

– Чудесно! Я прямо сейчас позвоню брату! – вдохновилась Лина Георгиевна. – И завтра пойдем к ним, нам надо успеть поговорить с Борей, пока Веры нет дома, она по понедельникам работает до четырех.

– Возьми с собой книгу, почитаешь, – великодушно предложила Милица Андреевна, борясь с обидой. Сказать же такое – одноклассница! Но дело прежде всего. Кроме того, вероятно, Лина Георгиевна плохо видит.

– Непременно! Глаз не сомкну, пока не прочитаю! – заверила Лина Георгиевна.

– Здравствуйте, Вера Борисовна! – В дверь кабинета музыки заглянула девчушка лет шести.

– Здравствуй, Катюша! Проходи. Ты сегодня одна, без мамы?

– Мама пошла в магазин, он в десять открывается.

– Ну что ж, мы и без мамы справимся, правда?

Но отвернувшись к шкафу, чтобы достать ноты, Вера вздохнула: она больше любила, когда на уроке присутствовала Катина мама. Тогда они просто занимались. А если мамы не было, хитрая Катерина большую часть времени изводила на посторонние разговоры и отвлекающие вопросы. Вера Борисовна ничего не могла с ней поделать, ведь она – педагог и говорить ученице что-то вроде: «Если ты немедленно не закроешь рот и не начнешь играть, то дома никаких мультиков!» – не имела права. Она должна быть корректной, терпеливой и с улыбкой повторять одно и то же, потому что дети, которые у нее занимались, делали это, как правило, не по своей воле. Мама с папой разорились на покупку пианино и нарисовали себе картину: их чудесный, трудолюбивый и талантливый ребенок виртуозно играет что-нибудь этакое (практика показывает, что вершиной родительских амбиций чаще всего является «Лунная соната»), а гости утирают слезы зависти и умиления…

Вера училась в музыкальной школе-десятилетке при консерватории. Туда брали по конкурсу действительно талантливых детей, они видели музыку своей профессией и с самого детства привыкли проводить за инструментом по нескольку часов в день. Они так и вырастали – за инструментом. Здесь, в районном доме творчества, который до сих пор все, даже дети, по привычке называли «Дом пионеров», занимались дети, которые с программой и нагрузками обычной музыкальной школы не справлялись, а родители все еще тешили свое самолюбие надеждой на то, что Вера Борисовна сотворит чудо. Дети сопротивлялись, как могли, с годами сопротивление гасло, они смирялись с неизбежным… но тут программа обучения заканчивалась и они расставались с Верой Борисовной, чтобы больше никогда в жизни не подходить к инструменту.

Странно, но Вера Борисовна их отлично понимала. И думала, что они, вероятно, даже отчасти правы в своем упорном сопротивлении. Она сама, например, была девочкой усидчивой и очень послушной, и если папа-художник и мама – учитель начальных классов захотели, чтобы дочь училась музыке – пожалуйста, она стала учиться. И все пошло по накатанной колее: одиннадцать лет музыкальной школы, пять лет консерватории. Господи, сколько часов, месяцев, лет своей жизни эта послушная девочка провела за инструментом?! А что в итоге? Районный дом творчества, смешная зарплата, капризные, не имеющие музыкальных наклонностей дети, требовательные мамаши, начальство с ежегодно прирастающей кучей маразматических требований… Если бы в детстве Вера орала и лезла под стол или хотя бы вот так, как сейчас шестилетняя Катюшка, тихо и изящно уворачивалась бы от «музыкального воспитания», очевидно, ее жизнь сложилась бы иначе.

Она вздрогнула, очнувшись от особо громко вколоченного аккорда, в котором к тому же вместо положенного ми-бемоль Катя обошлась просто ми. Оказывается, Катерина обрадовалась, что учительница о ней забыла без всяких отвлекающих маневров с ее стороны, потом соскучилась и стала играть домашнее задание – над простеньким «Маршем Барбоса» они бились уже второй месяц. Да, пожалуй, сегодня присутствие Катиной мамы пошло бы на пользу им обоим, смутившись, подумала Вера и виновато зачастила:

– Катюша, правая ручка – ми-бемоль. Все четверти ровные, не торопись. А то у тебя Барбос не марширует, а скачет галопом. И вовремя бери до левой… Вот теперь молодец!

Разумеется, к следующему занятию Катерина все забудет, ни разу ни сядет к инструменту, и ноты басового ключа не выучит. Но к отчетному концерту, до которого осталось две недели, они доучат еще «Мазурку», если не по нотам, то «с рук», и все пойдет своим чередом. Что ж, она милая и воспитанная девочка, и далеко не самая трудная ученица. А ее, Веры Борисовны, профессия – не самая плохая на свете. Во всяком случае, именно музыка, ставшая ее судьбой, работой, хобби и досугом, – именно музыка всегда давала ей смысл в жизни. Конечно, есть еще папа. И появился Вадим. Как бы Вера была счастлива, если бы не эта история с проклятой брошью! Нет, нельзя так говорить, ведь это мамина брошь.

– Вера Борисовна, вы уже закончили? – В приоткрытую дверь заглядывала, улыбаясь, Катина мама. И оставалось лишь надеяться, что Катя не расскажет маме, как плодотворно прошел сегодняшний урок.

В понедельник утром Лина Георгиевна и Милица Андреевна встретились в скверике возле оперного театра в половине десятого. Борис ждал их к одиннадцати, а им еще предстояло обсудить несколько важных вопросов. Лина Георгиевна хотела протереть газетой скамейку, на которой не высохла утренняя роса, но Милица Андреевна удержала ее.

– Давай пойдем в кофейню? Там посидим и за чашечкой кофе все обговорим.

– Хорошо, – нерешительно протянула Лина Георгиевна. – Я, честно говоря, никогда не была ни в какой кофейне. Как-то все… Да и не с кем.

Милица Андреевна тоже никогда не была в кофейне. Дочь с зятем пару раз приглашали ее в ресторан на семейные праздники, а с внуком Дениской, когда был маленький, тайком от матери ходили в запрещенный «Макдоналдс» есть запрещенные и оттого казавшиеся еще более вкусными гамбургеры. Но сегодня она решила непременно посетить кофейню. Негоже приступать к столь важному делу, обсудив план на лавочке в скверике, хоть погода отличная и солнышко греет по-летнему. Им, строго говоря, не должно быть никакого дела до погоды – работа есть работа, воробьи и солнышко тут ни при чем. А кофейня – это и современно, и респектабельно. Знаменует начало нового жизненного этапа и соответствует важности возложенной на нее миссии.

Разумеется, она немного волновалась: в кофейне официанты, а она с ними никогда не общалась лично. Но в кофейне милая девушка, явно студентка, которая подрабатывает в свободное время, приняла заказ вежливо и доброжелательно, отсоветовала брать крепкий кофе по-турецки и порекомендовала фирменный капучино. И даже спросила: с корицей или шоколадом? Расслабившиеся дамы позволили себе шагать не в ногу: Милица заказала капучино с корицей, а Лина – с шоколадом. Да еще и неведомо что означавшие круассаны. Гулять так гулять. Чувствуя себя Штирлицем, который обсуждает детали с пастором Шлагом в кафе в Берне, Милица Андреевна собралась приступить к делу. Но Лина Георгиевна ее опередила:

– Мила, я полночи опять вертелась, не спала, все думала, что и как тебе рассказывать, чтобы все по порядку, даже записала для памяти. И еще… Вот ты мне вчера про Агату Кристи рассказывала. Ну, там, где гости в карты играли и хозяина убили. А что там дальше?

Но Милица Андреевна, как сотрудник библиотеки, хотя и бывший, терпеть не могла, когда ее просили пересказать содержание какой-нибудь книги, и никогда не шла на поводу у таких просителей, даже у внука Дениса. Она была убеждена, что книги надо читать. Поэтому ответила уклончиво:

– Там много разных событий. А это вот и есть круассаны, да? Надо же, я о них столько слышала.

– Прошу тебя! – Лина Георгиевна, не обращая внимания на появившиеся перед ней чашку кофе и круассаны, умоляюще сложила перед собой ладони. – Я до вечера не доживу! Это так увлекательно!

– Там еще один труп появится, – неохотно сообщила Милица Андреевна. – И потом найдут убийцу. Ты с шоколадом заказывала? Тогда твоя чашка – вот эта.

– Еще один? – насторожилась Лина Георгиевна. – А кто – труп? Как-то это все… Это тебе уже не впервые, а я, знаешь ли…

– Да не бойся ты! – заторопилась Милица Андреевна, не желая при этом разубеждать подругу, изрядно преувеличившую ее профессиональный опыт. Так получилось, что Милица Андреевна, проработав в милиции в общей сложности, как в сказке, тридцать лет и три года, с трупами никогда не сталкивалась, разве что на фотографиях. – Не надо понимать все буквально! К тому же я уверена, что в нашем случае ничего подобно не случится, с какой стати?! У нас всего-навсего кража, а не убийство. Зачем ты принимаешь все близко к сердцу? Ты же сама сказала, что художественное произведение не следует понимать буквально.

– А может, ты у меня несколько дней поживешь? – вдруг предложила Лина Георгиевна. – Да-да! Я тебя не отпущу. На работе отгулы возьму. Я, между прочим, в отпуске лет пять не была. А теперь возьму. Запросто. К тому же нам будет удобнее… все обсуждать.

– Я не знаю… – растерялась Милица Андреевна, замерев с куском круассана во рту. – С одной стороны, конечно… Если я не помешаю…

– Ни в коем случае! – заверила ее Лина. – И мы не будем распыляться! Семья и ее благополучие важнее всего. Наш долг – помочь Борису и Вере.

Допив кофе и по достоинству оценив французскую штучку круассан, дамы приступили к самому важному: Лина Георгиевна, как очевидец событий, должна была предоставить Милице Андреевне… нет, не показания, но детальный отчет о том, что произошло в доме ее брата в тот злополучный вечер. Лина Георгиевна отнеслась к делу серьезно: извлекла из сумки листочки, исписанные совершенно неразборчивым «врачебным» почерком, и приступила к рассказу, периодически сверяясь со шпаргалкой. Милица Андреевна, во всем любившая порядок, на листочки косилась с уважением, слушала внимательно. Потом достала вчерашнюю тонкую тетрадку и тоже стала что-то записывать. И хотя со стороны это выглядело странно, они не боялись, что официантка попросит их освободить столик, раз чашки уже пусты. Они видели, что за соседними столиками сидят молодые люди и девушки и тоже что-то записывают, правда, не в тетрадки, а в компьютеры, но их никто не выгоняет. В общем, кофейня – заведение стоящее!

Лина Георгиевна очень волновалась: расследование начинается! Она и представить не могла, что это будет так увлекательно! По ее словам, все произошло следующим образом. Первой пришла она сама – с пирогом, затем Арина. Вадим не то задержался, не то заблудился и явился одновременно с Машей. Вскоре они сели за стол – Лина Георгиевна добросовестно перечислила меню того вечера, не забыв присовокупить, что покупные салаты, безусловно, отличаются от домашних в худшую сторону, хотя Веру убедить в этом невозможно. Затем она и Борис разговаривали с Вадимом в гостиной, девочки курили в кухне, то есть курила Арина, Маша не курит, Верочка тем более, боже упаси! Вера осталась разогревать пирог – тесто в тот раз поднялось просто отлично! – а они уселись играть в карты. Вадим, то ли стесняясь, то ли еще по какой причине, всем верил и постоянно проигрывал. Борис радовался, потому что раньше проигрывал он. Ели пирог. Верочка играла на пианино. Они играли с Вадимом в четыре руки – просто сказка! Хотя Верочка очень стеснялась и говорила, что Вадим – пианист мировой величины, а у нее и руки уже не те, и вообще… Пили чай с тортом, еще немного посидели и стали расходиться по домам. Арине вызвали такси. Ее, Лину, посадили на трамвай – остановка возле дома, Машу, кажется, Вадим с Верой пошли провожать. Все. А утром Вера позвонила и сообщила, что пропала брошь. Они подождали, когда Борис уйдет в поликлинику, и перерыли весь дом – комнаты, кухню и ванную.

Повисла долгая пауза. Милица Андреевна что-то дописывала в своей тетрадке. Лина Георгиевна наклонилась к столу и снизу вверх вопросительно заглядывала подруге в лицо.

– Так, все ясно, – положив ручку, подвела итог Милица Андреевна.

– Что? – оторопела Лина. – Тебе уже все ясно?

– Нет-нет, я не это имела в виду, – смутилась Милица. – Ты обо всем подробно рассказала. Кстати, брошь постоянно была у Веры на платье?

– Да, вроде бы, – забормотала Лина Георгиевна.

– То есть ты не помнишь. Ты предполагаешь. А мне надо знать точно, – строго произнесла Милица Андреевна. – Придется спросить у Веры. И еще: торт был со свечками?

– А как же! Всегда со свечками бывает, только, конечно, не сорок три, а…

– Когда принесли торт, свет в комнате выключали?

– Да. Было так красиво!

– А кто принес торт в комнату?

– Боря, он всегда это делает, это традиция, а мы пели: «С днем рожденья тебя».

– А Вадим сидел за столом рядом с Верой?

– Конечно, как же иначе? Они ведь… Ну, то есть…

– Да, ты права: этот вопрос теперь под вопросом, – подвела итог Милица Андреевна и храбро помахала официантке, мол, девушка, принесите счет. Она видела, все посетители так делали.

– С утра побрился, и галстук новый в горошек синий я надел, – мурлыкал себе под нос Борис Георгиевич, прилаживая поверх белой рубашки галстук, правда, не новый и не в горошек. – Я ходил… И я ходила… Я так ждал… И я ждала… Тьфу ты!

Галстук завязываться категорически не желал. Обычно он существовал в почти завязанном виде, и по торжественным случаям Борису Георгиевичу оставалось лишь надеть его и подтянуть узел к воротничку. Но на сей раз галстук обнаружился развязанным, и Борис Георгиевич вспомнил, что в последний раз надевал его на прием у главы города, куда приглашали ветеранов войны. И там посадил на галстук пятно, пролив сок. Он очень волновался, даже руки тряслись. Вот и сейчас дрожат, не слушаются… ах, проклятый галстук! Он схватил телефонную трубку и нетерпеливо набрал номер.

– Вера! Алло! Вера! – закричал он, не дожидаясь, пока смолкнут гудки.

– Да, папа! Что случилось? – Голос у дочери был взволнованный. Она всегда пугалась, когда он звонил.

– Зачем ты развязала галстук? Ты же знаешь, что я не умею завязывать!

– Не кричи, пожалуйста, я все прекрасно слышу. – В голосе дочери прозвучало облегчение: слава богу, не сердечный приступ и не гипертонический криз, а незавязанный галстук. – Я его постирала. И вывела пятно. Я не думала, что он тебе понадобится. Ты, кажется, никуда не собирался. К тому же придет медсестра ставить уколы.

– Ко мне придут гости! И никакая медсестра мне не нужна! Мне уже некуда ставить ваши уколы! Придут гости! Я же тебе говорил! Лина приведет мою… поклонницу! Она хочет, чтобы я нарисовал ее портрет, а ты… – едва не задохнулся от негодования Борис Георгиевич.

– Папа, ты прекрасно можешь обойтись и без галстука.

– Но ко мне придет незнакомая дама! – кипятился отец.

– Ты совершенно прав, папочка, но… Она же явится к тебе не с официальным визитом, а как к художнику, – на ходу выдумывала аргументы Вера, одной рукой придерживая трубку, а другой энергично ускоряя вялый ритм польки, которую играл сидящий за пианино мальчик. – Поэтому ты вполне можешь надеть джинсы и рубашку в клетку. Она висит справа в шкафу. Это будет даже больше соответствовать…

– Ты думаешь? – засомневался отец.

– Ну что за художник в костюме с галстуком! – поспешила закрепить успех Вера. – Так чиновники одеваются, а не люди творческих профессий у себя в мастерской. Даже президент теперь часто ходит на встречи без галстука – ты сам видел по телевизору. Кстати, ключи от мастерской лежат на своем месте, возле зеркала.

– Я прекрасно помню, где ключи! – обиделся Борис Георгиевич, который вечно искал их по всей квартире, если дочери не было дома. – А ты скоро придешь?

– К двум. Или к трем, надо еще в магазин заехать. Все, папа, у меня урок! – заторопилась Вера. – Напои их чаем, только не из пакетиков, а с нормальной заваркой, тетя Лина знает, где что.

– Тетя Лина знает… – проворчал Борис Георгиевич, кладя трубку на рычаг. – Будто я сам, без тети Лины, не могу. Запросто…

На самом деле он плохо ориентировался в кухне. Да и что ему там делать, если Вера давно запретила отцу пользоваться газовой плитой после того, как он сжег пару кастрюль, забыв их на огне. На обед она оставляла ему суп в термосе и хлеб, этого вполне хватало до вечера. А уж вскипятить воду в электрическом чайнике, который выключается сам, и бросить в стакан бумажный пакетик отец в состоянии. Вера вечно преувеличивает его возраст и немощь. Хотя, конечно, годы дают о себе знать, и восемьдесят семь – не шутка. Но и изображать из себя немощного старика он никому не позволит! У него даже поклонницы еще есть! Так что насчет ковбойской рубашки и джинсов дочь права. Успокоившись и продолжая напевать привязавшийся мотивчик, Борис Георгиевич убрал галстук на место и принялся искать джинсы.

Дом, где жили Вера и Борис Георгиевич, был самой обыкновенной на вид пятиэтажкой, окна выходили на проспект Ленина. Весь первый этаж когда-то занимал гастроном «Центральный», и сюда приезжали со всего города, чтобы купить колбасы или зефира, которые здесь «выбрасывали» чаще, чем в захолустных магазинах городских окраин. Теперь магазин умещался на площади своего бывшего кафетерия. «Центральный», как «Титаник», почти сразу утонул в бурном море рыночных перемен. На плаву остались не гиганты, а расторопные маленькие суденышки: в бывшем колбасном отделе располагался обувной, в кондитерском – магазин сотовых телефонов, а в овощном и бакалейном разместился ресторан быстрого питания. В общем, обитателям дома вряд ли можно было позавидовать: с одной стороны под окнами гремел трамвай и вечно стояли в пробке машины, со двора неустанно сновали грузовички, подвозившие коробки с товаром.

Те, кто мог, давно уехали из старого дома в места более комфортные для проживания, но Вера и Борис Георгиевич были привязаны к своей квартире. Здесь прошла целая жизнь, сюда Верочку принесли из роддома, а главное, на последнем, пятом этаже были оборудованы мастерские – просторные, с окнами от пола до потолка. При советской власти подобные мастерские полагались лишь членам Союза художников, да и то далеко не всем, а самым избранным. Получить в свое распоряжение квартиру в этом доме и мастерскую на пятом этаже для любого художника было равносильно прижизненному признанию классиком. Поэтому от квартиры с мастерской никто при жизни и не отказывался. В собственность мастерские оформлять не разрешали, за аренду в последние годы приходилось платить деньги, и не малые. К тому же теперь Борис Георгиевич едва поднимался на свой четвертый этаж и все реже выбирался на улицу. Но в семье и речи не заходило о том, чтобы переехать или просто отказаться от мастерской. Да Вера и понимала, что папа чувствует в себе силы жить, пока у него есть возможность каждый день уходить к себе в мастерскую, рисовать этюды, наброски, просто приводить в порядок старые холсты.

Вот и сейчас, нарядившись в брюки и ковбойку, Борис Георгиевич решил перебраться в мастерскую, чтобы хоть чем-то занять себя до прихода гостей. Он почему-то волновался, даже руки немного дрожали. Признаться, давненько никто не обращался к нему с заказами. Да и вообще не вспоминал о том, что есть такой художник Борис Максимов, заслуженный, между прочим, художник России, и в свое время у него отбоя не было от почитателей таланта. Устраивались выставки – и персональные, и международные. Столько лет прошло, а люди, оказывается, помнят!

– Лина, а твой брат поверит… в нашу легенду? – подбирая слова, осведомилась Милица Андреевна, когда дамы подошли к подъезду.

– И не сомневайся! – заверила ее Лина Георгиевна. – Боречка верит вообще всему на свете. Особенно в последние годы. Я же тебе рассказывала, как он в карты играл – смех, да и только! Но иногда случаются ужасные вещи. Я тебе не рассказывала, что их с Верой ограбили пару лет назад? Представь, пришли двое молодых людей, заявили, что Борису, как инвалиду войны, полагается пятидесятипроцентная скидка на оплату домофона. Он их впустил, они попросили принести паспорт и заполнить заявление. Один диктовал, а второй… Пока Боря писал, этот негодяй прошел в комнату и собрал все драгоценности и деньги. А за домофон они и так платят половину от пятидесяти восьми рублей в месяц. Только Борис мог поверить в историю со скидкой.

– И не нашли? – ахнула Милица Андреевна. – Надо было мне позвонить, у меня знакомые есть. Хотя теперь, конечно…

– Не нашли, – вздохнула Лина Георгиевна. – Лучше бы они тогда и эту брошь проклятую забрали! Нет, ее-то как раз оставили. Она была приколота к платью, которое висело в шкафу. Чистая случайность. И китель Борин с орденами там висел. Пропажу вещей они с Верой пережили, а вот если бы украли ордена – я не знаю, что стало бы с Борей.

– Господи, – вздохнула Милица Андреевна. – Какие люди живут на свете! Ничего святого! И мы вот тоже… обманывать собрались.

– Так мы ради хорошего дела! – горячо возразила Лина Георгиевна. – И потом, не могу же я ему вот так прямо сказать, что ты… ну… как бы из милиции. То есть расследуешь. Да и Верочка не велела ему сообщать.

* * *

И ее собеседнице не оставалось ничего иного, как согласиться.

– Проходите, Милица Андреевна! – пригласила Лина Георгиевна, открывая дверь своим ключом и предусмотрительно переходя на «вы». – Боря! Борис! Мы пришли! Не слышит… Наверное, опять в мастерской, сейчас я к нему постучусь, чтоб выходил. Мы стараемся его не беспокоить, когда он работает. Но он нас наверняка заждался. А ты… вы проходите, проходите, гостиная направо. Вот тапочки.

– Давай на «ты», – прошептала Милица Андреевна. – А то я собьюсь.

Она послушно надела предложенные тапочки, прошла по коридору и нерешительно остановилась на пороге. Честно говоря, она не ожидала, что обстановка дома, где живет известный, пусть даже в прошлом, художник и куда она попала в связи с пропажей драгоценной броши, окажется столь… узнаваемой. Почти такой же, как и у самой Милицы. Стоявшие в углу диван и кресла были изрядно потертыми, как и их ровесники – одинаковые пледы, призванные поберечь обивку. Ближе к окну стоял раздвижной обеденный стол в окружении четырех новых стульев с клетчатыми подушечками на сиденьях. Напротив красовалась полированная мебельная стенка. Когда Милица Андреевна была молодой, она тоже мечтала о такой, но их давали по записи ветеранам войны или профсоюзным активистам. В общем, ей стенки не досталось. Но с тех пор, как эти стенки вошли в моду, прошло уже лет тридцать, если не больше. На полу лежал видавший виды ковер, пианино тоже было стареньким, правда, на нем в отличие от стенки не было пыли. Милица Андреевна неодобрительно покачала головой. Похоже, до сих пор не знакомая ей Вера уборкой занималась нечасто и без особого энтузиазма.

На потолке играла солнечными зайчиками чешская хрустальная люстра – уж ее-то Милица Андреевна тоже ухитрилась купить году, кажется, в семьдесят восьмом. Люстра верой и правдой служила Милице Андреевне до сих пор. Видимо, хозяева квартиры тоже не особенно заморачивались насчет интерьера: стоит мебель, не разваливается, и ладно. Кстати, здравая позиция – неожиданно развеселилась Милица, вдруг почувствовав себя как дома. Это впечатление усиливало и то, что все полочки, полки и прочие поверхности, включая часть стола, были заставлены книгами. Хозяева явно держали их не для красоты и часто брали в руки. Зато хрустальных ваз (еще один привет семидесятым) и прочих ценных безделушек не наблюдалось. Телевизор тоже отсутствовал, а на стенах висели картины в простых деревянных рамах.

– Что ты на пороге стоишь? – воскликнула Лина Георгиевна, деликатно подталкивая гостью вперед. – Проходи, Борис сейчас придет. Руки от краски отмоет. Ох и не любит Вера прибираться! – Она покачала головой и провела пальцем по поверхности стола. – Я уж ей скажу!

– Это работы Бориса Георгиевича? – поинтересовалась Милица Андреевна, подходя поближе и рассматривая картины.

– А зачем нам чужие, если свой художник в доме есть? – улыбнулась Лина Георгиевна. – Это Верочка… ей тут лет восемнадцать. Это сам Борис. А это жена покойная, Муза Леонидовна. Она была гораздо младше Бори. Вообще-то, она была его ученицей. После войны Борис пришел работать в школу учителем рисования, а Муза тогда училась в десятом классе. Она окончила педучилище, вернулась в школу. Он только тогда и признался ей в любви. Они поженились, но детей долго не было, а потом родилась Вера. Поздний ребенок, все были счастливы. Кто же знал, что Муза уйдет так рано, оставит и Борю, и Верочку… Они уже пятнадцать лет живут вдвоем, Вера очень предана отцу. Она замечательная дочь, и они очень любят друг друга.

Милица Андреевна смотрела на портрет молодой женщины с не очень красивым, но одухотворенным лицом, – Муза стояла около классной доски, на которой мелом, четким учительским почерком было написано: «1 сентября». Да, конечно, несправедливо. Если бы она была жива, жизнь дочери сложилась бы иначе, ей не пришлось бы посвятить себя уходу за стариком отцом, тяжело переживающим свое вдовство. А смеющаяся Верочка в простеньком белом платье и с венком из маков и васильков на голове была чудо как хороша!

– Здравствуйте!

Милица Андреевна обернулась: в дверях стояли Лина Георгиевна и пожилой мужчина. Да, именно так, потому что слово «старик» к Борису Георгиевичу не подходило: он был высок (сестра едва доставала ему до плеча), сухощав, спину держал прямо. Седые волосы, зачесанные со лба наверх, не спешили покинуть голову хозяина – впору иным молодым позавидовать. А не по-стариковски яркие синие глаза смотрели весело и как бы подзадоривали – ну что, не ожидала, голубушка? Думала, дед на ладан дышит? А он, извольте видеть, ковбой. Линялые, явно любимые джинсы и новенькая рубашка в крупную бело-синюю клетку свидетельствовали о том, что и дочь не считает папу стариком, которому полагается носить байковые рубашки в паре с пижамными штанами.

– Милочка, это Борис, – соблюдая правила хорошего тона, представила брата Лина Георгиевна. – Боря, это Милица Андреевна.

– Я ваша давняя поклонница. И всегда мечтала… Большое спасибо, что вы согласились нарисовать мой портрет, – слегка запинаясь, выдала домашнюю заготовку Милица Андреевна, но хозяин дома, легко склонившийся перед невысокой гостьей, чтобы поцеловать ей руку, никакой заминки, к счастью, не заметил.

Милица Андреевна понадеялась, что хозяин не обратит внимания и на вдруг покрывший ее щеки румянец. Бог мой, что за странные глупости, она уже давно разучилась краснеть, как глупая девчонка. Почти так же давно, как ей не целовали рук, знакомясь, посторонние мужчины.

Борис Георгиевич тоже был доволен произведенным на гостью впечатлением: он всегда искренне любил женское общество, предпочитая его мужскому, и, как и все талантливые творческие люди, был не чужд некоторого кокетства. А симпатичная гостья (нет, бери выше – поклонница!) была вполне подходящим объектом для кокетства, особенно учитывая разницу в возрасте.

Умница Лина Георгиевна, охватив сцену цепким взглядом, вздохнула с облегчением: красавец брат произвел должное впечатление на ее подругу, да и она, похоже, тоже ему понравилась. Борис Георгиевич, пользуясь привилегией профессионала, принялся рассматривать лицо гостьи, чем привел ее в еще большее замешательство.

– Так… Отлично! У вас очень красивый профиль. Вам никто не говорил об этом? Редкой формы нос, в наших краях народ все больше курносый… Пожалуй, не акварель, нет! Пастель. Да, именно пастель. И шляпа. Непременно шляпа! Не спорьте!

– Я и не спорю, – растерянно кивнула Милица Андреевна, до сих пор не имевшая опыта ношения шляп и общения с представителями творческой интеллигенции. Если, конечно, не считать писателей, которые приходили в их библиотеку на встречи с юными читателями, но они всегда раздевались не в общем гардеробе, а в кабинете директора. – Пастель и шляпа. Я поняла.

– Отлично! – возликовал Борис Георгиевич. – Лина! Там, в коридоре, на самом верху… ох, нет, лучше я сам, ты непременно упадешь! Пойдемте-пойдемте, там и примерим!

Все трое вернулись в прихожую. Борис Георгиевич после недолгих, но бурных препирательств с сестрой взгромоздился на самодельную деревянную стремянку и принялся проводить изыскательские работы на антресолях. Для этого ему пришлось встать на цыпочки, и сестра, охнув, подскочила и решительно обхватила брата двумя руками за джинсы. Борис Георгиевич зашипел возмущенно, но сестра не отступилась. Пару минут спустя Борис Георгиевич с помощью Лины спустился, прижимая к груди три шляпы. Одна – фетровая, сиреневая, с лиловым шарфом, повязанным вокруг тульи, вторая – аккуратная соломенная с небольшими полями, третья – непонятного цвета, который Милица Андреевна на правах дилетанта определила как малиновый, с огромными, причудливо изогнутыми полями.

– Ну-с, какая вам больше нравится? – стараясь переводить дыхание незаметно, спросил Борис Георгиевич, протягивая шляпы гостье.

– Я не знаю… – растерялась та, опасливо покосившись на малиновую. – Честно говоря, я никогда не носила шляп.

– И напрасно! – горячо возразил он. – Женщина без шляпки – это как… как… – Отчаявшись подобрать необидное для гостьи сравнение, он рукой изобразил в воздухе замысловатую кривую. – Шляпка создает образ, заставляет женщину по-другому смотреть, по-иному думать! Это вам не берет и не кепка! Меряйте, меряйте!

Милица Андреевна, решив идти по пути наименьшего сопротивления, надела соломенную. Покосилась в сторону зеркала, уже начиная жалеть, что ввязалась в эту авантюру. Зеркала, шляпки, целование ручек… Стара она в эти игры играть! Хотя, впрочем… Если сдвинуть шляпку чуть набок, то и вправду вполне ничего.

