Стела Чиркова

Два берега

Моей любимой мамочке, Зое Николаевне Чирковой, самой сильной, мудрой и доброй женщине в мире. Спасибо, что ты в меня верила!

ГЛАВА 1

Жанна с детства не любила детективы. Все читали взахлеб — а ей было не интересно. Вместо Конан Дойля и Агаты Кристи она выбирала романы о любви или о дружбе. И период, когда большая часть страны увлекалась новыми авторами отечественного разлива, девушка тоже пропустила мимо.

И все же обстоятельства сложились так, что нелюбовь к детективам ей пришлось преодолеть. Две недели подряд Жанна сметала с прилавков маленькие книжечки и читала их не отрываясь. Ее собственное детективное расследование требовало хотя бы минимальных теоретических познаний.

Больше всего на свете Жанна ненавидела парики и темные очки. Это стало понятно в течение последних двух часов, которые она провела в тесной «копейке», наблюдая за подъездом.

«Ни за какие деньги не согласилась бы работать частным сыщиком», — думала девушка, осторожно почесывая затылок и стараясь не сдвинуть на глаза копну черных волос, — что бы там ни писали в книжках, это занятие не для нормальной женщины.

Очень хотелось поскорее стянуть с себя все «детективные» прибамбасы, меняющие внешность, выбраться из душной машины на свежий воздух, а еще очень хотелось пить и, извините за подробности, в туалет.

«Если она не появится через двадцать минут — плюну и уеду. Все равно в следующую среду она опять сюда притащится как на работу».

От принятого решения Жанна повеселела.

Жанна работала посменно, и это давало ей большие возможности для слежки. С раннего утра — в родную компанию, а уже к шестнадцати ноль-ноль — на пост у хорошо знакомого подъезда. И еще — успеть по дороге изуродовать внешность париком с дурацкой челкой, круглыми черными очками, яркой помадой и нелепыми вещами на два размера больше положенного. Вещи вместе с очками, а заодно и старенькая машина были позаимствованы у подруги.

«Удивительно, — размышляла девушка. — Ленке эти очки так идут, а я в них натуральная стрекоза в тылу врага. И ярко краситься мне нельзя — вид такой, будто только что с панели, причем стоила дешевле товарок».

Тяжелая дверь открылась, и на низкое крыльцо вышла немолодая, стройная и красивая дама. Ее сопровождал вчерашний студент — вполне подходящий по возрасту, чтобы быть сыном.

«Ага, — злобно подумала Жанна, — а вот и наш кавалер объявился… Любовничек, мать его за кривую ногу… сопли под носом висят, а туда же…»

Парочка прощалась на крыльце. Юноша что-то истово доказывал, бурно жестикулировал, а женщина успокаивала, поглаживала по плечу. Потом он церемонно поцеловал ей руку и удалился.

Жанна до последнего надеялась на чудо. Все, что угодно, только не это — но ситуация была очевидной.

«Вот ведь седина в бороду… кажется, старая калоша, а туда же… конечно, раз деньги есть…»

Удивительно, но Жанна выслеживала не мужчину, хоть по возрасту он вполне подходил ей в кавалеры и неплохо исполнил бы роль неверного мужа-альфонса, — девушку интересовала его возлюбленная. Женщина, за которой так старательно следила Жанна, была неброско, но стильно и дорого одета, все скромные украшения сверкали небольшими, но чистыми камнями. Легкий запах Allure от Chanel (как хорошо Жанна знала этот запах!) гармонировал с русыми волосами, уложенными в узел на затылке, четко прорисованными глазами и крошечной сумочкой. Короче, именно так девушка мечтала бы выглядеть на пороге пятидесятилетия — все еще красивые ноги, которые не стыдно открыть выше колен, ухоженные руки, идеально сидящая одежда, умелый макияж и главное — печать достоинства и уверенности на лице.

«Ну и пусть я не настолько идеальна, зато не разбиваю семьи и не ложусь под молодых мальчиков, — попыталась поладить со своими комплексами Жанна. — Что лучше: иметь стройную фигуру и быть стервой — или быть полненькой, зато порядочной?»

Жанну действительно можно было отнести к порядочным женщинам по любой классификации. Она не разбивала семей и не ложилась в постель с молодыми мальчиками. Ее единственным мужчиной стал муж — она сохранила себя для него, как высокопарно выражались в любовных романах. Правда, муж бросил ее через шесть с половиной лет после свадьбы и ушел к бывшей однокурснице Тане — та славилась в институте своей неразборчивостью и по логике никак не могла быть конкуренткой глубоко порядочной Жанне, но почему-то вдруг ею стала… Более того, от Жанны муж ребенка не хотел, а в новой семье вдруг проникся глубокими отцовскими чувствами, и за два года Таня успела родить ему двоих мальчишек, удивительно на него похожих.

И Жанна, и Таня, и бывший Жаннин, нынешний Танин муж, Антон жили в одном квартале, и Жанне иногда встречался Антон, исправно гуляющий с детьми. Он прекрасно выглядел, вопреки ее надеждам, можно сказать, расцвел. Она махала ему рукой — не делать же вид, что не узнала? — и думала: ну почему стервам достается все, а ей, совершенно нормальной, ничего???

«Может, доживу до пятидесяти и тоже начну стервенеть… заделаюсь суперпуперсоблазнительницей и все возмещу, блин… отыграюсь… похудею от злости…»

Полной Жанна не была, хоть и считала себя толстушкой. Она была средняя, нормального телосложения, но с подросткового возраста мечтала стать худой. Как модель — высокой и худой. Хоть она и читала о неестественности подобных размеров и о вреде для здоровья, но красота требовала жертв, и Жанна готова была жертвовать чем угодно, лишь бы стать похожей на Кейт Мосс или Еву Герцигову. Высокой Жанна не стала — доросла до ста шестидесяти восьми сантиметров и остановилась, но попытки исхудать до прозрачности не оставила и периодически истязала себя новомодными диетами и спортом, а когда жизнь переходила в черную полосу, бросала все и опустошала холодильник, поедая неимоверное количество пищи.

В промежуточные периоды девушка весила шестьдесят килограммов и была куда больше похожа на объект своей слежки, чем замечала. У Жанны тоже были стройные длинные ноги и ухоженные руки, ее волосы прекрасно ложились в изящный узел на затылке, а их цвет стремился к русому, у нее тоже были большие серые глаза, легко превращаемые с помощью теней в глубокие и оленьи, и еще девушка унаследовала от матери прекрасный вкус.

«Лучше бы я унаследовала от нее умение шляться по мужикам до старости лет, — зло подумала Жанна, стаскивая, наконец, ненавистный парик и заводя машину, — так ведь и помрешь теперь одна, никому не нужная. Только если папе…»

Папу было жалко до слез. Он был невысокий, совсем некрасивый, с уже наметившейся лысиной и изрядным брюшком, но как мама могла поменять его на пусть молодого и симпатичного, но все-таки совсем чужого и наверняка не такого доброго и умного… Жанна не понимала.

ГЛАВА 2

Если бы где-то существовал фонд, присуждающий звание «идеальная семья», семья Артемьевых могла бы смело претендовать на этот титул. Анатолий Сергеевич и Елизавета Аркадьевна прожили тридцать лет душа в душу и превратились для окружающих в неделимое целое, даже мыслей о возможности существования их по отдельности не допускающее. Казалось, сама судьба предназначила им жить долго и счастливо и умереть в один день. Отношения их начались еще в третьем классе, когда Толя, признанный хулиган и непоседа, налетел на «новенькую» в коридоре и, увидев ее испуганные глаза, с радостным воплем приложил «незнакомку» по голове тяжелым портфелем. Растерянная Лиза разревелась и села на пол. Когда подошла Анна Владимировна, учительница, девочка все еще плакала.

— Это тебя Анатолий ударил? — спросила Анна Владимировна. Спросила для проформы: насупленный и взъерошенный Толя стоял рядом с видом оскорбленной невинности.

— Нет, — сквозь слезы ответила Лиза, — я сама ударилась. Бежала и упала.

Лизу на всякий случай отпустили с уроков домой: она так и не перестала плакать — а Толя на следующий день пересел к ней за парту и списал у нее математику, а заодно и домашнее задание по русскому.

В классе их почему-то не дразнили, хотя с тех пор Толя и Лиза были неразлучны. Даже тогда, когда в девятом Лиза влюбилась в десятиклассника Диму, Толя продолжал провожать ее домой и встречать по утрам на углу еще погруженной в сумрак улицы. Любви к Диме Лизе хватило на полгода: потом выяснилось, что он интересуется только футболом и хоккеем, но при этом грубо лезет под кофточку и громко пыхтит в ухо. Лизе это не понравилось — верный Толя, ожидающий ее под дверью, был куда лучше. Ему можно было сказать, что придешь домой в три часа — и явиться в восемь, он не распускал руки, с ним можно было поговорить о фильмах, о подругах и даже о чем-нибудь исключительно женском.

Школьных подруг у Лизы не было — возможно, в этом была виновата дружба с Толей, но кроме него в классе девочка так ни с кем и не сошлась достаточно близко для того, чтобы возвести общение в статус дружбы. Первых друзей Лиза приобрела только в институте — кстати, тогда она была влюблена одновременно в актера Машкова и в молодого преподавателя Станислава Андреевича, за глаза прозванного студентами Сладким Стасиком. Толя в институт не поступил — недобрал два балла на экзаменах и отправился служить в Казахстан в войска ПВО. Толя писал Лизе страстные письма, не меньше двух в неделю, Лиза периодически ему отвечала. Потом в Лизиной личной жизни произошел кризис: Машков ей разонравился, Сладкий Стасик женился на преподавательнице английского, а однокурсник Саша, которому было разрешено приглашать Лизу в кино и украдкой тискать на задних рядах, бросил ее ради первой красавицы курса. И не просто бросил: стал распускать по институту грязные сплетни, которым мало кто верил, но все равно Лизе это было неприятно. Лиза затосковала, стала чаще писать Толе, а потом неожиданно сорвалась и поехала в казахские степи, где и расписалась со своим верным рыцарем. Домой Лиза вернулась умиротворенная и вполне счастливая. В институте еще немножко посплетничали про них с Сашей — и забыли: в общаге какая-то девочка забеременела от Сладкого Стасика — и это событие оказалось куда более интересным.

Толя вернулся из армии домой. Тут выяснилось, что он передумал поступать в институт.

— Жить надо, а не ерундой заниматься. Работать, а не книжечки читать, — заявил он жене.

На заводе ЗИЛ его приняли в штамповочный цех, а Лиза вскоре забеременела и бросила институт. Рядом с работающим Толей лекции и впрямь казались детской игрой, да и муж требовал горячих завтраков-ужинов, выглаженных рубашек и порядка в доме, так что времени на учебу не оставалось.

На домашний фронт были брошены обе бабушки — хрупкая на вид Лиза так и навевала мысли о помощи и поддержке. К тому же недоучившаяся Лиза была по-житейски очень умна и умело манипулировала родней — все вокруг считали ее идеальной женой и матерью, несмотря на постоянное присутствие в доме матери и свекрови. Лиза выучилась вставать по утрам, подавать мужу горячий завтрак (нередко приготовленный вечером одной из ее верных помощниц), она никогда не упоминала о том, что днем квартира убирается в шесть рук, последний лоск старательно наводила вечером, а после прихода мужа постоянно крутилась у него перед носом. Со временем Толя преисполнился к Лизе таким уважением за ее хозяйственное рвение, что даже друзья постоянно ставили ее в пример своим женам — по Толиным рассказам, она вытворяла просто невозможное, умела буквально все, со всем справлялась на пятерку и никогда не попрекала мужа. Толя был уверен в том, что именно он — глава семьи, и Лиза всячески его в этой уверенности поддерживала. В конце концов, последнее слово и должно оставаться за мужем, если он настоящий мужчина, — только слово это должно быть простым — «да, дорогая».

Толя мечтал о сыне, но родилась девочка. Лизина свекровь предложила назвать ее Жанной — оригинально и красиво. Толя согласился — он еще не до конца смирился со своим разочарованием.

Лиза была умной женщиной — и всего через четыре года, отводя дочку в садик, Толя рассказывал, что обычно мужчины хотят иметь сыновей, а вот он почему-то мечтал о маленькой ласковой девочке. Время шло, Жанна становилась все больше похожей на Лизу, и Толя так гордился этим, как будто сам нарисовал ее будущую внешность во время зачатия.

Второй раз Толя ждал уже дочку, а Лизе хотелось сына, но на этот раз судьба была не на стороне жены — у них родилась Катюша, названная так в честь Толиной бабушки, славившейся в семье долгой и счастливой жизнью.

Свекровь и мама Лизы практически поселились в доме: ведь теперь надо было помогать бедной измученной Лизочке с двумя малышами, да и Толя, приученный к трехразовым обедам почти ресторанного уровня и идеальным складкам на брюках, вовсе не собирался жертвовать своим комфортом, точнее, Лиза не собиралась жертвовать своим званием идеальной жены.

После второй беременности, которая далась ей так же легко, как и первая, Лиза совсем похудела, а и без того небогатая грудь окончательно превратилась в минус первый номер. Кто-то из старых знакомых, встретив ее на улице, поинтересовался, как она себя чувствует, и с тех пор Лиза стала завсегдатаем районной поликлиники. Каждый месяц она посещала кардиолога, невропатолога, гинеколога, и хотя ничего, кроме прекрасного здоровья, они у молодой женщины не находили, Лиза умела правильно ввернуть в подходящий момент реплику «вчера была у кардиолога», так что в семье никогда не забывали о хрупком Лизином здоровье и необходимости его беречь.