– Я вот эту, если можно, – робко сказала она, поглядев на Бориса Георгиевича.

– Нет! – хором воскликнули брат и сестра. И недовольно посмотрели друг на друга.

Милица Андреевна испуганно сдернула шляпу, как девочка, застуканная за ревизией маминого гардероба. Вот напасть!

– Розовую! С полями! – категорично заявила Лина Георгиевна.

– Сиреневую! – решил Борис Георгиевич.

– Почему?! – возмутилась сестра, кажется, забыв и о Милице, и о цели ее визита. – Почему ты всегда говоришь мне назло?

– Потому что цвет – кричащий! Поля закроют лицо! Это не ее стиль! Потому что это не розовый, а малиновый! Рисовать буду я, а не ты!

Милица Андреевна, не желая продлевать назревавшую ссору, сунула подруге соломенную шляпку и быстро напялила сиреневую. В зеркало смотреть не стала – не до того.

– Вот! – торжествующе закричал Борис Георгиевич, показывая пальцем на ее отражение в зеркале. – Именно так! И чуть набок.

– Ну и замечательно, – неожиданно успокоилась Лина Георгиевна. – Вы работайте, а я пойду в кухню, чайку поставлю. Боря, вы в мастерской будете или в гостиной?

– С какой стати в гостиной? – обиделся брат. – В мастерской, разумеется. А чай потом. Ты нам не мешай, пожалуйста. Если с нами пойдешь, то сиди тихо и не давай мне советов, ради бога!

– Очень надо! – немедленно рассердилась сестра. Похоже, они привыкли по любому поводу устраивать блиц-ссоры без далеко идущих последствий. – Мешают ему, видите ли, мои советы! Я пойду картошку пожарю и салатик сделаю. Против нормального обеда ты возражать не станешь, я надеюсь? А то ты дочь совсем распустил, в праздник и то – все готовое, а у тебя – гастрит, между прочим.

– Вот помру я точно не от гастрита, – развеселился Борис Георгиевич, выходя на лестничную площадку. – У меня множество других болезней, а от гастрита – рюмка водки, и порядок!

– Сейчас, как же! Водки ему! – проворчала Лина Георгиевна и многозначительно посмотрела на Милицу – мол, давай, действуй.

Художник и его натурщица отправились на пятый этаж, а Лина Георгиевна, дождавшись, пока за ними закроется дверь, удовлетворенно улыбнулась и показала своему отражению в зеркале большой палец. Пока все идет по плану. Борис ничего не заподозрил, а уж Милица сумеет выспросить все, что ее интересует.

…Через час, когда обед был готов, она сняла фартук и отправилась наверх. Осторожно приоткрыла дверь мастерской. Борис сидел к ней спиной, Милица – боком, оба были увлечены беседой и не заметили ее. Поскольку дверь мастерской была единственной на площадке, Лина Георгиевна без зазрения совести принялась подслушивать: уж кто-кто, а она имеет полное право на информацию.

– Вы знаете, он произвел на нас с сестрой очень хорошее впечатление. А какие у него красивые руки! Вы поверите, я просто залюбовался! Если бы я, к примеру, стал писать его портрет, то сделал бы акцент именно на руки – в них и характер, и судьба, – говорил Борис Георгиевич, переводя взгляд с Милицы Андреевны на лист бумаги и легкими, летящими движениями делая наброски.

– Племянница моей знакомой вышла замуж в пятьдесят с лишним лет. За американца. И уехала в Вашингтон, – поддержала беседу Милица Андреевна, осторожно выглянув из-под сиреневой шляпы. Шарф, которым раньше была обвязана шляпа, теперь был наброшен ей на плечи, и композиция, надо признать, выглядела вполне симпатично. – Очень счастлива там.

– Какой кошмар! – возмутился Борис Георгиевич, едва не уронив карандаш. – Должно же быть чувство патриотизма, в конце концов. Взяли моду, чуть что – в Америку! Я не переживу. Нет, нет и нет!

– Да вы не волнуйтесь, может, у Веры с Вадимом просто общность интересов, воспоминания о юности. И ни о каких… отношениях и речи нет, – поспешила успокоить его Милица Андреевна.

– Я не об этом, – отложив карандаш, задумчиво произнес Борис Георгиевич. – Вы понимаете, если бы Вера вышла замуж за Вадима, то я был бы счастлив. Они очень подходят друг другу. Как мы с моей супругой, несмотря на разницу в возрасте, стали родными людьми с самой первой встречи. И потом, я же понимаю, что Вера посвятила мне свою жизнь. Я не хотел этого, но так уж получилось. Я ей не враг. Но если она захочет уехать – я не переживу. Да что же это за сквозняк такой?!

– Это я, – виновато улыбнулась Лина Георгиевна, протискиваясь в мастерскую. Открыть дверь пошире она отчего-то постеснялась. К работе Бориса Георгиевича в семье привыкли относиться трепетно. – Кушать готово. Пюре и котлеты, в салат только сметаны добавить или масла, кому как. Мила, ты как помидорный салат любишь? Боря со сметаной, а я – с маслом.

– Масло! Сметана! Кетчуп! Лина! – возмутился Борис Георгиевич. – Мы работаем!

– Так ведь уже больше часа, Боречка! У тебя поясница заболит, как в прошлый раз.

– У меня?! Поясница?! – взвился Борис Георгиевич. – Да ничего подобного!

– И Милочка устала с непривычки, – с нажимом проговорила Лина и подмигнула подруге.

– Я… наверное… Ну да, можно сделать перерыв, – пробормотала Милица Андреевна, недовольная тем, что их прервали.

– Еще десять минут. И сделаем перерыв, – решил оставить за собой последнее слово Борис Георгиевич. – Сядь вон там и не мешай, Лина, прошу тебя.

– Хорошо, – согласилась она, усаживаясь в стоявшее поодаль древнее кресло.

Пять минут просидела молча, любуясь издали, как работает брат, потом не выдержала:

– Боречка, ты только не сердись, ладно?

– Ну что еще? – обманутый ее льстивой интонацией, проворчал брат.

– Вы про Вадима говорили, я краем уха слышала. Ты же знаешь, как я за Веру волнуюсь. Она что-нибудь рассказывала тебе о Вадиме? Если он войдет в нашу семью, мы должны знать…

– Рассказывала, – не отрываясь от работы, произнес брат. – Конечно, рассказывала, а как же иначе? Он окончил нашу консерваторию, очень талантлив, жил в Москве, много работал за границей. В Италии, кажется. А потом у него заболела мать. Он все бросил и вернулся к ней. И этот поступок характеризует его с лучшей стороны!

В последней фразе прозвучал вызов, и Милица Андреевна предпочла проглотить вопрос, вертевшийся у нее на языке: а не проще ли было перевезти маму к себе? В Москву или Италию?

– Он отказался от успешной карьеры, чтобы постоянно находиться рядом с матерью. Сейчас занимается наукой, кажется, пишет кандидатскую. Я уверен, что так может поступить только человек порядочный! – горячился Борис Георгиевич. – Хотя, конечно, печально, что молодежь должна жертвовать многим ради нас, стариков. Тоже не следует заживаться на свете так долго. У Верочки теперь есть Вадим, и я…

– Папочка! Я пришла! Ты здесь? – Дверь в мастерскую распахнулась, крепко ударившись об косяк, так, что все трое подпрыгнули от неожиданности, и на пороге появилась Вера. Подбежала к отцу, поцеловала, через плечо взглянула на закрепленный на мольберте лист. – А я там внизу тебя ищу!

Милица Андреевна сразу узнала ту девушку в венке из маков и васильков с портрета, что висел внизу, в гостиной. Только девочка стала взрослой.

– Здравствуйте! – повернулась она к Милице Андреевна, улыбнулась мимоходом, одними губами, глаза смотрели недовольно и настороженно. Вере явно было не до васильков и маков.

– Здрасьте, тетя Лина! – Тетке досталось еще меньше тепла в голосе племянницы. Вера была чем-то рассержена.

– Верочка! Уже пришла? – обрадовался Борис Георгиевич. – Как время пролетело! Тогда все, заканчиваем. Пойдемте обедать!

Он отложил карандаш, бросил последний взгляд на рисунок и попытался встать из-за мольберта, – но, охнув от боли, осторожно опустился обратно, держась рукой за поясницу. Милица Андреевна поняла, что легкость движений, которой по-детски хвастался Борис Георгиевич, скорее идет от нежелания выглядеть стариком, чем от избытка здоровья.

– Папа, ты как маленький, честное слово! Опять сидел за мольбертом, хотя прекрасно знаешь, что с твоим остеохондрозом долго сидеть нельзя, что надо делать перерывы, – моментально оценила ситуацию Вера. – Тетя Лина, а вы куда смотрели?

– Лина напомнила мне лишь про гастрит, – улыбнулся Борис Георгиевич. Похоже, боль немного отпустила. – А про остеохондроз забыла, потому что у нее самой…

– Борис! – возмутилась сестра. – Я тебя уговаривала сделать перерыв!

– Да-да, я отказался, не сердись на нас, Вера, – примирительно похлопал дочь по руке Борис Георгиевич и хитро посмотрел на нее снизу вверх. – Мы больше не будем, честное слово!

– Да, не будете вы, – остывая, проворчала Вера. – Хоть на работу не ходи, а сиди и тебя карауль. Давай потру.

Она энергично растерла отцу спину, помогла встать и сделать несколько шагов. Убедившись, что ему лучше, повернулась в Милице Андреевне, присутствия которой до сих пор старательно не замечала, и холодно произнесла:

– Извините, пожалуйста, папе нужно спуститься вниз и полежать. – И Вера повела отца к выходу, бережно поддерживая под локоть.

– А мы обедать собирались, – неуверенно промолвила ей в спину Лина Георгиевна.

– Папа полежит – и пообедает. Я его подожду. А вы обедайте, если хотите, я пиццу принесла, ее можно погреть в микроволновке, – уже спустившись на пролет ниже, сказала Вера.

– Какая пицца, у меня пюре… – начала тетка, устремившись им вслед, но что-то в голосе Веры подсказало Милице Андреевне, что от угощения лучше вообще отказаться.

Что они и сделали, причем Лина под нажимом подруги, с явной неохотой. Честно говоря, Милица Андреевна представляла Веру иной. Более мягкой, вежливой. А она выставила гостей вон без малейшего колебания. Лина Георгиевна была озадачена не меньше подруги. Поэтому, пробормотав что-то о неотложных делах, они быстро собрались и покинули вдруг ставший негостеприимным дом.

– Ничего не понимаю. Какая муха ее укусила? – удивлялась Лина Георгиевна, выходя из подъезда. – Вера, конечно, очень нервничает в последнее время, это понятно. Но она вела себя возмутительно. Никогда такого не было. Может, у нее на работе что-то случилось? Она вообще должна была прийти не раньше четырех.

– Вероятно, – вежливо согласилась Милица Андреевна.

Они шли по двору, расстроенные и озадаченные, когда их окликнули:

– Тетя Лина, подождите!

Дамы разом обернулись – к ним бежала Вера. На ногах у нее, заметила Милица, были домашние тапочки.

– Тетя Лина! Как вам не стыдно?!

Тетка вытаращила глаза, молча глядя на племянницу – она за собой особых грехов не числила.

– Зачем? Зачем вы расспрашивали папу о Вадиме? Да еще при посторонних? – Вера почти кричала, не стесняясь присутствия Милицы Андреевны. – Все, что вы хотите знать, вы должны были спросить у меня! У меня, а не у папы! И я бы вам рассказала! А вы что устроили? Я поняла, догадалась, что вы придумали эту историю с портретом! Да? Скажите, придумали? Зачем?! – Теперь она в упор смотрела на Милицу Андреевну, и ее глаза горели неподдельным гневом. – У папы давно уже нет поклонниц! О нем вообще мало кто помнит! Я знаю прекрасно, я сама договариваюсь о его выставках во всяких библиотеках и клубах, и никто уже не знает и не помнит такого художника! Он же не Шилов! И не Никас Сафронов! Он вообще очень слабый портретист! Зачем вы это выдумали? Зачем пришли? Лезете в чужую жизнь! Обманываете старика, который верит всему на свете! Как вам не стыдно?

– Вера… Вера… Что ты говоришь? – потрясенно шептала Лина Георгиевна. – Мы в самом деле… Это моя подруга… Чистая правда! И поклонница Бориса! Давно уже!

Вера вдруг сникла, будто у нее разом кончились силы. Махнув рукой, она повернулась, чтобы уйти. И Милица Андреевна, глядя ей вслед, сообразила: Вера, милая, воспитанная и интеллигентная, может стать настоящей фурией, если ей покажется, будто отца хотят обидеть. Возможно, она не сумеет постоять за себя, но отца бросилась защищать, не раздумывая. В глазах у Лины Георгиевны стояли слезы. Подруги потерянно стояли посреди двора, до тех пор, пока за Верой не захлопнулась железная дверь подъезда.

Первой опомнилась Лина Георгиевна. Оглядевшись, она опустилась на деревянный бортик детской песочницы и, прижав ладони к щекам, запричитала:

– Ой, стыд-то какой! И на вранье попались, и на расспросах! Ой, зря я все это затеяла!

– Ничего страшного! – вдруг совершенно спокойным тоном прервала ее Милица Андреевна. – И перестань, пожалуйста, причитать.

Она села рядом, предусмотрительно подстелив извлеченный из сумки полиэтиленовый пакетик. Потом достала из сумки чистый носовой платок и протянула Лине Георгиевне. Подруга посмотрела на нее с недоверием: как так – ничего страшного? В их годы быть пойманными на вранье, быть уличенными в вопиющей бестактности – да она никогда в жизни не попадала в такое неприятное положение. И перед кем? Перед единственными близкими и родными людьми, ради спокойствия и благополучия которых она готова на все!

– Во-первых, мы никому не врали, – произнесла Милица Андреевна. – Мне действительно очень понравились картины твоего брата. И я хочу, чтобы он нарисовал мой портрет. Я его поклонница, а вопрос времени Вера не поднимала. Во-вторых, да, мы врали… сначала. Но Вера-то подслушивала! Тоже, знаешь, некрасиво!

Лина Георгиевна, которая недавно проделывала то же самое, мысленно добавила к списку своих прегрешений еще один пункт и опять зашмыгала носом.

– Боже мой! А если она обо всем расскажет Боре? Он не переживет! И я умру со стыда!

– Да что ты выдумываешь?! – рассердилась Милица Андреевна. – Между прочим, твой брат не производит впечатления нервного человека. Мне показалось, что он очень здравомыслящий. И с чувством юмора. А мы с тобой ничего плохого не совершили. Поверь мне, как профессионалу: отсутствие злого умысла имеет порой определяющее значение.

– Но мы не должны были вмешиваться в чужую жизнь, – вздохнув, напомнила Лина Георгиевна.

– В чужую? – подпрыгнула от возмущения Милица Андреевна. – Они тебе чужие? Это твоя семья. Они оба очень хорошие, порядочные люди. И любят друг друга. Ты же видела, как Вера бросилась защищать отца. И он все понимает – и про Верину жизнь, и про то, чем она жертвует ради него. Именно поэтому, кстати, Вера ничего не скажет отцу про нас с тобой. Она не захочет его беспокоить. Но ведь и мы ему ничего не сообщили, сохранили все в тайне, как она тебя просила. В общем, твоя совесть чиста. Так?

– Так… – неуверенно подтвердила Лина Георгиевна. – Вроде бы…

– И еще. Я поговорю с Верой. Я постараюсь убедить ее, что правда нужна ей самой. Доставай телефон, звони Вере. Пусть спустится во двор.

– Нет, – отказалась Лина Георгиевна. – Боюсь.

– Набери номер, я сама поговорю, – настаивала Милица Андреевна, и Лине оставалось только подчиниться. Она набрала номер и быстро сунула телефон подруге, словно боялась, что в ее руках он взорвется.

– Вера Борисовна? Здравствуйте еще раз, – церемонным тоном произнесла Милица Андреевна. – Это Милица Андреевна, мы с вами только что познакомились. Мы с вашей тетей сидим тут, в песочнице. И не уйдем, пока не поговорим с вами. Это очень важно, поверьте. И не займет много времени. Нет, спасибо, мы не будем подниматься, чтобы не беспокоить Бориса Георгиевича… нашим делом. Хорошо, мы ждем.

Несколько минут, что понадобились Вере, чтобы закрыть дверь и опять спуститься во двор, стали поистине судьбоносными в жизни Милицы Андреевны. Это она потом так подумала. Как в песне: «…и ты порой почти полжизни ждешь, когда оно придет, твое мгновение». Конечно, досадно, что сама Милица Андреевна в это большое историческое мгновение не стояла на сцене в свете прожекторов, а сидела на краю детской песочницы с покосившимся грибком. Собрав воедино свой профессиональный опыт работы с трудными подростками в инспекции по делам несовершеннолетних и интеллектуальный багаж, приобретенный во время работы в непосредственной близости от библиотечных фондов с их неисчерпаемым запасом мудрости, она вдруг, независимо от своей воли, ощутила себя кем-то вроде Глеба Жеглова и следователя Порфирия Петровича в одном лице. И поняла, как надо говорить с Верой. И это было не что иное, как вдохновение! Да-да, не стоит смеяться, хотя смеяться было некому: Лина Георгиевна, убитая горем, сгорбившись, сидела рядом и готовилась к еще худшим неприятностям, чем те, которыми ее уже наказали за проявленную инициативу.

Вдохновение посещает не только художников и поэтов. Оно знакомо и скромным домохозяйкам, творящим обед «из ничего» на ораву голодных домочадцев. И молодому папаше, которого очаровательная пятилетняя дочурка вдруг спросила, откуда берутся дети. И скромному клерку, который опаздывает на работу в пятый раз за неделю, по дороге опять изобретая правдоподобную историю. Да здравствует вдохновение!

Подойдя к песочнице, Вера открыла рот, чтобы что-то сказать, но Милица Андреевна ее опередила:

– Вера Борисовна, я очень вас прошу выслушать меня. Если мои слова не покажутся вам убедительными, то вы можете просто повернуться и уйти. Даю честное слово, что больше мы вас не побеспокоим. Так вот, я хочу вам сказать, что в вашем случае, Вера, пол бетонный, – произнесла Милица Андреевна.

И замолчала. Реакции пришлось ждать долго. Краем глаза она заметила, что ее убитая горем подруга привстала с краешка песочницы, чтобы не пропустить ни слова. На лице Вериной тетушки было написано безграничное удивление отважным поступком подруги и ее самоуверенной интонацией. А также полное непонимание сути происходящего. Вера, обезоруженная таким началом, закрыла рот. Помолчав немного, она собралась с силами и уточнила:

– А… То есть в каком смысле? Страусы?

– Старый анекдот. В зоопарке висит объявление: «Страусов просим не пугать. Пол бетонный». В вашем случае бояться правды бессмысленно. От нее не спрятаться – пол бетонный. Я имею в виду кражу вашей золотой рыбки на вашем дне рождения.

Если бы Милица Андреевна начала разговор иначе, без вывертов про страусов, Вера моментально нашла бы в ответ множество аргументов, обиделась бы, велела не совать нос не в свое дело. Но она была так ошарашена странным началом, что совершенно растерялась. И Милица Андреевна поспешила развить преимущество:

– Вы обвинили нас с Линой в обмане. Обман невелик – я действительно очень хочу, чтобы ваш отец нарисовал мой портрет. Но вы почему-то предпочли не заметить, что тот человек, который украл брошь, уже заставил вас лгать. Да-да! Вы сказали правду только тете. Отцу и двум невиновным в краже людям вы решили лгать, что ничего не случилось. Но это не решение проблемы. Ваш отец рано или поздно вспомнит о броши. Что вы станете ему говорить? Опять врать? В вашем нежелании узнать правду – большая доза высокомерия и самолюбования, а вовсе не смирения перед обстоятельствами. Уж простите меня, старуху, за откровенность. Вы их прощаете и готовы делать вид, будто ничего не случилось. Но двое из троих не виноваты, за что же вы собираетесь их прощать? Подумайте, у вас есть шанс проявить настоящее великодушие: вы узнаете, кто вор. И простите его. Если сочтете возможным. Мы не знаем, какую цель преследовал тот, кто украл брошь. И не знаем, достиг ли он своей цели. А если это еще не конец? Вы готовы к продолжению?

Милица Андреевна замолчала. Она где-то прочитала, что чем крупнее артист, тем лучше он умеет держать паузу. Лина Георгиевна смотрела на нее, открыв рот и не дыша. Первой пришла в себя Вера.

– Вы к-кто? – отчего-то заикаясь, задала она запоздалый вопрос.

Милица Андреевна кратко и четко изложила свою биографию, сделав особый акцент на многолетней службе в органах министерства внутренних дел. И на том, что ушла в отставку в чине майора, полгода не доработав до очередной звездочки. Правда, насчет подразделения уточнять не стала, если Вера вдруг подумает, например, про уголовный розыск, так это ее дело. Затем пообещала, что если Вера согласится принять ее помощь, то мировой порядок восстановится. В противном же случае… Но поскольку все было понятно, то согласие она получила. Заодно Вера согласилась встретиться со странной дамой и ответить на все вопросы. И познакомить ее с подругами, непременно… Честно говоря, сейчас Вера была так растеряна, что не могла сопротивляться напору странной женщины, тетиной подружки, которую видела впервые в жизни.

Тем более, что и тетя, и ее подруга совершенно правы: жить с этой ситуацией становится с каждым днем все труднее. Почти невозможно.

– Да, и вот еще что, – добавила Милица Андреевна в спину уже уходящей Веры. – Я думаю, для вас это главное: скорее всего, в краже виновен не Вадим. Или я ничего не понимаю в жизни.

В зеленой комнате без углов, имевшей успокаивающую форму кабачка, в тяжелых зеленых креслах дремали люди с зелеными лицами. И невозможно было понять: то ли такой странный отсвет дает окружающий интерьер, то ли обстановка подобрана озорником дизайнером в тон физиономиям посетителей. Окна скрывали тяжелые, болотного оттенка портьеры, и было не разобрать, какое время дня или ночи там, за стеклом. Комнату заполняла красивая музыка, которой место – в сияющем филармоническом зале, а не в этом зеленом болотце. Но ничего не поделаешь, и музыка жила, трепетала в тесном замкнутом пространстве, взлетая к потолку, парила там и осторожно присаживалась на спинки кресел, заглядывая в лица людей.

Музыкант, сидевший за фортепиано, осторожно снял руки с клавиш, помедлил. Как бы нехотя повернулся к зеленым людям – они не подавали признаков жизни. Впрочем, один из них, тощий потрепанный мужик в годах, всхрапнул и поднял голову.

– Чего, уже все? Я, блин, как дурак: пока шум какой или телик – сплю, хоть стреляй, а выключат – все, от тишины сразу просыпаюсь.

От его голоса завозились и другие, стали потягиваться и ворчать.

– Почему у вас тут все зеленое, я давно хотела спросить? – зевая и растирая щеки руками, протянула сильно накрашенная брюнетка. – Просто ужас какой-то, из-за этого у меня ужасный цвет лица.

Единственная дама в компании джентльменов, наверное, ждала от них галантного опровержения своих опасений, но – увы.

– Гы-ы! У нас у всех, блин, ужасный, – захохотал парень в спортивном костюме. – И не от этого… как ты там сказал?

– Грига, Эдварда Грига, – поспешно ответил пианист.

– Ну, короче, не от этого, дорогуша, а сама знаешь от чего! – закончил парень, иронически рассматривая брюнетку.

Дама обиженно отвернулась.

– Зеленый цвет используется при лечении нервных болезней, – сообщил пианист. – Он помогает больному… то есть человеку контролировать свои поступки. Вот поэтому и зеленое…

– Слушай, – прервал его парень, – а в эти погремушки, как их? Будем стучать?

– Маракасы, – терпеливо поправил пианист. – Будем. Композитор Равель. «Болеро». Отрывок.

Зеленые люди, оживившись, разобрали лежавшие на столике с оливкового цвета столешницей маракасы и приготовились аккомпанировать.

«Болеро» в отличие от «Лирических пьес» Грига воспринималось гораздо живее.

– Послушайте… Как вас? Вадим… можно без отчества? – Окончательно проснувшаяся брюнетка блестела глазками и была полна энтузиазма. – А отчего вы все классику играете? Нет, я помню, нам объясняли, но ведь сколько можно – который день уже. Ведь не все же любят классику. А вот вы, например, романс можете сыграть? Нет?

– Могу, – смутился пианист. – Конечно, отчего же…

– Ну так давайте! – И брюнетка, не дожидаясь его согласия, затянула неожиданно низким голосом, пересев на спинку соседнего кресла и кокетливо поглядывая на сидевшего в нем двухметрового мрачного дядьку, который, казалось, и говорить-то не умеет: – Гляа-адя на луч пурпурна-ава зака-ата, ста-аяли вы на берегу-у Невы-ы…

– Вы руку жали мне-е, промчался без возвра-ата тот сладкий миг, его забы-ыли вы! – неожиданно подхватил детина, и в его крохотных темных глазках промелькнул оттенок смысла.

– Зачем же так любить меня кляли-ись вы?! – наддала брюнетка и отчаянно замахала пианисту, мол, давай, чего сидишь, как пень. – Ба-аясь суда, ба-аясь людской ма-алвы…

Остальные тоже посмотрели укоризненно – у людей душа поет, а ты подыграть не можешь? И пианист, тяжело вздохнув, положил руки на клавиатуру.

Допели, отдышались. Брюнетка смотрела на верзилу влюбленными глазами.

– А я ведь вас сразу узнала, – кокетливо произнесла она. – Еще в первый день. Вы Ларионов, да? В жизни вы ничуть не хуже, чем на афишах. Даже лучше.

– Бли-ин! А я-то думаю, откуда?! – хлопнул себя по бокам любитель спать под телевизор. – Я же на концерте вашем был, и дисков полно, в машине слушаю! То-то я смотрю, блин, надо же, как похож мужик! Только я думал – вряд ли такой человек, как Ларионов, будет с нами… лечиться. Я думал, вы в Москве или за границей где.

– Думал он… Времени нет по заграницам мотаться, – процедил верзила, явно не испытывавший особого счастья от обретения поклонников своего творчества именно в этом месте и в это время. – Мне быстро надо. Гастроли, и все такое. Пока говорить не могу, чтобы журналисты не пронюхали. А у вас голос ничего, – галантно добавил он, повернувшись к брюнетке. – Я вот не хотел, а потянуло.

– Ну кто бы мог… подумать! – протянул парень в спортивном костюме, не подобрав другого слова. – Пацанам расскажу – не поверят! А вы можете «Окурочек» спеть? Я его могу сто раз слушать!

– Щас. Разбежался, – усмехнулся Ларионов. – На концерт приходи. А вообще давайте заканчивать, мне еще позвонить надо.

Он направился к выходу, галантно подхватив за локоток ошалевшую от привалившего счастья брюнетку. За ним потянулись остальные. В дверях их встречал и провожал лучезарной улыбкой уже давно, оказывается, стоявший тут главный врач Михаил Семенович Либерман. Однако когда комнату-кабачок покинул последний посетитель, улыбка на лице начальства погасла, как перегоревшая лампочка.

– Вадим Сергеевич, почему вы себе опять позволяете… – начал Михаил Семенович, но вдруг заметил, что в одном кресле все еще продолжает сидеть пациент – худой, неприметный мужчина лет шестидесяти. – Вадим Сергеевич, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет, мне надо с вами побеседовать.

– Хорошо, – тихо пообещал пианист, не глядя на главврача. – Я зайду. Прямо сейчас.

Главный врач удалился вместе со своим невысказанным возмущением.

Вадим Сергеевич бережно закрыл крышку фортепиано и принялся лавировать между столиками и креслами, собирая в сумку маракасы. Мужчина поднялся, чтобы ему помочь.

– Простите пожалуйста, вы – Вадим Давыдов? Я по вашей игре просто обязан был догадаться. Я сам в оркестре… Вот, на пенсию вытолкали, место было нужно протеже директора. Его и взяли, без всякого конкурса. А я вот… Меня сюда дочь с зятем привезли, чтобы я, в общем… У меня зять большой человек, в мэрии работает. Я очень, очень рад! Кто бы мог подумать?!

– Простите, вы ошиблись, – прервал его восторженную болтовню пианист, торопливо запихивая в сумку ноты. – Я просто однофамилец. У того Давыдова отчество, кажется, Константинович. Нас всегда путают. Совпадение. Извините, меня ждут. Всего доброго!

Беседа с Верой была назначена на вечер следующего дня. Накануне Милица Андреевна с трудом преодолела соблазн выслушать Верины показания прямо тут же, не отходя от песочницы, потому что профессиональный опыт показывал – оппонента надо дожимать, пока преимущество на твоей стороне. Но, как назло, поднялся ветер, по железной крыше воткнутого в середину песочницы грибка застучали капли дождя. И подняться обратно в дом тоже было нельзя – может проснуться Борис Георгиевич, а предстоящий разговор лучше провести с Верой наедине. Еще она хотела назначить встречу в той самой кофейне, где они с Линой побывали утром, – обстановка соответствовала новому жизненному этапу, в начале которого находилась Милица Андреевна. Но потом спохватилась: разговор будет долгим, одной чашкой кофе не обойтись, придется заказывать что-нибудь еще, неудобно сидеть за пустым столиком, а цены там не для пенсионеров.

Поэтому она пригласила Веру к себе.

Встала утром пораньше, навела чистоту поверх вчерашней чистоты. Вымыла голову и уложила волосы феном. Позвонила дочери – они всегда созванивались в начале дня, и больше дочь не звонила. Вообще-то, Милицу Андреевну это всегда немного задевало, но сегодня ей было на руку – больше никто не станет отвлекать ее от дела. Подумав, перезвонила еще и Лине, имея в виду то же самое – но подруги не было дома. Понятно, на работе, вздохнула Милица Андреевна, но без прежней досадливой зависти. У нее теперь тоже есть чем заняться!

Сменила домашний спортивный костюм на брюки и блузку и уселась ждать. До прихода Веры оставалось два часа. А два часа, проведенных в ожидании чего-либо, по справедливости должны засчитывать за три или даже четыре. Но обстоятельства сложились не столь драматично: через сорок минут в дверь позвонили. Наверное, Вере тоже не терпится излить душу, возликовала Милица Андреевна и распахнула дверь.

На пороге стояла Лина Георгиевна. Вид у нее был слегка виноватый и одновременно немного вызывающий.

– А ты что не на работе? – от неожиданности невежливо воскликнула Милица Андреевна.

– А ты собиралась без меня, да? Я ведь тоже хочу знать! То есть я переживаю за Веру. И вообще – это я все начала, а ты хочешь без меня. А обещала вместе!

От смущения и решительности Лина Георгиевна даже выражалась не так литературно, как обычно.

Милице Андреевне, пойманной с поличным, стало совестно. Как ни крути, а Лина права. Поэтому ей оставалось лишь гостеприимно пробормотать:

– Да что ты выдумываешь? Я очень рада! Просто ты на работе, а я пенсионерка, свободный человек, Вера тоже сегодня работает во второй половине дня, вот я и решила. Проходи-проходи, как же я без тебя!

Две женщины всегда найдут способ скоротать время, даже если они глухонемые. Почтенные дамы подобным недугом не страдали, поэтому время пролетело незаметно и Верин приход застал их беседу в самом разгаре.

Вера явно волновалась и, похоже, плохо спала ночью. К тому же она не владела искусством при помощи косметики рисовать на лице разные приятные глазу картины и выражения, да и вообще не любила всякие там помады-кисточки. Под глазами у нее лежали тени, вспотевший лоб блестел, а губы были бескровными, хотя она их покусывала, нервничая.

Милица Андреевна, мгновенно оценив ситуацию, быстро приняла решение. Когда-то ей приходилось принимать множество решений ежедневно, и от них зависели судьбы доверенных ей мальчишек.

– Верочка – можно я буду звать вас по имени? – а вы знаете, я увлекаюсь ономастикой. Это наука о значении имен. Так вот, представительницам вашего имени – вы не слышали, конечно? – свойственны незаурядные музыкальные способности. А мое имя происходит – представляете? – от древнегреческого имени Мелисса. И означает оно вовсе не траву, как можно было подумать, а «медовая». Поэтому я предлагаю выпить за наше знакомство чаю с медом или с мелиссой, у меня есть и то, и другое…

Безостановочно говоря и улыбаясь, она доставала вазочки и чашки, кипятила чайник, задавала множество вопросов и сама же на них отвечала. И когда чай был готов, Вера немного успокоилась и расслабилась, осознав, наконец, что пришла не на допрос к странной малознакомой тетке, общаться с которой не имела желания, а к неплохому, судя по всему, и очень доброжелательному человеку. Кстати, и на майора милиции эта женщина не похожа. Во всяком случае, никогда не виданных ею в реальной жизни майоров милиции Вера представляла иначе.

– А тетино имя что означает? – решила она поддержать беседу.

– Лен, льняное полотно, – вставила Лина Георгиевна и заговорщицки подмигнула подруге – вот, мол, читала, и мы теперь не лыком шиты.

– Странно, – засмеялась Вера. – Вот бы не подумала…

Когда чай был выпит, атмосфера за столом стала вполне приятной. И на просьбу Милицы Андреевны рассказать о том злополучном дне рождения Вера отреагировала уже спокойно, честно собралась с мыслями и поведала все, что могла вспомнить.

Признаться, Милица Андреевна была разочарована. Вера не запомнила никаких деталей. Весь вечер она, как стрелка компаса за Северным полюсом, следила за своим Вадимом, пытаясь понять, какое впечатление он произвел на ее родных и подруг. Вера понимала, что ему тоже нелегко, бросалась на помощь, поддерживала разговор, если он угасал, подкладывала Вадиму на тарелку еду, потому что сам он так стеснялся, что предпочел бы вообще не брать в рот ни крошки. Больше она ничего и никого не замечала. И даже на ловко вставленную Линой Георгиевной фразу о том, что «пирог был отменный», Вера лишь рассеянно ответила: «Кажется, да… Не помню». Чем весьма обидела тетку.

Но готовый разразиться монолог о пироге и вопиющей неблагодарности Милица Андреевна пресекла на корню, украдкой толкнув ногой Лину Георгиевну под столом, а Вере задала вопрос, давно ее занимавший: если брошь весь вечер была приколота к платью, то как она могла пропасть?

– Когда все собирались расходиться, я зашла в ванную комнату причесаться, – припомнила Вера. – Но подумала, что не стоит разгуливать поздно вечером с дорогим украшением. Как говорится, от греха подальше. Я сняла ее и положила на стеклянную полочку у зеркала.

– А кто потом заходил в ванную комнату? – воскликнула Милица Андреевна.

– Не знаю, я не следила, – растерялась Вера.

– Все заходили, – уверенно заявила Лина Георгиевна. – Перед дорогой все ходили в туалет, это естественно. А затем все мыли руки, что тоже естественно.

– А ты видела брошь? – шла по следу Милица.

– Нет, конечно, я и не смотрела, – пожала плечами Лина. – Кран видела, полотенца. Кран был в сторону ванны повернут, как всегда, а полочка над раковиной левее. В зеркало я не смотрела. Мне неинтересно уже.

– Ясно, – подвела итог Милица Андреевна, и обе собеседницы уставились на нее вопросительно.

– То есть я хотела сказать, что подозреваемых трое. Как я и подозревала.

– Господи, – тяжело вздохнула Вера. – И что дальше?

– Вера, а вам ваша тетушка не рассказывала давнюю историю, как я вора нашла, еще когда Лина Георгиевна жила здесь?

– Нет.

– Так вот, кто-то таскал из ящиков газеты. Соседи обратились ко мне, как к представителю власти.

– И Мила нашла! – восторженно воскликнула Лина Георгиевна. – Она где-то достала порошок специальный, которым, говорят, в банке купюры помечали. Насыпала в два ящика, куда больше всего журналов клали. Хозяев, конечно, предупредили, а больше – никого. На другой день смотрим – Мишка Портнягин со второго этажа в школу в перчатках идет. Это в мае-то месяце! С тех пор кражи прекратились. Знаешь, как Милу у нас соседи звали? Милиция Андреевна!

Лина Георгиевна с торжеством посмотрела на племянницу. Вера покивала и даже подняла глаза на Милицу Андреевну. В них читался вежливый интерес, но не надежда. И Милица решилась:

– Слушай, Лина, ты продолжения не знаешь. На другой день приходит ко мне баба Зина с пятого этажа. Она умерла лет семь уж назад. Помнишь?

– Да, а что? – насторожилась Лина Георгиевна.

– Представь: стоит на пороге, руки в полотенце прячет. И с порога мне в ноги – бух! Прости, говорит, дуру старую! Бес попутал, взяла грех на душу! Что такое, баба Зина? Она полотенце убирает, а руки все в краске. Короче говоря, они с Мишкой вместе по ящикам шарили. То есть по отдельности, конечно, – Мишка журнал «Наука и жизнь» и «Юный техник». А баба Зина – «Правду» и «Литературку». Мишка раз в месяц, получается, крал, а баба Зина каждый день.

– Вот это да… – опешила Лина Георгиевна. – И что потом?

– А что? – пожала плечами Милица Андреевна. – Мишкина мать со мной не разговаривает до сих пор. Сына отлупила, но оба журнала ему сразу выписала. Нашла деньги, хотя раньше наотрез отказывала, баловство, мол, незачем. Вот парень и крал. Он теперь инженер. Здоровается со мной, когда к матери приходит, зла не держит.

– А баба Зина? – спросила Вера с интересом.

– Не сказала я никому, – вздохнула Милица Андреевна. – Пенсия у нее – слезы, еле концы с концами сводила, сыну помогала. А газеты любила, особенно «Литературку». Она уж так убивалась, думала, посадят ее теперь. Мы с ней порошок терли-терли – ни в какую. Я знакомым звонила, в банк – они тоже не знали, как отмыть. Короче говоря, баба Зина месяц из дома не выходила. Я ей продукты носила. И «Правду» с работы, она за вечер читала, утром я обратно уносила, в подшивку, тогда строго было. А «Литературку» ей Завьяловы стали давать читать, с третьего этажа, я попросила. Вот такие дела.

Помолчали.

– Я к чему это рассказала, Вера, – повернулась в ней Милица Андреевна. – Мишку все подозревали, а на бабу Зину никто и подумать не мог. Просчитались мы, и я в том числе. Вот и в вашем случае: какими бы замечательными ни казались вам подруги и ваш… знакомый, у них могут быть свои мотивы. И причины. Вы должны рассказать мне о них все, что знаете. И даже то, о чем лишь догадываетесь. Вы боитесь правды, потому что не хотите навредить себе. Но если мы… то есть когда мы узнаем правду, вы сами решите, как этим знанием распорядиться. Может, человеку помощь нужна, а вовсе не ваша брошь. Посмотрите на проблему с такой точки зрения.

– Хорошо. Я готова, – растерянно пробормотала Вера, глядя на Милицу Андреевну.

– Тогда начнем. – Милица Андреевна пододвинула к себе тетрадку, ручку и задала первый вопрос: – А с кого мы начнем? Так… Тут у меня первой записана Маша.

– Записана? – удивилась Вера.

– Я… то есть мы с вашей тетей провели большую подготовительную работу, – пояснила Милица Андреевна и нацепила на нос очки. – И раз уж мы обо всем договорились, давайте не будем отвлекаться.

– Хорошо, – покорно согласилась Вера. – Значит, Маша. С Машей мы знакомы с детства, учились в одном классе. Особо не дружили, нам вообще было некогда: в школе уроки, специальность, сольфеджио, хор, а потом дома опять за уроки и за инструмент. После школы мы лет десять не общались, жизнь развела. Маша не стала больше заниматься музыкой, вышла замуж, развелась, воспитывала дочь. Иришка уже большая, оканчивает университет. Маша работала в филармонии, мы там однажды встретились… и вот с тех пор сошлись. Она очень хороший и добрый человек. Ее муж так некрасиво бросил, заставил поделить квартиру, которая ей от родителей досталась. Маше с дочкой досталась однокомнатная на окраине. И алиментов никогда не платил. А Маша и не просила, все смеялась, что у него с молодой женой большие расходы, а на себя с дочкой она и сама заработает. Маша – молодец. Я на нее всегда смотрела и думала, что все неприятности – чепуха, все наладится.

– Да, – произнесла Милица Андреевна. – «Мария всегда излучает тепло, ласку, внимание. Она не показывает внешне своего эмоционального состояния» – это нам подходит. А вы не замечали за ней каких-нибудь бурных реакций?

– Взрывоопасных? – подхватила Лина Георгиевна.

– Нет, не припоминаю.

– Оставим это пока, – едва скрывая разочарование, сказала Милица Андреевна, стараясь не смотреть на Лину. Но жажда реабилитировать свое хобби все же оказалась сильнее, и она решила рискнуть: – Скажите, а какие у Маши были отношения со свекровью?

– Со свекровью? А почему вы спросили? – удивилась Вера. – Знаете, как ни странно, но хорошие. Когда Маша с мужем жила – всякое было по молодости лет. А потом, когда они уже развелись, свекровь заболела. Сын и новая невестка за ней ухаживать отказались – заняты были очень. Пришлось Маше с дочкой. Свекровь несколько лет назад умерла и свою квартиру завещала им, так что они переехали, наконец, из своей ужасной однокомнатной и живут, кстати, недалеко от нас.

– Ну-с?! – Милица Андреевна торжественно воззрилась поверх очков на Лину Георгиевну. – Что я говорила? Это наука! А кем работает Маша?

– Она продавец в книжном магазине. И ее хотят назначить директором, когда место освободится. – В голосе Веры прозвучала гордость за подругу.

– В книжном? – Милица Андреевна отчего-то расстроилась. – Да… Бывает. А скажите, Вера, вы не заметили каких-то странностей в поведении подруги в последнее время? Она ничего вам не рассказывала?

– Нет. У нее сейчас так много работы, что больше ни на что времени не остается. Раньше мы с ней в театр выбирались, в филармонию. А теперь она постоянно занята. Жаль, конечно, что мы редко видеться стали. Но Маша очень любит свою работу, книги. Я за нее рада! Да, и дочка у нее уехала за границу учиться, кажется, в Италию. Там будет диплом получать.

– Но это же, наверное, очень дорого – учиться за границей? – удивилась Милица Андреевна. – Вряд ли Машиной зарплаты хватило бы.

– Ну… Иришка выиграла какой-то конкурс, получила стипендию. Живет там в общежитии. Выкручиваются как-то.

– Понятно. Теперь Арина.

– С Ариной мы тоже давно знакомы, учились вместе в консерватории, правда, она по классу скрипки, но предметы у нас были общие, мы там, в консерватории, жили практически все пять лет, – вздохнула Вера.

– Ваша подруга тоже не замужем, я знаю. А как звали ее мужа? – не стала терять времени на ностальгические отступления Милица Андреевна.

– Алексей. – Веру, кажется, ставили в тупик вопросы собеседницы. – А это важно?

– Подтверждает общую логику, – туманно произнесла Милица Андреевна и обменялась понимающими взглядами с Линой Георгиевной. – Какие у нее отношения с бывшим мужем?

– Удивительные! – вдруг воскликнула Вера. – Муж ушел от нее давно, свыше десяти лет назад. Она страшно, страшно переживала. Мы боялись, что она… Мы с Машей от нее не отходили. Потом Арина пыталась всячески отомстить мужу, однажды даже подкараулила его новую жену и ударила. Не давала мужу видеться с детьми – дочери тогда было лет одиннадцать, сыну – девять. Подкарауливала его возле работы, устраивала скандалы. Уговаривала его вернуться. А года через два, представляете, Арина взяла себя в руки. Она наладила с мужем хорошие отношения. Они созваниваются, он к ним часто приходит, помогает им. Арина о нем хорошо отзывается. Она даже говорит, что Алексей ее по-прежнему любит… или опять любит, я уж не знаю. Похоже, у него с нынешней женой какие-то нелады. Может, он еще и вернется к Арине.

– Из Арин получаются преданные жены, преданные, но ревнивые, – тихо проговорила Милица Андреевна. – Значит, Арина неревнивая?

– Она сумела преодолеть в себе ревность… ради детей, – не вполне уверенно предположила Вера. – И вообще мне кажется, что она просто любит своего бывшего мужа. Это настоящая любовь, когда ради благополучия любимого ты готова идти на любые жертвы!

Последняя фраза была произнесена так запальчиво, что Милица Андреевна и Лина Георгиевна переглянулись.

– Бесспорно, бесспорно, – пробормотала Милица Андреевна. – Вопрос: кого или что принесут в жертву… А где работает Арина?

– В филармонии, в оркестре. Вы пойдете их до-прашивать? – Верин голос зазвенел от возмущения.

– Боже упаси! – замахала руками Милица Андреевна. – Какие допросы, что вы, Вера? Разве что поговорить, и то только с вашего разрешения.

– Нет. Извините, пока не надо ни с кем беседовать. Я должна подумать.

– Думать будем вместе! – подхватила тетя Лина, и обе женщины посмотрели на нее с удивлением. – Верочка, ты Милице Андреевне и о Вадиме тоже расскажи, ладно?

– Хорошо! – У Веры вдруг заблестели глаза. – Расскажу! Только вы мне сначала тоже ответьте на один вопрос: почему вы тогда, во дворе, сказали, что Вадим, скорее всего, невиновен в пропаже броши?

– Вы мне не поверите, Вера, – опустив голову, произнесла Милица Андреевна. – И к тому же эта информация может вам очень помешать в дальнейшем строить нормальные отношения с Вадимом.

– Но это нечестно! Мне очень, очень важно знать! – взмолилась Вера.

– Ладно, давайте поступим так: я дам вам книгу по ономастике… – Она заметила, как вытянулось у Веры лицо, и поспешно добавила: – В ней вы сами найдете ответ на свой вопрос. И возможно, на многие другие вопросы. Вот тетя вам подтвердит.

– Разумеется! – горячо заявила Лина Георгиевна, хотя и не вполне поняла, о чем конкретно идет речь. – Тут все правда, чистая правда, Верочка! Она у меня с собой, я тебе отдам, раз Милица разрешила.

– Итак, Вадим. Что мы про него знаем? – приступила к делу Милица Андреевна.

– У его мамы я училась в школе, – послушно начала Вера. – Но мы тогда не общались. Он был старше меня, к тому же все знали, что его ждет большое будущее, он еще в школе побеждал на международных конкурсах, много занимался… Мы и не виделись почти, так, мимоходом, в столовой или в коридоре. Вадим поступил в Московскую консерваторию, окончил, работал за границей. Он был очень известен. А вскоре его мама заболела. Он вернулся, чтобы ухаживать за ней. Он не мог никуда ее забрать, у него и дома нигде не было – так, гражданин мира, в какой стране контракт, там и живет. А нанимать сиделок не хотел. И я его понимаю!

– Конечно, девочка, – закивала, смахивая непрошеную слезу, Лина Георгиевна.

– Потом его мама умерла. И Вадим… Ну… Он не смог оправиться от этого. Не смог работать, играть. Про него вскоре забыли – конкуренция среди пианистов очень высока, второй раз выбраться наверх еще сложнее. Но Вадим и не собирается. Он нашел себе работу здесь, занимается наукой в частной клинике. Вадим – глубоко порядочный человек, таких в наше время – единицы! И он не унизился бы до кражи!

– Тогда кто взял брошь? – негромко и четко выговорила Милица Андреевна. – Кто, по-вашему, вор? Маша? Арина? Вадим? Или Лина?

Вера вдруг расплакалась, через секунду к ней присоединилась едва пришедшая в себя от возмущения тетка, и Милице Андреевне во избежание потопа в своей кухне пришлось подавать чистые платки, вытирать слезы, капать в рюмки валерьянку и бормотать всякую чепуху типа «не волнуйтесь, все уладится». Всласть нарыдавшись, Вера и тетя засобирались восвояси – на сегодня впечатлений им было достаточно. Уже уходя, Вера взяла с Милицы Андреевны честное слово, что она никому из ее друзей не сообщит о пропаже броши, по крайней мере, до тех пор, пока она, Вера, не разрешит. Милица пообещала.

– И еще… – смутившись, сказала Вера. – Вы приходите к нам. Папа счастлив, что рисует ваш портрет! Ему давно никто не заказывал картин, а он скучает без работы. Вы ему очень понравились.

Оставшись в одиночестве, Милица Андреевна несколько минут молча сидела, склонив голову набок и как бы прислушиваясь к голосам, которые, казалось, все еще звучали в комнате. Потом решительно придвинула к себе тетрадку и принялась что-то энергично писать. Результатом ее трудов стала аккуратная табличка из трех колонок. В первой она написала – «имя», во второй «плюс», в третьей «минус».

Напротив первого имени – Маша – в графе «плюс» появилось: «любит книги, ухаживала за свекровью, не пасует перед трудностями», а в графе «минус»: «Откуда деньги на обучение дочери и почему почти перестала общаться с подругами?»

В «плюс» Арине было зачислено: «смогла примириться с мужем ради детей». А в «минус» – «склонность к необдуманным поступкам, ревность». Впрочем, подумав, «ревность» Милица Андреевна вычеркнула, как, похоже, сумела сделать это и сама Арина, перелистнув драматические страницы своей жизни. К тому же мужчины часто склонны сожалеть о необдуманных поступках – вот и неведомый ей Алексей, вероятно, запоздало оценил преданность покинутой супруги. Да, пожалуй, Арина, при всей ее эмоциональности, тоже очень достойный человек, – разочарованно вздохнула Милица и принялась за систематизацию сведений о третьем подозреваемом.

Странно, но напротив имени Вадим она смогла заполнить только графу «плюс»: «любящий сын, талантливый и известный музыкант, пожертвовавший карьерой ради матери». Да, ее собственный сын, она подозревала, вряд ли оказался бы способен на подобный поступок. Дал бы денег, нанял бы матери сиделок и считал бы, что сделал все от него зависящее. Милица Андреевна поспешно постучала по деревянной столешнице, трижды плюнула в наверняка вертевшегося за левым плечом черта и вернулась к Вадиму. Так, что еще? Ученый. Не донжуан. А минусов-то, получается, никаких и нет. И вряд ли стоило ожидать чего-либо иного от влюбленной женщины.

Что ж, придется разбираться самой. Причем в обстановке полной секретности, как требовала Вера.

Вера… Как загорелись ее глаза, когда она сказала, что женщина может многим пожертвовать для любимого. Неужели?.. Нет! «Не может быть» она запишет четвертым пунктом после трех других «не может быть», на которых категорически настаивала Вера.

Фильм, на который Арина попала совершенно случайно, лениво переключая каналы, оказался неожиданно интересным. И когда она спохватилась, на часах было уже без пяти одиннадцать. Маленький отрезок времени, оставшийся после завершения всех домашних дел, закончился незаметно, как все хорошее. Все-таки замечательно, когда дети вечером дома, – довольно вздохнула Арина, выключая телевизор. Голова не болит – где, с кем и, главное, когда вернутся. Если под утро, то и вертись в постели, прислушивайся, не щелкнет ли дверной замок. Для кого-то они, может, и взрослые, а для матери – всегда дети. Сегодня Настя никуда не пошла, и даже Славка вдруг решил остаться ночевать дома. Вообще-то, это, скорее всего, означает, что он в очередной раз поссорился со своей Еленой. Ну и ладно, это их заботы, милые бранятся – только тешатся. Так что – позвонить и спать.

– Добрый вечер, дорогой! Ты же еще не спишь? Прости, что поздно звоню, фильм был интересный, ты не смотрел? Работаешь? Бедненький ты мой, и дома приходится работать. Ну, что поделаешь. Ты знаешь, Славка сегодня остался ночевать дома. У нас, да. Нет, он уже спать лег. И мне кажется, что у него температура. Как бы завтра не заболел. А у меня с утра репетиция. Ты позвони ему утром, ладно? Может, придется врача вызвать или лекарство купить. Хорошо, любимый, конечно! И тебе спокойной ночи! Целую, до завтра!

Арина послушала гудки в трубке. И подумала, что она, пожалуй, долго теперь не уснет. Придется опять смотреть телевизор. Чтобы всякие мысли в голову не лезли.

Милица Андреевна, напевая, стояла перед зеркалом и занималась несвойственным ей делом: примеряла шляпку. Вчера днем она ходила к Борису Георгиевичу «писать портрет». И за два часа, которые длился сеанс, старый художник окончательно убедил ее, что у каждой уважающей себя женщины просто обязана быть шляпка. Хотя бы летняя! По дороге домой Милица зашла в магазин и купила себе летнюю соломенную шляпку – настоящую, с большими полями и даже с букетом ромашек. Во-первых, ее новый знакомый будет просто счастлив. А во-вторых, обещают жаркое лето, и шляпка пригодится. Хватит ходить в кепках, которыми ее снабжает внук! Она еще и платье там присмотрела. Но купить не решилась. Вот подумает – и купит!

Вчера после встречи и разговоров со старым художником настроение у Милицы Андреевны было отменным. А что вы хотите, если два часа подряд выслушиваешь комплименты и чувствуешь себя лет на двадцать моложе, чем до визита в мастерскую? Кто бы мог подумать, что Борис Георгиевич, до сих пор так преданно любящий свою покойную жену, может одновременно быть таким ловким дамским угодником, что многим молодым у него учиться и учиться! Он даже стихи ей сочинил экспромтом, жаль, она постеснялась записать. А ведь ей никто и никогда не писал стихов. Милица Андреевна даже призналась себе, что не возражала бы, если работа над ее портретом заняла бы побольше времени. От Бориса Георгиевича она заражалась жизнелюбием, умением видеть во всем только хорошее. А возраста своего и болезней в упор не замечать, несмотря на старания окружающих!

Одно плохо – толку от ее визитов в дом к Вере и ее отцу не было никакого. Борис Георгиевич гораздо лучше ориентировался в прошлом, чем в настоящем. Он ничего не знал про теперешние дела дочкиных подруг, зато помнил множество подробностей их школьной жизни или консерваторских будней, рассказывал об их первых концертах, успехах в учебе, смешных случаях и мелких происшествиях, которые любящие родители хранят в памяти всю жизнь, даже когда о них давно забыли выросшие дети. К сожалению, от старого художника Милица Андреевна никакой полезной информации не получила. Разве что во второй визит в безалаберный и, несмотря ни на что, уютный и гостеприимный дом Максимовых Милица Андреевна, закрывшись в ванной комнате, тщательно исследовала каждый сантиметр пола, заглянула в каждый шкафчик. Она очень надеялась, что брошь, к примеру, просто упала и, отскочив, закатилась в щель. Или чья-то заботливая рука убрала дорогую вещицу с полочки от греха подальше в шкафчик. Где она и лежит до сих пор. И тогда эта история превратится в забавный случай, который тоже будут долго пересказывать друзьям и родным. И никто не окажется врагом. И нигде не притаится угроза.

Но золотой рыбки с бриллиантовыми чешуйками и бриллиантовым глазком, разумеется, нигде не было.

Руководствуясь жизненным опытом, Милица Андреевна прекрасно понимала, что кажущееся затишье, несомненно, перед бурей. Ей очень хотелось что-нибудь предпринять, чтобы защитить Веру и Бориса Георгиевича от совершенно не заслуженных ими неприятностей. Но что, скажите на милость, она могла сделать, если Вера запретила ей расспрашивать своих подруг и Вадима? Нет, кое-какие шаги Милица Андреевна, конечно, предприняла. Она познакомилась со всеми троими подозреваемыми.

Сначала сходила в книжный магазин, где работает Маша. Получала огромное удовольствие, прогуливаясь вдоль бесконечно длинных стеллажей и прислушиваясь к разговорам, которые продавец с бейджиком «Милова Мария» вела с покупателями. После чего пришла к выводу, что человек, много читающий и искренне увлеченный своей профессией, никак не может быть преступником, у него просто другой склад ума. Так из списка подозреваемых был мысленно вычеркнут пункт первый как наименее подходящий.

Еще она съездила в частную клинику, где работал Вадим. Полюбовалась на просторный, недавно отстроенный особняк с колоннами и портиком, видневшийся в конце уходящей вдаль аллеи. Но дальше тяжелых кованых ворот, возле которых красовалась табличка «Березовая роща», в Центр восстановительной медицины доктора Либермана ей проникнуть не удалось. И судя по тому, как подозрительно отнесся к ее вполне невинным расспросам охранник, праздношатающихся здесь не жаловали. Да оно и понятно: судя по огромным блестящим машинам, которые солидно проплывали туда и обратно, пациентами доктора Либермана явились люди высокопоставленные и состоятельные. Тут без санкции, причем не Вериной, а прокурорской, не порасспрашиваешь. Также Милица Андреевна с помощью внука прочитала несколько статей про пианиста Вадима Давыдова в Интернете. Оказалось, он и впрямь имел широкую известность, играл на лучших сценах… только вот не знал вездесущий Интернет, почему так внезапно исчез с мировых подмостков известный пианист Давыдов. Видимо, никому до этого не было дела. Но Вадима Милица Андреевна тоже отчего-то упорно не хотела подозревать, хотя бы вопреки очевидному.

Последней список подозреваемых покинула Арина. Произошло это не далее как вчера вечером, когда Милица Андреевна вместе с Линой Георгиевной отправились в филармонию на концерт симфонического оркестра, чтобы посмотреть на Арину. Дополнить психологический портрет – как важно назвала это мероприятие Милица Андреевна. И несмотря на то, что они обе дружно уснули еще в первом отделении, красавица Арина с огромными серыми глазами и вдохновенным лицом ну никак не могла быть вором. Обе дамы свято верили, что общение с прекрасным облагораживает человека.

Но поскольку с прекрасным по долгу службы и велению сердца общались все герои этой истории, включая Веру и Бориса Георгиевича, то подозревать стало совершенно некого. Оставалось лишь ждать у моря погоды – самое противное занятие, особенно когда душа жаждет действия!

Милица Андреевна, отбросив шляпку, давно сидела на маленькой скамеечке в прихожей. Скамеечка стояла для того, чтобы можно было застегивать обувь, не нагибаясь и не унимая потом головокружение, а присев. Скамейка была шаткой и узкой, и долго сидеть на ней было очень неудобно, но Милица Андреевна, занятая своими грустными мыслями, ничего этого не замечала до тех пор, пока ее не вывел из задумчивости телефонный звонок.

– Милица Андреевна, здравствуйте! – Голос Веры звучал приглушенно, видимо, она звонила из дома, но было ясно, что она очень взволнованна. – Вы были совершенно правы!

– В чем? – осторожно уточнила Милица Андреевна, от неожиданности забыв поздороваться.

– Помните, про страусов? Так вот, папа сегодня спросил у меня, где брошь. Я растерялась и соврала, будто отдала ее на выставку, мы действительно ее иногда отдавали для разных экспозиций – и в наш музей ювелирного искусства, и в другие города. Папа удивился, что я его не предупредила. Мне опять пришлось врать, что я говорила, а он забыл… Это так гадко! Папа сказал, что хочет пойти на эту выставку, мне пришлось соврать, что она проходит в другом городе. Вы понимаете, я никогда не лгала папе! В этом не было необходимости! Он всегда все понимал! А тут нагородила! – Голос Веры сорвался на крик, но, спохватившись, она зашептала: – Милица Андреевна, помогите! Мне надо вернуть брошь! Мне совершенно все равно, кто ее взял! Я все переживу, справлюсь, но это же мамина брошь. И потом – это так… подло… Вы позвоните им… попросите… может, они просто вернут, и все. А вы им пообещаете ничего мне не говорить.

– Вера, не плачьте, – заторопилась Милица Андреевна, отметив, что Вера говорит не «он» или «она», а «они» – привет страусам. В любой другой ситуации Верина наивность и вера в чудеса ее, пожалуй, даже рассердили бы. Надо же – попросите, может, вернут. Как же. Но Вера потеряла голову от страха, и не за себя, а за отца. – Мы все выясним. Я вам обещаю. У меня есть план. Пожалуйста, дайте мне номера телефонов Маши и Арины.

– А… Вадима? – с дрожью в голосе спросила Вера.

– Вадима пока не надо, – как можно увереннее произнесла Милица Андреевна. Ей очень хотелось сказать Вере хоть что-нибудь ободряющее.

– Боже мой, это я виновата! Я должна была понять, что все рано или поздно выплывет наружу! – Прижав руки к груди, Арина не то поочередно разминала, не то ломала пальцы. Пальцы были длинные, сильные, с аккуратно подстриженными ногтями.

Милица Андреевна испуганно смотрела на собеседницу: она боялась, что Арина, разнервничавшись, повредит себе руку. К тому же не ожидала, что первая встреча принесет такой результат. Получив вчера от Веры разрешение, Милица не стала терять времени и немедленно позвонила Арине, договорившись о встрече. Только что закончилась утренняя репетиция, и они сидели в скверике напротив филармонии. Милица Андреевна, коротко изложив суть дела и от греха подальше не углубляясь в обоснование своих полномочий, напрямую спросила Арину: куда, по ее мнению, могла деться после дня рождения «золотая рыбка». То есть кого она подозревает в краже.