Лиза всегда получала то, что хотела, и любые обстоятельства умела обратить себе на пользу. Дочери росли с пониманием того, что мама ради них отказалась от блестящей карьеры, свекровь была счастлива иметь невестку, посвятившую себя мужу, Толя был уверен, что это он решил не заводить третьего ребенка, поскольку Лиза и так тяжело трудится и опять же — такая хрупкая.

Единственным человеком, который понимал Лизу, была ее институтская подруга Марина, рослая и излишне полная дама, из-за своей полноты выглядевшая на несколько лет старше ровесницы Лизы. Марина часто приходила в гости, сама принимала гостей, была шумной, доброй и открытой.

— Какая же ты, Лизок, счастливая, — восхищенно говорила она подруге за чашкой чая, пока свекровь гуляла с детьми, — как я тебе завидую, ты бы знала! Мой только и знает что пилить — и ужин холодный, и рубашки не выглажены. Где я, интересно, найду время на его рубашки и кормежку из трех блюд, когда за Петькой одной стирки на два часа, да потом еще полы мыть, да опять же из сада все равно мне забирать, и в магазин нестись сломя голову после работы… Попробовал бы сам так пожить! И еще хочет, чтобы я второго родила, представляешь? Как будто пеленки сам стирать будет и вставать по ночам! Твой вот стирал небось?

— Да нет, у нас бабушки как-то помогали, — тихо мямлила Лиза. — Толе и не пришлось почти…

— А тебе и совсем не пришлось… Эх, умеешь же ты всех построить… и трясутся над тобой, и не работаешь, и почти ничего не делаешь… научила бы меня так… — вздыхала Марина.

— С этим надо родиться, — смеялась Лиза и переводила разговор на детей.

Марине она доверяла, но предпочитала обходить опасные темы. Она не спорила с подругой, когда та в открытую говорила о хитроумных манипуляциях Лизы, но и не произносила вслух речей о том, что та права. В результате и волки были сыты, и овцы целы, но чисто по-женски Лизе было приятно, что Марина умеет оценить ее мудрость. Из-за этого она с Мариной и дружила — приятно было чувствовать себя выше и успешнее подруги.

Парадокс, но у Лизы-домохозяйки, бросившей институт и прочно сидевшей на шее мужа под опекой матери и свекрови, была психология победительницы, а у Марины, закончившей педагогический с отличием, преподававшей историю в школе и бегающей по частным урокам, была психология побежденной. Наверное, поэтому Лиза и имела заботливого мужа, крепкое здоровье, любящих родственников и благополучно растила двоих детей. Что до Марины, та была главным кормильцем в семье, делала всю домашнюю работу, постоянно ругалась с вечно недовольным супругом, числилась неблагодарной скотиной у свекрови и в конце концов умерла, рожая второго сына. Умерла из-за невыявленного и нелеченного диабета, который развился после первых родов и прогрессировал из-за отсутствия нормального режима и больших физических и нервных нагрузок. После Марининой смерти все узнали, что ей нужно было не только сбросить лишний вес, из-за которого муж постоянно звал ее кобылой и тумбой, но и правильно питаться, много спать, избегать нагрузок, принимать лекарства, регулярно посещать врача и проходить обследования, а также категорически не нервничать, не носить тяжелого и ни в коем случае не рожать.

Лиза вызвалась помогать на похоронах, и ее искренние горькие слезы капали в салат оливье вместе с кусочками колбасы, летящими из-под острого ножа. Маринин шестилетний сын Петя бродил по квартире неухоженный, неумытый, одетый в майку наизнанку и разные носки. Дима, муж Марины, тупо смотрел в одну точку и на все вопросы отвечал: «Не знаю». Оказалось, что без Марины он не способен ни накормить ребенка, ни найти в доме элементарные вещи, ни даже обзвонить нужных людей.

У Лизы на всю жизнь осталось смутное чувство вины перед Мариной — за то, что она не смогла научить подругу своей мудрости. Правда, Лиза вряд ли смогла бы описать словами свои интуитивные порывы и, скорее всего, учителя жизни из нее не вышло бы, но смутная вина все равно полностью не растворилась с годами. Дима через несколько лет женился вторично и приходил в гости теперь уже с новой женой, Аней, которая в принципе была Лизе симпатична, но дружба с ней почему-то казалась противоестественной после Марининой смерти.

Решение семьи Артемьевых ограничиться двоими детьми (аборт, сделанный Лизой после рождения Кати, стал для Толи не прозой жизни, как для большинства советских семей, а тревожным событием и поводом для еще большего обожания жены) оказалось крайне удачным из-за свалившейся на голову перестройки. Очередь на жилье отодвинулась до неопределенных времен, на ЗИЛе начались проблемы с работой и зарплатой, цены росли, и обстановка была весьма напряженной. Лиза решила пойти работать и устроилась на полдня кассиром в ближайший магазин. Помимо небольших денег и неплохого развлечения (Лиза все-таки начала скучать от сидения дома) это место принесло ей окончательное преклонение мужа и дальнейшую возможность с гордостью говорить о том, что и ей в жизни пришлось потрудиться. Домашние дела с успехом взяли на себя подросшие дочери, и только обязанность гордо подавать мужу подогретые ужины и завтраки оставалась за Лизой — так же как и накрывание стола и привычное вечернее наведение блеска после дневной уборки в четыре юные руки.

Дочери у Лизы удались на славу, впрочем, как и все — не зря у Лизы была психология победительницы. Катя считалась в семье красавицей потому, что была похожа на мать, Жанна имела звание умницы и обаяшки. Пожалуй, роль любимицы исполняла младшая, Катя, но семья Артемьевых была такой дружной, что вряд ли кто-то из детей или родителей это замечал, ведь главным принципом воспитания у них была справедливость.

Такую семейную идиллию Лиза собралась разрушить ради какого-то сопливого мальчишки. Вот тогда-то Жанна и поняла, что ее дочерний долг — предотвратить распад семьи.

ГЛАВА 3

Когда у Жанны начиналась черная полоса жизни и она понимала, что движется по ней не поперек, а вдоль, она ехала к кузине Мари. Сестры были очень дружны, хотя их дружбу вряд ли можно было назвать дружбой равных, — Жанна считала Мари идеалом. С ее точки зрения, кузина была образцом хороших манер, воплощением женственности и символом элегантности. Наверное, поэтому даже мысленно Жанна никогда не называла ее двоюродной сестрой Машей, а всегда только кузиной Мари — на французский манер. Кстати, правнучка рязанских крестьян была на удивление похожа лицом и фигурой на знаменитую актрису Софи Марсо, а потому легкое звучное Мари постепенно прижилось среди родни, потом среди друзей, а потом стало сопровождать Машу Артемьеву и дома и на работе. Она сначала посмеивалась, а потом купила себе роскошный мундштук и дорогой сервиз из чешского фарфора — в ее понимании эти вещи были обязательны для изящной мадемуазель. Тощая и гибкая, как голодная кошка, угловатая, резкая, пронзительная, Мари нравилась мужчинам и обожала им нравиться, а потому окутывала себя флером из загадок и секретов. К восторгу Жанны, в ванной Мари светились сотни нарядных флакончиков и баночек, каждой из которых кузина умела пользоваться, на что у Жанны не хватало ни терпения, ни времени. Дома Мари ходила в кимоно, стоимостью в три Жанниных зарплаты, и на каблучках, всегда слегка накрашенная, с идеально лежащими волосами. Одним словом, если кто-то и понимал что-то в нашем сумасшедшем мире — это была именно Мари, которая умела получать от жизни удовольствие. Мари считалась у подруг авторитетом по вопросам отношений с мужчинами, хотя ей только-только исполнилось двадцать четыре.

Мари встретила Жанну с улыбкой и даже не выразила неудовольствия по поводу неожиданного визита.

«Вот это манеры!» — восхищенно подумала Жанна, а вслух произнесла:

— Я тебе не помешала?

— Конечно нет, дорогая, — сказала Мари с нарочитым ударением на слове «дорогая», и девушки засмеялись. — Давай свое шампанское, не прячь его под курткой — оно выпирает. И в честь чего мы сегодня собираемся напиться?

— Ну, напиться — это ты преувеличиваешь, — возразила Жанна, раздеваясь и отыскивая в прихожей единственные тапочки без каблуков — она специально привезла их сюда в прошлом году. — Мне завтра на работу.

— Может, и преувеличиваю, а может, будет как в прошлый раз, — таинственно улыбнулась Мари.

— На этот раз все не так плохо, — заверила ее Жанна. — От меня никто не ушел, я никого не люблю неразделенной любовью, и меня даже не уволили с работы.

— Неужели ты беременна? — воскликнула Мари и чуть не выронила бокалы.

— Да ладно… — поморщилась Жанна. — С чего ты решила? С какой стати?

— А то ты не знаешь, как делаются дети, — улыбнулась кузина. — И что ты так ужасаешься моей догадке? В твоем возрасте уже естественно быть беременной.

Жанна помрачнела. Ей не нравилось, когда ей напоминали о возрасте. Двадцать восемь — не возраст? Смотря для кого. Если для женщины, которая вышла замуж в восемнадцать, родила в двадцать, окончила институт в двадцать три, а к двадцати шести уже возглавила отдел в крупной компании, и поклонники теснятся у ее дверей, а в семье все отлично — то да, двадцать восемь — не возраст. Можно говорить, что «ей только двадцать восемь, а она уже», и дальше перечислять заслуги и регалии. А когда в двадцать восемь лет ты работаешь обычным журналистом на кабельном канале и никаких повышений у тебя не предвидится, муж ушел к легкомысленной дамочке, родить ребенка ты оказалась не способна, а на горизонте нет не только тучи поклонников с букетами и бриллиантами, но и одного самого завалященького, влюбленного в тебя мужчинки… Вот тогда это называется «ей уже двадцать восемь, а она еще только…».

— Мари, хочешь последний прикол родного телевидения? — решила Жанна перевести разговор на более приемлемую тему. — Приходят к нам из предвыборного штаба одного депутата заказывать рекламный ролик-трехминутку. Наша Алиса давай им распевать: сценарий, съемка, варианты, идеи… Они гордо объявляют: дескать, у нас все свое, нам нужны только студия и оператор, ну и, конечно, время проплатить — самое лучшее и со скидкой. Алиса, естественно, обещает им все сделать как любимым клиентам, они млеют-балдеют, потом она берет сценарий и… Пропускаю акт первый — уговоры отказаться от идеи и акт второй — подготовку к съемкам. Излагаю их гениальную задумку: на экране кадры из старого советского мультика «Летучий корабль», где бабки-ежки танцуют и поют частушки, перемежаются кадрами, где депутат выступает, встречается с детьми из детских домов, вручает ветеранам медали и так далее. А на этом фоне идет песня, которую сочинили и будут исполнять те трое, которые приперлись из штаба. Теперь картина маслом и сыром по копченой колбасе: студия, караоке, три придурка с листочками тренируются точно попадать в слова:

Самый лучший кандидат —

Это Пупкин депутат.

А по караоке бегут родные строчки:

То-то врун искусный,

Жалко, что невкусный!

Хуже всех было Алисе — мы от смеха выбегали в коридор давиться, а она должна была делать вид, что все идет оʼкей. Представляешь?

Мари отсмеялась, открыла шампанское, разлила его по бокалам и подвинула сестре тарелку с нарезанным сыром:

— Закуска потом. Сейчас не хочется суетиться. Жан, ты обиделась из-за моего намека на детей? Я не хотела тебя обидеть, тем более что…

— Тем более что, — перебила ее Жанна, — каждый второй собеседник, который попадается мне не по работе, рано или поздно выбирается на эту тематику: дескать, в твоем возрасте уже нора, не опоздай, и вообще — почему это ты до сих пор не родила… Как будто я получила наследство в миллион долларов и мне есть на что прокормить ребенка, если даже я его рожу. Как будто у меня есть мужчина, от которого его можно родить!

— Мужчина как раз не проблема. — Мари закурила, и Жанна поморщилась — она терпеть не могла запах сигаретного дыма. — Мужчин навалом.

— И где их навалом? — Жанна обвела комнату округлившимися глазами. — По улицам ходит? Может, мне за ними бегать с воплями: «Мужчина!!! Вы не хотите стать моим???» Или повесить себе на грудь табличку «Одинокая, но надеющаяся»???

— Ты рассуждаешь как эта дурочка из книжки, — вздохнула Мари.

— Из какой еще книжки?

— Забыла название… — кузина неопределенно повела в воздухе тонкими пальцами, — такая модная книжка… где девушка не может похудеть, бросить курить и найти бойфренда потому, что сама себе мешает и все делает через одно место…

— Бриджит Джонс???

— Ага… она самая…

Жанна отогнала от себя противный дым рукой.

— Лучше бы ты курить бросила!

— А зачем? — улыбнулась Мари.

— Между прочим, мужчины не любят курящих женщин, — уверенно заявила Жанна, — это подтверждается не только моим личным опытом, но и социологическими опросами.

— Что подтверждается?

— Мари, тебе хватит пить, — возмутилась сестра. — Подтверждается то, что мужчины не любят курящих женщин.

— Вот поэтому ты и не можешь себе найти никого приличного, — презрительно кивнула Мари. — Ты мыслишь штампами: «мужчины не любят курящих» или «мужчины любят большую грудь».

— А что, мужчины не любят большую грудь? Но обожают этот гадкий дым? — издевательски улыбнулась Жанна.

— Жан, дай я закончу мысль. — Мари досадливо стряхнула пепел. — По статистике, может, и так. Но я знаю, что мужчины любят меня. Или не любят меня. Понимаешь? Меня, как таковую, как единство моих черт и свойств. А не как представительницу «высоких и стройных» или «совершенно не умеющих готовить». И я сама подхожу к каждому мужчине индивидуально, а не как к одному из представителей вида. Иначе мы дойдем до американского термина «носитель пениса». Ты пойми, тебе должно быть по фигу, что сколько-то там процентов абстрактных мужчин любят большую грудь. Тебя должно волновать, чтобы один, совершенно конкретный мужчина полюбил тебя вместе с твоей, будь она хоть нулевой, хоть двенадцатой грудью! — Мари выпустила колечко в Жаннину сторону и поинтересовалась: — У тебя совсем никого?

— Совсем, — уныло, но честно призналась Жанна.

— А по работе? Всегда была уверена, что телевидение — идеальное место для знакомства и у телеработников не может быть проблем с личной жизнью, особенно у журналистов. Тебя же видят тысячи людей!!!

— И что? — удивилась Жанна. — Они и стенку своего дома видят, и тоже часто… у них своя жизнь. А если ты имеешь в виду товарищей типа Катерины… то лучше пусть они вообще не воспринимают ведущих как людей.

— Что за Катерина?

— Я тебе не рассказывала??? — Жанна оживленно блеснула глазами. — Это одна милая дама лет сорока, которая влюбилась в Димку, нашего редактора. Он одно время вел утренние новости вместо Светочки, и Катерину угораздило его заметить. Сначала она нам писала, потом звонила, пыталась добиться свидания, а потом стала угрожать.

— А что, Димке вашему жалко было с ней встретиться? — передернула плечами Мари. — Развлекся бы!

— Димке двадцать пять или двадцать шесть, не помню, и он женат, — объяснила Жанна. — А дама плела по телефону про черные очи и бурные ночи — да она бы его банально изнасиловала. Так вот, в результате мы ее посылали-посылали, а два месяца назад она явилась с двустволкой, орала, что всех нас перестреляет… требовала выдать Димку… но, к счастью, его не было, и мы сделали вид, что вызваниваем его, и позвонили в милицию. Милиция приехала и забрали даму, — она оказалась вполне официальной сумасшедшей, у нее и справка есть, она регулярно в психушке лежит.

— А ружье откуда?

— Это ее отца. Он — член охотничьего клуба, вот и купил себе, а она как-то ухитрилась украсть… но ты представь — до нас от метро минут десять пешком. Получается, она среди бела дня шла по людным улицам с ружьем на плече — и никто ментам не сообщил, всем но фигу… А если бы оно заряженное было?.. Я на несколько лет тогда от страха состарилась…

— Ладно, не уходи от темы, — одернула Жанну кузина. — Итак, поклонники приличные звезд кабельного канала не преследуют. А коллеги приличные у тебя есть?

— Ха… а то я сама бы не догадалась… нет у нас никого неженатого и приличного… у нас в основном работают женщины, операторы все женаты, у выпускающих — у одного роман с нашей же Ольгой, у второго — мозгов как у курицы, Димка женат, оба монтажера — какие-то классические непризнанные гении: один пьет запоями, другой требует называть его режиссером монтажа, на «вы» и по имени-отчеству. Генеральный директор остался… так он со мной точно не станет — что он, дурак, что ли, мешать работу с личной жизнью… а если бы мешал — не был бы генеральным директором.

— А заместитель у него есть? — не сдавалась Мари.

— Есть, конечно. — Жанна протяжно вздохнула. — Только это баба в климаксе. Не совсем то, что я хотела.

— Понятно, работу проехали. Где ты бываешь?

— Мари, ну где я кроме работы бываю? Я за свои восемь, а реально десять часов так напрыгаюсь в будни, а сейчас мы еще в субботу работаем, что в воскресенье я просто сплю почти до вечера. И мне никуда не хочется. Я же делаю репортажи не только с заседаний, коллегий и собраний, я еще снимаю кучу представлений, вечеров, концертов, презентаций, банкетов, фуршетов. Это доза — смертельная для нормального человека. И после работы мне не хочется никуда…

— А во время работы?

— А во время работы там сплошные чиновники вокруг, — вздохнула Жанна. — На них у меня не стоит.

— Было бы чему, — заулыбалась Мари.

Жанна решительно разлила остатки шампанского по бокалам.

— На самом деле я нашла новый способ знакомства, — вдруг решительно заявила она. — Интернет!

— Интернет? — полувопросительно повторила Мари.

— Конечно! Великая вещь… Наша Танька замужем за парнем, с которым начала болтать на форуме Cosmo.

— Что он там делал?

— Не важно! — Жанна беспечно махнула рукой. — Наша Ленка собирается замуж за парня, которого встретила, случайно вломившись не в ту аську. А начальница нашего рекламного отдела призналась на корпоративке, что уже два года встречается с мужчиной, с которым познакомилась по объявлению на missinghurts, или dating, или что-то подобное…

— Так я не говорю, что Интернет — это плохо, я интересуюсь, как твои успехи, — иронично уточнила Мари.

— В этом-то и беда. С этим и приехала, — наконец-то призналась Жанна. — Никак. Абсолютный ноль. Я разместила анкету на всех крупнейших сайтах — от Mail до Rambler, я торчу онлайн по десять часов каждый день, у меня высвечивается, что мою анкету просматривает куча народа, но… но мне очень редко пишут, а если пишут — то какие-то придурки. Тина «давай же трахнемся побыстрее» или даже «ты такая страшная, зачем ты вообще приперлась знакомиться». Мари, неужели я настолько некрасивая или глупая, что это очевидно всем по анкете и нормальные мужчины сразу не хотят со мной общаться?

— Ты — некрасивая? — Мари засмеялась. — Ты напрашиваешься на комплименты, и я тебе, конечно, их сделаю. Скажу правду — ты очень привлекательна. У тебя удачный рост, не мелкий, но дающий шанс практически всем. У тебя удачное сложение — среднее. Ты можешь понравиться и тем, кто любит худеньких, поскольку не полна, и тем, кто предпочитает округлости, поскольку они у тебя есть. У тебя удачная фигура — достаточно выпуклая, чтобы привлекать внимание, но и достаточно приближенная к стандартам, чтобы легко подбирать одежду. У тебя густые волосы, и хотя ты не тянешь на блондинку, цвет приятный, а покраситься можно всегда. У тебя большие глаза и красивые скулы, макияж легко сделает из тебя очень эффектную даму, жаль, что ты толком не умеешь пользоваться косметикой — а пора научиться. Ну вот, краткая характеристика.

— Тогда почему? Почему они меня игнорируют? — взмолилась Жанна.

— Знаешь что? Давай откроем еще одну бутылочку и переместимся к компьютеру, — вдруг решила Мари. — Я хочу посмотреть на твою анкету. Думаю, ты просто неправильно ее заполнила.

— Издеваешься? Как можно неправильно заполнить анкету, если там стандартные вопросы? Тупо вбиваешь ответы в строчки — ошибиться невозможно.

— Я не про это. Я говорю, что ты могла неправильно заполнить анкету с точки зрения психологии. Ты пишешь одно — а мужчина понимает другое.

— Ага… мужчины с Марса, женщины с Венеры… была такая популярная книжонка… — хмыкнула Жанна. — По-моему, Мари, ты иногда заигрываешься и начинаешь усложнять ситуацию искусственно. В анкете просто написано все как есть.

— Набирай адрес, — скомандовала сестра. — Все как есть — это, кстати, очень плохо… ты же не на исповеди… надо оставлять место для загадки, понимаешь? Мужчине должно быть интересно флиртовать, а если у тебя в разделе сексуальных вопросов четко прописано, что тебе нравится заниматься любовью два раза в день, что тебя возбуждает поза наездницы и волосатая грудь партнера с татуировками, что в придачу ты фантазируешь о сексе втроем с китайцем и негром, а размер органа подходящего товарища должен быть двадцать — двадцать пять сантиметров, то какой интерес может остаться у несчастного мужика? Даже если он китаец и не против взять в постель негра, грудь у него волосатая, сам он сплошь покрыт татуировками, орган у него не маленький и его норма как раз два раза в день. Никому не стоит заранее знать такие вещи!..

— А зачем тогда во всех анкетах автоматически проставлены эти вопросы?

— Кто же его знает, — вздохнула Мари. — Видимо, с психологами во время их составления никто не проконсультировался. Или эти формы были созданы для тех, кто знакомится на одну ночь, — им как раз подробности важны. А то вдруг его возбуждает пирсинг, а она, как назло…

— Мари, слезь с сексуальной темы, сделай милость! — вдруг резко возмутилась Жанна.

— Ты стесняешься?

— Не то чтобы, но я совершенно не хочу выслушивать все вариации на тему твоих глубоких познаний в этой области.

— Завидуешь? — почти серьезно спросила Мари и снова закурила.

Жанна задумалась… Выпитое шампанское толкало к откровенности.

— Завидую, — призналась она. — По-хорошему как бы. Не с пожеланием, чтобы у тебя отнять, а с надеждой, что и мне тоже бы обломилось. Завидую не количеству и даже не качеству, завидую твоему отношению к мужчинам, твоему умению все делать изящно и красиво, легкости, что ли…

— Рефлексия погубит интеллигенцию, — засмеялась Мари. — Я тебе сто раз говорила: меньше думай, больше делай. С твоей внешностью, с твоим подвешенным языком, с твоей эрудицией — от тебя поклонники штабелями будут складываться.

— Это еще откуда? — насторожилась Жанна, — Знакомое выражение про штабеля…

— Из старого советского фильма «Девчата». Там такая мелкая-мелкая девчушка мечтала, как мужчины могли бы сходить от нее с ума. Вместо того, чтобы действовать. Ой, мамочки, это что же?!

— Что ты увидела? — нахмурилась Жанна.

— Вот это да! — бормотала Мари. — Как все запущено-то. Жан, ты мне скажи, ну зачем в твоей анкете пятнадцать, нет, шестнадцать, нет, семнадцать фотографий?

— А что? — удивилась та. — Говорят же, что мужчина любит глазами.

— Ну и… одной вполне хватило бы, чтобы он полюбил тебя глазами. Ну, двух — портрета и фотки в полный рост. Вот эта фотография в купальнике зачем? Ты что, портфолио для стриптиз-клуба выставляешь, что ли? Или вот эта, в мини-юбке?

— Там, где в мини, у меня целлюлита не видно — ракурс хороший, — надулась Жанна.

— А… понятно… целлюлита… Тогда можно я дальше угадаю? Фотка из Праги — чтобы он сразу оценил, что ты не какая-нибудь подзаборная, а вполне респектабельная леди, фотка с вечеринки в клубе — чтобы он догадался, какая ты модная и современная, фотка с рюкзаком — чтобы он подумал, насколько ты надежный друг, а не капризная мимоза, фотка в вечернем платье — чтобы он не забывал, что в первую очередь ты прекрасная дама, фотка с некрасивой подругой — чтобы он мог сравнить, фотка…

— Мари, перестань!

— Ого… ты аж покраснела, — захохотала кузина. — Угадала?

— Да, да, угадала! Довольна? Я злобная и никчемная особа, пытающаяся выдать себя за более успешную и привлекательную. Коварная обманщица! Ни стыда, ни совести!

— Жанна, я прошу тебя, не нервничай, — Мари засмеялась и налила еще шампанского, — иначе придется убрать от тебя алкоголь. Я просто объясняю тебе, что мужчина сделает совершенно другие выводы из этих фотографий. Он не начнет анализировать фон, позы, места и одежду, как это сделала бы женщина, рассматривающая фото, он просто подумает, что ты — самовлюбленная недалекая девица. Потому что сам мужчина выкладывает в анкете одну-две фотографии, чтобы собеседники его представляли, и мысль выложить двадцать две нормальному мужику в голову не придет. Они по-другому устроены. Попроще, я бы сказала. Ты слишком многого от них хочешь.

— Может, ты за меня анкету заполнишь? — еще слегка сердито, но уже с потеплением в голосе предложила Жанна.

— Давай. Мне не жалко. Только не сейчас, а на трезвую голову, хорошо?

Утром Жанна проснулась и поняла, что похмелье, измучившее ее в прошлый раз, неумолимо повторяется. Голова разламывалась, тошнота каталась противным липким комком от желудка до десен, сердце стучало, как отбойный молоток, а глаза не хотели открываться.

— И зачем я так нализалась? — простонала Жанна нарядным розовым стенам спальни Мари. — Ведь знала же, овца бестолковая, что сегодня на работу!!!

— Выпей аспиринчику, — донеслось из кресла.

— Мари? Ты что, спала в кресле?

— Нет, я сначала спала в кровати. Потом ты начала храпеть и пинать меня ногами. Пришлось пойти на кухню и выпить все, что осталось. После этого твоя покорная слуга перебралась на кресло и задремала.

— Зачем я так нализалась, ответь мне? Зачем ты меня не остановила?

— Хватит заниматься мазохизмом. Иди прими холодный душ, выпей аспирин, пожуй что-нибудь и топай, а то опоздаешь.