И Арина так же быстро ответила: мол, это она во всем виновата.

И теперь сидела, ломая пальцы и едва не плача. Милица Андреевна тоже сидела и никак не могла сообразить, что ей делать, раз Арина вот так просто во всем созналась? На что рассчитывала? Почему так говорит об этом? Милицу Андреевну буквально разрывало о вопросов, но она, наконец, взяла себя в руки и задала вопрос, который в первую очередь волновал Веру:

– Арина, Вера сказала, что ей неважно, кто взял брошь. Она просит ее вернуть ради Бориса Георгиевича. И даже просила меня не сообщать ей, кто именно взял ее. – Милица Андреевна никак не могла выговорить слово «украл». – Вы вернете? Я буду молчать, потому что я, в сущности, чужой человек.

– Я? А как я теперь ее верну? У меня ее нет! Мне надо было раньше думать! – Арина хрустнула пальцами так, что Милица Андреевна зажмурилась от страха.

– Вы ее уже… куда-то дели? Но, может, еще не поздно?

– При чем здесь я? – изумилась Арина.

– Но вы же сказали, что виноваты… – вытаращив от изумления глаза, пробормотала Милица Андреевна.

– И вы подумали, будто это я стащила брошь? Ничего себе! Вот спасибо! К вашему сведению, дружба с Верой мне дороже любых бриллиантов. Это брошь ее покойной матери. Бред какой-то! Я стащила у Веры брошь!

Арина посмотрела на Милицу Андреевну так, что та невольно дернула себя за палец и ойкнула от боли. И это помогло ей собраться с мыслями.

– А кто? – озадаченно посмотрела она на Арину. – То есть вы во всем виноваты, но брошь не брали. А кто же тогда… украл?

– Вадим, – твердо заявила Арина и, к большой радости Милицы Андреевны, закурила. Предыдущую сигарету она закурила, едва присев на лавочку, но отбросила, услышав про беду, случившуюся в доме Максимовых. Теперь же, закурив, она, наконец, перестала мучить свои пальцы. – Конечно, Вадим, кто же еще? Кстати, вы, кажется, сказали, что Вера вовсе не хочет, чтобы вы называли ей имя вора. А вы знаете почему?

– Догадываюсь, – с достоинством ответила Милица Андреевна. – Она очень дорожит всеми вами.

– Да не всеми, – усмехнулась Арина. – Она понимает, что ни я, ни Машка тут ни при чем. Мне, знаете ли, на жизнь хватает, муж обеспечивает. Меня и детей. А Машка с голоду будет помирать, но копейки чужой не возьмет. Вера сама прекрасно понимает, что, кроме Вадима, это сделать никто не мог. Но она его, видите ли, любит. И готова, получается, простить, если он вернет брошь. Вот дура! Нет, вы, конечно, сходите к нему, попросите. Только он ее уже давно пропил!

– Что вы такое говорите? – запротестовала Милица Андреевна. – Мне казалось, что Вадим не пьет вообще. И на дне рождения не пил, кстати, один из всей компании.

– А вы знаете почему? – со злостью раздавила окурок Арина. – Потому что он – в завязке! Вадим алкоголик, понимаете? Самый настоящий алкоголик!

– Невероятно… Он же пианист… Всемирно знаменитый, – бормотала, совершенно растерявшись, Милица Андреевна.

– Был! Был и знаменитым, и пианистом. А затем спился, его отовсюду выкинули. Кому нужен алкоголик? Думаете, зачем он сюда вернулся? На родину потянуло? Ничего подобного! У него здесь квартира была, так он и ее пропил. Теперь прописан в каком-то бараке, а живет в клинике, где лечат алкоголиков. Он там и сам раньше лечился, когда деньги были. А потом, когда остался без жилья, его там взяли на работу не то массовиком-затейником, не то дворником. Вадим там копеечную зарплату получает и живет где-то в подсобке. А Вере навешал лапшу на уши, извините за выражение! – Арина смотрела на Милицу Андреевну, щеки ее раскраснелись, глаза горели.

– Откуда вы все это узнали? – прошептала Милица Андреевна.

Она как-то сразу поверила Арине: после ее рассказа все встало на свои места. А до сих пор, честно говоря, слишком уж походило местами то на сентиментальный роман, где старая дева находит-таки своего принца, то на детектив, герои которого сплошь милы и честны, а гора трупов, однако, растет и растет. А так – обычная история из жизни обычных, не очень везучих людей. Ничего, выстоят, выдержат, справятся.

– Да долго ли узнать? – отмахнулась Арина. – Мир тесен, у нас все друг друга знают – или учились вместе, или работали. А Давыдов – слишком заметная фигура, чтобы… чтобы та история, которую он придумал для влюбленной по уши Веры, сошла за правду.

– А почему вы не рассказали Вере? Вы поэтому считаете себя виноватой? – догадалась Милица Андреевна.

– А вы бы сообщили на моем месте? – тихо спросила Арина. Она как-то вся погасла после той вспышки, сидела, ссутулившись, и руки лежали на коленях. – Она влюблена. Наконец-то нашла свое счастье. Вера очень чувствовала свое одиночество. Хотя, конечно, у нее есть Борис Георгиевич, и они любят друг друга, но вы же понимаете… У меня муж… У Машки тоже вечно поклонники, мы даже смеялись над ней, что она их меняет ежеквартально по графику. А у Веры – никого. И тут появляется Вадим со своей замечательной историей про любовь к маме, про жертвенность. И что мне оставалось делать? Вера мне не поверила бы и даже слушать не стала бы. Еще и возненавидела бы. Я все надеялась, что ей кто-нибудь другой расскажет, мало ли сплетников. Или вдруг Вадим рядом с ней сумеет начать новую жизнь. Ведь любовь иногда меняет человека до неузнаваемости, поверьте мне, я знаю это на собственном опыте. А оно вон как повернулось.

Арина, вздохнув, замолчала. Молчала и Милица Андреевна, провожая взглядом редких прохожих. На душе было гадко, она искренне жалела Веру и ее отца. Ну почему так несправедливо устроена жизнь и именно хорошие люди чаще всего и попадают в неприятные истории?

– А вы знаете, что глаз этой рыбки – довольно крупный бриллиант? – нарушила молчание Арина. – Нет? Вера, наверное, вам сказала, что брошка копеечная и ценна только тем, что это – память о матери? Ясно, не хочет грузить вас своими проблемами. Или надеется, что вы попросите у Вадима брошь, он вернет, она его простит, и все пойдет по-прежнему. С нее станется. А он на эти деньги, пожалуй, сможет купить себе квартиру. Вы знаете, что нам теперь делать?

Милица Андреевна не знала.

Но и жить наедине с добытой информацией не было никакой возможности. Вечером Милица Андреевна отправилась к Лине Георгиевне за советом. Выслушав рассказ подруги, Верина тетушка, вопреки опасениям, не стала охать и причитать. Она молча достала из серванта две рюмки, налила в них какой-то настойки из большого аптечного пузырька странной формы и разбавила водой. Выпили не чокаясь. Вот что значит работать в аптеке, пять минут спустя завистливо подумала Милица Андреевна, физически почувствовав, как ее отпускает напряжение сегодняшнего дня, а мысли становятся плавными и связными.

– Импортное? – поинтересовалась она. – Почему наши так не умеют? Все валерьянка да пустырник, как сто лет назад.

– Наше, – лаконично ответила Лина Георгиевна. – Сама делала. Травы на даче собирала.

– Дашь с собой? А то что-то я с этой историей, чувствую, не усну сегодня, – завздыхала Милица Андреевна. И спросила, как недавно Арина: – Что нам теперь делать? Идти к Вадиму и просить – отдайте? Он нас пошлет подальше, и все.

– Нужен мужчина, – авторитетно заявила Лина Георгиевна. – Это нас, старух, можно послать запросто. С мужчиной подобный номер не пройдет.

– Пожалуй. Да только где его взять? Тут надо с умом. Не всякий подойдет.

– А у нас никакого нет. Один Борис на всех, – подвела печальный итог Лина. – Ну, еще твой сын. Нет?

– На моего сына где сядешь, там и слезешь. То есть он, конечно, всегда рад помочь, – спохватилась Милица Андреевна. – Но дело деликатное. Нет, не согласится он.

Лина Георгиевна понимающе покивала.

– А давай попросим Арининого мужа? – вдруг вдохновилась Милица Андреевна, на которую настойка подействовала волшебным образом. – Я так поняла, что он порядочный человек, у них с Ариной сохранились прекрасные отношения, он не откажется помочь ее подруге.

– Он, между прочим, адвокат и в подобных делах разбирается. Ты просто умница! – От полноты чувств Лина даже чмокнула подругу в щеку. – Он его напугает как следует, и рыбка у нас в кармане! Ура!

Они немедленно позвонили Арине, но она категорически отказалась беспокоить мужа делами такого рода. По ее словам, он слишком загружен работой, чтобы гоняться за ворами и алкоголиками. И Вера должна, наконец, набраться смелости и посмотреть правде в глаза. Ошарашенные такой отповедью, подруги долго сидели молча. Милица Андреевна намекнула еще об одной рюмке настойки, но получила мотивированный отказ. Вместо этого Лина Георгиевна предложила выпить чаю. Но чай, отлично заваренный, тоже с ароматными травами, не произвел такого же переворота в их умственной деятельности, как настойка. Чтобы не сидеть в убийственной тишине, включили телевизор.

– Что вы выбираете – помощь зала или звонок другу? – вопрошал усатый телеведущий вспотевшего от жадности игрока. На кону стоял автомобиль.

– Звонок другу! – решила Милица Андреевна. – Лина, звони Маше! У нее много поклонников, может, кто-нибудь и согласится помочь женщинам в беде.

Уже примерно с полчаса врач «Березовой рощи» господин Либерман рассказывал сидевшим напротив него посетителям об успехах своего заведения. Это был театр одного актера. В первые минуты знакомства он был – само радушие и приязнь. Затем вдруг сделался мрачен, сокрушенно описывая, как стресс, апатия, тревога, бессонница, невроз и депрессия, усугубляемые повальным пьянством, косят ряды наших преуспевающих сограждан. А что поделать? Это неизбежный бонус к серьезным деньгам и карьере. Потом выражение его лица сменилось на вдохновенное: только врачи его Центра, конечно же, не имеющего аналогов в России (в этом месте он добавлял: «практически»), владеют искусством превращения этих монстров в дрессированных зверюшек, не доставляющих особых хлопот владельцам. А затем рассказчик озарился по-детски заразительной улыбкой, перейдя к бесчисленным отзывам восторженных топ– менеджеров и домохозяек, бизнесменов и чиновников, артистов и депутатов (анонимно, разумеется, анонимно!), которые после выписки из Центра, похоже, коротали досуг исключительно за сочинением хвалебных писем.

– Так что ваша проблема абсолютно решаема, и первый шаг на пути ее преодоления вы уже сделали – пришли к нам. – Он привстал и сделал руками жест, будто незамедлительно хотел прижать к груди потенциальных клиентов.

– Михаил Семенович, видите ли, моя супруга… Она в свое время закончила консерваторию, – наконец смог прорваться через словесный поток один из посетителей, молодой мужчина с длинными, зачесанными назад волосами, впрочем, экстравагантность его прически вполне компенсировалась отлично сидящим костюмом. – Поэтому, как вы понимаете, нас особенно интересует метод музыкотерапии при лечении…

– Алкогольной зависимости, – немедленно пришел на помощь господин Либерман.

Супруга – слегка располневшая блондинка с темными кругами под глазами, выглядевшая явно старше своего мужа, – сокрушенно вздохнула и потупилась. Ей было стыдно.

– Мы никаких денег не пожалеем, вы же понимаете, – покосившись на нее, сообщил мужчина. – Но мы хотели бы гарантированного результата. Могли бы мы познакомиться с вашим врачом-музыкотерапевтом, чтобы подробнее узнать о его методике лечения?

На лице владельца Центра отразилось смятение. Он лихорадочно соображал, как себя повести, чтобы жирная рыбка, уже почти пойманная и взвешенная, не сорвалась с крючка.

– Дело в том… Вы понимаете, в нашей клинике все на мировом уровне, без преувеличения. И наш врач-музыкотерапевт – известный пианист Вадим Давыдов. Вы, вероятно, слышали о нем?

– Давыдов? Тот самый? Не может быть! – изумилась блондинка. – У него же гастроли по всему миру! А он… у вас?

– В этом все и дело! – вдохновился главврач, обретя почву под ногами. – У него гастроли, а у нас он работал по несколько дней в году, параллельно собирая материал для научной работы. Вот он на днях выпустил группу и опять уехал… в Геную, да. Контракт есть контракт. И вернется не раньше осени, к сожалению.

– Ну… Это же долго ждать. Я хочу сейчас, – капризно протянула блондинка, глядя на мужа.

– Пожалуй, я могу ему позвонить, – неуверенно предложил господин Либерман. – Надеюсь, он согласится выкроить время и позаниматься с вами индивидуально. Разумеется, в том случае, если вы решите пройти комплекс оздоровительных процедур в нашем Центре. Это займет всего десять дней.

– Если Давыдов согласится, тогда и я соглашусь, – кивнула блондинка. – Вы нам перезвоните, как выясните этот вопрос. Пойдем, дорогой, у меня через час спа-салон.

Когда пара покинула кабинет главврача, к нему заглянул заместитель. Взглянув на усталое и разочарованное лицо шефа, он сочувственно поинтересовался:

– Проблемы, Михаил Семенович?

– Да не говори! Пришла такая фифа. Из консерватории. Хочу, говорит, Давыдова, вынь да положь! А иначе не согласна! Тьфу, до чего противная баба, как только ее муж терпит. Так-то я бы ее и на косметолога раскрутил, видок у нее потрепанный. Нет, ей Давыдова подавай. А где я его возьму? Как сговорились. В понедельник еще Ларионов его искал, помнишь, певец, мы его из запоя срочно выводили перед концертом?

– А что с Вадимом? Заболел?

– Ты, как всегда, все новости узнаешь последним, – скривился шеф. – Я его на прошлой неделе уволил к чертям собачьим!

– Вадика уволил? – изумился зам. – Чем он тебе не угодил? Такая фишка была – музыкотерапия, народ покупался на раз.

– Ему что было велено играть? Классику! Как положено по методическим разработкам! А он что играл?

– Что?

– Он с ними в караоке играл! Они у него романсы пели! А в последний раз я захожу – всем кагалом «Мурку» горланят!

– Чего?

– «Му-урка, ты мой Муре-оночек! Мур-мур-мурка, ты мой коте-оночек»! – в голос исполнил шеф и плюнул в негодовании. – Я его спрашиваю: ты что творишь, твою мать, я же тебя предупреждал, чтобы никакой самодеятельности?! А он мне истерику закатил. Я, говорит, пианист, не могу метать бисер перед свиньями. Я им Моцарта – а они требуют «Владимирский централ», «Окурочек» и «Мурку». Пожалуйста – получите! Пианист хренов! А я, между прочим, врач, и ничуть не хуже, чем он – пианист! И молчу, и работаю с этими… С клиентами, мать их! Кстати, знаешь, как теперь наших называют? Сядь, а то упадешь – потребители психиатрических услуг.

Зам хмыкнул.

– А сколько я для него сделал! – продолжал кипятиться главврач. – Сколько мы его лечили! Спасали, вытаскивали! Он только благодаря нам на плаву и держался.

– Да… Пока у него деньги не кончились, – поддакнул зам.

Шеф подозрительно покосился на него, но зам смотрел безмятежно и вполне преданно, и главврач отчасти успокоился.

– На работу его взяли, жить тут позволили, когда у него даже прописки не было! Мало того, что рохля, так еще и неблагодарный! Звезда, понимаешь! Выкинул я его к чертовой матери, и из номера вытряхиваться велел, тут у нас не приют для бездомных, а гостиница для сотрудников клиники. А теперь эта пришла и требует!

– Позвоните ему, пусть вернется, – едва сдерживая смех, предложил зам. – Он вообще дамам нравился. Про него в форуме нашем такое понаписано, умора!

– Да не знаю я его телефона! На кой черт мне его телефон, если он здесь и жил. Надо – пошел да спросил.

– В кадрах выясните, – продолжал генерировать идеи зам. – Хоть адрес скажут.

– Он же квартиру-то пропил, помнишь? Черт его знает, куда он делся. А через отдел кадров я его не оформлял, – вздохнул шеф. – Сам знаешь, с такими, как он, гениями связываться всерьез – себе дороже. А так в случае чего выкинуть можно без проблем. Я как чувствовал…

– Ну и ладно, – подвел итог зам. – Найдем другого, можно даже женщину – еще лучше. И пусть играет легкую музыку. Я классику и сам не переношу, если честно. Это вообще на любителя. А хотят петь – на здоровье, петь – не пить.

– Точно, – вздохнул шеф. – Я уж вообще думаю – ну ее к ляду, эту музыку. Пусть рисуют, что ли. Между прочим, на последнем аукционе потребителей этих самых психиатрических услуг картин продали на семьсот восемьдесят тысяч. Плюс реклама. А руководителем оргкомитета проекта являлся чуть ли не председатель областного Заксобрания. Улавливаешь?

– Нам туда не пробиться, – уныло вздохнул зам. – Там у этого из восьмой психушки все схвачено. У него же народа – сотни, со всей области.

– А у нас – ВИПы, понял? Это тебе не кот начхал. А мы тут с музыкой валандаемся, как идиоты. Давно пора было его гнать в три шеи! – При упоминании конкурента из государственной психиатрической больницы главврач разозлился, будто именно Вадим был виноват в том, что восьмая психушка вышла в лидеры. – Жить ему негде, так что наверняка придет обратно проситься. Только дворником. Пусть двор метет!

* * *

За окном моросил дождь. Арина постояла у окна, провела пальцем по стеклу вслед стекающей капле. Надо же – середина лета, а тепла так и не было. Мокро, серость и скука. И на душе тоскливо. Из дома все разбежались, как назло, даже поговорить не с кем. Впрочем, что это она? Очень даже можно поговорить. Она взяла телефон, с минуту посидела, собираясь с мыслями, и набрала знакомый номер:

– Добрый вечер, дорогой! Как у тебя дела? Ты не в дороге? Слушай, у нас тут такие дела! Помнишь, я тебе рассказывала про Вериного жениха? Ну, пианист якобы знаменитый. То есть он знаменитый, конечно, был. А теперь знаешь, кем оказался? Стащил Верину брошь с бриллиантами на ее же дне рождения. А она, глупая, об этом никому не говорила, все надеялась, что он отдаст. Нет, я не могу ее осуждать, мы, женщины, можем простить любимым все, что угодно, даже предательство. Алло, ты слышишь? Помехи какие-то. В общем, беда. Вера наняла какую-то тетку, чтобы она с Вадимом пообщалась, они даже тебя хотели в это дело впутать, представляешь? Но я не дала, мне твое спокойствие дороже всего, ты же знаешь, милый. А этот негодяй пропал, как в воду канул. Да, вместе с брошью. Нет, на звонки не отвечает. Да не надо никому помогать! У тебя своих забот мало? И что ты можешь сделать? Не беспокойся, все утрясется. Слушай, а я тебя видела сегодня. В «Гринвиче», да. Ты какой-то усталый, неухоженный. Тебе нужно костюм купить, этот старый. Ты же с приличными людьми общаешься, Хочешь, я с тобой схожу? Ну ладно, ладно, я тебе из Швейцарии привезу! А твоя, кстати, так растолстела, просто ужас! Я ее еле узнала! В ее возрасте следует следить за собой. Я в отличие от нее двоих детей родила, а фигуру сохранила. Если хочешь, могу ей диету хорошую подсказать… Что? Алло… Алло? Черт, опять помехи!

Она нервно набрала номер еще раз, но приятный женский голос сообщил, что абонент, разговор с которым был так неожиданно прерван, успел выключить телефон. Но этого просто не могло быть! Или стремительным броском оказался вне зоны действия сети. Да, конечно, спасибо за совет, она обязательно попробует перезвонить позже. Арина швырнула трубку на диван и, переплетя пальцы, судорожно, до боли, сжала руки – она сама не замечала, какая скверная и странная для скрипачки привычка появилась у нее в последнее время.

Выслушав рассказ Маши о неудачном визите в клинику, где работал Вадим, Лина Георгиевна стала прикидывать, не впасть ли в депрессию и ей самой, раз уже это такое распространенное явление, а трагедия любимой племянницы – повод более чем достойный. Но Милица Андреевна, напротив, преисполнилась энтузиазма.

– Знаете, девочки, зло должно быть наказано! – заявила она. – Если он думает, что все это сойдет ему с рук, то глубоко ошибается. Он считал, что ограбить влюбленную в него женщину и беззащитного старика – чего проще. Но меня в его плане не было! А я – не Вера! Я в своей жизни и не такое повидала. Я его непременно найду и заставлю вернуть брошь. Ради Бориса Георгиевича хотя бы! Он этого не заслужил!

– А может, все-таки обратиться в милицию? – озадаченная ее энтузиазмом, спросила Маша. – Это их дело – ловить воров.

– Не-ет, это и мое дело! – воскликнула Милица Андреевна. – Он и меня обманул, провел, как не знаю кого!

– Тебя? – удивилась Лина Георгиевна, временно отложив мысли о депрессии. – Мила, ты же его не знала совсем и никогда не видела, как же он мог тебя обмануть?

– Ну… Это сложно. Я тебе потом объясню. А в милицию мы обратимся, Маша, вы совершенно правы. Но неформально, потому что Вера и Борис Георгиевич всей этой процедуры не перенесут, да и подозреваемыми в таком случае станете и вы, Маша, и Арина, и даже Лина. Нет, это слишком сложно и вряд ли даст результат. Мы станем действовать самостоятельно. Но помощь милиции нам понадобится. Дело в том, что существуют такие базы данных, по которым можно найти человека, зная его имя, фамилию, год рождения. Можно узнать, где он живет, с кем, каким имуществом владеет и много чего еще. Но кому попало, конечно, это данные не разглашают. К сожалению, у меня почти не осталось знакомых в милиции – я работала там так давно, все мои ровесники на пенсии. Надо подумать, через кого это сделать.

– А эти базы только в милиции? – вдруг уточнила Маша.

– Раньше в милиции были, а теперь, говорят, и в банках, и во многих компаниях. Их теперь тоже воруют. Или продают, – возмущенно проговорила Милица Андреевна.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Маша. – Если воруют – у нас есть шанс. Подождите, я позвоню. А Вадим какого года рождения?

– На два года старше Веры, – отрапортовала Лина Георгиевна, и обе дамы проводили озадаченными взглядами Машу, которая отправилась в другую комнату.

Через десять минут Маша вернулась, неся в руке бумажку с адресом, которую торжественно положила на стол.

– Вот. Адрес. Переулок Смазчиков, литер В, квартира 5. Что такое литер, я не знаю. Может, коттедж? Прописан только он. Квартиру купил четыре года назад. Телефона нет. Машины нет. Кредитов тоже.

Ни один фокусник ни в одном цирке мира не имел такого ошеломляющего успеха у зрителей.

– Но как?! – первой очнулась Милица Андреевна, очевидно, в ней взыграла ревность профессионала.

– Я позвонила знакомому, – созналась Маша. – У него есть ворованная база. Он сказал, что теперь это проще пареной репы. И продиктовал адрес.

– И про меня можно узнать? И про всех? Какие у вас знакомые, Маша, – озадаченно покачала головой Лина Георгиевна. Абсолютно ничего не смыслившая ни в компьютерных базах, ни в самих компьютерах, она поняла одно: искать вора будут тоже при помощи воровства. – Ну и времена настали…

– В нашем случае все средства хороши, – стараясь быть великодушной, подвела итог Милица Андреевна. – Прямо завтра с утра я к нему и поеду.

– Я с тобой, – произнесла Лина Георгиевна.

– Тебе с утра на работу. Это нам, пенсионерам, можно всякими разными делами заниматься, – возразила Милица Андреевна, но в ее голосе прозвучала не досада, а некое превосходство.

Она была увлечена расследованием и не собиралась делиться им ни с кем – по возможности, конечно.

Переулок Смазчиков оказался и не переулком, и не тупиком, а чем-то вовсе непонятным – воплощенный конец географии. Милица Андреевна долго петляла по улицам и переулкам привокзального района, носившим названия Стрелочников, Машинистов, Сортировочная и прочее во славу российских железных дорог. Некоторые и табличек с названием не имели. Деревянные дома довоенной постройки, на которых красовались надписи «Даешь программу сноса ветхого жилья!», сменились складскими помещениями и заросшим полынью и ромашками пустырем, по ним тянулись заброшенные рельсы. Совсем рядом пропыхтел товарный состав. Потом, громыхая, пронеслась электричка. Где-то в отдалении слышались гудки локомотивов и объявления, которые диспетчер вокзала делала по радио, и это внушало Милице Андреевне уверенность в том, что она еще не пересекла окончательную границу цивилизации.

Замирая от страха и отчаянно вертя головой по сторонам, она перебралась на противоположную сторону железнодорожных путей. Там обнаружилось еще пять или шесть строений – уже одноэтажных, рядом с которыми деревянные, что она видела вначале, показались уютными финскими домиками. Эти – длинные, непоправимо покосившиеся, с ветхими деревянными рамами, порой вместо стекол заткнутыми тряпьем, походили на декорации для фильма о тяжелой жизни пролетариата в последние годы царизма. Никаких надписей на них уже не было: то ли жильцы потеряли надежду, то ли покупка банки краски считалась для них неподъемными расходами. А скорее всего, сюда просто никогда не забредали посторонние, вроде Милицы Андреевны, только свои, так что агитировать некого.

Аборигенов, впрочем, тоже не наблюдалось, несмотря на теплое летнее утро. Милица Андреевна с беспокойством заметила, что здесь, похоже, вообще отсутствуют признаки жизни – ни белья на веревках, ни собак, ни кошек. Даже электрические провода на столбе оборваны. Наверное, Машин знакомый, так легко крадущий нужную информацию, ошибся, и никакого Вадима здесь нет. Поскольку табличек с номерами или тем более с неведомыми литерами на «коттеджах» не наблюдалось, Милица Андреевна, вспомнив алфавит, решила, что литер В должен быть третьим слева. Туда она и отправилась. Нет, Милица Андреевна не боялась – за годы работы в милиции она всякое повидала, в том числе и бараки не лучше этого. Но те бараки в центре города давным-давно снесли, на их месте красовались серые панельные девятиэтажки, и человеку, давно не бывавшему на городских окраинах, вполне простительно было думать, что такая дореволюционная архитектура уже канула в Лету. Ан нет – живут люди.

Пробравшись по тропинке, заросшей высоченной травой, к третьему дому, Милица Андреевна остановилась, потрясенная до глубины души: возле домика стоял огромный автомобиль, высотой, пожалуй, с сам домишко, а длиной едва ли не в четверть. Автомобиль сиял идеально вымытыми и отполированными черными боками, а в непроницаемо-черных стеклах отражались нарядные зеленые окрестности и маленькая фигурка Милицы Андреевны. Дорогой внедорожник был так неуместен в этом крошечном мирке, что Милица Андреевна оглянулась по сторонам – никакой дороги не было, и автомобиль, очевидно, как летающая тарелка, спустился с неба.

Подойдя поближе, она осторожно обошла занимавший всю полянку перед входом автомобиль, прочитала название: «Хаммер». И подскочила от неожиданности, когда черное стекло с водительской стороны вдруг поехало вниз и из темного нутра машины выглянул мужчина в черных очках, за которыми не было видно глаз.

– Слышь, мамаша, который тут литер В? – спросил мужчина.

– А почему на «ты»? – возмутилась Милица Андреевна, никогда не дававшая спуску грубиянам.

Мужчина, хмыкнув, молча откинулся на сиденье, стекло поехало вверх. Милица Андреевна, пожав плечами, отвернулась и тут, к счастью, заметила потрепанного мужичонку, ковылявшего к дому со стороны пустыря. Несмотря на ранний час, мужичонка был изрядно выпивши, в руках нес грязную сумку, в ней позвякивало стекло. За ним весело бежала собачонка, задрав украшенный репьями хвост.

– Мужчина, послушайте, который их этих домов – литер В? – обратилась к нему Милица Андреевна.

Однако мужичок продолжил свой путь, поравнявшись с «Хаммером» и не обращая внимания ни на авто, ни на вопросы Милицы Андреевны.

– Вот интересно, почему собаки не пьют? – раздался у нее над головой мужской голос.

Задрав голову, Милица Андреевна посмотрела на выбравшегося из «Хаммера» мужчину – он оказался почти двухметрового роста. Очки так и не снял.

– Потому что им не наливают, – сам себе ответил владелец авто. Потом повернулся и так же миролюбиво добавил, обращаясь уже к мужичонке, который успел пройти мимо: – Слышь, козел, тебя дама спрашивает – где литер В? Или тебе уши прочистить? Щас оторву вместе с башкой и прочищу.

– Дак этот, – как ни в чем не бывало, махнул рукой абориген на первый от края тупика дом и, не без труда сохраняя равновесие, взобрался на прогнившие ступеньки крыльца. – А тебе кого надо-то?

– Вадим Давыдов здесь живет? – поинтересовался длинный.

– Вадька-то? Здеся, коли дома. В пятой. Тока не откроет он, – ответил мужик и скрылся в коридоре.

– А я и сам открою, – ухмыльнулся длинный. – Делов-то. Хотя, наверное, ошибся я.

Милица Андреевна, полюбовавшись на татуировки, украшавшие его руки, сделала нужные выводы и решила заключить перемирие, временно принеся ему в жертву правила хорошего тона.

– Вам тоже нужен Вадим? – вежливо поинтересовалась она и деловито вернулась на тропинку, чтобы последовать за мужичком.

Длинному пришлось пристроиться ей вслед.

– Дело у меня к нему, – туманно пояснил он. – На работе про него не говорят ничего, шифруются. Вот по базе пробил – да, видимо, ошибка. Мало ли Давыдовых. А вы ему кто?

– Теща, – неожиданно для себя самой произнесла Милица Андреевна, лихорадочно соображая, какую выгоду можно извлечь из нового знакомства. – Понимаете, с дочкой они поссорились, он ушел, куда – не знаем, может, и здесь. Дочка гордая, первой мириться не хочет. Но переживает. Вот я и пошла. А вы, простите за любопытство, по какому делу к Вадику?