Разбитая Жанна потащилась в душ. Как назло, сегодня ей предстояло три съемки — вручение юбилейных медалей в одной из школ округа, детский спортивный праздник «Веселые старты» и вечерняя презентация неизвестно чего в ресторане «Яр». Медали вручали по всему округу, и каждый день нужно было вставлять в вечерний выпуск хотя бы один маленький сюжет о преемственности поколений — школьники читают ветеранам стихи; или о заботе чиновников — представители управ и муниципалитетов вручают старикам по три гвоздички. И так целый месяц. В коридорах студии журналисты с безумными глазами прижимали к стенке верстальщиков из местной газеты и требовали:

— Скажи любую узнаваемую цитату про войну. Быстро!

— «Жди меня, и я вернусь, только очень жди», — лопотали испуганные парни, пытаясь вывернуться и сбежать.

— Было! Было! Еще! — вопили журналисты, слегка встряхивая жертву.

— Ну… это… «Никто не забыт, ничто не забыто!»

— Сто раз было! Думай!

— «Переправа, переправа, берег левый, берег правый, снег шершавый кромка льда, кому память, кому слава, кому темная вода, ни приметы, ни следа…» — покорно бубнили несчастные, теряя остатки рассудка.

— Вчера было! У Юли в сюжете!

Вскоре коридоры опустели. Корректоры и печатники, менеджеры по рекламе и распространители передвигались по зданию мелкими перебежками, а при появлении на горизонте кого-нибудь с телевидения быстро прятались в кабинетах. В корреспондентской висела зловещая тишина, прерываемая редкими отчаянными вскриками:

— «Час мужества пробил на наших часах». Пойдет?

— Было!

С беременной Наташи обязанности по написанию текстов к вручению медалей сняли после истерики, закончившейся валерьянкой, новопасситом и двумя неделями на сохранении. Все остальные журналистки быстро сделали тесты, но, увы, больше никто прибавления в семействе не ждал.

Неудивительно, что после бурной ночи идея поехать на очередной сюжет про ветеранов не казалась заманчивой. Откровенно говоря, Жанна была слишком впечатлительной для своей работы — ее коллеги переставали принимать происходящее близко к сердцу уже на второй-третий месяц, а она продолжала переживать события, как в первый день. И ей было до слез жалко стариков.

— Мари! — крикнула она из ванной.

— Да? — отозвалась бодрым голосом сестра.

— Ты что делаешь?

— Кофе тебе варю и завтрак собираю. А то сама поленишься и будешь бегать весь день по съемкам голодная и злая.

— Мари, тебе просто цены нет. Я понимаю, почему мужики от тебя с ума сходят!

— Можно подумать, ради кого-то из мужиков я бы стала вставать по утрам… Хотя… хотя, если подумать…

— Ты влюбилась, да?

— Ну, я бы не стала так сразу…

Жанна выскочила из ванной, едва накинув полотенце и забыв о похмелье.

— Мари! Вот это да! У тебя новый поклонник! И ты сама влюбилась в него!!! Расскажи! Он богатый? Красивый? Бизнесмен какой-нибудь? Знаменитость?

— Почему сразу знаменитость и богатый, — засмеялась Мари. — Иди оденься, пока есть будем, расскажу.

ГЛАВА 4

Работа у Мари была таинственная. Называлась PR-менеджер, но многие коллеги ставили на кон голову, что на самом деле Мари — аналог девушки-эскорта, обаятельная шпионка, которую подкладывают под нужных людей в нужное время, а в остальное время ее прелестями наслаждается господин генеральный директор. Слухов Мари не опровергала, а с господином генеральным директором была так же кошачьи ласкова и слегка надменна, как и со всеми сотрудниками вплоть до курьеров. Плавно покачивая бедрами и звонко стуча каблучками, девушка бродила по кабинетам, успевая проконтролировать и тексты для нового буклета, и обработку фотографий для рекламного каталога, и обновление на корпоративном сайте, и подготовку к конференции. Но самое главное, что за день Мари успевала несколько раз появиться в курилке и изобразить полное отсутствие каких-либо дел, за счет чего и заработала славу гламурной девицы, у которой есть волосатая лапа. Больше всего на свете Мари, получившая блестящее образование без малейшей помощи со стороны (поступила она в институт в шестнадцать, окончила его досрочно и умела в своей отрасли практически все), боялась, что кто-то отнесется к ней как к «боевому товарищу». Непонятно почему Мари была уверена, что все женщины в мире делятся на две основные категории: рабочие лошадки и нежные кошечки. Рабочим лошадкам достается право зарабатывать деньги, делать карьеру, вести хозяйство, готовить и убирать, рожать и воспитывать детей, решать проблемы окружающих, начиная с коллег и кончая родственниками мужа, и всю жизнь служить жилеткой для тех, кому надо выплакаться. А нежным кошечкам принадлежат остальные права — на капризы, цветы, рестораны, салоны красоты, клубы и тусовки, их любят опекать и лелеять, им дарят подарки, помогают решать проблемы, берегут от превратностей жизни, им посвящают стихи, их именами называют звезды. Естественно, Мари хотела находиться в категории сладеньких и нежных кошечек, и раз судьба не дала ей отца-миллионера и не уронила на голову мешок с долларами, то она могла хотя бы изображать из себя этакий цветок жизни, не пригодный для использования в качестве рабочей лошадки. Чем и занималась уже несколько лет весьма успешно. Даже держала приходящую домработницу, чтобы с чистой совестью признаться при случае, что сама ничего по хозяйству не делает и даже не всегда знает, где лежат полезные мелочи. Конечно, теоретически Мари могла бы ограничиться враньем, но она думала, что только профессиональный актер способен не выйти из образа, а обычному человеку нужно или действительно жить, как он говорит, или его обязательно поймают на лжи, и получится неприятно.

Таким вот образом вечно порхающая по этажам, а на самом деле везущая на себе практически весь отдел по связям с общественностью, Мари в очередной раз поехала в командировку. По версии коллег — чтобы охмурить очень важного заказчика из Ярославля и посетить все местные злачные места. По версии господина генерального директора — чтобы осуществлять контроль за предстоящей в славном городе презентацией. А реально — чтобы полностью подготовить презентацию с нуля, поскольку ничего вразумительного от командированных туда еще неделю назад сотрудников по телефону добиться не удалось.

В Ярославле Мари и понравилось и не понравилось одновременно. Правда, город девушка практически не увидела: занятая исправлением многочисленных ошибок, лишь забежала на час в Спасо-Преображенский монастырь и поснимала на мобильный несколько старинных церквушек. Но тишина понравилась. Мари показалось, что Ярославль какой-то особенный по сравнению с шумной столицей — более уютный, более теплый. Не понравилась гостиница. Обещанный люкс в реальности оказался довольно паршивой комнатушкой, которая по европейским меркам вряд ли дотянула бы до одной хилой звезды, и кормили в местном ресторане далеко не на уровне. Что касается злачных мест — Мари не отказалась бы посетить их в хорошей компании, но, увы, на бары и казино ей отдельных бешеных командировочных денег не полагалось. А на свои Мари ни за что туда бы не пошла — при имидже легкомысленной особы девушка она была весьма и весьма разумная, имела некоторые накопления и считала, что копейка рубль бережет, ведь не зря испокон веков кавалеры расплачивались за дам.

В общем, командировка вышла среднего качества. Вроде бы и ничего плохого, но и ничего яркого тоже не произошло, как, например, в прошлый раз в Сочи, когда у Мари был довольно бурный курортный роман, развивавшийся по вполне стандартному сценарию, но приятный двумя моментами — богатством влюбленного и платоническим характером действия.

На обратном пути началась полоса невезения. Мари решила ехать поездом, но билеты в кассе были только на один поезд, он тащился до Москвы целых пять часов, а выезжал в двадцать два тридцать. То есть, по подсчетам, она прибывала в столицу глубокой ночью, когда страшно даже ловить до дома такси. Плюс неудобное время — ни полюбоваться на поля-леса, ни поспать толком. В поезде Мари досталась нижняя полка, и она сочла это большой удачей. Оставалось только молиться, чтобы соседями не оказалась мамочка с двумя маленькими детьми или трое полупьяных рабочих — и можно было записывать дорогу в актив. Поезда Мари любила — за уютные маленькие купе, ритмичный стук колес, проводниковый чай, интересных попутчиков, загадочную и одновременно простую обстановку вагона-ресторана, за успокаивающее однообразие пейзажей за окном. Однажды Мари познакомилась с девушкой, которая стала ей хорошей приятельницей, много раз — выслушивала достойные внимания и сочувственных слез исповеди, еще как-то — прекрасно провела ночь, флиртуя с молодым художником. В общем, дорога всегда обещала Мари какие-нибудь маленькие радости.

Нижнюю полку в купе заняла круглолицая очень чистенькая старушка с добрым лицом, сразу принялась доставать из сумки бесконечные припасы, завернутые в вышитые салфеточки, и потчевать «худенькую деточку». Мари не чувствовала себя ни деточкой, ни худенькой, но ела охотно — старушку так и хотелось назвать бабушкой, а та вскоре сама предложила:

— Зови меня баба Катя.

— Баба Катя, это вы сама так вкусно печете? — спросила Мари, заталкивая в рот очередной пирожок.

— Сама, конечно, мне ж всего-то семьдесят стукнуло, что же я, немощная, что ли? И пеку, и хозяйство веду, и скотина у меня есть, и дочке помогаю еще.

Поезд тронулся. Мари только успела обрадоваться, что теперь уже их купе не грозит нашествие малолетней или пьющей саранчи и она сможет поболтать со старушкой, а потом спокойно выспаться, как в купе ворвался молодой мужчина с пакетом. Он тяжело дышал, пряди длинных волос прилипли к лицу.

— Здравствуйте. Я ваш сосед. Меня зовут Митя. — Он широко улыбнулся и добавил: — Я так бежал… думал — все, не успею. В последний момент заскочил, проводница еще ругалась.

— Да ты садись, сынок, — сказала баба Катя, — возьми пирожок, пирожки вкусные. Меня баба Катя зовут. Бери-бери, не стесняйся. Тощий-то какой, как тебя ноги носят.

Баба Катя явно была склонна к некоторым преувеличениям, но Дмитрий (Мари не любила уменьшительных имен) действительно был сложен так, что свободно мог спрятаться за швабру. Мари внимательно рассматривала попутчика, пока он, не кривляясь, уписывал угощение за обе щеки. Дмитрий был высок, несмотря на худобу, довольно гармонично сложен и вполне мог называться привлекательным. Мари отметила правильные черты лица, мужественность подбородка, глубину больших темных глаз и чистоту смуглой кожи. В принципе попутчик показался девушке симпатичным, особенно хороша была его улыбка — обаятельная широкая улыбка искреннего человека, освещавшая лицо ярким светом.

Пока Мари задумчиво примеряла юношу к образу своего принца (Мари делала так почти всегда, это было своеобразной игрой), Дмитрий доел практически все запасы бабы Кати, сказал старушке спасибо и достал из-за пазухи котенка.

— Это — Мурка, — сообщил попутчик.

— Ой, какая прелесть! — Мари понимала, что, скорее всего, выглядит глупо, начиная сюсюкать, но ничего не могла с собой поделать — смешная мордочка и тонкая шейка пестренькой кошечки вызвали у нее умиление, от которого к горлу подступили слезы.

— Моя любимая девочка. Вот, проснулась, зацарапалась. Значит, пора выпускать на волю — тесно ей.

— У меня в сумке курица есть, — предложила Мари, — она будет?

— Нет, она сытая. Я ее сейчас на полку положу, пусть там спит.

Мари выпросила котенка на руки, и Мурка уснула под ее ласковые поглаживания. Дмитрий смотрел на ее пальцы не отрываясь. Мари стало неловко.

— Что вы?

— Нет, ничего особенного. Я мог бы сказать, что у вас удивительно красивые руки, таких не осталось в современном мире, они ушли вместе с последними изящными дамами серебряного века, но… но вы слышали это сто, если не тысячу раз.

— Не так уж часто, — откровенно сказала Мари. В попутчике было что-то, неуловимо располагающее к откровенности. — Иногда мне начинает казаться, что современные мужчины разучились ценить изящные мелочи.

— А мне иногда кажется, — он подхватил доверительный тон, — что современные женщины разучились… как бы сказать… что они больше не владеют этими мелочами — искусством очаровывать взглядом, настоящим флиртом, умением играть словами, красивыми жестами… всем тем, что раньше и составляло неповторимое слово «женственность».

— Я об этом часто думаю, впрочем, мы, кажется, сплетничаем, — спохватилась Мари.

— Лучший способ возвыситься в собственных глазах — унизить соседа, — улыбнулся Дмитрий, и тут Мари все поняла.

Вообще все в этом мире поняла.

И что такое любовь с первого взгляда, над которой она столько лет смеялась.

И как рождается желание умереть за человека, лишь бы он был счастлив.

И как имя становится не набором звуков, а маленькой вселенной.

И для чего женщины рожают своим мужьям плюшевых детишек.

А еще поняла, для чего она родилась и выросла, для чего училась, читала книги, писала в юности стихи, делала карьеру, обустраивала квартиру, создавала себе имидж — для чего жила.

Точнее, для кого.

— Митя, — сказала она вслух звенящим голосом, — Митя…

— Что? — отозвался он, не гася полностью улыбку.

— Просто так… Митя… Митенька… Митенька, как в «Братьях Карамазовых», да?

— Думаете, я на него похож?

— А разве он — не вы?

— А вы?

— А я… а я не знаю…

— Вы курите?

— Да.

— Давайте выйдем в тамбур. Положите Мурку на полку, можно сразу ко мне на верхнюю — и покурим.

Он пропустил Мари вперед, она не могла рассматривать его, но старалась, чтобы ее походка была еще более соблазнительной и томной, чем обычно. Руки мелко дрожали, колени подгибались, и Мари боялась, что он заметит.

Они курили долго-долго, одну за одной, заядлые курильщики с большим стажем, он красиво выпускал дым колечками и уводил ее словами. Мари помнила книжку Лукьяненко «Осенние визиты» — герои умели уводить словами, заставляли поверить. Он не заставлял. Он был естественен, открыт, дружелюбен, и все, в чем можно было упрекнуть его — называлось легким флиртом. Именно легким. А так — культурная беседа на разные темы, приятный собеседник, умный, тонкий, совершенно не давящий и не навязывающий собственного мнения.

Муха лезла в паутину сама — Мари это понимала. Она хотела вести себя как обычно, но боялась. Ее игра с мужчинами строилась на том, чтобы изображать надменное равнодушие, в лучшем случае слабый интерес, а мужчинам предоставлялась возможность биться лбом об стену, завоевывать, привлекать, настаивать. Мари привыкла быть окруженной поклонниками и назубок знала роль снежной королевы. Впервые в жизни — а ей казалось, что двадцать четыре года — это так много! — впервые в жизни она боялась. Боялась оттолкнуть мужчину и потерять его навсегда. Мари лезла из кожи вон, судорожно старалась вспомнить и применить все советы из умных психологических книг и глупых глянцевых журналов разом, призывала на помощь природное обаяние, интеллект — да что угодно, лишь бы Дмитрий не канул в никуда, а оставил ей телефон, и они смогли бы встретиться. И все равно — не вытерпела до утра, как планировала, еще в тамбуре попросила у него номер, стыдясь себя.

— У меня нет телефона.

Мари окаменела. Она не знала отказов и не могла поверить услышанному.

— Дело в том, что в Москве я остановлюсь у друзей, а мобильный я еще не купил. Поэтому пока мне и нечего вам оставить. Лучше я запишу ваш и позвоню при первой возможности.

— Вы не москвич? — спросила Мари, пытаясь понять, как она сможет жить, если он ей не позвонит.

— Москвич. Живу в столице уже пятнадцать лет, а родился в Питере. Просто давно не был в Москве, жил временно в другом месте, а квартиру сдал своим друзьям — они молодая семейная пара, им жить было негде, я и сказал, пусть живут у меня. Поэтому сам пока поживу у друзей… Неожиданно вернулся, раньше срока…

— То есть пока вам негде жить?

— Да не проблема. У меня много друзей, я всегда что-нибудь найду. А вы москвичка, коренная, да? Сразу видно, кстати.

Когда они вернулись в купе, баба Катя уже спала. На груди у нее спала Мурка. Дмитрий улыбнулся и шепотом предложил:

— Поищем вагон-ресторан?

В вагоне-ресторане не было ни единого человека, а за стойкой спал пожилой мужчина. Дмитрий усадил Мари за столик, пошептал что-то мужчине на ухо, и вскоре они пили шампанское в полном одиночестве.

— Мари, вы любите Ницше?

— Да, очень, — впервые в жизни созналась Мари.

Почему-то окружающие дружно считали Ницше проповедником фашизма, и девушка никогда не говорила, что она читает и любит немецкого философа, а доказывать обратное совершенно не хотелось. Мари не умела доказывать, она предпочитала быть с собеседником на одной волне или вообще не обсуждать некоторые щекотливые темы.

Она смотрела на Дмитрия, и страх пробегал мурашками по спине, растекаясь где-то внизу. После рассуждений об истинной женственности и составляющих ее тонких мелочах она не знала, как себя вести. Мари не хотела затевать долгие, полные туманных намеков игры, она мечтала прикоснуться к попутчику, замереть в его объятиях.

Дмитрий накрыл ее руку своей рукой — и она увидела, какие у него тонкие длинные пальцы и узкая кисть. Странно, но при всех претензиях на эстетство Мари никогда не придавала значения красоте мужских рук — до сегодняшнего дня, точнее — ночи.

Она поняла, что пропала и потеряла надежду казаться «дамой, чьи взоры непреклонны».

— Мари, а почему вы называете меня Дмитрием? Мне больше нравится Митя.

— Это слишком… слишком интимно, мне кажется, — честно сказала девушка. — Кстати, а Дмитрий — это разве не Дима?

— Нет. Дима — это сокращение от древнего славянского имени Дидим. А Дмитрий — это именно Митя. Я в институте специально интересовался.

Мари никогда не слышала о древнем славянском имени Дидим, но все равно поверила.

— А в каком институте вы учились?

— В педагогическом. На литфаке. А потом еще в Вальдорфской школе педагогики и психологии.

Мари никогда не слышала о Вальдорфской школе педагогики и психологии.

— Хотите, я вам стихи почитаю?

— Свои?

— А вы хотите мои?

— Да, конечно.

Мари даже не сомневалась, что ее собеседник обязательно должен писать стихи. «У него не лицо, а лик, — подумала она, — он так похож на Христа».

— Хорошо. Вот мое раннее стихотворение, оно многим нравится.

Боль вздымая на дыбы, потерпи немного,

Позади — тропа судьбы, впереди — дорога,

Слепоте своей пророчь не очки, но очи,

Позади — дорога в ночь, впереди — из ночи.

Добрым словом обусловь людное безлюдье,

Позади звезда-любовь, впереди — безлюбье,

Только не сойди с ума, ведая и зная,

Позади — ночная тьма, впереди — земная.

Мари, конечно, не хотелось оказаться в числе многих, но стихотворение понравилось и ей.

— Дмитрий, знаете, я тут подумала, — она окончательно падала в бездну, откуда нет возврата, — вы вполне можете жить у меня. Это совершенно не проблема.

— Вместе с любимой женщиной? С Муркой? — Дмитрий заулыбался, давая возможность свести услышанное к шутке.

— А другой любимой женщины у вас нет? — Мари окончательно скатывалась по наклонной, теряя границы флирта.

— К сожалению, нет, — серьезно ответил Дмитрий, глядя ей в глаза. — Нет — и никогда не было. Мне почему-то не встретилась женщина, которую я бы полюбил. Хотя я так давно об этом мечтал — о любви, о семье, о детях…

— Может быть, я смогу стать для вас этой женщиной? Я тоже еще никогда не встречала мужчину, которого полюбила бы, хотя мечтаю о любви, о семье, о детях. — Мари окончательно сожгла мосты.

— Я так на это надеюсь.

Дмитрий перегнулся через стол, нежно коснулся губ девушки, а его длинные волнистые волосы упали ей на плечи.

— Вы очень красивая. Вы замечательная, — прошептал он, возвращаясь обратно, а потом встал и мягко поднял ее из-за стола. — Давайте посидим в тишине купе. Помолчим вдвоем.

Они долго обнимались в тамбуре, и Мари, никогда не считавшая себя маленькой, на всех своих каблуках вдруг оказалась носом где-то на уровне его шеи. Он был выше на целую голову — так непривычно и так приятно.

В купе они вернулись, держась за руки, а потом Мари уснула у него на коленях. Поезд простоял на каком-то полустанке почти два часа. Утром ее разбудило солнышко.

Поймав неодобрительный взгляд бабы Кати, девушка покраснела до самых ушей, а Дмитрий-Митя весело сказал:

— Баба Катя, вы представляете, случилось чудо! Вот так неожиданно, в поезде, я вдруг встретил девушку своей мечты. И теперь я ее никуда не отпущу — мы поженимся сразу, как только доедем до Москвы.

Мари не поверила своим ушам.

— Так что поздравляйте меня с невестой. Я ведь никогда не был женат, а мне почти тридцать семь лет!

Баба Катя помолчала секунд пятнадцать, а потом заулыбалась:

— Вот и молодцы! Дай вам Бог счастья, здоровья и детишек хороших! И ничего, что так быстро — в жизни всякое бывает, главное, любите друг друга, и терпения побольше. У меня вот брат когда на войну пошел, то на вокзале увидел девушку — она с подругой пришла, провожать кого-то, и понравилась она ему, он подошел, адрес попросил. Потом письма они друг другу писали, а как только он вернулся — сватать пошел. Он без ноги домой вернулся и все переживал, будет ли ей такой нужен. И так хорошо они жили, троих детей родили, да…

Дальше Мари не слушала. Она схватила полотенце и побежала умываться. Возле туалета выстроилась заспанная очередь, и кто-то, глядя на пылающее лицо девушки, молча пропустил ее вперед. Мари влетела в тесную кабинку и приникла к зеркалу, не узнавая своего лица.

Мир стал совершенно другим — удивительный мужчина, добрые отзывчивые люди — и ее лицо должно было обязательно измениться.

Как можно все это рассказать в нескольких словах? Это вообще невозможно передать — это и почувствовать невозможно, это только для нее, для Мари, и больше ни с кем и никогда такого не было и не будет…

— Ну, Мари, не мучай меня. — Жанна пулей влетела на кухню, на ходу застегивая пуговицы. — Весь вечер вчера занимались моими проблемами вместо того, чтобы рассказать такую новость. Так кто твоя любовь?

— Его зовут Дмитрий, — сказала Мари, — но он предпочитает, чтобы его называли Митей… он… — Она запнулась, не сумев подобрать слова.

— Сколько ему лет?

— Тридцать шесть.

— А чем он занимается?

— Не знаю.

— Как не знаешь???

— Так получилось. Я знаю, что у него два высших — литфак и психологическое, но где он сейчас работает, не спросила.

— Он москвич?

— Да.

— А где живет территориально? Один? Ты у него уже была?

— Он живет у меня, он давно не был в Москве и пустил пожить друзей в квартиру, а вернулся неожиданно, поэтому жить ему пока негде.

— У тебя??? Но где он сейчас?

— А он вчера днем уехал как раз туда, к своим, чтобы забрать вещи и договориться о том, когда, как и чего, а заодно заночевал, чтобы отметить встречу. Я с ним не поехала — хотела поработать, и тут как раз ты приехала.

— А он не женат?

— Нет. Он даже никогда никого не любил. Я первая.

— И давно ты с ним?

— Позавчера познакомились, вместе в поезде ехали. — И Мари улыбнулась счастливой блаженной улыбкой.

— Слушай, Мари, то есть ты… ты привела домой незнакомого мужчину, и он теперь у тебя живет??? Ты же ничего о нем не знаешь! Ты хоть документы его видела?

— Зачем мне его документы? Я с человеком живу, а не с документами. И вообще, мы пожениться собираемся.

— А вдруг он какой-нибудь аферист? Или маньяк?

— Не говори глупостей. Он очень хороший.

Жанна осела на стул. Вся эта сбивчивая, сумбурная, нелогичная речь совершенно не вязалась с Мари — разумной, придирчивой, капризной и очень разборчивой в отношении мужчин.

— Ты собираешься замуж за человека, которого знаешь три дня? — изумленно спросила сестра.

— Ну и что… через тридцать лет после свадьбы я буду знать его тридцать лет, — беспечно мурлыкнула кузина.

У Жанны кончились аргументы. Она кое-как затолкала в себя завтрак и побежала на работу. В голове у нее билось четкое решение — Мари надо спасать! Срочно!!! Потому что принцев не бывает, а вот аферистов всех мастей вокруг предостаточно!

ГЛАВА 5

Всего два дня понадобилось Жанне для того, чтобы в субботу собрать полный семейный совет. К счастью, про родню Жанны и Мари можно было смело говорить: «Это клан» — и не бояться чего-нибудь преувеличить. Просторная двенадцатиметровая кухня стала казаться крохотной, когда на ней загомонили, нарезая и раскладывая принесенные закуски, семь женщин. Сама Жанна, сестра Катя, мама Елизавета Аркадьевна, тетя Аня, мама Мари, тетя Зина, сестра Анатолия Сергеевича, тетя Оля, жена брата Анатолия Сергеевича, и, наконец, Екатерина Михайловна, бабушка Жанны и Кати, проворно доставали и протирали тарелки, укладывали колбасу цветочками, а рыбку новомодными роллами и параллельно успевали перебрасываться свежими новостями. Мужчины в комнате открывали спиртное и втихаря курили в открытое окно, хотя курить в доме строжайше запрещалось. Всего, кроме некурящего Анатолия Сергеевича, у подоконника стояло четыре представителя сильной половины рода Артемьевых. Брат Анатолия Сергеевича, Александр, муж тети Ани и отец Мари, Михаил, муж сестры Анатолия Сергеевича, Игорь, и представитель младшего поколения сын Александра и Оли.

Все семейство слабо представляло себе, что именно им предстоит услышать. Женщины подозревали, что Мари беременна от женатого и ждет как минимум тройню, мужчины предпочитали догадок не строить. В любом случае родственники встречались преимущественно на свадьбах и поминках, часто жалели, что не успевают предотвратить первых и попрощаться перед вторыми, поэтому готовы были принять любую новость.

Выпили за встречу. Закусили. Разлили по второй. Жанна решительно встала и объявила:

— С нашей Мари действительно большое несчастье. И мы должны ее спасти. Потому что она познакомилась в поезде с каким-то подозрительным мужиком без работы и определенного места жительства, как говорится, тут же привела его к себе домой и теперь собирается выходить за него замуж. Она даже паспорта его ни разу не видела, а живет он у нее. Она говорит, что любит его и он хороший. А он наверняка аферист и маньяк.

Все дружно выдохнули и обалдело выпили налитое в бокалы.

— Как это живет у нее?! — завопила тетя Аня. — Да я к ней приезжала две недели назад, и никакого мужика там не было. Она бы мать обманывать не стала!