– Поговорить надо. Дело на миллион баксов, если выгорит, – сообщил мужчина, еще больше усугубив беспокойство Милицы Андреевны.

Но отступать, тем более теперь, уже почти у цели, она не собиралась – а вдруг незнакомец пришел за брошью? Не имея представления, что она сумеет в таком случае предпринять, Милица Андреевна решила идти до конца. Ведь не будет же этот бандит (однозначно, бандит!) убивать ее прямо тут, на глазах у Вадима. Да и зачем она ему нужна? А ей необходима если не брошь, то хотя бы информация.

Вдвоем они вошли в длинный коридор и остановились, привыкая к темноте. Затем мужчина отодвинул ее в сторону и шагнул вперед, освещая дорогу сотовым телефоном. На середине коридора, где было совсем темно, он галантно подхватил под руку Милицу Андреевну, из чего она сделала вывод, что статус тещи Вадима принес ей некоторые привилегии. Продвигаясь по заваленному хламом коридору с полусгнившим полом и облезшими стенами, Милица Андреевна сообразила, почему возле домов нет собак и кошек, не сушится на веревках белье и болтаются провода на столбе. У обитателей бараков нет привычки швырять деньги на корм зверью, и зверье сопровождает хозяев, добывающих пропитание – авось на месте перепадет кусок. Одежду и белье здесь попросту не стирают – используют, пока не лопнет от грязи, а затем выбрасывают и где-то подбирают новое. А за электричество просто не платят, и его отключили в воспитательных целях.

Да-с, Вадим тот еще фрукт. Пьяница, вор и почти бомж! Как хорошо, что Арина нашла в себе мужество сказать правду. Лучше поздно, чем никогда. Страшно подумать, что стало бы с Верой и ее отцом, прими они в семью этого человека, сумевшего ловко пустить пыль им в глаза. А на самом деле он хотел поправить свои дела. Старая история… Ладно брошь, так ведь могли бы и без квартиры остаться.

– Ччерт! – Ее спутник едва не упал, споткнувшись о какой-то хлам. – Бардак! Вот пятая, пришли.

Милица Андреевна деликатно постучала. Ответа не последовало. Незнакомец, очевидно, привыкший действовать более решительно, стукнул по двери кулаком. Хилый крючок, на который она запиралась изнутри, не выдержал подобного обращения, и дверь распахнулась, с размаху треснувшись об косяк. Милица Андреевна осторожно заглянула внутрь. Верзила присвистнул. Комната была абсолютно пуста, если не считать крашеной синей колченогой табуретки и брошенного в углу матраса. На матрасе лежал, свернувшись калачиком, всемирно известный пианист Вадим Давыдов. Вторжение непрошеных гостей в скромную обитель не потревожило его сна. О том, что сон крепок, свидетельствовали и бутылки из-под «снотворного», в изобилии стоявшие на полу.

– Ну что, нашли? – В комнату просочился давешний мужичок. – Живой Вадька-то? И слава богу, а то который день из комнаты не выходит. Я уж по-соседски беспокоиться начал… – И, бормоча себе под нос, он принялся сноровисто собирать бутылки в принесенную с собой сумку.

– А ну вали отсюда! Я тебе пошакалю! – грозно произнес спутник Милицы Андреевны.

Тот, гремя бутылками, метнулся вон из комнаты.

– Стой! – крикнул мужчина. – Давно он так?

– Да с неделю, – уже в дверях пискнул сосед, пряча за дверью то, что успел прихватить и с сожалением оглядываясь на остающиеся сокровища. – Я же помочь, если что…

– Вали, говорю, помощник! – подтвердил свое первоначальное указание мужчина. И уже другим тоном обратился к Милице Андреевне: – Я тоже, пожалуй, пойду. Если неделю уже пьет – дело безнадежное, по себе знаю. Или в клинику надо. Ха! Так его оттуда и турнули. Бракоделы, мать их! Короче, пошел я. Может, подвезти вас?

– Нет, спасибо. Я останусь, раз уж добралась, – твердо ответила Милица Андреевна. – И простите меня, старуху, великодушно. Но дело в том, что если вы хотите купить у Вадима брошь, то она ему не принадлежит. Брошь оказалась у него случайно. Это семейная реликвия моих знакомых, они очень влиятельные люди и могут доставить много неприятностей.

– Чего? Какую брошь?

Его изумление было столь искренним, что Милица Андреевна поверила, на душе стало легче. Значит, ее случайный спутник не скупщик краденого, как она решила вначале.

– Тогда зачем вам Вадим? – отставив всякие церемонии, спросила она. – Может, я сумею вам помочь?

– Вряд ли, – усмехнулся мужчина.

И тут Милица Андреевна его узнала. Не то чтобы совсем узнала, фамилии его она не вспомнила бы даже под страхом смертной казни. Но она видела именно эту, характерную кривую усмешку на обложке диска в машине у сына, когда он подвозил ее домой с дня рождения внука. Еще, помнится, подумала тогда: очень удобно составлять словесный портрет такого человека – маленькие, близко посаженные глазки, и при улыбке один угол рта идет вверх, а другой – вниз.

– Я вас знаю! Вы певец! – воскликнула Милица Андреевна.

Ее восхищение собственной наблюдательностью мужчина, видимо, принял за восторг поклонницы и опять улыбнулся – вежливо, но озадаченно. Кто бы мог подумать, что его песни слушают такие божьи одуванчики.

– Так вы к Вадиму по работе?

– Была у меня идейка, да какая, блин, тут работа?! – махнул он рукой в сторону Вадима и заторопился: – Пойду я. Других дел полно. Хотя знаете что? Если вдруг… Короче, вот моя визитка. Проспится – пусть позвонит.

Не прощаясь, он выбрался из комнаты, едва не стукнувшись головой о притолоку. «Ларионов Александр Александрович, бард», – прочитала Милица Андреевна первый из многочисленных титулов, которыми была плотно заполнена визитка. Вообще-то она представляла бардов иначе. Неважно. Если уж она добралась до этого ужасного дома, не удостоенного даже номера, то у нее есть дело более срочное. Тем более что Вадим в таком состоянии – это ей даже на руку.

Милица Андреевна подошла к двери, закрыла ее и попыталась накинуть крючок, но после удара кулака барда он оторвался и висел на погнутом шурупе. Оглянувшись в поисках какого-нибудь тяжелого предмета, Милица Андреевна разочарованно поджала губы и поставила под дверь собственную сумку. Открыть дверь она, конечно, не помешает, но если кто-нибудь захочет приоткрыть и заглянуть, то ему придется, по крайней мере, отодвинуть сумку. А она боялась, что кто-то застанет ее за неблаговидным делом, которым собиралась заняться.

У Веры все валилось из рук. Порезав палец и разбив чашку, она решила, что на сегодня с нее достаточно. Бросив недочищенный картофель, Вера ушла из кухни и уселась в кресло с книгой. Честное слово, она ненавидела выходные. И машина, как назло, сломалась, а то бы они с папой еще вчера уехали на дачу. Но полтора часа в переполненной электричке и сорок минут пешком по лесу – такие подвиги отцу не под силу. Удивительно, что он еще умудряется делать в саду мужскую работу – что-то прибить, поправить, починить. И постоянно рисует свои любимые цветы: первые нарциссы, потом ромашки, пионы, астры, гладиолусы. Вера думала об отце с нежностью и восхищением. Она не была уверена, что сама на его месте смогла бы сохранить такой же доброжелательный интерес к жизни и горячее желание в ней участвовать. В последнее время ее вообще ничто не интересовало и не задевало, люди и события проходили мимо, как в немом кино с плохим изображением.

Вера боялась сознаться даже себе самой, что, появись сейчас Вадим, и мир немедленно обрел бы звучание, засиял бы привычными красками. И, как ни ужасно это звучит, она бы все, все ему простила. Нашла бы оправдание его поступку, поверила бы в любую, даже самую очевидную ложь, лишь бы она давала возможность выбраться из этого вязкого болота на твердую почву – и продолжать жить, а не балансировать между сном и явью. Как вот сейчас, например: бог знает сколько времени она уже сидит, глядя перед собой, а книгу даже не открыла.

Взгляд Веры упал на обложку. «Ономастика. Магия вашего имени». Откуда у нее эта чепуха? Ах да, кажется, ее дала Милица Андреевна. И еще сказала при этом что-то странное… Никак не вспомнить. Надо, надо обязательно вспомнить! Вера вдруг зацепилась за этот обрывок чепуховой мысли, как за конец веревки, сброшенной погибающему в колодце. Она тогда спросила, почему Милица Андреевна считает Вадима невиновным в краже. А подружка тети ответила так уклончиво… Черт, что же она сказала? Да ничего! Сунула ей эту книгу. И заявила, что тут ответы на все вопросы.

Вера, кое-как нацепив очки (в последнее время она стала видеть хуже), принялась лихорадочно листать книгу, не зная, что, собственно, ищет и на чем следует остановиться. Наконец прочла содержание. Открыла страницу с именем Вадим. Прочла раз, другой. Вздохнула, будто ей не хватало воздуха. И, уронив книжку, бросилась в прихожую. Звонить и ждать у нее не было сил.

Подходя к своему подъезду, Милица Андреевна, с трудом волочившая ноги от усталости, с удивлением увидела знакомую фигуру.

– Вера? Как вы тут… Вы меня ждете? Нужно было позвонить, я отсутствовала весь день. – Она опустилась на скамейку рядом с Верой и с удовольствием вытянула ноги.

– Здравствуйте! Простите, я не могла ждать. Мне надо было что-то делать, хотя бы просто ехать куда-то. Я не могла ждать. Позвонила тете, узнала ваш адрес и приехала, – сбивчиво пояснила Вера и добавила: – Извините.

– Что-нибудь случилось? – встревожилась Милица Андреевна. – С вашим папой?

– Нет-нет, с ним все в порядке, он даже отправился на заседание клуба ветеранов. Дело в том, что я… Я прочитала книгу, которую вы мне дали. Кажется, я поняла, что вы имели в виду. – Вера смотрела умоляюще, ждала подтверждения.

– Но это же не доказательство, – уныло произнесла Милица Андреевна.

– Доказательство! Мне сейчас что угодно – доказательство! – запальчиво возразила Вера. – И даже не в папе дело…

– Вероятно, вы правы, Вера, – согласилась Милица Андреевна. – Если любишь человека, то не ищешь доказательств, а просто веришь, что он не может предать. Видимо, неслучайно вы – Вера. Я сегодня ездила к Вадиму. Наверное, я не должна всего этого говорить, но неизвестность, по-моему, еще хуже. Дело в том, что Вадим… злоупотребляет алкоголем. Во всяком случае, я нашла его в невменяемом состоянии. Я даже не смогла с ним побеседовать. Вы об этом не знали? Ведь на вашем дне рождения он не пил даже шампанского.

– Знала.

– Арина вам все-таки рассказала? – удивилась Милица Андреевна.

– При чем тут Арина? Вадим мне сам сообщил. Когда умерла его мама, он не смог найти опоры в своем горе. Она вырастила его одна, у них нет близких родственников. Друзей при его образе жизни сохранить трудно. Мы, музыканты, так много времени вынуждены отдавать профессии, что больше ни на что ни сил, ни времени не остается. Вот хоть меня возьмите: Маша да Арина, и те из детства, а больше никого. А Вадим не просто музыкант, у него огромный талант. Поэтому он очень… неприспособленный. И уязвимый. Мама была для него всем, и когда ее не стало, он… не справился с этим. Я его понимаю. Я тоже не представляю, как смогу жить… без папы. Вадим растерялся. Стал пить. Сначала лечился – в том самом Центре, он очень дорогой, деньги закончились. Потом нарушил несколько контрактов, его перестали приглашать. Он был вынужден продать квартиру, но его обманули, переселили в какую-то развалюху и денег не заплатили. Вадим устроился на работу в тот Центр, там и жил, в гостинице для персонала, она же за городом. Он как-то справился. Говорил, что у него интересная работа, очевидно, он станет писать кандидатскую. И теперь, когда он встретил меня, он сможет все на свете, и больше никогда не будет… – Вера всхлипнула, но удержалась от слез.

– Он поссорился с главврачом, потому что тамошняя публика хотела слушать не классическую музыку, которую Вадим должен был играть, а блатные песенки. И его выгнали. С работы и из гостиницы. Он не выдержал и опять запил, – закончила рассказ Милица Андреевна.

– Боже мой! – Вера вскочила и заметалась по комнате. – Скажите мне адрес, я немедленно… Прямо сейчас! Я ему нужна!

– Подождите, Вера! – остановила ее Милица Андреевна. – А вы не хотите спросить меня про вашу брошь?

Вера отрицательно покачала головой, потом села, не глядя на Милицу Андреевну.

– Нет… То есть я не знаю… Не знаю, хочу или нет… – В ее голосе звучала мольба.

– У Вадима нет вашей броши, – произнесла Милица Андреевна, сообразив, что Вера больше не будет задавать вопросов. Ей нужен только адрес, и все.

Когда за Верой закрылась дверь, Милица Андреевна тяжело опустилась в кресло – натруженная за день больная нога ныла. На душе было тоскливо. Нет, конечно, Милица Андреевна не собиралась рассказывать Вере, что€ она делала там, возле спящего Вадима. Но ей самой было неприятно вспоминать, как, оставшись одна, она не спеша, как учили в институте на лекциях по криминалистике, принялась осматривать комнату. Слева направо, сверху вниз, ощупывая каждую щель в половице, отгибая каждый отошедший угол обоев. Оконная рама, подоконник, батарея, дверной косяк. Подпиравшую дверь табуретку тоже осмотрела внимательнейшим образом. Больше в комнате ничего не было. В углу, правда, валялась куча грязного тряпья, которым, очевидно, побрезговали даже соседи Вадима. Милица Андреевна, стараясь не вдыхать затхлый запах, тщательно прощупала все карманы и складки. Ничего. Осторожно, чтобы не разбудить Вадима, она ощупала грязный матрас и каждый сантиметр его давно не стиранной одежды. В карманах не нашлось ни телефона, ни ручки, ни даже горсти мелочи.

Скривившись то ли от боли в ноге, то ли от неприятной картинки, Милица Андреевна, кряхтя, поднялась, прошла в ванную комнату и сделала то, о чем мечтала уже несколько часов: сняла с себя всю одежду и положила в стиральную машину. Потом долго стояла под душем, стараясь смыть с себя не покидавшее ее ощущение брезгливости и тревоги. Брезгливость относилась к ней самой – все-таки то, что она была вынуждена сделать, ей очень не нравилось. Тревога – к Вадиму. Какое-то странное чувство не давало набраться решимости и поставить точку в этой неприятной ситуации. Ведь то, что Милица Андреевна не нашла брошь, вовсе не означало, что Вадим ее не крал. Он мог пропить ее, продать по дешевке за бутылку водки, потерять. Наконец, ее могли «прихватизировать» бдительные соседи по дому под литерой В.

И все же… И все же точку в этой истории должна поставить Вера. Похоже, она это почувствовала, потому и ждала Милицу Андреевну у подъезда.

Начало января выдалось на редкость морозным, к тому же всю неделю валил снег, и Милица Андреевна пять дней безвылазно просидела дома, изнывая от скуки. Она бы и по морозу пошла, и по сугробам, и не стала бы обращать внимание на болевшую в непогоду ногу… да вот только идти было некуда. Продуктовый магазин находился через дорогу, так что поход за продуктами занимал от силы полчаса. Сварить картофель или супчик, поесть, помыть посуду – еще час набегает. А чем заняться в остальное время? Да, как назло, еще и по ночам не спится. Ну почему в молодости, когда так много неотложных дел, всегда ужасно хочется спать? А теперь, когда дел никаких нет, и сон не идет. Хватает самой малости.

Еще, помнится, она всегда мечтала – вот выйду на пенсию, все на свете книги перечитаю. Вышла. Читает. Аж глаза болят. От скуки даже начала вышивать: отыскала вдруг в дальнем ящике шкафа, среди залежей ненужной ерунды набор – картинка с двумя снегирями, нитки, канва. Вспомнила, что ходила года два назад на выставку народных промыслов, увлеклась, купила себе для начала что попроще – да и забыла. Дело шло туго, пальцы с непривычки не слушались, а главное, Милица Андреевна понятия не имела, куда потом этих снегирей девать. Ладно, в рамку вставит и на стенку повесит, какое ни есть, а занятие, чтобы не умереть со скуки.

Но сегодня настроение у нее было отличное! Сегодня она приглашена в гости. Вера и Борис Георгиевич пригласили ее встретить вместе с ними старый Новый год. Раньше, когда у нее было много разных важных дел и хлопот, Милица Андреевна этот праздник высокомерно не признавала, фыркала: тоже мне, старый-новый, чепуха какая! А теперь подумала, что вовсе не чепуха – встретив Новый год в кругу семьи, через две недели пригласить старых друзей, чтобы еще раз пожелать им и себе здоровья и счастья в наступившем году.

Признаться, она очень скучала по Борису Георгиевичу и всегда вздыхала, глядя на свой портрет, украшавший стену над диваном. Портрет получился удачным: то ли художник галантно польстил своей модели, то ли и вправду увидел ее такой – но женщина на портрете была гораздо моложе и красивее, чем Милица Андреевна в зеркале. Глаза блестели, на лицо падала тень от шляпы, придавая взгляду загадочность, а сиреневый с фиолетовыми цветами шарф оживлял и освежал. Борис Георгиевич категорически отказался взять с нее деньги за работу, сказал, смеясь, что гусары денег не берут! И Милица Андреевна тоже улыбалась, вспоминая его смех и синие, молодые, веселые глаза. Похоже, Господь Бог за все заслуги Бориса Георгиевича отпустил ему щедро если не здоровья, то жизнелюбия, которого в избытке хватило на без малого девять десятилетий жизни старого художника. А она, Милица, действительно еще совсем молодая по сравнению с ним, чувствует себя ненужной старухой.

– Ну нет, сегодня, голубушка, я тебе об этом думать запрещаю! Совсем распустилась! – рассердившись, вслух сказала Милица Андреевна и принялась собираться.

Кстати, не такая уж она и ненужная оказалась! Кто помог Вадиму выбраться из того страшного запоя, в котором она нашла его летом? Нет, разумеется, в первую очередь Вера. А еще она, Милица, потому что разыскала своего старого знакомого, Михаила Петровича, который в восьмидесятые годы работал начальником районного вытрезвителя. Человек он был добросовестный, ушел на пенсию в звании полковника, имея в личном деле сплошные благодарности от начальства. Жены его клиентов тоже здоровались с ним издалека с великим почтением, поскольку знал профессионал Петрович такие секреты, которые записных алкоголиков отвращали от зелья навсегда. Запах потом не переносили – рассказывали жены, всхлипывая от счастья. Не все подряд, конечно, но за кого Петрович всерьез брался, имея в виду свои резоны, тот неминуемо начинал новую жизнь. Вот и Милице помог, по старой памяти. Секретами делиться не стал, но и денег не взял – в пику «Березовой роще».

Когда она добралась до Максимовых, все были в сборе: Лина Георгиевна, Маша и Арина. И Вадим, которого Вера и ее тетушка уже вполне по-свойски гоняли из кухни в комнату и обратно с мелкими поручениями. И был неизменный пирог, но на сей раз серьезную конкуренцию ему составило тушеное мясо с черносливом, приготовленное Вадимом.

Все уплетали его за обе щеки, кроме Лины Георгиевны, которая настороженно, с трудом скрывая ревнивое недовольство, осторожно, с кончика вилки, пробовала: сначала мясо, потом чернослив. Над ней смеялись, хвалили Вадима, который от смущения краснел. Вера сияла от счастья, а Борис Георгиевич будто светился отраженным светом, любуясь похорошевшей и помолодевшей дочерью.

– Девочки, мясо – это что! – бессовестно хвасталась Вера. – Вадим вчера борщ варил, вот это да! Лучше меня.

– Да ты когда в последний раз борщ варила? – воскликнула Лина Георгиевна. – Все на готовом жили, из кулинарии. Может, хоть благодаря Вадиму Борис будет нормально питаться.

– Да ладно, тетя Лина, – засмеялась Вера. Ей теперь все казалось смешным и необидным. – Зато я рубашки теперь не просто отжимаю на пониженных оборотах, а глажу.

– Это подвиг! – расхохоталась Маша. – Я и постельное-то не глажу!

– Марья, погоди-ка, – вдруг остановила ее Арина, давно внимательно разглядывавшая подругу. – Что это у тебя в ушах?

– Серьги, – доложила подруга. – А что?

– Бриллианты, – продолжала рассматривать ее Арина. – Бриллианты, да?

– Ну… да, – созналась Маша. И, понимая, что информации явно недостаточно, нехотя добавила: – Знакомый подарил.

– Вот это да! – возмутилась Арина. – И такого знакомого ты скрываешь! Раньше рассказывала, хотя мы и не успевали со всеми познакомиться, теперь молчит, посмотрите на нее! У нее любовник, который обвешал ее бриллиантами, как елку, можно сказать, а мы узнаем об этом совершенно случайно!

– Арин, чего ты к ней пристала? – произнесла Вера, сообразив, что Маше не хочется поддерживать разговор на тему бриллиантов. – Захочет – расскажет, да, Машунь? А между прочим, девочки, знаете, какие у Вадима руки? Как у Рахманинова.

– В смысле? – заинтересовалась Маша, вздохнув с облегчением.

– Рахманинов правой рукой мог сразу охватить двенадцать белых клавиш!

– Я – одиннадцать, – поправил Вадим. – Лина Георгиевна, вам еще мяса положить?

– Нет, спасибо, хотя очень вкусно, – нашла в себе мужество признать она. – А что, одиннадцать клавиш – это много?

– Пойдемте, попробуем! – предложила Вера. – Маш, помнишь, мы еще в школе пробовали, когда про Рахманинова узнали?

– Так у нас тогда руки маленькие были, – поднимаясь, возразила Маша. – Правда, интересно, пошли, я тоже хочу.

Толкаясь и смеясь, все направились к фортепьяно.

– Молодежь… – как бы неодобрительно вздохнул хозяин дома и тоже подошел поближе.

Милице Андреевне и Лине Георгиевне пришлось выглядывать из-за спин. Оказалось, что Маша могла взять только девять клавиш, что ее, впрочем, не очень расстроило. А Вадим добавил, что «двенадцать правой – это еще полдела».

– Левой рукой Рахманинов свободно брал аккорд: до – ми-бемоль – соль – до – соль! Вот это попробуйте!

– С ума сойти! – изумилась Маша. – Этого просто не может быть! Если до – пожалуйста, а соль – нет, невозможно! Вадим, а ты?

Тот, смеясь, оттеснил дам от пианино, одним красивым, широким движением сыграл сложную музыкальную фразу и аккуратно закрыл крышку.

– Хватит вам! Как больше двух соберутся, так обязательно о музыке. Пора чайник ставить!

– Вадим, дай я попробую, – шагнул к инструменту Борис Георгиевич. – Мне всегда говорили, что у меня очень длинные пальцы. – Интересно же, вдруг и я, как ее любимый Рахманинов, могу. Какие клавиши нажимать?

– Мы пойдем ставить чайник, – поспешно заявила Вера, едва удерживаясь от смеха. – Вадим, покажи папе, он вообще ни одной ноты не знает, умудрился за всю жизнь со мной не запомнить.

На самом деле ей просто хотелось, уединившись с подругами в кухне, продолжать хвастаться. Что она и не преминула сделать даже в присутствии просочившейся в кухню Милицы Андреевны. Она рассказала, что Вадим работает вместе с ней в районном доме творчества и руководит ансамблем, дети его очень любят. Он пробует писать музыку, но ее, Веры, почему-то стесняется и от нее это скрывает. И главное – тут Вера понизила голос и сделала паузу, чтобы все слушатели могли оценить важность сообщения, – главное, они с Вадимом собираются пожениться! В марте, потому что это уже весна, а все хорошие и важные дела надо начинать именно весной!

Маша, восторженно взвизгнув, бросилась целовать Веру, Милица Андреевна ахнула, изобразив удивление, хотя для нее давно уже все было шито белыми нитками, учитывая телефонные донесения Лины Георгиевны. Арина тоже улыбнулась Вере, но потом улыбка погасла, и она тихо спросила:

– Вера… Я все хочу спросить тебя… вас. – Она обернулась к Милице Андреевне, как бы ища поддержки. – Вы нашли брошь?

После паузы ответила Вера:

– Нет. Я не знаю, куда она подевалась. Я спросила у Вадима. Он дал мне честное слово, что он… ни при чем. Вадим даже не знал, что она дорогая. Думал – бижутерия, мужчины не разбираются в подобных вещах.

– И ты ему поверила? – промолвила Арина. – Вера, ты просто святая. Или дура. Неужели…

– Не надо ничего говорить, – попросила Вера. – Мы тут про Рахманинова вспоминали. Вот я про него недавно читала: его жена всегда застегивала ему ботинки, чтобы он, не дай бог, не повредил руки. Знаешь, я тоже так люблю руки Вадима – каждую венку, каждый узелок на пальцах, что готова застегивать ему ботинки. Это трудно объяснить, я и сама раньше не понимала. А теперь… Все живы-здоровы, я вас всех люблю. Это главное, честное слово. А папе я сказала, что брошь забрали на выставку и что выставка будет целый год ездить по разным городам. Давайте больше не будем об этом. Ой, а чайник-то я так и не поставила!

Полтора недовышитых снегиря уже давным-давно были безжалостно заброшены обратно в ящик. Вот уже вторую неделю Милица Андреевна азартно и увлеченно вышивала узор для диванной подушки: кукольно-красивые жених и невеста, держась за ручки, смотрели друг на друга. Их окружали розочки в форме сердечка. Милица Андреевна, отродясь не умевшая шить, договорилась с Линой Георгиевной, что та сошьет подушечку нужного размера, тоже в форме сердечка, и потом они вместе украсят ее вышивкой влюбленной парочки. Но саму картинку ей непременно хотелось сделать своими руками, подарить непокупное, чтобы они поняли, как тепло и хорошо Милица Андреевна к ним относится.

После принятого Верой решения, после того, как она самоотверженно и без колебаний бросилась спасать Вадима, Милица Андреевна прониклась к ней симпатией и уважением. Вероятно, кто-то считал, что Вера поступила опрометчиво, но не Милица Андреевна. Лучше поверить виноватому, чем погубить недоверием невиновного – именно этого девиза она придерживалась в работе с трудными мальчишками. Уж она-то на своем опыте знала, как часто буквально на глазах менялись самые пропащие парни, надо было только в них поверить и помочь им. Милица Андреевна сама всегда так делала, и никогда потом не жалела, даже если порой и обманывалась в своих ожиданиях. Конечно, Вадим не мальчишка…

Милица Андреевна закрепила желтую нитку, которой закончила вышивать выбивающиеся из-под фаты пышные локоны невесты, и полюбовалась результатом. Старательно шевеля губами, пересчитала крестики на прическе жениха и вдернула в иглу черную нитку. Она, в душе смеясь над собой, отчего-то старалась вышивать его и ее поочередно: ей платье – ему костюм, ей локоны, ему – прическу. Словно они были настоящими и могли обидеться. Работа продвигалась, и к свадьбе, назначенной на первое марта (Вере непременно хотелось, чтобы весной!), она наверняка успеет закончить. Кто бы мог подумать, удовлетворенно вздохнула Милица Андреевна, что в ней открылись такие способности!

Вышивание нравилось ей еще и тем, что, работая иголкой, она могла предаваться размышлениям. Хотя и не всегда они были наполнены оптимизмом. Так и не найденная брошь, о которой Вера запретила вспоминать, все же не шла у Милицы Андреевны из головы. Почему брошь, хранившаяся в семье Максимовых сорок с лишним лет, пропала именно с появлением в их доме Вадима? Почему Маша упорно скрывает своего очередного поклонника, одаривающего скромную продавщицу бриллиантами? И на какие деньги ее дочь живет и учится в заграничном университете? Почему Арина старательно избегает Вадима и, по словам Веры, находит любые предлоги, чтобы не приходить к ним домой? Может, она узнала о Вадиме еще что-нибудь плохое? Да и сама Милица Андреевна, следует признать, недалеко продвинулась в своем расследовании.

А все же Вера права: не всегда стоит докапываться до правды. В конце концов, есть вещи и поважнее, чем правда: спокойствие близких, доверие, любовь. Если ими приходится расплачиваться за правду, то это непомерно высокая цена.

Шевелюра жениха была готова, и Милица Андреевна искала в коробочке с мулине бледно-голубые нитки, чтобы вышить тень на невестиной юбке, когда зазвонил телефон:

– Милица? Это Лина. Беда у нас. Боря… Боречка сегодня умер.

Бориса Георгиевича хоронили на Зареченском кладбище. Еще с советских времен здесь хоронили ветеранов войны, чиновников, артистов, деятелей культуры. Оно было прибранным, ухоженным, с расчищенными от снега дорожками и дорогими памятниками на могилах. Его охраняли от вандалов и даже построили при входе церковь. Впрочем, родные начинали находить во всем этом утешение лишь некоторое время спустя после прощания с близким человеком. А пока они не замечали ничего, как и злого февральского ветра, который метался между сосен и горстями бросал людям в глаза колючий снег.

На кладбище пришло неожиданно много людей. То есть неожиданно для Милицы Андреевны. Она-то, глупая, считала, что человека, почти дожившего до девяноста лет, еще при жизни подзабытого, придут провожать в последний путь мало людей. Но не вспоминали – еще не значит, что забыли. Бориса Георгиевича, храброго солдата, встретившего войну под Брестом, хорошего художника, доброго и порядочного человека, любили и помнили. Говорили добрые слова, несли и несли цветы.

Вера едва стояла, держась за Вадима. Как она устояла бы, если не он, вдруг с острой жалостью подумала Милица Андреевна. Она плохо понимала, что происходит, всем распоряжались Арина и Маша. Лина Георгиевна на кладбище прийти не смогла – с утра увезли на «Скорой помощи» с гипертоническим кризом. Вадим с самого утра, как Милица Андреевна их увидела, держал Верину руку в своей, поддерживал на ступеньках, как мог, укрывал от ветра. На лице его читалось неподдельное страдание. Он понимал, что не в силах помочь Вере, она должна это пережить, но хорошо помнил, как земля уходила у него из-под ног, когда он вот так же прощался с единственным родным человеком.

«Мама была для него всем, и когда ее не стало, он… не справился с этим. Я его понимаю. Я тоже не представляю, как я смогу жить… без папы», – вспомнила Милица Андреевна слова Веры. Вот жизнь все и расставила по своим местам: Вера тогда сделала свой выбор, и теперь рядом с ней родной человек, который изо всех сил старается загородить ее собой от ледяного пронизывающего февральского ветра.