— А две недели назад его там и не было. Она позавчера вернулась из командировки в Ярославль и привезла его с собой.

— Ты его видела, этого мужика?

— Он правда бомж?

— А почему ему жить негде?

— И куда он в этом поезде ехал?

— Может, она пошутила?

Родственники загалдели.

— Давайте по очереди, — предложила Жанна, — я сама его не видела. Мари сказала, что ему тридцать шесть лет, он москвич, но квартиру временно сдал друзьям, поэтому и жить негде, с собой он привез к ней кошку, ехал неизвестно откуда, она не спросила, а шутками тут и не пахнет. И еще Мари мне рассказала, что она у него первая любовь.

— Го-осподи боже, — выдохнула тетя Аня, — немедленно едем к ней!!! Миша, собирайся!

— И что мы сделаем? — рассудительно спросил Михаил.

— Как что? Выгоним этого мужика вон!

— Подожди, Анечка, — прервала ее тетя Оля, — как это мы выгоним? Мари — уже большая девочка, квартира принадлежит ей, и она сама может распоряжаться своей жизнью. Мы не имеем права.

— Права не имеем? — Тетя Аня плеснула в бокал водки и залпом выпила, даже не поморщившись. — Я ей мать!!! Я не позволю, чтобы мою девочку обижал какой-то аферист. И не буду ждать, пока он отберет у нее квартиру или вообще убьет ее. Если вы со мной — едем немедленно!

— Аня, успокойся, — муж положил ей руку на плечо, — успокойся и послушай Олю, она дело говорит. Если мы поедем к ней и устроим скандал, мы добьемся только того, что девочка с нами поругается.

— Характер-то у Машеньки всегда был не дай бог никому, — ехидно ввернула тетя Зина, до сих пор припоминавшая Мари краткую лекцию о вреде сладкого для очень полных.

— Можно подумать, у тебя характер золотой, — огрызнулась тетя Аня.

— По крайней мере, у меня всегда хватало вежливости здороваться с родней при встрече! И это вовсе не я отказалась помочь беременной Леночке, между прочим!

— Твоя Леночка такая же беременная, как ты — балерина! С ее здоровьем и наглостью ей впору самой кому-нибудь помогать.

— Девочки, да успокойтесь же! — Анатолий Сергеевич стукнул кулаком по столу. — Мы для того собрались: чтобы выяснять, у кого лучше характер? Есть какие-то предложения насчет Мари?

— Драть ее надо было, вашу Машу, — продолжала тетя Зина, — а теперь уже поздно. Сами виноваты — сначала во всем потакаете, принцессу растите, кличку эту дурацкую ей налепили, уже все и забыли, как девку крестили, а теперь выручай ее!..

— Я сказал, тихо! — Анатолий Сергеевич стукнул по столу еще громче. — Лиза, что ты по этому поводу думаешь?

— А что тут думать? Девочка действительно уже взрослая, силой не поможешь. Надо деликатно напроситься в гости и попытаться с ней поговорить.

— И что ей говорить? — спросила тетя Оля.

— Как что? Отговорить от скоропалительной свадьбы, пусть пока просто поживут, расписаться всегда успеют. Современная молодежь совершенно спокойно и без свадьбы живет, верно, Сереженька?

Сережа, единственный представитель молодежи, густо покраснел и запротестовал:

— Это когда жениться не хотим, тогда просто так живем. А если настоящая любовь — тут и в день знакомства можем заявление подать.

— То-то я смотрю, ты на своей Юле в тот же день обженился, — сказал дядя Игорь.

— Па, а кто тебе сказал, что у меня с Юлей любовь до гроба? Ну, хорошая девчонка, ну, здорово мне с ней, но с чего ты решил, что я вообще буду на ней жениться?

— Сережа, Игорь, подождите, — перебила Лиза. — Сереж, ты мне скажи, но ведь уже не считается ничем позорным, если кто-то с кем-то просто так живет, верно?

— Ну, верно. Не в каменном же веке.

— Лиз, ты это к чему?

— Я к тому, что главная угроза для Мари — штамп в паспорте. У нее хорошая квартира, куда парень этот ее, как его?

— Митя.

— Этот Митя захочет туда прописаться, во-вторых, у нее новая мебель, техника, дорогие украшения. Если он на ней женится, то при разводе порядочно попьет ей кровь и может обобрать как липку. А если они просто будут жить вместе, то он ничего не получит.

— И что? — спросила тетя Аня.

— И то. Если он действительно провинциал, которому нужна прописка, и хочет обмануть девочку, то он от нее сбежит, как только услышит решительное «нет» насчет официального оформления отношений. А если вдруг он действительно ее любит и у них все сложится — тогда они просто поженятся попозже, и никто ничего не потеряет.

— А Мари с нами не поссорится, и отношения не испортятся, — продолжил Анатолий Сергеевич. — Если же мы начнем силой, она обязательно сделает назло, да еще и обиду затаит.

— Значит, надо с Мари поговорить? — уточнила тетя Лена. — Лиз, может, ты поговоришь, ты же умеешь?

— И я поговорю, — согласилась Лиза, — и ты поговоришь. И Оля, и мои девочки, и Анатолий, и остальные. Все поговорим. И Анечка, когда успокоится, поговорит. Потому что к нам всем, если мы будем действовать осторожно и ненавязчиво, как бы отдельно друг от друга, Мари обязательно прислушается.

— Я первая, — вздохнула Екатерина Михайловна, — позвоню девочке, скажу, что мне срочно нужно какое-нибудь лекарство, пожалуюсь, что она так редко заезжает к бабушке.

— Договорились. Анечка, успокойся, все будет хорошо, — заверил свояченицу Анатолий Сергеевич. — И вообще, мы вроде не на поминках, так давайте выпьем.

Родные с удовольствием отвлеклись от проблем, выпили, закусили, потом снова выпили, и застолье потекло, как самая обыкновенная пьянка в честь праздника.

Жанна помогала маме на кухне по мелочам — протереть чашки, поставить чайник, порезать торт, — и Елизавета Аркадьевна, как-то странно посмотрев на нее, спросила:

— Ты вот за Мари тревожишься, что у нее мужчина неподходящий, а у тебя у самой так никого и нет?

— А что?

— Да ничего, могу же я поинтересоваться.

— Ну, нету, нету, — со злостью ответила Жанна, — лишь бы у тебя все было.

Елизавета Аркадьевна сделала вид, что намека не поняла, и это еще больше разозлило Жанну.

— А то я тут подумала: может быть, познакомить тебя с одним очень хорошим молодым человеком? Он очень заботливый, детей любит, своего ребенка хочет, зарабатывает неплохо, а девушки у него нет.

— Не надо меня знакомить! — Жанна почти закричала на мать.

— Тише, тише… Что тут плохого? Может, он тебе понравится.

— Сама разберусь! Я смотрю, ты большим специалистом стала по молодым людям, — прошипела Жанна и убежала в комнату, прихватив вазочку с конфетами.

Гости давно перешли на политику, и только тетя Зина все еще пыталась доказать кому-то преимущества своей дочери Леночки над Мари, но ее не слушали.

«Знали бы вы, что у моей умной и замечательной мамочки роман с парнем на двадцать лет ее моложе — вот тогда бы вы забыли и про президента, и про Думу», — подумала Жанна.

Искушение взять и вывалить все, что она знает, было очень велико. Если бы не жалость к отцу — точно подпортила бы загулявшей матери репутацию. Жанна вызвала на кухню Катю.

— Кать, у тебя на сегодня какие планы?

— Да вроде никаких.

— Можно я к вам с Лешкой приеду ночевать? Мне поговорить с тобой надо.

— О Мари? Так вроде все уже решили. И я тоже приму участие.

— Нет, не о Мари, — коротко встряхнула волосами Жанна. — О нашей матери.

— А что с ней?

— Не могу здесь рассказывать, но произошло нечто ужасное. Мне нужна твоя помощь — или хотя бы совет.

Испуганная Катя охотно согласилась. Вечером, прогнав ее жениха Лешу спать, девушки уселись разговаривать на крохотной кухне.

— У нее рак, да? — спросила Катя. — Она умирает? Я догадывалась. Она похудела в последнее время. Бедная мамочка… Жанна, нельзя разрешать ей запускать процесс, надо вести ее к лучшим врачам, найти денег, продать квартиру в крайнем случае, но вылечить ее! — У Кати на глазах появились слезы.

— Да нет же, Кать, нет у нее никакого рака. — Жанна вздохнула и отрешенно уставилась на кофеварку. — Она здоровее всех здоровых, успокойся! Она… она… она изменяет папе!

— Что?

— Что слышала. Она изменяет отцу.

— Но Жанчик…

Жанна поморщилась, услышав нелюбимое с детства сокращение собственного имени.

— Ты пойми, они прожили вместе почти тридцать лет, возможно, маме надоела семейная рутина или папа недостаточно хорош как любовник, всякое бывает. Она не хочет от него уходить, она его любит, но некоторые удовольствия предпочитает получать на стороне. Вот и все. Наверное, тот мужчина имеет возможность водить ее в какие-то дорогие рестораны или что-то еще, и ей это льстит.

Катя расслабилась.

— Я-то думала, действительно что-то серьезное стряслось…

— Кать, мамин кавалер намного ее младше, лет на двадцать, — объяснила Жанна. — А то и больше. И он никуда ее не водит, она сама бегает к нему на дом. Каждую среду буквально на час, потом выбегает, а он ее провожает, целует ручки, что-то мурлычет на крыльце. Ты понимаешь, что, если она так задурила — она может бросить папу!

— Ты действительно видела ее с мальчишкой?

— Да! И не раз. Я просто слежу за ней каждую среду, и каждую среду она едет к нему. Причем — она его содержит!

— Как содержит? — растерялась сестра. — Откуда ты знаешь?

— Я видела. Она всегда несет к нему большие пакеты, наверняка с продуктами. Однажды из пакета торчал какой-то рукав. То есть она его не только кормит, но и одевает-обувает, наверняка оплачивает квартиру и просто дает деньги.

— Жан, а ты не могла ошибиться?

— А где тут ошибешься? У мамы вроде нет сестры-близнеца, а мы живем не в романе Марининой.

— И что ты собираешься делать?

— Я хочу, чтобы ты мне помогла. Надо поехать к этому альфонсу и убедить его оставить нашу маму в покое. Можно заплатить ему или как-то припугнуть.

— Чем мы его припугнем?

— Он наверняка провинциал, живет без регистрации. Или какой-нибудь мелкий преступник, которого ищут, например, за воровство. Припугнем милицией. Или можно Лешку взять с собой, и Лешка ему пообещает морду набить.

— Леша… морду… Ты сама в это веришь?

Катя собиралась выйти замуж за мужчину с внешностью программиста — невысокий, хлипенький, волосы завязаны в хвостик. Леша, собственно, и был программистом, поэтому бои видел только в компьютерных играх и вряд ли мог обидеть даже муху.

— А мы поможем.

— Морду набить?

— Да. Троих испугается.

— Насчет драки — эта идея мне не нравится, — поморщилась Катя. — А вот поехать разузнать, что за птица, и попытаться подкупить или пообещать в милицию сдать — это мысль. Давай поедем на следующей неделе.

— Только не в среду. В среду мать к нему поедет.

— Тогда в четверг. Может, нам повезет, и мы у него застанем еще какую-нибудь даму, сфотографируем и маме по почте отправим. Она сама передумает крутить с ним роман.

— Любовь слепа.

— Не настолько. Мама гордая.

— Будем надеяться. — Жанна вздохнула. — Тогда я у Мари камеру попрошу. Заодно посмотрю на ее приобретение.

ГЛАВА 6

В понедельник Жанна отправилась к Мари за камерой, радуясь, что не придется вести разговор под надуманным предлогом, поскольку актриса из Жанны была весьма и весьма не ахти. Договаривалась о приходе она с Митей, поскольку Мари еще спала, и голос у него по телефону был совсем молодым, веселым и звонким. На пороге Жанну встретила не сестра, а ее возлюбленный, и сколько девушка ни искала, к чему бы придраться, не находила — вел он себя выше всяких похвал. Выразил восторг по поводу знакомства, красиво поцеловал руку, попросил называть его Митей, поскольку они без пяти минут родственники, сделал несколько тонких комплиментов без пошлости и принужденности в голосе, помог раздеться и даже подал тапочки. Внешне парень (а на тридцать шесть лет он никак не выглядел, смотрелся ровесником Мари, от силы лет на двадцать пять) тоже понравился Жанне — правильные черты лица, высокий чистый лоб, пушистые ухоженные волосы и обаятельная улыбка, которая освещала лицо, как маленькое солнышко.

Митя проводил девушку в комнату. Мари красила ногти.

— Девочки, вы тут пока посидите, а я делом займусь. Мари, чего тебе хочется?

— Фруктовый салат с чаем и что-нибудь вкусненькое.

— Жанна, а ты будешь фруктовый салат? Или тебя плотнее покормить?

— Да я в общем-то не голодная…

— Жанна после работы, — сказала Мари.

— Все понял, любимая, если что — зовите.

Митя испарился.

— Он у тебя что, готовит? — удивленно спросила Жанна, которая только один раз за шесть лет брака умудрилась загнать Антона на кухню, и то много раз об этом потом жалела.

— Конечно, — ответила Мари, улыбаясь, — а так же убирается, раскладывает мои вещи, пришивает пуговицы и делает все прочие дела, поскольку домработница у меня в отпуске, а новую я пока не нашла.

— Серьезно? — прошептала Жанна, наполняясь священным ужасом. — И как ты его заставила?

— Никак. Он сам понимает, что женщина — существо нежное, хрупкое. От бытовухи у нее портится не только кожа на руках, но и характер. Я сразу сказала, что не люблю и не буду заниматься хозяйством, и Дмитрий охотно все взял на себя.

— Вот это да… Мне бы так…

— Он еще и голову мне моет, — Мари очень хотелось похвастаться, — и ногти красит, и помогает в работе — делает деловые звонки. И если мне чего-то даже ночью хочется — тут же бежит и покупает. И вообще, выполняет любое мое желание. Короче, наконец-то я получила именно то, о чем мечтала, — в конце концов, я это заслужила.

Жанна остолбенела. Она первая заочно невзлюбила Митю, и она же сейчас смертельно позавидовала сестре. Пусть Митя имеет какие-то далеко идущие цели, но у Жанны никогда, даже на несколько дней, не было такого мужчины.

Митя вернулся с подносом, расставил перед девушками тарелки и блюдца, и перед Жанной оказались восхитительно пахнущая курица и какие-то салаты.

— Вы это сами приготовили?

— «Ты» и только «ты», не надо мне «выкать», умоляю, — улыбнулся Митя. — Приготовил почти сам — полуфабрикаты. Просто времени не было готовить по-настоящему. Но я выбрал самые приличные, поэтому надеюсь, что вкус пострадал не сильно. Салаты тоже резал не я, в «Седьмом континенте» они не уступают домашним.

Жанна и не заметила, как все съела, а от добавки еле заставила себя отказаться. Митя собрал посуду и отнес на кухню. Зашумела вода.

— Он еще и посуду моет?

— Я же говорю, он все делает. Ему цены нет.

— А почему он не женат?

— Никогда не любил. Без любви жениться не хотел. Хотя несколько раз об этом думал — детей любит, очень хочет ребеночка. Надо будет действительно родить ему кого-нибудь. Дочку — он девчонку хочет.

— Обычно мужчины сыновей хотят.

— Это обычные мужчины, — Мари улыбнулась снисходительной улыбкой победительницы, — а Дмитрий хочет девочку.

— Почему ты его Дмитрием называешь? Он же Митей представляется.

— Не знаю. — Мари немного покраснела. — Он такой… Короче, я не могу его звать уменьшительно. Как будто уменьшительное слишком просто для него. Как будто им не выразишь мой восторг. Глупо, конечно, я понимаю. Но язык не поворачивается величать его просто Митей. Он особенный.

Митя вернулся с кухни, принес чай с конфетами.

— Жан, ты не торопишься?

— Да нет, но допоздна сидеть не могу, завтра работаю в первую смену, вставать надо в шесть утра.

— Тогда давайте споем, — предложила Мари.

Раньше Жанна не знала, что Мари поет. Точнее, наоборот, знала, что Мари не поет. И ни на каком инструменте, подразумевающем пение, Мари тоже никогда не, играла.

Митя принес гитару.

— Мари, у тебя есть гитара? Никогда не видела.

— Это я с собой привез, она моя подруга, — улыбнулся Митя.

И Жанна поняла, что его улыбка действует на нее совершенно неприличным образом — ей начинает хотеться оказаться на месте сестры, хотеться до дрожи в коленках.

Митя наклонился к красивому белому телу подруги, и из-под его пальцев полились уверенные звуки. Играл он отлично. Они с Мари пели народную, видимо, песню, про вьюн, который над водой расстилается, и жениха, который у ворот разгуляется. Жанна раньше не слышала этой песни.

Вывели ему, ой, вывели ему, вывели ему ворона коня,

Это не мое, это не мое, ой, это не мое, это батюшкино.

Два тихих голоса переплетались, наполняя несложные слова каким-то особым смыслом.

Вынесли ему, ой, вынесли ему, ой, вынесли

ему сундуки, полны добра,

Это не мое, это не мое, ой, это не мое, это матушкино.

Жанна и не представляла, что у Мари такой необычный голос — высокий, с легкой хрипотцой, какой-то задумчивый. И так красиво ложащийся на удивительный голос Мити.

Вывели ему, вывели ему, вывели ему свет Настасьюшку.

Это вот мое, это вот мое, ой, это вот мое, Богом даденное.

У Жанны на глаза навернулись слезы, и она с силой ущипнула себя за коленку, чтобы не разрыдаться. Острая боль привела девушку в чувство, и вечер удалось дотянуть спокойно — под гитару, чай и разговоры. Кстати, один из Митиных друзей был тележурналистом, поэтому Мите оказалось очень интересно слушать Жаннины рассказы, и специфику работы он понимал отлично. А потом, несмотря на все неловкие отговорки, Митя проводил Жанну до квартиры, поцеловал ей руку, в последний раз выразил удовольствие от знакомства и, убедившись, что она точно зашла домой, ушел. Он ушел, а Жанна, сняв обувь, но не раздеваясь, упала на кровать в комнате и долго-долго плакала. Плакала потому, что у нее никогда не было и, очевидно, уже не будет такого мужчины, как Митя. Мужчины, у которого красивые нежные руки, потрясающий голос, самая обаятельная улыбка в мире, отличные манеры и приятное лицо. Для нее никто не будет петь под гитару, никто не освободит ее от домашнего хозяйства, никто ради нее не будет принимать, как королев, ее родственниц и друзей.

Нарыдавшись до красных пятен по всему лицу, Жанна разделась, посмотрела на себя в зеркало и уснула с мыслью, что у такого крокодила и не может быть хорошего мужчины. Про камеру она, естественно, забыла.

Утром Жанна решила, что в гостях у Мари постарается бывать пореже, чтобы, не дай бог, не влюбиться. И еще она решила никогда не признаваться Мите, что считала его аферистом и проходимцем.

ГЛАВА 7

Работать Жанна закончила рано, как и всегда, когда выходила в первую смену, но чувствовала себя выжатым лимоном. За восемь часов рабочего дня она побывала на трех съемках, причем на тех, которые считались нелегкими и были очень неинтересными: заседание муниципального собрания, встреча префекта с жителями по вопросам сноса и переселения и очередное вручение медалей ветеранам.

— Как тебе заседание? — пошутил кто-то в коридоре.

— Знаешь, этот район превосходит все остальные в округе. Только в нем я уже второй раз попадаю на заседание муниципального собрания по подведению итогов работы за текущий срок, причем уже второй раз выясняется, что они не выполняют ничего из того, что планируют.

— Совсем?

— Совсем. На этот раз оказалось, что за квартал они приняли шестьдесят постановлений, из которых пятьдесят восемь не были выполнены, а остальные два находятся в процессе. С ума можно сойти! Гнать бы их поганой метлой.

— А ты в ролике цифры озвучь. Жители района придут и сами вынесут их навсегда.

— Нельзя. Мне за такие цифры руководство голову оторвет. Нас уже предупреждали.

— А что, были прецеденты?

— Конечно были. Но не всякую же правду можно транслировать. Да чего я объясняю, вы что, у себя в газете, все подряд печатаете?

— Я не знаю, я верстальщик. Как они там отбирают-выбирают, не в курсе.

— Точно так же, как мы. Все равно же за счет чиновников кормимся, хотя и негосударственная контора. Но если они перестанут нам заказывать и проплачивать — ноги протянем. Хвалить сильно тоже, конечно, нельзя — нас смотреть перестанут. Вот и выкручиваемся — кое-где покритикуем, но так, чтобы в общем и целом народ был уверен — власть ему нужна местная, и эта власть очень старается сделать жизнь лучше. Ошибается порой, но ошибки хочет исправлять. Паршивая работа!

Настроение у Жанны было не из лучших. Вчерашние слезы оставили на лице пятна, спала она как-то плохо, встала разбитая, а нудные, выматывающие съемки в большом количестве и необходимость писать тексты для сюжетов доводили до истерической злости. В такие дни Жанна ненавидела и себя, и работу, и окружающих, а мир платил ей новыми неприятностями — видимо, чтобы высыпать ей на голову всю годовую норму невзгод.

Жанна пришла в кабинет, нашла на столе листочек, на котором получателем значилась ее контора (без указания конкретного лица), а отправителем некий Александр Александрович Степкин, депутат муниципального собрания. В этой бумаге господин Степкин выражал неудовольствие по поводу показанного на днях новостного ролика о заседании муниципального собрания. В ролике закадровый текст гласил, что Степкин был председателем, а оказывается, господин Степкин назывался председателем регламента. Эта разница так разозлила депутата, что он требовал извиниться перед ним по телевидению и во всех районных газетах, а в противном случае обещал принять меры.

Ролик делала Жанна, и текст был ее, но за много лет работы на кабельном она привыкла не ошибаться в административно-властных вопросах. Перед каждым мероприятием она находила секретарей и забирала у них бумажку со списком обсуждаемых тем, фамилиями и должностями выступающих и прочими необходимыми подробностями. В ящике стола Жанна разыскала листок, на которым черным по белому было написано, что депутат Степкин являлся именно председателем вышеупомянутого собрания. Умного слова «регламент» не было напечатано вовсе.

Жанна нашла телефон Степкина по справочнику и попыталась объяснить ситуацию, чтобы решить дело миром, но депутата, похоже, задело за живое.

— Вы вообще понимаете, что вы пишете? — орал в трубку господин Степкин. — Вы сама видите разницу между председателем и председателем регламента?

— Да-да, конечно, я все понимаю, — Жанна уже давно разговаривала с чиновниками терпеливо и ласково, как с душевнобольными или умственно отсталыми детьми, — но вы поймите, секретарь дала мне бумагу, где вы значились просто председателем.

— Но если бы вы присутствовали на заседании все полтора часа, вы бы узнали, что все изменилось! А ваша группа уехала через двадцать минут!

— Вы понимаете, у нас новостной блок из четырех — семи сюжетов, и если мы будем присутствовать на мероприятиях до конца, то не успеем снять остальные. Поэтому мы всегда берем пресс-релиз, снимаем в течение пятнадцати — тридцати минут и едем на следующее мероприятие по плану.

— Вот! Это и называется безответственное отношение! Заседание муниципального собрания — не то мероприятие, которое можно сокращать или посещать не целиком — вот чем оборачиваются подобные вещи. Я требую извинений!

— Вы понимаете…

— Я не собираюсь ничего понимать, — снова заорал Степкин, — я просто говорю, что, если в ближайшее время извинения не будут мне принесены по телевидению и во всех газетах, вы об этом пожалеете!

Народный избранник бросил трубку. Жанна посидела с трубкой в руках, потом пошла докладывать начальнице о требованиях господина Степкина. Начальница заругалась, обвинила ее в неумении уладить конфликт своими силами и даже пригрозила штрафом в случае повторения ситуации.

Домой не хотелось. Жанна решила «заесть» обиды чем-нибудь сладеньким и отправилась в кафе «Пироги», предвкушая тихую трапезу со свежим номером «Домашнего очага». Увы, ее надеждам не суждено было сбыться: проходя мимо столиков, Жанна увидела мать, мирно беседующую с тем самым парнем. Улыбка у Елизаветы Аркадьевны показалась девушке подозрительно счастливой и бесстыдной. А невысокий худенький юноша с удовольствием поглощал пироги с большого блюда. Жанна решительным шагом промаршировала к их столу и встала грозным изваянием. Елизавета Аркадьевна вздрогнула, на миг смешалась, а потом сказала светским тоном:

— Жанна, познакомься, это Сережа. Сережа, это моя дочь Жанна.

— Очень приятно, — злобно сказала Жанна, и, видимо, столько яда было в ее словах, что Сережа все понял и залился краской до ушей.

Беседа не клеилась. Елизавета Аркадьевна вскоре упорхнула в дамскую комнату и оставила любовника наедине с дочерью. Жанна, не стесняясь, рассматривала альфонса. Он был вполне симпатичным молодым человеком, и если бы Жанна не знала о его поганой натуре, он бы мог ей даже понравиться. Юноша явно очень стеснялся, видимо, еще не окончательно погряз в своей непристойной профессии, прятал от Жанны глаза, сутулился и продолжал есть пироги. Жанна подумала, что у них с Катей обязательно получится его запугать или уговорить, поскольку он не производит впечатления уверенного в себе.

«И что только мама в нем нашла?»

— Знаете, Сергей, — Жанна решила завести светский разговор, — я тут на днях была в клубе «Эгоистка», вам такой известен?

— Если честно, нет. — Сережа впервые посмотрел на девушку, и она заметила, что глаза у него серые, с длинными пушистыми ресницами.

— Как же? Такой известный ночной клуб.

— Я как-то… как-то не разбираюсь в клубах. Я в них не бываю… Не очень люблю как-то.

— Но «Эгоистка» — это особенный клуб. Вы обязательно должны его знать!

— А что в нем такого?

— Мужской стриптиз. Это клуб для богатых дам. Они там смотрят шоу и могут снимать себе на ночь мальчиков из обслуги. Вы бы хотели там работать?

Сережа чуть не подавился очередным пирожком.

— Работать? В смысле… э-э-э…

— Ну, стриптизером и, естественно, обслуживать клиенток.

— Нет, как-то, знаете ли, не очень мне нравится.

— Почему же? — Жанна наступала. — А ведь там платят очень много!

— Деньги — не главное в жизни.

— А главное, там платят куда больше, чем можно получить, если просто ухаживать за пожилой женщиной. Потому что, во-первых, там клиенток много, а во-вторых, они богатые. Не как мы. Вы знаете, что наша семья не богата?