– Двух дней не дожил до свадьбы, – всхлипнула за плечом Милицы Андреевны Маша. – Вера весной хотела, я говорю, да зря вы тянете, первое марта – все равно не весна, холодина, а она – весной, и все тут. Знала бы… Он так мечтал… Какая теперь свадьба…

Маша заплакала. Милица Андреевна погладила ее по руке, помолчала и тихо сказала:

– Свадьба – не так уж и важно, Машенька. Важно, что они вместе. Вместе легче.

Через две недели Лину Георгиевну выписали из больницы. Она решила временно пожить у Веры. Точнее, Вера, не слушая слабых возражений тетки, прямо из больницы привезла ее к себе. Милица Андреевна пришла навестить подругу, помочь Вере, поддержать. Хотя ее и не приглашали специально, она уже чувствовала себя своим человеком в этой семье, пережившей на ее глазах много радостных и печальных событий. Вера, похоже, чувствовала то же самое и обращалась с Милицей Андреевной без церемоний, полагающихся в присутствии посторонних. Милица Андреевна была ей за это очень благодарна. Странно, но в осиротевшей семье Веры и Лины Георгиевны она ощущала себя более своей, чем в семье сына и невестки. Там были вежливы и внимательны, но не более. А здесь она была нужна.

Она не боялась, что ее предложение помочь примут за назойливость, а беспокойство – за любопытство. Поэтому, приготовив обед (Вера, как обычно, этой обязанностью пренебрегала), накормив Лину Георгиевну и вымыв посуду, Милица Андреевна дождалась, когда Вера уйдет в мастерскую, и спросила:

– Лина, а что Вадим? Он с вами живет или пока у себя? У него там ужасные условия, просто ужасные. Как там можно жить зимой? Да и Верочке он так нужен теперь. Как у них?

Вместо ответа Лина Георгиевна махнула рукой и потянулась за платочком, которые у нее теперь в изобилии были рассованы по карманам халата и всем углам кровати.

– Я не знаю… – понизив голос до еле слышного шепота, произнесла она и оглянулась на дверь, опасаясь, что Вера опять, как тогда весной, их подслушает. – Они приходили ко мне вместе в больницу. А когда Вера меня привезла сюда, он не появлялся.

– Может, заболел? – всполошилась Милица Андреевна. – Ты у Веры спрашивала?

– Спрашивала, – зашмыгала носом Лина Георгиевна. – Она молчит. Потом, говорит, тетя Лина, объясню, вы не волнуйтесь, вам нельзя. А сама ходит, как неживая. И не ест ничего! Как мне не волноваться?! Я думаю, может, он меня стесняется и из-за этого не хочет жить у Веры? Так я уеду, уеду, он ей нужнее, чем я!

– Да что ты такое говоришь, – рассердилась Милица Андреевна. – Сейчас не время разбираться, кто кому нужнее. Вам с Верой тоже лучше пока быть рядом.

– Мила, ты ее спроси, пожалуйста, осторожно, – попросила Лина Георгиевна. – Квартира ведь большая, всем места хватит. Так пусто без Боречки… Они же люди взрослые, пусть вместе живут. А если из-за меня…

– Не реви! – приказала Милица Андреевна, и подруга послушно умолкла. – Я спрошу. Обязательно.

Когда Вера пришла из магазина, по напряженным лицам обеих тетушек она поняла: что-то случилось.

– Тетя Лина, Милица Андреевна, что? Говорите быстрее!

– Верочка… – оглядываясь на Лину, начала Милица Андреевна. – Вы же понимаете, что мы не из любопытства… Скажите, где Вадим, что с ним? Ваша тетя думает, будто мешает вам, что Вадим из-за нее не хочет жить здесь. Но это же глупо… Пусть он переезжает. Я даже могу забрать Лину к себе! Нам будет очень хорошо вместе, я ничем не занята и сумею о ней позаботиться. Так что если дело в этом…

– В этом? – Вера рассмеялась, и Милица Андреевна уловила в ее голосе подступающие слезы. – Да, мы такие стеснительные, что без штампа в паспорте не можем жить вместе. Всего-то двух дней и не хватило…

Вера закрыла лицо руками и разрыдалась так отчаянно, что Лина Георгиевна мигом слетела с кровати, забыв о собственных болячках, и босиком бросилась в кухню. Милица Андреевна – за ней. Хлопая дверцами кухонных шкафов, Лина Георгиевна отыскала уже знакомую Милице Андреевне бутылочку с волшебной настойкой собственного приготовления. Стараясь унять трясущиеся руки, схватила с сушилки три первых попавшихся посудины, плеснула воды, добавила настойки и метнулась обратно. С трудом они заставили Веру выпить, и выпили сами. Посидели, прислушиваясь к утихающим всхлипам.

– Верочка, расскажи! – Милица Андреевна сама не заметила, как перешла на «ты». – Мы поможем.

– Нечем помогать, – звенящим голосом сказала Вера. – На девять дней вы приходили, помните? И он был.

– Да, он весь вечер не спускал с тебя глаз, – подтвердила Милица Андреевна. – Очень за тебя переживал. Осунулся и похудел. Ты же видела, какие у него были круги под глазами.

– А когда вы ушли и мы остались одни, – монотонно продолжила Вера, – он сказал, что… он слабый человек. Недостоин меня. Он для меня будет обузой, и без него мне будет лучше. Без него! Мне! Лучше! Вы понимаете?!

Вера уже кричала. Лина Георгиевна испуганно вжалась в угол дивана. Милица Андреевна, не спрашивая согласия, сунула Вере аптечный пузырек, заставила глотнуть прямо из горлышка. Она помнила, как волшебно тогда подействовало это зелье на нее, должно подействовать и на Веру.

– И где он теперь? Вера, не молчи, расскажи. Лучше сразу. – Она обняла ее за плечи и прижала к себе.

– Ушел. На прошлой неделе уволился с работы. Я хотела ему позвонить, спросить почему… Почему, за что?! Но не смогла. Я больше его не видела. Вадим опять спился, наверное. А может, он и вправду тогда… взял брошь. И теперь может ей спокойно распорядиться. Ведь кто-то же ее взял, эту проклятую брошь! Вы же сами мне тогда говорили: пол бетонный. Вот я и треснулась головой со всего размаху. И еще вы тогда сказали: Вера, вы можете узнать, кто вор, и простить его. Я ведь и тогда понимала, что это Вадим. Больше некому. Но я его простила. Думала… Пусть, пусть я глупо поступила. Арина правильно говорила, я не святая, а дура, самая настоящая дура. Она про него сразу все поняла, Арина лучше знает людей. Но почему именно сейчас, когда мне так плохо? Когда он мне так нужен?!

У Милицы Андреевны не было ответа. Она просто молча сидела, прижимая к себе Веру и тихонько покачиваясь, будто убаюкивала ребенка. И Вера постепенно затихла, обмякла, склонив голову на плечо Милице Андреевне, а потом неожиданно провалилась в сон.

– Господи… – выползая из угла дивана, простонала Лина Георгиевна. – Что творится на свете! Такую девочку обмануть! Такую чудесную, добрую девочку! Мила, скажи, за что ей все это?

– Подожди, – осторожно укладывая Веру на освободившееся место, пробормотала Милица Андреевна. – Слушай, Лина, а при передозировке твоей этой настойки что бывает?

– Вопрос неизученный, – сразу перейдя на деловой тон, сообщила Лина. – Это же не промышленное производство, никаких испытаний… Мой рецепт. Но я думаю, ничего страшного. Проспит сегодня и завтра до обеда, и все.

– Пусть спит, – вздохнула Милица Андреевна, укрывая Веру пледом и подтыкая края. – Я и сама едва на ногах стою. Я у вас сегодня останусь ночевать. Мне так спокойнее будет.

Утром Милица Андреевна и Лина Георгиевна долго ходили на цыпочках под дверью комнаты, где спала Вера, прислушивались, вздыхали. Беседовать по привычке уходили в кухню. Но разговаривать было не о чем. Тяжесть свалившейся на Веру беды была и так неподъемна, а ее еще усугубило предательство человека, на поддержку которого она рассчитывала.

Уже под вечер приехала Арина. Привезла продукты, DVD-проигрыватель, диски с какими-то фильмами – а еще запах как-то вдруг наступившей весны, свежести, ритм нормальной жизни, которая, не замечаемая Верой, текла за окном. Осторожно вошла в комнату к Вере, тетушка и ее подруга не возражали, они и сами уже начали беспокоиться. Вера, услышав шаги, проснулась. Арина стала ей рассказывать о каких-то общих знакомых, и уже вскоре Вера слабо улыбалась. Затем Арина, смешно причитая и коря свою техническую неграмотность, с грехом пополам подключила проигрыватель и поставила старый фильм про Анискина, который с первых же кадров вызывал добрую, слегка снисходительную улыбку. Поесть Вера отказалась, но умница Арина заявила, что голодна, как волк, утром она не завтракает, а потом ей было некогда, и есть в одиночестве отказывается. Вера согласилась выпить кофе. А заодно – съесть булочку с корицей. Арина купила их в магазине неподалеку, и они были еще теплыми.

Лина Георгиевна, окрыленная успехом, метнулась в кухню, чтобы включить кофеварку и красиво положить булочки на яркую тарелку. И сварить любимую Верину овсяную кашу, может, Арина волшебным образом заставит Веру и каши поесть? Пока Вера и Арина, усевшись на диване, смотрели телевизор и ели булочки (и кашу!), Милица Андреевна и Лина Георгиевна тихо, как мышки, пили чай в кухне, боясь спугнуть перемены к лучшему.

– Как хорошо, что у Веры есть такая подруга! Арина просто золото! Она и в прошлый раз приезжала, сумела Веру расшевелить, – зашептала Лина Георгиевна. – Слушай, Мила, а что, если я попрошу Арину у нас пожить? Как думаешь, согласится? От нас с тобой толку мало, а они – молодые, быстрее найдут общий язык.

В другое время Милица Андреевна непременно бы обиделась за свой богатый жизненный опыт, который совершенно неуместно было противопоставлять природному оптимизму младшего поколения. Но на сей раз ее голову занимали другие мысли.

– А Маша как на девять дней приезжала, так больше и не была, представляешь? – продолжила Лина Георгиевна. – Хотя какие у нее дела? Дочь взрослая, уехала, работа – через два дня выходной, она сама говорила. Что бы не приехать, не поддержать подругу? Звонит только. Бывают такие люди, которые чужой беды сторонятся. В радости-то каждый может, а вот в горе…

– В радости и в горе, – пробормотала, думая о своем, Милица Андреевна. – Говоришь, не приезжала?

– Вот именно! И ты знаешь, что я считаю? Конечно, это Вадим брошь украл. Если человек предатель, то он, скорее всего, и вор, одно к одному. Но если не он…

– Ты о чем? – проявила, наконец, интерес Милица Андреевна.

– Я говорю, что если не Вадим украл брошь-то, – оглянувшись по сторонам, зашептала Лина Георгиевна, – то это точно она.

– Кто?

– Маша! Живет одна, а дочь за границей учится. В ушах бриллианты. Да, она еще вроде в январе на права сдавала, Вера рассказывала. Зачем ей? Машины-то у нее нет! И любовника никакого, может, и нет вовсе. Украла нашу брошь, продала. А теперь ей стыдно Вере в глаза смотреть! Вот она и выдумала – пойди проверь! – Лина Георгиевна в подтверждение своей мысли пристукнула по столу сухоньким крепким кулачком так, что ложечка в чашке звякнула.

– Маша, говоришь? – промолвила Милица Андреевна. – Вероятно, ты права. А проверить можно, отчего нет? Вот я прямо сейчас поеду к ней и спрошу.

– Да ты что? – испугалась Лина Георгиевна, не ожидавшая, что ее умозаключения вдруг воплотятся в реальность. – Не надо, Мила! А Вера что скажет?

– Ничего! Ты ей не сообщишь ничего, а она – мне, потому что в таком случает она ничего и знать не будет, – провела инструктаж Милица Андреевна. – А я, надеюсь, что-нибудь узнаю. Ты совершенно права: странно, что Маша избегает вас. Она не произвела на меня впечатления черствого человека. И вдруг такие перемены. Должна же быть для этого какая-то причина. Ты ее адрес знаешь? Сейчас как раз магазины закрылись, она уже должна дома находиться. Адрес можешь где-то посмотреть?

– А мы пару раз к ней заезжали с Верой по делам, – вспомнила Лина Георгиевна. – Ой, Мила, какая ты…

– Какая?

– Решительная. И не отступаешься.

– Это точно, – согласилась, уже одеваясь, Милица Андреевна. – Я привыкла доводить дело до конца. Тем более, что это теперь уже не только Верино дело, но и мое. А раз Арина пришла, вы и без меня обойдетесь.

Милица Андреевна уже с полчала топталась перед запертой дверью подъезда – домофон то ли был испорчен, то ли еще что-то, но после набора номера квартиры он издавал ехидное «пи-и-и» и, подмигнув красным глазом, умолкал. У Милицы Андреевны замерзли ноги, тяжелая сумка, которую некуда было поставить, кроме как на таявший снег, оттягивала руки. Но уходить она не собиралась, ходила взад-вперед, чтобы согреться. В голове у нее никак не складывалась парная, казалось бы, картинка: Вадим на кладбище, держащий почти на весу еле стоящую Веру, укрывающий ее от ветра, и Вадим, бормочущий что-то об ошибке и расставании. Он наверняка не смотрел Вере в глаза, вдруг подумала Милица Андреевна. Он бы не выдержал ее взгляда. И еще назойливо вертелась засевшая фраза: «В горе и в радости, в горе и в радости…»

– Что, простите? – На Милицу Андреевну смотрела молодая женщина с коляской, она только что подошла к подъезду, возле которого та приплясывала.

– Я… ничего, извините, – смутилась Милица Андреевна. – А вы из этого подъезда? Я в девяносто вторую, а там домофон не работает. Давайте я вам дверь подержу…

– Спасибо большое! А в девяносто второй нет никого, – пояснила женщина, с трудом пропихивая коляску в дверной проем.

– Как? А Мария Николаевна? – удивилась Милица Андреевна. – Я к ней…

– Маша переехала. А вы не знали?

– Ой, беда какая! – расстроилась Милица Андреевна, заходя вслед за женщиной в подъезд. – И телефон, как назло, недоступен, целый день звоню. А я ей деньги должна за книги, ей теперь от начальства попадет. Может, дочка дома?

Она надеялась, что молодая мама, занятая подъемом коляски на второй этаж, не обратит внимания на слабые места придуманной на ходу версии. Так и оказалось.

– Нет, Ира тоже уехала. Я вам могу Машин адрес дать, – предложила женщина. – Ее квартира как раз над нашей, так она телефон оставила, на случай, если протечка или еще что. И адрес тоже.

Через полчаса Милица Андреевна садилась в автобус, чтобы ехать на другой конец города, в новый микрорайон «Академический», где теперь, как оказалось, на улице с симпатичным названием Вишневая жила Мария Николаевна Милова.

Милица Андреевна очень удивилась, увидев, что по указанному адресу находилась не одна из новеньких разноцветных шестнадцатиэтажек, а коттедж в два этажа даже не с балконом, а с мезонином. Улица Вишневая, расположенная на краю микрорайона, у самого леса, состояла из таких коттеджей. От автобусной остановки она шла пешком до улицы Вишневой минут сорок – вот и объяснилось непонятное желание Маши сдать на права. Без машины сюда добираться сложновато, особенно по вечерам. Ситуация становилась все загадочнее.

В окнах дома номер семь горел свет. Милица Андреевна остановилась, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. С одной стороны, она вздохнула с облегчением – не зря ехала в такую даль, Маша дома. А с другой – что ждет ее там, в доме с мезонином? Вдруг там живет не милая чеховская Мисюсь, а хваткая дама, которая ради собственной выгоды готова принести в жертву благополучие других людей? Захочет ли она вообще разговаривать непонятно с кем, а именно таким статусом, приходится признать, обладала Милица Андреевна во всей этой истории. Это она уже считала семью Веры и Лины своей, но кому до этого дело?

Милица Андреевна шагнула к калитке и нажала кнопку звонка. Где-то далеко в доме раздался гулкий лай большой собаки. Отступать было поздно.

– Здравствуйте, вы к кому?

Милица Андреевна подпрыгнула от неожиданности – мужской голос раздавался совсем рядом, но говорящего не было видно. Правда, голос звучал вполне доброжелательно, поэтому Милица Андреевна, осмотрев калитку в поисках домофона и ничего подобного не обнаружив, нагнулась поближе к двери и сказала как можно более уверенно:

– Я к Маше. К Марии Николаевне.

На самом деле никакой уверенности она не испытывала. Да и невидимый обитатель коттеджа на улице Вишневой, тянущейся вдоль леса, на историю о книгах наверняка не купится. А ничего иного Милица Андреевна от страха и неуверенности придумать не сумела и уже почти жалела, что приехала сюда. Странно, но мужчина ее расспрашивать ни о чем не стал – невидимый внутренний замок запищал, и дверь чуть отошла от косяка, как бы приглашая войти. Милица Андреевна, вспомнив, наконец, свой девиз: «И не такое видали!», толкнула дверь, вошла во двор и по дорожке, скользкой от подтаявшего снега, двинулась к крыльцу, над которым горела лампочка в круглом плоском плафоне.

Дверь дома уже была открыта, на пороге стоял молодой человек в драных джинсах и мятой рубашке, застегнутой на одну пуговицу в районе пупка. Он был в сапогах. Рядом стоял огромный, длинношерстный, серый с белой головой пес. Оба с любопытством смотрели на гостью.

– Здравствуйте, – произнесла Милица Андреевна.

Молодой человек, который здоровался с ней при помощи домофона, кивнул, отступил в сторону, приглашая войти. Пес вильнул хвостом и тоже отошел. Милица Андреевна вошла. Первый этаж дома напоминал бомбоубежище: серые, в пятнах высыхающей шукатурки стены, обрывки проводов, банки с краской, строительный мусор.

– Марии Николаевны нет дома, – сказал молодой человек, дав гостье возможность оценить масштабы строительства. – Но она скоро будет. Минут через пятнадцать, по моим расчетам. Если вы хотите ее подождать, то пойдемте на второй этаж. Там у нас более-менее… Обувь не снимайте!

Из нескольких комнат второго этажа одна, похожая на гостиную, действительно была более-менее: обои, паркет, закрытый листами картона. Молодой человек, легко вышагнув из сапог, которые были ему явно велики, переобулся в коротко обрезанные валенки. Такие же предложил гостье.

– Маша называет их чуни, мне очень нравится это слово. Так в доме тепло, а по полу дует, но мы это дело исправим. Проходите, пожалуйста. Та-ак…

Милица Андреевна испуганно оглянулась. В голосе мужчины прозвучала угроза. Но хозяин дома смотрел не на нее, а на диван в глубине комнаты: запрыгнувший туда пес неохотно, задом сполз на пол и растянулся там, укоризненно глядя на хозяина – мол, жаль тебе, что ли.

– Продам, – пообещал хозяин. – И куплю этого… с челочкой… йорка! И ест меньше, и шерсти почти нет.

Пес вздохнул и отвернулся, не желая слушать явные глупости.

– Садитесь, – кивнул молодой человек на освободившийся диван. – А то развели демократию – кто первый успеет, тот на диване и сидит. Я тебе поворчу!

У него в кармане зазвонил телефон, и молодой человек, извинившись, вышел в другую комнату. Милица Андреевна успела заметить, что это спальня, уже полностью отделанная, с тюлевыми шторами на огромном, от пола до потолка окне, за которым угадывался подступавший лес, и огромной кроватью под свисающим до пола покрывалом. Судя по всему, именно спальне хозяева придавали определяющее значение.

Воспользовавшись паузой, Милица Андреевна спешно приводила в порядок мысли. Кем приходится Маше этот молодой человек? Тот самый таинственный любовник? Вряд ли, слишком молод. Сын? Так у нее, кажется, дочь, и та в Италии. Знакомый? Странные у Маши знакомые. И выглядит он необычно: смуглый, поджарый, тренированный (небрежно застегнутая на пузе рубашка не скрывала кубиков мышц), и главное – длинные, до плеч, кудрявые волосы. На цыгана похож. Но цыганский поселок на другом конце города, да и коттеджи там еще богаче этого – дворцы, Версаль отдыхает.

Закончив разговор, молодой человек вернулся в комнату. Повисла неловкая пауза. Милица Андреевна поняла, что пора объяснить терпеливому хозяину свое вторжение.

– Я подруга Вериной тети… – Нет, это неудачное начало, надо попробовать по-другому. – У Маши… Марии Николаевны есть подруга, Вера, у Веры – тетя, Лина Георгиевна, а я ее подруга. То есть не Веры, а Лины Георгиевны.

Вышло все равно плохо, и Милица Андреевна, смутившись, замолчала. Это Маше она еще смогла бы как-то объяснить свой визит, а молодому человеку она, наверное, показалась сумасшедшей. Однако все обошлось.

– Я очень рад, – произнес молодой человек. – Много слышал и о Вере, и о Лине Георгиевне, и о вас тоже. Вы Милица Андреевна?

– Да, а вы? – От удивления она даже не стала церемониться и спросила: – А вы Маше – кто?

– Муж, – заговорщицким тоном проговорил парень. – Только это великая тайна, вы меня, пожалуйста, не выдавайте.

Внизу послышался звук захлопнувшейся двери. Милица Андреевна на всякий случай встала, стараясь придать своей вытянувшейся физиономии приличную случаю форму.

Войдя в комнату, Маша сразу поняла, что к чему. И кажется, даже не удивилась. Тяжело вздохнула, укоризненно посмотрела на молодого человека. Он, не смутившись, согнулся в низком шутливом поклоне, подавая ей чуни.

– Ты уже, конечно, все сказал, да, Серый? Дождался случая?

– Ну я же не Штирлиц! – покаянно развел руками парень. – Я простой, как репка, и интриги ваши, сударыня, мне оценить не дано. И я честно сказал тете твоей подруги… нет, подруге тети твоей подруги – так правильно, да? – что я твой любимый муж. Твой голодный любимый муж.

– Мой ленивый голодный любимый муж, – легко ввязалась в привычную, судя по всему, шутливую пикировку Маша. – Мог бы и разогреть, все готово.

– Я не нашел.

– Пойди открой холодильник, и сразу все найдешь. Борщ и блинчики с мясом. И погрей в микроволновке. Хлеб я привезла, пакет в кухне, – распорядилась Маша.

– На вас греть? – уточнил послушный супруг, опять меняя чуни, в которых ходили на втором этаже, на сапоги для первого этажа.

– Нет. Сережа, нам поговорить надо, – серьезно сказала Маша, и голодный любимый муж быстренько потопал по лестнице в сторону кухни. Пес рванул за ним.

– Ну вот… – садясь рядом, произнесла Маша. – Теперь вы поняли?

– Ничего не поняла, – честно призналась Милица Андреевна, рассматривая Машу.

Она была усталая, бледная. Похоже, похудела с тех пор, как они встречались в последний раз. Но от этого серые глаза казались огромными, и простенькое лицо с неярким макияжем стало, пожалуй, даже красивым.

– Мы думали, куда вы пропали. Почему не приходите к Вере, к Лине Георгиевне. Им сейчас очень плохо. И нужна помощь.

– А еще вы думали, почему я все ото всех скрываю, общения избегаю, и откуда у меня бриллианты и деньги на Иришкину учебу. Так? – спокойно уточнила Маша. – Поэтому и пришли, а не позвонили. Может, вы решили, что это я взяла тогда брошь и теперь…

– Ну что вы, Маша! – запротестовала Милица Андреевна и тут же проговорилась: – Хоть Верина брошь и была с бриллиантами, на это ее не хватило бы. – Она прикусила язык, но было уже поздно.

– Вы считали, что я украла брошь? – требовательно спросила Маша.

– Да, – покаялась Милица Андреевна. – Вы же знаете, я в милиции работала, мне положено всех подозревать. И я не считала, а предположила. Мне не дает покоя эта кража. А Вера… Она уверена, что брошь взял Вадим. И теперь, кстати, он тоже исчез. Как вы. Осталась одна Арина.

– Как исчез? В каком смысле? – воскликнула Маша, забыв о своих вопросах.

– Сказал, что он ей не пара, что одной Вере будет лучше. Свадьба не состоится. И ушел.

– Невероятно. Бред. Он заболел? В смысле, не запил опять? На трезвую голову такого не скажешь. – Маша, обхватив руками щеки, сидела и таращилась на Милицу Андреевну. – Господи, а я и не знала, совсем со своими делами с ума сошла.

– А вы куда пропали, Маша? – настойчиво гнула свою линию Милица Андреевна. – Почему скрыли ото всех, что вышли замуж? И главное, зачем?

– Разве непонятно? – Маша отвернулась и стала с интересом рассматривать закрытый картонками паркет. – Вы же его видели, Серегу. Он меня на двенадцать лет моложе. Красивый. Богатый. Своя фирма. Дом вот достраивает. Его родители, как про меня узнали, чуть с ума не сошли. А я целый год сопротивлялась, не верила – что он во мне нашел. Он меня измором взял. Или замуж за меня выходи, говорит, или никак. Шагу ступить не давал. Буквально. Или в машину, или на руки. Он сильный! Сначала, когда мы еще… Ну, когда он просто моим любовником был, я его стеснялась девчонкам показывать, нас и так за маму с сыном принимали. Мы вообще никуда вместе тогда не ходили, я категорически отказывалась, плакала даже, если он настаивал. Он такой… Знаете, я уговорила его костюм купить, только когда мы в Центр поехали, в «Березовую рощу», про Вадима узнавать. А так он в жизни ни одного костюма не износил. На свадьбу даже отказался надевать! И волосы тогда в «хвостик» собрал, а то так и ходит. Я еще ему своим утюжком кудри его ненормальные разглаживала, говорила, что так он будет выглядеть респектабельно, как клиенты того Центра, а не как… цыганский барон. У него ведь дед цыган. Мы так хохотали, идиоты! Он вообще никак не вписывается… к нам. Дочь долго возражала. Он ее, можно сказать, подкупил: она на искусствоведа учится, конечно, об Италии мечтала. А вы представляете, что Арина сказала бы? Вот и жили так… потихоньку. Два с лишним года. Девчонкам врала, будто работы много. Только серьги тогда забыла снять, и пришлось сказать. – Маша улыбнулась, вспоминая, и стала еще красивее. – А пожениться мы решили, как Вера с Вадимом, тоже в марте. Уже хотели всех на свадьбу звать. Вот был бы сюрпризец! После Нового года у Арины проблемы начались. Потом Борис Георгиевич… И свадьбу отменили. Не до нас стало. Сергей уговорил меня к нему переехать, потому что надо тут в доме отделку заканчивать, за рабочими следить. А возле Веры, я знаю, и Лина Георгиевна, и Арина, и Вадим… я думала. Потом Арина – она такая, если у людей радость – она не то что злится, а как-то все равно ей. Но зато если беда – она всегда поможет, в лепешку расшибется. Вот я и… Ой, как ужасно получилось! Как же это так…

Милица Андреевна слушала и кивала. Рассказ был сбивчивым, но она все поняла. Маша, добрая душа, стеснялась своего благополучия, не хотела перед одинокими подругами хвастаться своим замечательным Серегой и привалившим вместе с ним отчаянным, неположенным, почти запоздавшим счастьем. Зато как искренне она радовалась Вериной удаче! А когда стало плохо, она и вовсе не могла, лучась счастьем, приходить в дом, где поселилось горе. Думала, что нужды в ней нет. А Арина – та наоборот. Когда Вера была счастлива, Арина ее пилила за неразборчивость. А в беде – пришла, подставила плечо. Люди разные.

– Маша, вы сказали, что у Арины проблемы, – произнесла Милица Андреевна.

– А вы не знали? Она еще осенью плохо себя чувствовала. Депрессия или нечто подобное. Плакала постоянно, еле на работу ходила. Мы с Верой делали, что могли, но она после Нового года попала в больницу. Нервный срыв. Арина просила, чтобы муж навестил ее. А он отказался. Ей было очень плохо. Я и не знала, что там все так… сложно. Звонила ему, просила. Он и мне отказал. Вежливо, но отказал. Я и подумать не могла, что он может так поступить, по Аришиным рассказам я его совсем другим представляла. Теперь вы понимаете, почему я все скрывала? У них все рушится, а у меня и свадьба, и дом, да мы еще и на Гоа на неделю слетали. Вот беда-то какая…

…В горе и в радости… Все равно ей… И свадьба, и дом… Беда-то какая… – крутились обрывочные мысли в голове Милицы Андреевны, когда она, задремывая от усталости, возвращалась домой в пустом дребезжавшем автобусе. Сложиться в цепочку им еще предстояло.

– Алексей Анатольевич, к вам посетительница просится, – заглянула в дверь секретарь Олечка.

– Кто?

– Доброницкая Милиция Андреевна.

– Милиция? Надо же… – удивился заведующий адвокатской конторой, поднимая голову от бумаг. – Молодая?

– Старая, – укоризненно посмотрела на него секретарша.

– Занятно. Но я никакой Милиции не знаю, я ей не назначал и никто насчет нее не звонил. И вообще, неужели кроме меня в консультации никого нет? Кто сегодня дежурит?

– Семенова и Радзевич, но их обоих по пятьдесят первой дернули с утра еще, – доложила секретарша. – Паша есть, но он по телефону говорит, у Ольги Васильевны клиент. А она к вам хочет. Лично.

– Как не вовремя! А может, она завтра придет? Прямо с утра? – с надеждой предложил Алексей Анатольевич. – Мне через полчаса в суд ехать, дело копировать. А я хотел чаю попить…

– Я в полчала уложусь, Алексей Анатольевич. – На пороге появилась невысокая, немолодая и, в общем-то, ничем не примечательная женщина. – И чай пейте, пожалуйста, я вам не помешаю. Дело в том, что я не по работе. Я, можно сказать, по личному вопросу. Насчет Арины Викторовны.

– Спасибо, Оля, иди, – обратился шеф к вопросительно поднявшей бровки секретарше. – Чайник поставь, если можно. Проходите, садитесь.

Милица Андреевна поспешно прошла в кабинет и уселась на стул напротив стола заведующего. Она робела, но старалась не показать вида. Конечно, на сей раз ей ничто не угрожало, но она явилась к совершенно незнакомому человеку, надеясь узнать подробности его личной жизни, которые он вовсе не собирается выставлять напоказ. Это Милица Андреевна поняла из того, как он выставил секретаршу, едва услышав имя и отчество своей бывшей жены. Она понимала, что разговор будет непростым, если состоится вообще, и незнакомый Алексей Анатольевич с порога не укажет любопытной старухе адрес, по которому ей имеет смысл отправиться. И тем не менее, судя по тому, что о нем рассказывали, он, без сомнения, терпеливый и великодушный. Не прогонит с порога человека, тем более пожилую женщину. Хотя бы выслушает. Уверенности ей придавало то, что в книге по ономастике она, готовясь к встрече, прочитала: «Уравновешенность Алексея делает его прекрасным слушателем и советником. Только не стоит давить на него». Давить она и не собиралась. Милица Андреевна намеревалась вызвать сочувствие и понимание. Поэтому надела старую кофту, старушечью блузку и вязаную юбку, которые использовала лишь для зимних прогулок в ближайшем парке. Волосы затянула в чахлую шишку, кое-как скрепленную шпильками. Сумка – старая, для продуктов. В их дворе все старухи ходят с такими, и ей невестка зачем-то купила – Милица Андреевна эту сумку ненавидела. А вот поди ж ты, пригодилась. Дома из зеркала на нее глянула вполне жалостливая старушка, гораздо старше Милицы Андреевны, слегка испуганная, но преисполненная решимости помочь ближнему. То, что надо, по ее расчетам.

Адвокат смотрел на нее настороженно и неприязненно. И это не очень соответствовало рассказам Арины о ее отношениях с бывшим мужем. Милица Андреевна понимала, что бывший муж Арины – человек неглупый и, что называется, видавший виды. Так что ей лучше не вилять, чтобы не быть пойманной на лжи. И говорить с ним честно, напрямую… по возможности. Поэтому она с трудом перевела дух и представилась:

– Я соседка вашей бывшей жены. Я недавно переехала, после того, как вы… разошлись, так что вы меня не знаете. Хотела бы поговорить с вами об Арине. Вернее, попросить. Вы же знаете, что она… нездорова. Она очень, очень переживает из-за того, что вы не приехали к ней в больницу и не хотите общаться. Она вас так любит! Говорит о вас с обожанием! Нельзя такое чувство отвергать. И потом, у вас дети. Вы уж меня, старуху, простите великодушно.

Милица Андреевна замолчала, пытаясь оценить произведенное впечатление. Если она выбрала неверный тон, то лучше сразу проститься и уйти. Но Алексей Анатольевич молча смотрел на нее, размышляя, как ему поступить. Неприязненное выражение исчезло с его лица, и теперь он глядел на посетительницу с интересом. Но каким-то не вполне доброжелательным, что ли. Изучающим. Достал пачку сигарет, закурил, и Милица Андреевна сообразила, что дебют партии – за ней, он ее не выгонит.

– Это она вас послала? – спросил Алексей Анатольевич, выдыхая дым, и пояснил: – Я курю электронные.

– Курите-курите, – заспешила Милица Андреевна, про электронные сигареты ничего не понявшая, но сейчас она была готова извинить любое отступление от правил хорошего тона, хоть кальян. – Я пришла от своего имени, Арина меня не уполномочивала, ни в коем случае. И я бы очень не хотела, чтобы Арина узнала о том, что я приходила к вам. Просто мы иногда с ней общаемся по-соседски, я помогала ей в последнее время. И она постоянно говорит только о том, как любит вас. Арина уже простила вам и развод, и все… Ей ведь нужно всего лишь немного внимания, пока она не придет в себя. Вы знаете, я много лет изучаю науку об именах, ономастику, так вот – мужчина с именем Алексей способен на сострадание и готов по мере сил оказать поддержку.

– Любит… Любит… Она меня ненавидит, – совершенно спокойно, как что-то давно решенное, вдруг произнес Алексей Анатольевич. – Всегда ненавидела. И не скрывала. Не знаю, рассказывала ли она вам, как мы поженились… Пару раз встретились в одной компании, она тогда была студенткой консерватории, а я работал и учился на заочном в юридическом. Выпили, как водится. Танцевали, целовались. Дело молодое. Словом, через месяц она меня нашла и сообщила, что беременна. Что мне оставалось делать? Я ответил: выходи за меня замуж. Она сказала, что ненавидит меня, я сломал ей жизнь, она согласна выйти за меня замуж, потому что у ребенка должен быть отец. Арина, кстати, была из очень состоятельной семьи, а меня растила мать, она в деревне клубом заведовала. Ясно, что теща меня тоже сразу возненавидела. А тесть… Он тоже был из простых, начинал каменщиком на стройке, а стал начальником строительного треста. Депутат, и все такое. Дочь родилась, потом сын. Жили как-то. Она ненавидела в детях мои черты, а я – ее. Это я позднее понял. Но благодаря их ненависти я стал человеком. Образованным, небедным, успешным, как теперь говорят. То есть почти таким, как они обе хотели. Жена перестала меня ненавидеть и приготовилась снисходительно терпеть. При соблюдении мной ряда условий, разумеется. Она привыкла к тому, что ради детей я пойду на любые компромиссы.

Он замолчал, отложил сигарету. Милица Андреевна сидела тихо, как мышка, но в ней исподтишка росло необоснованное чувство триумфа. Скорее оно относилось к любимой ономастике, которая никогда ее не подводила. Она вспомнила: «Алексей упрям, настойчив. Наделен аналитическим складом ума и даром красноречия. Может овладеть любой специальностью, занимать любой пост – от директора до министра или политика». Один к одному! Спохватившись, Милица Андреевна сообразила, что в кабинете повисла тишина. Осторожно взглянула на собеседника: Алексей Анатольевич, похоже, забыв о ней, отдался своим мыслям.

– А потом? – робко спросила Милица Андреевна, придерживаясь выбранного образа доброй недалекой соседки, чья доброта отчасти извиняет глупость и бестактность.

– А я ушел. Я вырос. Стал другим. Я уже не терпел, когда на меня давят. Тесть понял. А жена с тещей растерялись. То есть какое-то время это еще длилось: порезанные вены, угрозы, истерики, скандалы, шантаж детьми. Она так хотела меня вернуть, что наша прошлая семейная жизнь понемногу стала казаться ей идеалом. И я тоже стал казаться ей идеальным мужем. Но я не вернулся. И тогда Арина стала играть в то, что мы не расставались. Она очень артистичная натура, поверьте. Из нее могла бы получиться великолепная актриса. Звонок утром, звонок вечером. Когда я приходил, чтобы увидеться с детьми, она устраивала семейные обеды. Когда дети были школьниками, просила меня ходить на собрания, по магазинам за учебниками, за формой. А заодно и бытовые дела были на мне: если Арина не успевала купить продукты, а она, как правило, не успевала, то просила меня заехать в магазин. В общем, изобретала и поддерживала общий быт. Разумеется, на мне – полное материальное обеспечение семьи, ремонт квартиры, машины, летний отдых. Было и есть.

– Вы действительно идеальный муж, – вздохнула Милица Андреевна. – Арину можно понять…

– А что мне оставалось делать? Я был рад, все утряслось, она успокоилась, что дети не страдают, – это главное. Да, в этом была изрядная доля эгоизма: пока все на мне, в дом не придет другой мужчина, у детей не возникнет необходимости к нему привыкать. И я не понял, что все зашло очень далеко. Я виноват.

– Не надо так говорить, – тихо произнесла Милица Андреевна.

– Я виноват прежде всего перед детьми. Они выросли с мыслью: папа их бросил, папа виноват, папа им должен, чтобы загладить свою вину. И еще – пока они дети, я вдвойне виноват и должен им вдвойне. Теперь они не хотят становиться взрослыми. Дочери двадцать пять – она не работает и не собирается, переходит из одного платного института в другой. Когда она пишет мне сообщения, то называет себя уменьшительным именем – Настенка. Или подписывается – «твоя принцесса». У нее даже мальчика нет. Наверное, мальчики не любят папиных принцесс. Сыну двадцать один, учится кое-как, чтобы в армию не забрали. Я покупаю ему одежду, даю на карманные расходы… А он, между прочим, уже женат! На однокурснице. Его жене, кстати, дает деньги ее отчим. Так что моя ситуация не уникальна.

– Кто же знал, что так обернется, – искренне сочувствуя, вздохнула Милица Андреевна. – Вы же хотели добра.

– Если бы я знал, что так все обернется… Господи, я поступил бы точно так же! Я не мог не уйти от Арины. Я бы там умер. Я не мог не подыгрывать ей, иначе она свихнулась бы еще тогда… – Алексей Анатольевич, наконец, вспомнил о присутствии в кабинете постороннего, неприязненно покосился на Милицу Андреевну и спросил: – Вы пришли научить меня жить? Учите, я слушаю. Очень внимательно. – И замолчал, выжидательно глядя на посетительницу.

Она тоже молчала, совершенно растерянная таким поворотом. Алексей Анатольевич махнул рукой, как бы досадуя на себя за собственную несдержанность.

– Я не знаю, почему я должен с вами говорить об этом. Но если вы так заботитесь об Арине, вероятно, вы сможете хоть что-то ей объяснить. Я не сумел.

– А вы пытались?

– Нет! Что я мог ей сказать? Прекрати меня любить? Я тебе строго-настрого запрещаю? Какое я имел право? Да и все думал, что само утрясется. Столько лет прошло. Она привыкла меня любить, я привык делать вид, будто верю. Как-то и вправду уже почти по-семейному. В смысле, в каждом доме свои тараканы. У нас такие вот. А у нее копилось-копилось – и прорвалось.

– Почему?

– Все было более-менее спокойно, пока я не женился опять. Это произошло три года назад. Арина меня даже поздравила. Но, оказывается, она придумала себе, будто я не люблю свою вторую жену. Что она меня на себе женила. А живу с ней так, по привычке. Или удобно мне… Я не знаю. А люблю Арину, но тайно. Прошлой осенью она случайно увидела нас с женой. Лиза тогда была беременна. Она, кстати, очень не хотела, чтобы о ее беременности знала моя бывшая жена. Женщины становятся суеверными в такие периоды. Я не говорил, конечно, но кто мог предвидеть случайную встречу в магазине? Вечером Арина позвонила, сказала что-то гадкое. Я ответил резко. Но сколько можно было в это играть? Я хотел расставить точки над i, тем более что Лиза всегда переживала по поводу наших отношений. И постоянных звонков. Арина сорвалась. Впала в истерику. Караулила меня возле дома, приходила на работу, совершенно как тогда, когда мы разводились. Я не ожидал. Так длилось довольно долго, несколько месяцев. Пока я не понял, что она нездорова и уже не контролирует себя. После Нового года уговорил ее лечь в хорошую клинику. Она просила, чтобы я ее навестил, но врач сказал, что этого лучше не делать, да я и сам не хотел… не мог. После выписки врач сообщил, что ей лучше, они продолжат лечение, и со временем она успокоится. Арина перестала звонить мне ежедневно, в последнее время мы общались через детей. Честно говоря, я вздохнул с облегчением. Я надеялся, что все кончено. А вы говорите… Я не знаю, что делать. У нас с Лизой растет дочь, я люблю жену. Мы в ответе за тех, кого приручили? Но она же человек, а не прирученный зверек. Взрослый самостоятельный человек. В конце концов, мать взрослых детей! Но дети все эти годы тоже играют роли статистов в придуманной Ариной игре в великую безответную любовь. Повторяю: в ней пропала талантливая актриса. Если бы Арина не занималась музыкой, то наверняка играла бы в театре. Как там у них говорят – такая вера в придуманные обстоятельства! Но мне моя роль надоела, надоело что-либо изображать, тем более что ни к чему хорошему это не привело. Я не могу за нее отвечать всю жизнь. И не стану. Так что извините меня, уважаемая…

– Милица Андреевна, – совершенно подавленная, прошептала посетительница.

– Уважаемая Милица Андреевна, вы приехали зря. Я понимаю, что вы явились ко мне из самых лучших побуждений, желая добра Арине. Но это, извините, слишком сложная ситуация для того, чтобы в нее вмешивался посторонний человек. Тем не менее спасибо за визит, я сделаю выводы. А сейчас простите, мне пора идти.

Милица Андреевна поспешно схватила сумку и, даже не простившись, покинула кабинет. Судя по выражению лица секретарши Олечки, та подслушивала и была в полном восторге от полученной информации. Но на Милицу Андреевну взглянула с негодованием – лезет старуха не в свои дела, достает любимого шефа.

– Алексей Анатольевич, чай готов, будете?

– К черту! – ответил из глубины кабинета шеф. – Мне бы рюмку водки и палача. Достали!

Милица Андреевна сочла за лучшее побыстрее убраться из адвокатской конторы, провожаемая осуждающими взглядами сотрудников: похоже, начальника тут все любили и априори были на его стороне. Кроме того, полученная информация требовала осмысления.

Вернувшись домой, Милица Андреевна заварила себе такого крепкого чая, что даже крупный кусок лимона не повлиял на насыщенность его густо-коричневого цвета. Композицию довершили три ложки сахара, и это при том, что вообще-то она всегда пила чай некрепкий и без сахара. Но где-то вычитала, что именно крепкий сладкий чай положительно влияет на мыслительный процесс. А повлиять на него было необходимо, потому что процесс никак не запускался. Всю дорогу домой (Милице Андреевне повезло протиснуться в автобус и занять место у окна) она пыталась собрать воедино обрывки мыслей и фраз, которые вертелись в голове. Милица Андреевна надеялась, что, должным образом сгруппированные и обобщенные, они сложатся в ясную картину, которую она мечтала увидеть больше, чем посетитель Лувра Мону Лизу. Но не тут-то было. Мысли скакали по-блошиному и не поддавались систематизации в принципе.

Чай и заветная тетрадка в клеточку являлись ее последней надеждой. Больше помощи ждать было неоткуда. Милица Андреевна отпила глоток горячего чая, поморщилась и решительно вывела на чистом листке цифру 1. После чего опять надолго погрузилась в размышления.

Через два с половиной часа исчерканная и помятая тетрадка была отброшена в сторону, а Милица Андреевна, творчески растрепанная и с горящими глазами, принялась бегать по комнате, хлопая себя по бокам. Если кто-нибудь заглянул бы в отброшенную тетрадку, в общении с которой Милица Андреевна провела целый вечер, то очень удивился бы. Несколько страниц были исписаны совершенно безобразным неразборчивым почерком и исчерканы вдоль и поперек. Но зато на пятой или шестой странице, под аккуратной двойной чертой разборчиво и красиво, как пишет учительница в тетрадке у первоклашки, было написано всего три строчки:

1. Ономастика – это наука!

2. Вадим! Срочно!

3. Нам нужен танк!

Побегав по комнате, Милица Андреевна, очевидно, пришла к выводу, что эта мера малоэффективная и ожидаемого успокоительного влияния не оказывает. Распиравшей ее информации требовался выход. Поэтому она набрала номер Лины Георгиевны и, дождавшись ответа, без пауз проговорила в трубку:

– Лина, привет! Кажется, я знаю, кто взял брошь. И даже думаю, что ее еще можно вернуть. Мне нужно несколько дней для выяснения одного вопроса, поэтому Вере пока ничего не говори. И меня ни о чем не спрашивай, когда смогу, я сама тебе расскажу.

Воспользовавшись паузой, в которую ввергла эта новость собеседницу, успевшую сказать лишь «здрасьте», Милица Андреевна поспешно бросила трубку. С удовлетворением кивнула сама себе, пробормотав фразу из старого еврейского анекдота: «Теперь пускай у нее голова болит!» – и с чистой совестью отправилась спать. От усталости она едва держалась на ногах.

Сказать, что Вадим волновался, значит не сказать ничего. С самого утра он не находил себе места, все валилось у него из рук, и он ужасно жалел, что назначил свидание на вечер. Он должен был немедленно, как только она позвонила, приехать к ней, чтобы спросить наконец, рассказать… да черт знает что сделать, лишь бы как-то прекратить эту пытку, длившуюся очень долго. И силы его были на исходе.

Сегодня он все равно не мог работать, ушел после обеда, пригрозив сомневавшимся гипертоническим кризом. Вадим ходил по комнате, спотыкаясь об узлы и коробки, и не имел ни малейшего представления, чем себя занять. Он забыл, что сегодня вообще ничего не ел, только утром выпил стакан чая, больше в доме ничего не было. И в магазин не зашел. Весь день думал только об одном – о предстоящей встрече. К восьми вечера уже не находил себе места, делал круг по комнате и подходил к окну, чтобы увидеть ее, когда она пройдет через двор к подъезду.

И, конечно же, все пропустил. Звонок в дверь прозвучал, как выстрел. Вадим вздрогнул от неожиданности и почувствовал, как отчаянно заколотилось сердце. Это она. Наконец-то! Он метнулся в прихожую, рывком распахнул дверь и отступил в сторону, пропуская гостью.

На пороге стояла Милица Андреевна.

– Ох, простите! Я сейчас! Да где же тут выключатель, черт возьми… – Вадим, отшвырнув ногой какую-то коробку, шарил рукой по стене.

В прихожей зажегся свет, и Милица Андреевна вошла. Остановилась, боясь наступить на один из многочисленных узлов и пакетов.

– Извините, у меня тут беспорядок, – произнес Вадим, провожая гостью в комнату. – Ничего не разбирал. Все равно ремонт делать. Вещей у меня мало, но зато пианино, синтезатор, компьютер. Ноты! И книги вот еще забрал. Наши с мамой. Они у знакомых на даче хранились, спасибо им. Я сейчас…

Он поискал, куда посадить Милицу Андреевну, но ничего подходящего не обнаружил, а садиться на коробку с книгами они оба не стали. Стояли посреди комнаты, освещенной тусклой лампочкой без абажура, и молчали. Вадим боялся начать разговор, которого ждал целый день. А Милица Андреевна рассматривала Вадима. Нет, она не была сбита с толку. Что-то в этом роде она и ожидала увидеть: он был в серых джинсах и серой кофте грубой вязки, с большими пуговицами – очень модной и наверняка дорогой. Красивая стрижка (впрочем, его волосы трудно испортить), очки в большой пластмассовой оправе. В таких, вспомнила Милица Андреевна, всегда выступает по телевизору один модный телеведущий.

Вадим выглядел, как картинка, и это ее не удивило. Она и сама на сей раз постаралась одеться так, чтобы чувствовать себя уверенно, – брючный костюм и даже сапожки на невысоком каблучке. Она обувала их только по торжественным случаям. Но все же ей было бы легче начать разговор, если бы Вадим не выглядел так… благополучно. Может, он начал новую жизнь, в которой Вере нет места? Тогда ее визит лишен смысла. Но тут Вадим неловким, каким-то детским движением, прижав ладони к дужкам, поправил очки, и она заметила, с каким тревожным ожиданием и даже, пожалуй, с испугом смотрит он на нее с высоты своего роста.

– Давайте на подоконник сядем? – с облегчением и даже с озорством предложила Милица Андреевна. – Стоя все-таки неудобно разговаривать.

– Господи, какой я дурак! – расстроился Вадим, сгребая с подоконника вещи и смахивая рукой пыль. – Ждал вас целый день, а не догадался у соседей пару стульев попросить. Впрочем, я еще и не знаю никого, только позавчера переехал. А как вы меня нашли?

– Съездила с утра в ваш Смазчиков переулок.

– Господи! – изумился Вадим. – Да там же сейчас грязь непролазная, тает все.

– И ваши соседи любезно объяснили мне, что вы уехали, – продолжила Милица Андреевна. – Тогда я догадалась позвонить господину Ларионову. Он мне летом свою визитку для вас передал, я телефон на всякий случай записала, перед сыном похвастаться, он этого Ларионова отчего-то уважает. Хотя дело вкуса, конечно. Я этому вашему Ларионову позвонила, и он мне все рассказал.

Милица Андреевна очень гордилась своей тонко проделанной работой и явно ждала похвалы. Но Вадиму было не до политесов. На самом деле его интересовало не то, как его нашла Милица Андреевна, а зачем. И он лихорадочно соображал, как заставить ее перейти к делу. Ничего не придумав, брякнул:

– Вас Вера послала? То есть я хотел…

– Нет, я пришла по своей инициативе, – сразу став серьезной, ответила Милица Андреевна. И увидев, как вытянулось лицо Вадима, поняла, что пришла не зря. – Вы сказали, что хотите с ней расстаться, и она вела себя достойно. Вы же видите, она вам даже не позвонила. Но ей было бы легче, если бы она знала ответ на один вопрос – почему? Почему вы оставили Веру именно в тот момент, когда ей особенно была нужна ваша поддержка, когда она только похоронила отца? Вера слишком гордая, чтобы просить у вас ответа. Она решила, что вы опять… заболели. А я решила выяснить. Кстати, я очень рада, что Вера ошиблась в своих предположениях.

Вадим, глядя на сидящую на подоконнике Милицу Андреевну, вдруг уселся прямо на пол, ссутулившись и неловко подвернув ногу. Смотрел на Милицу Андреевну уже снизу вверх, как побитая собака. Точнее, не смотрел, а поднимал голову, будто проверяя, слушает ли.

– Я был у Веры на девять дней… после похорон. А накануне мне в школу пришло письмо. Я еще подумал, почему в школу, правда, мой старый адрес мало кто знал. Письмо от Бориса Георгиевича.

Милица Андреевна вытаращила глаза и едва не свалилась с подоконника.

– Вы… ничего не путаете? Вы же сами сказали, что после похорон…

– Да. Там было написано, что это его последняя воля, и письмо мне пошлют, когда он умрет.

– Какая чушь! Как в плохом кино, – возмутилась Милица Андреевна, едва обретя дар речи. – Борис Георгиевич был искренним человеком, очень эмоциональным, он не стал бы писать вам, он бы просто сказал вам все, что думает!

– Вероятно, но это было как бы завещание. Последняя воля.

– Дайте письмо! – потребовала Милица Андреевна. – Немедленно!

– У меня его нет, – развел руками Вадим. – Я его сразу порвал и выбросил. Зачем мне хранить такую бумагу. Я и смотреть на нее не мог.

– И напрасно! Напрасно! Вы только все запутали! – закричала Милица Андреевна и вдруг, спохватившись, спросила: – А что же было в письме?

– Борис Георгиевич обвинял меня в том, что я украл брошь его покойной жены. Что я негодяй. И требовал, чтобы я оставил Веру в покое. Он написал, что у Веры есть жених. То есть был до нашей с ней встречи. И этот человек подходит Вере гораздо больше, чем я, с ним она будет счастлива. А со мной – нет.

В комнате повисло долгое молчание.

– Вы узнаете почерк? – поинтересовалась Милица Андреевна.

– Н-нет. Почерк как почерк. Обычный.

– Обычный! – вдруг зло передразнила его Милица Андреевна. – Как вы могли поверить в этот опереточный сюжет? Вы же знали Веру, знали Бориса! Какой жених, какое завещание?! Почему вы не пришли к Вере с этим письмом, почему не объяснились?

– Потому что Борис Георгиевич написал мне, что Вера презирает меня и любит одновременно, но эта любовь не принесет ей добра. Она не в силах сделать выбор, и он требует, чтобы это выбор сделал я и не мучил его дочь.

– Вы не понимаете, что это абсурд? – закричала Милица Андреевна, скатившись-таки с подоконника.

Теперь она нависала над сидевшим на полу Вадимом и потрясала у него перед носом растопыренной ладонью.

– Он обвиняет вас в воровстве и одновременно апеллирует к вашей порядочности! Только идиот мог поверить в это! Только идиот мог согласиться на такое! Не сказав ни слова, ничего не объяснив! И выбросить письмо!

– Значит, я идиот, – усмехнулся Вадим. – Я поверил. И выбросил.

– Это не Борис! Не Вера! – бушевала Милица Андреевна. Желая выразить свои чувства, она, не глядя, схватила с подоконника подвернувшийся под руку предмет и швырнула его об пол. Предмет, к счастью, оказавшийся металлической кружкой, подпрыгивая, укатился в угол. – Это… Это… О, я знаю, кто это! Я догадывалась! Да-да! Подождите! Мне только нужно оружие… Нет, орудие! Танк! Не меньше! Чтобы наверняка! И я найду! У меня связи!

И прежде, чем перепуганный Вадим пришел в себя, Милица Андреевна погрозила кому-то кулаком и вылетела из его квартиры, так хлопнув дверью, что в коридоре с тихим шорохом сполз на пол кусок старой штукатурки.

Восемнадцатого марта Милица Андреевна шумно праздновала свое шестидесятилетие. Ожидались гости в количестве семи человек, всем заранее разослали красиво оформленные приглашения. Лина Георгиевна с утра пораньше трудилась на ее кухне: пекла свои знаменитые пироги, на сей раз один большой с картошкой и грибами и два маленьких с яблоками и корицей. А именинница занималась собой – выбирала подходящий наряд, причесывалась и волновалась.

Особый шарм мероприятию придавал тот факт, что делала это Милица Андреевна уже во второй раз, потому что шестьдесят лет ей исполнилось в сентябре позапрошлого года. Ну и что, если дама, выглядящая гораздо моложе своих лет, решила привести в соответствие форму и содержание, для чего пришлось отмотать время назад? Вреда от этого никакого. К тому же ей срочно понадобился повод собрать всех вместе у себя дома. Не ждать же до осени, в самом деле?!

Лина Георгиевна трудилась в кухне и делала вид, будто сердится. Она знала, что у подруги день рождения осенью, а сейчас Милице – шестьдесят один с половиной. Но она была женщиной великодушной, и беспокоило ее отнюдь не это. Беда в том, что Милица категорически отказалась посвятить подругу в суть дела. Да еще и мотивировала это тем, что Лина якобы не умеет держать себя в руках, при первом же случае норовит удариться в слезы, а еще у нее на лице все написано, поэтому из стратегических соображений ей просто лучше ничего не знать. И теперь Лину Георгиевну распирали, как дрожжи тесто, противоречивые эмоции. С одной стороны, Милица отчасти права – Лина всегда отличалась эмоциональностью, а в последнее время и вовсе переходила от слез к смеху мгновенно. С другой стороны, признавать это было обидно. И ждать кота в мешке, обещанного на сегодня, тоже обидно. Милица, посторонний вроде бы человек, так много сделала для их семьи, что стала почти родной, а родню надо поддерживать, а не расспрашивать. Если добавить сюда любопытство, которое росло буквально ежеминутно, то станет понятно, почему Лина Георгиевна, хлопоча в кухне, постоянно вздыхала, произносила шепотом длинные монологи или усаживалась на табуретку, сосредоточенно глядя перед собой в пространство и забывая обо всем на свете. Чудо, что пироги при этом все же удались, судя по запаху, который распространялся из кухни на всю квартиру.

На запах выплыла из комнаты и хозяйка дома. Лина Георгиевна, только что привставшая с табуретки, чтобы начать чистить яблоки, приоткрыла рот и молча села обратно. Довольная произведенным впечатлением именинница прошлась взад-вперед по тесной кухоньке, чтобы аудитория могла насладиться зрелищем. Посмотреть было на что. На Милице Андреевне было прелестное летнее платье в мелкий цветочек, оно отлично сочеталось со светлыми босоножками. Но поверх всего этого легкомыслия был надет серый милицейский китель.

– Да ладно, не пугайся, – великодушно утешила она подругу, насладившись произведенным эффектом. – Я сниму, когда гости придут. Так просто… к случаю. Были, знаешь ли, когда-то и мы рысаками. Я, между прочим, майор милиции в отставке. Полгода до подполковника не дослужилась… Но связи у меня остались, имей в виду. А впрочем, сама увидишь. Слушай, пирог с картошкой уже готов? Дай кусочек, с утра ничего не ела.

– Ни за что, – заявила Лина Георгиевна. – На что будет похож надкусанный пирог?

– А отрезать? Я кусать и не буду… – с надеждой уточнила Милица Андреевна. – Ну, пожалуйста!

– Не дам. Как я поставлю на стол пирог с откромсанным куском? – оскорбилась Лина Георгиевна. – Съешь хлеба с маслом… именинница.

– Я для кого стараюсь? – возмутилась Милица Андреевна. – Для себя?

– Для нас, для нас! Вера на тебя молиться готова! И Вадик от нее не отходит. Я потому и домой уехала. Теперь я за Веру спокойна, – зачастила Лина Георгиевна, отрезая хлеб, намазывая маслом и укладывая сверху колбасу. – Вот, кушай на здоровье! Чайку погреть?

– Погрей, – разрешила Милица Андреевна. – Молодым надо помогать. Они глупые! Особенно Вадим. Это надо же – поверить в такое!

– Мила, но кто же это все устроил? – не выдержала Лина Георгиевна. – И зачем ты все это придумала с днем рождения? Кто еще придет? Восьмой – кто? Я голову сломала. Я, ты, Вера с Вадимом, Маша с мужем, Арина. А еще кто? Хватит уже в молчанку играть, честное слово! Я же не маленькая, имею право знать, что ты тут затеваешь!

От необходимости отвечать Милицу Андреевну избавил звонок в дверь – пришли первые гости. Странно, но они явились точно в том порядке, который только что озвучила, загибая пальцы, Лина Георгиевна. Она каждый раз выбегала из кухни узнать, кто пришел, и любопытство, смешанное с испугом, сменялось на ее лице разочарованием. Сегодня ее больше всех интересовал загадочный восьмой персонаж. Если, конечно, не считать пироги с яблоками и корицей, которые, по ее расчетам, надо было ставить в духовку, когда явится последний гость и все сядут за стол есть салаты и пирог с картошкой. Тогда все будет горячее.

А Милица Андреевна, казалось, ничуть не беспокоилась. Напротив, она наслаждалась вниманием своих гостей, принимала цветы и подарки и даже устроила в ожидании приглашения за стол легкомысленное развлечение: всем гостям она предлагала написать ей поздравление на заранее приготовленной огромной открытке. Лина Георгиевна, накрывая на стол, лишь усмехалась, глядя на это не вполне подобающее солидному возрасту ее подруги веселье. Впрочем, гости так не считали. Вера с Вадимом хихикали, передавая друг другу фломастер: слово писал он, слово – она, точь-в-точь как Милица Андреевна вышивала подушечку им в подарок. Маша написала стихи, а ее муж, возмутительно молодой и красивый, откровенно веселясь, разрисовал открытку сердечками и воздушными шариками. Похоже, он отлично чувствовал себя в незнакомой компании. Арина, улыбаясь через силу – ей, как и Лине Георгиевне, это веселье казалось глупым и неуместным, – нарисовала веселую мордочку и добавила несколько слов. Последней заставили заняться сочинительством Лину Георгиевну – все уже сидели за столом, с вожделением оглядывая пироги и закуски, так что ей следовало быть краткой.

Но фломастер выпал из ее рук, когда раздался звонок в дверь, и Милица Андреевна выпорхнула в коридор со словами:

– А вот, наконец, и Михаил Петрович!

Гости, притихнув, уставились на дверь. Ни о каком Михаиле Петровиче за время их общения с именинницей не упоминалось. А сына звали, кажется, Дмитрием, но и он, по словам Милицы Андреевны, уехал отдыхать в Египет, поэтому она и отмечает юбилей не в кругу семьи.

Седьмой гость оказался генералом. Настоящим. В милицейской форме с лампасами, золотым шитьем и большой звездой на погонах. Дамы обомлели. Мужчины вскочили, едва удержавшись, чтобы не взять под козырек. Правда, генерал был росту не вполне генеральского, чуть выше именинницы, зато имел солидную комплекцию, отчего казался почти квадратным.

– Знакомьтесь – Михаил Петрович. Генерал-майор в отставке. Мой бывший коллега и друг, – церемонно представила она седьмого гостя, а ему – всех присутствующих.

Возникшая неловкость, вызванная присутствием незнакомого человека, к тому же непонятно зачем здесь оказавшегося, постепенно исчезла после пары рюмок водки и тостов за здоровье именинницы и присутствующих дам. И странный день рождения с генералом покатился по привычной для всех дней рождения колее… Но Милица Андреевна имела в виду вовсе не это, собирая странную компанию людей, не имеющих к ней прямого отношения, кроме, разве что, Лины Георгиевны. А так – племянница подруги, муж племянницы подруги, подруги племянницы подруги, муж подруги племянницы подруги. Ну, и генерал, конечно. Но во вполне абсурдной картинке имелась своя железная логика, которую Милица Андреевна и продемонстрировала.

– Дорогие мои, – произнесла она, встав из-за стола и откашлявшись. – Я очень благодарна вам, что вы пришли на мой день рождения. Который, вот Лина не даст соврать, у меня вообще-то в сентябре. И, если уж быть совсем честной, позапрошлого года.

Вера и Вадим положили вилки и посмотрели друг на друга. Маша, что-то рассказывавшая мужу, замолчала на полуслове. Муж присвистнул, глядя на Милицу Андреевну с веселым любопытством. Он понимал, что эта история напрямую его не касается, и с интересом ждал продолжения. Тем более что Маша правду говорила – Милиция Андреевна вполне симпатичная и прикольная тетка. Арина, выпрямившись, смотрела на Милицу Андреевну с усталым выражением лица: опять какие-то дурацкие шутки, сколько можно. Лина Георгиевна на всякий случай пододвинула к себе рюмочку со своей успокаивающей чудо-настойкой (после гипертонического криза она не брала в рот спиртного) и приготовилась к худшему. Ей хотелось думать, что все плохое и хорошее уже случилось в последние несколько месяцев, а на продолжение программы у нее может не хватить сил. И только генерал, с любопытством оглядев присутствующих, в одиночестве выпил еще рюмочку и закусил соленым грибком из бездонных Лининых запасов. Уж он-то ничему удивляться не собирался, видали и не такое – это был их с Милицей Андреевной общий профессиональный девиз.

– Меня извиняет только то, что я просила вас не делать мне подарков. Хотя все они мне очень понравились. А вот эту открытку я непременно сохраню на память. – Милица Андреевна взяла в руки огромную открытку с нарисованным зайцем, обнимавшим лапами большой мешок с подарками. – И знаете почему? Потому что здесь есть, уж извините за казенный оборот, образцы почерка каждого из вас. Включая Сергея, хотя он к этой истории не имеет непосредственного отношения. – Она повернулась к Машиному мужу.

– Ну почему? – весело запротестовал он. – А кто притворялся мужем противной старой алкоголички, чтобы добыть для вас информацию в «Березовой роще»? Я даже костюм купил!

– Тихо! – шикнула на него Маша. Она была очень серьезна.

– Спасибо вам за помощь и от меня, и от Веры с Вадимом, – важно кивнула Милица Андреевна. – Но дело не в этом. Как вы знаете, после смерти Бориса Георгиевича Вадим получил странное письмо от его имени, в котором тот просил, чтобы Вадим оставил Веру в покое. Более того, Борис Георгиевич просил, чтобы Вадим сделал это от своего имени, не рассказывая Вере о полученном письме. Это была его последняя воля.

– Да вы что? – охнула Маша. – Не может быть! Так вот почему…

Арина молчала, но глаза у нее округлились от удивления.

– Вы совершенно правы, Маша, этого не могло быть по определению. Верин отец в мыслях не имел ничего подобного, он радовался за дочь. И готов был принять Вадима в семью. Но даже если и предположить, что это не так, то он все равно не стал бы писать. Сказал бы по-мужски, напрямую. И не стал бы рассчитывать на порядочность человека, которого сам же в письме назвал вором. Но кто-то же написал письмо. И я уверена, что именно этот человек взял брошь, принадлежавшую Вериной матери.

Вера судорожно перевела дыхание. Вадим взял ее за руку. Они оба не понимали, к чему клонит Милица Андреевна и, как тетка, опасались худшего.

– Написавший письмо сделал одну ошибку, – продолжила Милица Андреевна обманчиво мягким тоном. – Он рассчитывал, что Вадим, как человек порядочный, во-первых, выполнит последнюю просьбу к тому времени уже покойного отца своей невесты. А во-вторых, не выдержит этого удара и опять вернется к своей… пагубной привычке. И, таким образом, все концы будут надежно спрятаны и тайна письма сохранена. Расчет отчасти оправдался. Более того, письмо не сохранилось. Ясно, что Вадим не счел нужным бережно хранить столь убийственный и неприятный для него документ.

– Да кто же, Мила? Кто написал? – простонала Лина Георгиевна и сразу замолчала под укоризненным взглядом Веры.

– Это очень просто, – сочувственно посмотрела на нее Милица Андреевна. – Мы сравним почерк, которым написано письмо, с поздравлениями на открытке. И для объективности попросим это сделать Михаила Петровича. У него все же больше опыта, чем у нас.

– Но у вас же нет письма, вы сами сказали, – заметил Сергей.

Маша на сей раз не стала на него шикать. Она тоже смотрела на Милицу Андреевну, как на фокусника, обещавшего невиданный и, скорее всего, обманный трюк.

– У меня есть конверт, – смущенно сказал Вадим. – Его принесли в школу и оставили на вахте. Я сразу прочитал. Письмо сунул в один карман, конверт – в другой. А потом оттепель… И я эту куртку больше не надевал. А когда Милица Андреевна отругала меня и ушла, я вдруг вспомнил. И нашел.

– Дайте-ка сюда ваш конверт, – вдруг пробасил старый генерал, неожиданно заинтересовавшись происходящим. – Экспертам и нескольких букв достаточно. Я, конечно, не эксперт… И открытку давайте.

Он отодвинул тарелку, положил перед собой открытку и надел очки. Отставив подальше руку с конвертом, стал всматриваться, переводя взгляд с открытки на конверт. Головы всех присутствующих потянулись к нему, как подсолнухи. Повисла долгая неприятная пауза. Генерал рассматривал конверт и открытку, и никто не решался нарушить молчание, становившееся нестерпимым.

– Это я написала, – громко проговорила Арина.

Теперь все, как в замедленном кино, повернули головы в ее сторону. Вера, успевшая вскочить, чтобы ничего не пропустить, поскольку она сидела дальше всех от генерала, села обратно на стул.

– Зачем? – еле слышно произнесла она.

– Я о тебе заботилась, дурочка! Потому что он тебе не пара – вор и алкоголик. Практически бомж, – заявила Арина. – Когда ты с ним познакомилась, я все про него узнала, это нетрудно, у нас так много общих знакомых. Но тебе сообщать не стала, подумав, что не мое дело. Вот и Милица Андреевна сказала, что я правильно поступила. Видишь, чем это обернулось? Он украл брошь Музы Леонидовны. Ты его простила. А зря. Добром это все равно не кончилось бы.

– Вадим не вор, – в гробовой тишине возразила Милица Андреевна. – Это вы, Арина, взяли брошь.

– Зачем она мне? Меня содержит муж, мне на жизнь хватает. И мне, и детям. – Арина пожала плечами и взглянула на Милицу Андреевну своими огромными серыми глазами – в них читалась безмятежность. – Это ему она нужна, чтобы поправить свои дела. А мне – нет.

– Разумеется, брошь вам не нужна, – согласилась Милица Андреевна. – Но вы хотели скомпрометировать Вадима.

– Зачем мне его компрометировать? – усмехнулась Арина. – Он и сам преуспел в этом.

– Вы не правы, Арина, – мягко, будто говорила с тяжело больным человеком, сказала Милица Андреевна. – Очевидно, вам просто трудно понять, что взрослый мужчина, потерявший мать, теряет смысл жизни. Чтобы это понять, нужно любить так, как он. Это не всем дано, к сожалению. А может, к счастью. Давайте не будем спорить. Дело в том, что Вера устала от этой истории с брошью, и я уговорила ее дать делу законный ход. Потому что тот, кто взял брошь, рассчитывал именно на то, что она не будет выносить сор из избы, не захочет оскорблять всеми этими процедурами дорогих ей людей. Так и произошло поначалу. Вера предпочла смириться с потерей броши. Но не смогла смириться с предательством. К тому же вы зашли слишком далеко. По моему настоянию Вера написала заявление в милицию. Михаил Петрович по старой дружбе поможет нам. Без этого, конечно, никто не станет заниматься кражей почти годичной давности. Как только вы вернетесь домой, у вас проведут обыск. Все будет сделано аккуратно, со строгим соблюдением закона – с понятыми и так далее…

Арина вскочила, опрокинув на скатерть бокал и не заметив этого. Несколько минут она стояла молча, странно покачиваясь и в упор глядя на Милицу Андреевну. Казалось, она размышляет о чем-то. Все притихли.

– Дома дети. Не надо понятых. Я отдам. Сама отдам, – сказала она охрипшим голосом и обратилась к Сергею: – Вы можете съездить со мной? Я не хочу никого из них видеть.

Сергей молча кивнул и встал. Маша потянула его за руку, глядя снизу вверх на него и старательно избегая взгляда Арины. В полной тишине Арина и Сергей выбрались из-за стола. Уже в дверях Арина обернулась и, с ненавистью глядя на Милицу Андреевну, процедила:

– Это вы во всем виноваты! Если бы вы не совали везде свой нос, гордячка Вера не пошла бы на поклон к этому алкашу, который просто сбежал от нее! И он тоже исчез бы без следа, выполняя волю покойного. Если бы не вы, две чокнутые старухи, которые во все суют свой нос!

Лина Георгиевна тихо охнула и беспомощно посмотрела на Милицу Андреевну. Все молчали, пока за Сергеем и Ариной не закрылась дверь. Первым нарушил молчание генерал:

– Милица Андреевна, я так понимаю, что я вам больше не нужен? Тогда спасибо за угощение и разрешите откланяться. Грибы у вас отменные! – повернулся он к Лине Георгиевне. – Впрочем, как и пироги. У моей жены такие не получаются. А я, признаться, до пирогов большой охотник! Может, поделитесь рецептом?

Сказал ли он это по простоте душевной или, напротив, был по долгу службы знатоком человеческих душ, но его просьба подействовала на Лину Георгиевну, как живая вода на обездвиженную Кощеем Василису Премудрую.

– Ой… Вам рецепт грибов или пирогов? – залилась она девичьим румянцем.

– От того и от другого не откажусь.

Лина Георгиевна сорвалась с места и побежала за ручкой и бумажкой, увлекая за собой генерала, чтобы в кухне, в спокойной обстановке, продиктовать поклоннику ее таланта заинтересовавшие его рецепты. Вера, Вадим и Маша тоже ожили и теперь неотрывно смотрели на Милицу Андреевну с некоторым даже испугом – фокус удался, ассистентке действительно отпилили голову.

– Да-да, понимаю, я должна объяснить, – заторопилась она. – Все слишком просто. Никакого детектива из меня не вышло. Я просто пыталась исправлять то, что происходит… и в результате… вот.

Она замолчала, но присутствующих это объяснение не устроило.

– Но почему Арина? – тихо спросила Вера. – За что?

– А как вы догадались, что это она, а не я? – произнес Вадим.

– И не я? – добавила Маша. – Мне кажется, все меня подозревали, особенно когда я эти серьги забыла снять. Откуда у меня деньги-то…

– Сначала я всех подозревала. Даже Веру, – созналась Милица Андреевна. – А потом поняла: вы умеете любить. И прощать. Беречь близких. Жертвовать собой ради них. А Арина одна – ненавидела. Напоказ любила, а в душе ненавидела. Вы же сами сказали мне тогда, Маша, помните, что чужую радость Арина не разделит, зато если беда – она всегда рядом, готова помочь. Когда Вадим находился рядом с Верой, она избегала их обоих. Когда он исчезал – не отходила от Веры. Так бывает, для некоторых разделить чужую беду проще, чем искренне разделить радость. Но потом я поговорила с ее бывшим мужем и поняла, что у Арины началась депрессия, когда она узнала, что у них с женой скоро родится ребенок. Даже развод ее не так травмировал. А вскоре и вы с Вадимом сообщили, что собираетесь пожениться – это стало последней каплей. Она попала в клинику, с неврозом. Вы же это чувствовали, Маша, правда? Вы же не от Веры скрывали свою любовь, она бы вас поняла и приняла, а от Арины. Ведь так?

Маша кивнула:

– Я заметила, как она возненавидела Вадима. А Сережа моложе меня, у него есть деньги. Моих любовников она еще готова была терпеть, но мужа…

– Она ревновала вас, подруг, и не ревновала мужа, – продолжила Милица Андреевна. – То есть делала вид, будто не ревновала. Хотя женщины с именем Маша весьма ревнивы. Я еще в самом начале это Лине говорила, да внимания тогда на это мы не обратили. А ревнивый человек ревнив всегда, это как болезнь. Я ничего не расследовала. Когда я уже знала вас всех достаточно хорошо, поняла, что то письмо могла написать только Арина – ну не вы же, Маша, и не Лина Георгиевна. Это значит, что она готова пойти на все, чтобы рассорить Веру и Вадима. Следовательно, и брошь взяла она. Больше некому. А главное – незачем.

– А генерала вы где взяли? – поинтересовался Вадим, глядя на Милицу Андреевну с детским восхищением.

– Что значит, где взяла? – обиделась Милица Андреевна. – Мы работали вместе. Он был начальником нашего райотдела, у нас были прекрасные, очень уважительные отношения. Если бы его не отправили тогда на повышение, то я ушла бы на пенсию не майором, а подполковником. Но с новым не сработалась, он был непорядочным человеком, и как профессионал – ноль без палочки. Я ушла в архив, хотя могла бы еще поработать. Мне моя служба нравилась.

– А день рождения зачем придумали? – спросила Вера. – Можно же было как-нибудь так…

– Как – так? – воскликнула Милица Андреевна. – С чего ради вы бы все ко мне пришли? А против Арины никаких улик на самом деле нет. На конверте имя Вадима написано печатными буквами. Экспертиза, разумеется, ее почерк идентифицировала бы, но кто стал бы проводить для нас экспертизу? Это такая морока, вы не представляете! Только в кино раз – и готово. И про обыск – полное, уж извините, вранье, потому что никакого заявления Вера не подавала. И никто бы не стал ничего обыскивать. Мне бы Арина не поверила – кто я такая? Приставучая старуха, которая лезет не в свое дело. А Михаил Петрович одним своим присутствием ее убедил, что все возможно. Естественно, мы рисковали, но…

– Я все пропустила? – В дверях появилась Лина Георгиевна. Щеки у нее раскраснелись, глаза блестели, а в голосе не было ни малейшего сожаления по поводу упущенной информации. – Вы мне расскажете потом? Мила, твой Михаил Петрович – милейший человек! Мы даже нашли общих знакомых, представляешь? Сестра его жены работает в фармацевтической фирме, которая поставляет в нашу сеть памперсы! Мир так тесен!

– Вот и Арина то же самое говорила, – проворчала Милица Андреевна, слегка раздосадованная, что ее бенефис завершился так неожиданно.

– Какой ужас! – поежилась Лина Георгиевна. – Мы договорились встретиться с супругой Михаила Петровича и ее сестрой. Он сказал, что они обе пекут отменные шаньги. А вот шаньги у меня никогда не получались. Ни с картошкой, ни с творогом. Всегда пересыхали. А со сметаной – тем более…

Вера сидела, прижавшись к Вадиму, и из глаз у нее текли слезы, которые он вытирал ей ладонью. Маша умчалась в кухню звонить мужу, поэтому поддерживать разговор о будущих шаньгах пришлось Милице Андреевне как хозяйке дома. И имениннице. «На будущий год опять шестьдесят отмечу, – кивая в такт речей подруги, думала она. – Хорошая идея. А еще лучше – пятьдесят девять. И цифра приятнее, и расходы меньше, раз некруглая».

Съехав с шоссе на проселочную дорогу, Вера опустила стекло и с наслаждением вдохнула весенний воздух. Весна в этом году была поздняя, и кое-где в тени деревьев еще лежал снег, но уже упоительно пахло нагретыми солнцем стволами сосен, смолой, влажной прошлогодней травой и будущими подснежниками. Все-таки апрель на исходе!

– Вадим, оказывается, у счастья бывает запах! – сообщила она о своем открытии мужу. – Вот из чего надо духи делать! Давай попробуем наш воздух в пузырьки собирать и продавать? Разбогатеем! Представь: зима, холодина, а ты открываешь пузырек – и у тебя весна, твоя личная! Как идея? Нет, ты только понюхай! Ну опусти же стекло!

Наклонившись к Вадиму, Вера попыталась опустить стекло. Руль при этом она держала левой рукой и, зазевавшись, ухнула машину в большую колдобину, которых на грунтовой дороге было много. Вадим, не разделяя ее восторгов, сидел, вцепившись в ручку двери.

– Твоя манера вождения доведет меня до инфаркта, – сообщил он жене. – А запах на пробу можешь собрать в полиэтиленовый мешочек. Сергей тебя проконсультирует насчет бизнес-плана.

– Ура! Отдать швартовы! – Дурачась, Вера вывернула руль, чтобы проехать левым колесом по большой луже.

– Вера, можно я пешком дойду? – жалобно попросил Вадим. – Пять километров по лесу, для здоровья – сплошная польза, а с тобой я каждый раз столько нервных клеток трачу…

– Сдавай на права! – рассмеялась Вера. – Будешь меня возить. Купим «Лендровер» вместо этой «реношки», ей давно на пенсию пора. И станешь мне нервы мотать.

– Вот именно. Ты же знаешь – у меня не получится. А ты правда хочешь «Лендровер»? И сколько он стоит?

– Мы с тобой такие богатые? – весело удивилась Вера.

– Ну пока нет, конечно, – смутился Вадим. – Но эта машина очень старая.

– Да пока ездит, и ладно, – отмахнулась Вера и, потянувшись к Вадиму, чмокнула его в щеку.

Машину подбросило так, что оба едва не треснулись головами об потолок.

– Все, я больше не могу! – возмутился Вадим. – Как тебе удалось права получить?

– Не ругайся, уже почти приехали! Я, честное слово, лишь с тобой так езжу, потому что ты боишься очень смешно. И только по лесу.

– Смешно ей… – проворчал Вадим. – Странное у тебя чувство юмора.

– Ой, слушай, а вот как раз на этом месте мы в прошлом году зимой с папой застряли, – вспомнила Вера. – Поехали в сад, а накануне снег выпал. И застряли. Толкали-толкали – без толку. Хорошо, что рядом, автомобиль бросили, дошли пешком. В саду никого, пришлось брать лопату, возвращаться и самой откапывать. Смех!

– Вот я и говорю – странное у тебя чувство юмора. Руки бы пожалела, пианистка.

Вера принялась хихикать, как девчонка. Вадим покосился на нее подозрительно.

– Вадим, я просто подумала: если мы с тобой поедем зимой и застрянем, угадай, кто откапывать будет? Опять я! Твои руки дороже стоят, чем мои. Все, приехали, не ругайся!

Вера выбралась из салона, разогнулась, потирая спину: все чаще давал о себе знать остеохондроз. Взглянула на мужа и опять засмеялась – он тоже, кряхтя, потирал поясницу.

– Почему ты сегодня постоянно веселишься? – поинтересовался он.

– А я сегодня ужасно счастливая. Во-первых, потому, что мы с тобой – два сапога пара. А во-вторых, я с соседкой поссорилась, – с удовольствием перечислила Вера. – Ты не слышал разве?

– Нет. А что в этом хорошего? – искренне удивился Вадим. – Вот уж не думал…

– Понимаешь, эта Валентина Кондратьевна мне ужасно надоела! – сияя глазами, стала рассказывать Вера. – Она всю жизнь меня воспитывала, делала мне выговоры – то я играю слишком громко, то подружки вечером поздно уходят, дверями, видите ли, хлопают, то папина медсестра по ошибке в ее звонок позвонила. И тут опять: я собираюсь с любимым мужем на дачу, настроение у меня весеннее, а она явилась и заявляет: вымой, говорит, пол в «предбаннике», твоя очередь. А я ей отвечаю – не буду, потому что некогда мне! Я с мужем на дачу уезжаю. Я, говорю, и дома полы никогда не мою. Вообще! Она рот открыла, а я дверь захлопнула! Вот! Нет, ты меня не понимаешь! Ничего, Валентина Кондратьевна проведет с тобой воспитательную работу, тогда ты и поймешь. А я сегодня, можно сказать, свою мечту реализовала!

Вадим молча любовался супругой: ее сияющими глазами, длинными блестящими распущенными волосами, счастливой улыбкой. Вряд ли он уловил суть ее рассказа. Он просто подумал, что изменившаяся и отчаянно похорошевшая Вера летела на своем «Рено», как Маргарита на метле. И плевать ей было на правила приличия. Он так не умел, и за это любил жену еще больше.

Они вошли в дом. Было зябко и сыро, поэтому сразу принялись топить печку. Топила, естественно, тоже Вера. Она ловко засунула в печку оставшиеся еще с прошлого раза березовые поленья, добавила несколько листков бумаги и чиркнула спичкой. Листки она выдирала из толстого блокнота, почти исписанного. Вадим присел на скамеечку у печки, с удовольствием глядя, как пламя потихоньку разгорается, вспыхивают и сворачиваются странными бутонами листки, а языки пламени начинают лизать белые с черными отметинами поленья.

– Какую книжку ты рвешь? – заинтересовался он, взял в руки один из приготовленных для растопки листков и прочитал: «Самая страшная беда заключается в том, что потерять себя можно очень легко и незаметно, словно этого и вовсе не произошло. Всякая другая потеря – руки€, ноги€, жены, пяти долларов, напротив, вполне заметна».

– Это? – заглянула Вера в листочек. – Это датский философ девятнадцатого века Серен Кьеркегор.

– Ты читала его труды? – удивился Вадим.

– Да что ты! Так, встретила интересную цитату, записала. Тут их знаешь сколько? Пятьсот с чем-то! Я этот блокнот в десятом классе завела, представляешь?

Вера приготовилась выдрать очередной предназначенный для растопки листок, но Вадим вцепился в блокнот двумя руками.

– Ты что, с ума сошла? – возмутился он. – Зачем же в печку? Инквизиция какая-то. Отдай, отдай немедленно!

– А зачем мне чужие мысли? И эмоции чужие? – беспечно заявила Вера. – У меня теперь и своих полно! Читаю и думаю: какая я была глупая.

– Оставь, пожалуйста, мне, – попросил Вадим. – Я почитаю, если можно. Я же тебя тогда не знал. А я очень хочу знать, какая ты была в семнадцать, в двадцать… И позднее.

– Ладно, – нехотя согласилась Вера. – Только не смейся. И не говори потом ничего. Подожди, я еще только один листочек выдеру – последний, честное слово.

Перед тем, как бросить листок в печку, она взглянула на него, хотя и так отлично помнила, что там записано. Это была последняя запись под номером пятьсот тридцать два. Она сделала ее в тот день, когда Вадим сказал, что им надо расстаться, и ушел, оставив ее одну. Вера думала, что навсегда. И откуда-то всплыло в памяти, а она записала: «Ваши фамилия, имя, отчество? – Одиночество. Одиночество. Одиночество».

Память об этом дне и этих мыслях не была ей нужна. Она никогда больше не будет одинока.

– Вера, послушай…

– Да бери, бери, пока я не передумала, – великодушно отмахнулась она. – Кстати, тут и про нас с тобой есть. Сейчас, найду. Слушай: «Не жениться до сорока лет – все равно что перенести на ногах грипп, бесследно это никогда не проходит». А нам с тобой черт знает сколько лет, почти девяносто на двоих, я вчера считала. Ужас! Ты не боишься, а?

– Нет, я не об этом. То есть не боюсь. Я очень рад… – упорно пробивался к цели ее немногословный муж. – Вот тут… возьми. Это тебе.

– Что это? – удивилась Вера, беря конверт. – Ты решил написать мне письмо? Любопытно!

– Нет, там деньги. Это тебе. У тебя же день рождения скоро. Мы как раз с тобой про машину говорили. А тут, наверное, хватит. Хотя я не знаю. – Вадим смутился. – Я хотел знаешь как? Как в кино: купить, поставить под окно, и чтобы ты в день рождения утром выглянула, а там – машина. И чтобы ты обрадовалась. И я бы тоже обрадовался. Но я не умею покупать автомобили. Там столько бумаг заполнять… И потом, как я машину под окно поставлю, если водить не умею? Я без тебя ничего не умею, так что ты лучше сама, ладно?

* * *

День Победы Лина Георгиевна и Милица Андреевна встретили вместе: днем гуляли по городу, а вечером смотрели салют с балкона квартиры Лины Георгиевны. С восьмого этажа все было отлично видно. Потом, как водится, выпили наливочки, помянули – у обоих отцы воевали. И Бориса Георгиевича тоже помянули. Радио включили, послушать песни военных лет, которые обе любили.

– А сейчас у нас в студии гость – известный бард Александр Ларионов. В последнее время он изменил направление своего творчества: от привычного шансона с элементами уголовной и даже блатной романтики он пришел к патриотической песне. Так, Александр, можно определить новое направление вашего творчества?

– Громче, громче сделай! – крикнула Милица Андреевна и сама принялась лихорадочно нажимать кнопки радиоприемника.

Нажала, конечно, не ту, и когда они вновь попали на нужную волну, Ларионов уже заканчивал говорить:

– …и, конечно, не только патриотическая песня. Теперь я также буду исполнять романсы на свои стихи. И главная фишка, то есть я хотел сказать, изюминка нового диска, помимо, как я уже сказал, абсолютно нового поэтического наполнения…

– Ох, загнул… – усмехнулась Милица Андреевна.

– …потрясающая, без преувеличения, музыкальная составляющая. Это уже не просто, как раньше, гитара. Над этим диском со мной работал всемирно известный пианист Вадим Давыдов. Мы много лет вели подготовительную работу, сочиняли музыку, готовили аранжировки. У Давыдова, как вы знаете, очень плотный график зарубежных гастролей…

– Вот врет! – возмутилась Лина Георгиевна. – Неделю из сада на вылезают, грядки копают.

– …под аккомпанемент рояля, да еще в блистательном исполнении Вадима Давыдова! Без ложной скромности можно сказать, что мой, то есть наш новый диск, названный «Новый Я», – это прорыв в жанре современного шансона.

– Большое спасибо, – торопливо вклинился в паузу ведущий. – Сейчас мы будем слушать песни из нового диска Александра Ларионова и Вадима Давыдова, и мне остается только добавить, что он вот уже неделю удерживает топовые позиции сразу в нескольких номинациях. Слушаем!

– Слушаем, – согласились хором Милица Андреевна и Лина Георгиевна, хотя про топовые номинации не поняли.

А после внимательнейшего прослушивания пришли к единодушному выводу: песни и романсы неплохи, но выиграли бы больше, если Ларионов не пел бы. А просто играла бы музыка. Она и вправду была великолепна.

– Вера мне вчера с дачи звонила, – вспомнила Лина Георгиевна. – Она семена флоксов дома забыла. Зря беспокоится, их все равно сажать рано. И еще говорит, что Вадим за этот диск много денег получил, и они или машину купят новую, или в Канаду поедут. Вера давно мечтала. Вадим там был, а она нет. Вадим хочет машину, а она – в Канаду. Смотреть на Ниагарский водопад, видите ли. Ох, не поссорились бы.

– Милые бранятся – только тешатся, – напомнила Милица Андреевна. – Неужели ты всерьез думаешь, что после всего, что было, они могут поссориться из-за денег, автомобиля и водопада?

– Нет, конечно, – согласилась подруга. – Это я так просто. Новости тебе рассказываю. Беспокоюсь. О ком еще беспокоиться, кроме них, сама посуди? Ой, слушай, Мила, я все спросить у тебя хочу, да забываю.

– Да? – благодушно произнесла Милица Андреевна, кивая в такт «Землянке» в исполнении хора ветеранов. – Спроси.

– Помнишь, мы тогда в песочнице с тобой сидели? Ну, когда Вера нас прогнала? А ты ей про страусов сказала. В общем, уговорила ее разобраться в этой истории с брошью. Помнишь?

– Ну что ты заладила? Это ты все забываешь, а я на память не жалуюсь, – поторопила ее Милица Андреевна, которой хотелось дослушать песню.

– Почему ты тогда Вере сказала, что в краже виновен не Вадим? Или, мол, я, то есть ты ничего тогда в этой жизни не понимаешь. Вера тогда чуть не села от удивления. И я тоже.

– А ты уже сидела. На песочнице, – напомнила Милица Андреевна. – Так ты, получается, одна не знаешь? Вера – умница, догадалась, вычитала из книги. Я ведь тебе тоже давала, а ты не заметила?

– Что не заметила-то? – обиделась Лина Георгиевна.

– В моей книге по ономастике, которую мы с тобой читали, было написано, что Арине для брака подходит Вольдемар. Я еще тогда сказала, помнишь: где же она, бедная, Вольдемара возьмет? Вот и осталась одна-одинешенька, – притворно вздохнула Милица Андреевна и продолжила уже на торжествующей ноте: – А Вадиму для брака больше всего подходит Вера. Вадим плюс Вера, поняла?! Так оно и получилось. Ономастика – это наука!

Content

Полетика Марина Верю – не верю

Марина Полетика Верю – не верю