— Я как-то не думал об этом…

— Не думали о нашем богатстве? Ну так я сразу скажу вам — мы не богаты. У нас только одна квартира, одна машина, и зарабатывает только отец, и то немного. У мамы есть золотые украшения, но немного, а денег нет вообще, и если она разведется с папой, то у нее мало что останется.

— Да мне не важно… Я и сам…

— Что вы и сам? — Жанна откровенно издевалась над парнем.

— Я и сам не богат. У меня большая семья, мама-инвалид, младшие сестры-братья, я один работаю. Квартиру я снимаю, зарплата у меня небольшая. Но деньги ведь не главное…

— А что главное? Чувства? Любовь? — Последние слова Жанна произнесла по буквам, медленно, будто оскорбление.

Сережа окончательно залился краской. Даже уши у него пламенели.

— Ну… любовь… любовь действительно важнее денег.

— Это смотря каких денег, — нарочито цинично протянула Жанна.

Ей захотелось закурить впервые в жизни. Захотелось специально для того, чтобы нагло выпускать дым Сереже в лицо. Она продолжала откровенно рассматривать его, удивляясь, как это такой совершенно нормальный на вид, даже приятный, но абсолютно не роковой красавец живет тем, что тянет денежки с немолодых женщин?

— Кстати, вы маму давно знаете?

— Недавно. С Елизаветой Аркадьевной я познакомился четыре месяца назад. Нас моя мама познакомила.

«Четыре месяца. И уже прыгнула к нему в постель, — подумала Жанна, — да папа за ней несколько лет ухаживал и ни на что, кроме поцелуев, не рассчитывал».

Елизавета Аркадьевна вернулась и казалась слегка удивленной тем, что за столиком царит молчание. Жанна настолько переполнилась праведным гневом, что не могла усидеть на месте и ушла не прощаясь.

Дома Елизавета Аркадьевна поинтересовалась у дочери:

— Почему ты так грубо вела себя с Сереженькой?

— Отвратительный тип.

— Я была уверена, что он тебе понравится.

— Не понравился.

— Он такой хороший мальчик. У него очень тяжелая жизнь. Его мама родила пятерых, он старший, а отец три года назад погиб. Работал на заводе, там какая-то авария была. И потом матери отказали в помощи, руководство все списало на то, что он сам нарушил правила безопасности. Сереженькина мама осталась одна с детьми на руках. Сережа, естественно, работал, но зарабатывал мало, помогал семье, но все равно бедствовали. Тем не менее он очень старается. Мальчик он неглупый, и характер у него добрый.

— Ты мне что, его сватаешь, что ли, так расхваливаешь? — Жанна посмотрела на мать с неприкрытой злобой.

— Да нет, не сватаю. Просто присмотрелась бы к нему. Принца можно искать всю жизнь и не найти, а тут действительно хороший парень.

— Я ему не понравилась. У меня денег нет, и я слишком молодая для него. Было бы мне лет пятьдесят — тогда да, тогда сладили бы. Видимо, ма, он только тебе подходит, я еще не доросла. — И Жанна с гордо поднятой головой отправилась в комнату, даже не попробовав пирогов.

Лиза вечером прошептала мужу на ухо:

— С Жанкой беда просто… как будто второй подростковый период начался…

— Что такое? — испугался сонный Анатолий.

— Ну, у нее же никого нет после Антона. И на этой почве она совсем становится агрессивная. Сегодня я знакомого мальчика, сына приятельницы, решила с ней познакомить — она с такой злостью со мной потом разговаривала, будто я ей враг.

— Наверное, она подумала, что раз ты ее сватаешь, значит, считаешь неудачницей. Она же хочет быть самостоятельной. Они все сейчас феминистки. Встретит нормального мужчину, выйдет замуж, будет борщи варить — и успокоится, будет как люди.

— Знаешь, я прямо испугалась… А вдруг она мужчин уже возненавидела? И станет теперь лесбиянкой, будет с женщинами жить? Тогда внуков уже не дождемся.

— А с чего ты взяла, что она женщинами интересуется?

— А с того… Она сегодня так странно сказала — дескать, вот если бы ей было лет пятьдесят, тогда вроде бы как этот мальчик на нее запал бы, да еще если бы деньги были… С чего ей в голову пришло про пятьдесят лет и про деньги? Может, у нее уже есть… страшно сказать… подруга? И как раз пятидесяти лет и богатая?

— Ты такую знаешь среди Жанкиных знакомых?

— Вроде нет, но я же не выспрашиваю. Может, у кого спросить?

— У кого?

— Да хоть у Мари. Все равно к ней теперь ехать. Заодно и про Жанну так деликатненько расспрошу, они же дружат. Если наша лесбиянкой стала — то Мари обязательно уже в курсе.

— Ну, поговори. Только мне кажется, что ты все накручиваешь и раздуваешь из мухи слона. Мужчин ненавидит… почему так сразу? Просто Антон ее сильно обидел, и еще при такой работе она не может встретить никого достойного, только и всего. Время пройдет — все встанет на свои места.

— Ну, дай бог, дай бог. — Лиза перекрестилась.

Воспитанная, как и все, в духе атеизма, в последние годы она выучилась креститься и стала захаживать в церковь. Конечно, не было в ней той глубинной патриархальной веры, но Бога она уважала, побаивалась и старалась заповедям следовать, молитвы читать, хотя бы раз в год ходить на исповедь и причастие и иногда умеренно поститься. Эта несложная религиозная жизнь давала Лизе покой и уверенность, что она в мире не одна — если что, Бог ей поможет и подскажет. Анатолий относился к поздно проснувшейся вере жены скептически, посмеивался над ней, но, заметив нешуточную обиду Лизы, стал делать вид, что ничего не замечает.

Жанна была некрещеная. Катя крестилась сама, в достаточно сознательном возрасте.

ГЛАВА 8

Елизавета Аркадьевна и Мари друг друга не то чтобы совсем терпеть не могли, но, скажем вежливо, недолюбливали. При этом каждая отдавала дань восхищения позиции другой, но каждая считала, что она-то все равно устроилась получше, поскольку поумнее. На стороне Елизаветы Аркадьевны были возраст, опыт, солидный стаж семейной жизни и репутация идеальной жены и матери. На чашу весов Мари падали блестящее образование и карьера, успех у мужчин и умение крутить своими поклонниками, как жонглер шариками. А сходство Мари с тетей намного превышало ее сходство с матерью, просто Мари этого не замечала, уверив себя в том, что они с Елизаветой Аркадьевной противоположности во всем.

Разговор с Мари Елизавета Аркадьевна не считала большим удовольствием. А Мари, услышав голос тети в трубке, хотя и радостно защебетала: «Приходите, приходите, я так соскучилась», — сказала Мите:

— Первый воспитательный десант к бою готов.

— Думаешь, она будет тебя отговаривать? — поинтересовался Митя, щекоча розовую крошечную ступню Мари.

— Ай! Ай! Не надо! Конечно будет! Вся моя родня поднимется как один, едва узнает, что я собралась замуж. Наверняка тетя Лиза узнала от Жанки, и уже бежит спасать несчастную девочку от неизвестно кого.

— Я неизвестно кто?

— Конечно! Где твои документы? Свидетельство о рождении, дипломы, трудовая книжка, бумаги на квартиру и так далее. Одним паспортом не отделаешься.

— Я — вольный ветер, — объявил Митя, перебираясь ловкими пальцами выше, к коленке, — усы, лапы и хвост — вот мои документы!

Мари поражало умение Мити часами проводить время в безделье — задумчиво перебирать струны гитары (но ничего не репетировать и не отрабатывать), мечтательно гладить будущую жену, точно кошку, просто валяться на кровати. Эта сонная атмосфера потихоньку захватывала и ее — она взяла на работе отпуск и училась долгими минутами разглядывать лицо своего любимого, вести неспешные разговоры «за жизнь» и напевать под белую гитару. Мурку Митя оставил у друзей, чем Мари была очень недовольна. Митя уверял, что котенок в надежных руках, но не смог привести ни одного вразумительного аргумента, объясняющего, что помешало оставить Мурку дома. Мари успела привязаться к пестренькому комочку бродяжьей породы и искренне удивлялась, как Митя, такой внимательный к ней, так легко забыл маленькую ласковую зверюшку. Один раз Мурка приснилась ей умирающей от голода и холода на помойке, и Мари проснулась со слезами на глазах. Митя утешал «свою глупенькую девочку», укачивая на руках, и обещал завтра же позвонить друзьям и узнать о Муркином самочувствии, а в скором времени забрать котенка обратно, раз уж Мари так переживает.

На этом Мари успокоилась. Больше всего Митя нравился ей тем, что никогда с ней не спорил. Другие мужчины, когда она начинала строить планы, обязательно пытались их скорректировать или хотя бы как-то дополнить, а Митя радостно принимал все как есть. Поедем летом в Турцию — отлично. Возьмем кредит и расширим площадь — прекрасно. Сделаем ремонт и перепланировку гостиной — чудесно. Заведем ребенка — ну конечно, дорогая.

Мари испытывала двойственное чувство. С одной стороны, ей казалось логичным, что ее принц не такой, как все, и ведет себя в точности по кальке ее идеала, на то он и принц, ожившая мечта. С другой стороны, как взрослая и опытная женщина, Мари не верила до конца в существование принцев, да и глянцевые журналы советовали соглашаться на коня, поскольку особу королевской крови не дождешься, а дождешься, так все равно не обрадуешься.

Когда Елизавета Аркадьевна пришла к племяннице, Мити дома не было. Он ушел в магазин за пирожными, утверждая, что Мари необходимо кушать много сладенького, а то она слишком худенькая.

Озираясь по сторонам, Елизавета Аркадьевна топталась в прихожей, путалась в рукавах и сумках, неловко достала и чуть не уронила принесенный к чаю тортик, мялась и никак не решалась начать разговор. Неловко обменявшись репликами о погоде, они с Мари прошествовали на кухню. Елизавета Аркадьевна опустилась на стул и резко спросила:

— Мари, у Жанны кто-нибудь есть?

— Э-э-э… — опешила Мари, — в каком смысле?

— В прямом. Она встречается с мужчиной?

— Да нет…

— Мари, ты скажи мне честно — она тут у тебя ночевала, она говорила что-нибудь про личную жизнь?

— Да, говорила, она как раз поглощена проблемой устройства этой самой личной жизни.

— У нее все нормально?

— Вполне, а что случилось?

Мари закурила и стала пристально рассматривать краснеющую тетю.

— Тетя Лиза, что-то не так?

— Понимаешь… дело в том, что Жанна… в общем, Жанна — лесбиянка.

— Кто?! — Мари подавилась дымом и закашлялась так, что Елизавете Аркадьевне пришлось долго молотить ее по спине. — Тетя Лиза, вы шутите. Какая она лесбиянка? Она и замужем была, и сейчас ищет себе именно мужчину. Кто вам сказал такие глупости?

— Я сама догадалась. Она странно себя ведет, говорит про пятидесятилетних женщин, мужчин ненавидит.

В двери повернулся ключ, и Митя радостно закричал с порога:

— Жан, твоя тетя уже пришла? Я купил свежайшие эклеры, но забыл спросить, любит ли она крем, а телефон оставил дома. Сбегать еще и за корзиночками?

— Иди сюда, познакомься, — откликнулась Мари.

Елизавета Аркадьевна смутилась, когда приятный молодой человек галантно поцеловал ей руку в старомодной манере и представился:

— Митя. Ваш будущий родственник.

— Очень приятно, — пробормотала Елизавета Аркадьевна.

Митя развил бурную деятельность по организации чаепития, попытался накормить гостью ужином из нескольких блюд, а заодно выяснилось, что Елизавета Аркадьевна удивительно похожа на его маму. Через два часа Митя и Елизавета Аркадьевна обсудили все гипотетические Жаннины проблемы, сложности материнской доли, а также другие интересные обоим вещи (этих вещей обнаружилось неожиданно много). Мари чувствовала себя лишней, как будто тетя Лиза была родной Мите, а не ей.

Эта неловкость постепенно становилась для Мари привычной. Куда бы ни отправились они с Митей, кто бы ни пришел к ним в гости, уже через полчаса он вел себя так, будто Митя для него — самый близкий человек в мире. Даже друзья… да что там друзья, даже двоюродная сестра и та словно бы предала Мари ради ее жениха. Мари, привыкшая из-за экстравагантности и искрометного чувства юмора быть в центре внимания, рядом с Митей всегда отходила на второй план. Всю жизнь она называла подобное явление «эта — жена такого-то». Никогда раньше она не могла вообразить, что сама займет место «жены такого-то». Мари казалось, что подобный удел — для «серых мышек». Выяснилось, что нет — это удел любой, даже яркой женщины, если ее муж еще ярче.

Мари вынырнула из рассуждений и обнаружила, что Митя поет для Елизаветы Аркадьевны ее любимого Розенбаума, и так прекрасно поет, что тетя вытирает глаза платочком. Интересно, есть что-нибудь, чего Митя не умеет делать? Или хотя бы умеет, но не очень хорошо?

Мари решила в самое ближайшее время задаться выяснением этого вопроса, пока у нее не начал развиваться комплекс неполноценности. Ведь у каждого есть недостатки, значит, у ее будущего мужа они тоже должны существовать. Осталось только их найти.

Елизавета Аркадьевна уходила совершенно успокоенная, больше не волнуясь о Жанне. Митя не только разубедил ее относительно мнимых лесбийских наклонностей дочери, но и пообещал устроить личную жизнь Жанны с супермужчиной, его лучшим другом. Они абсолютно искренне и с удовольствием расцеловались в прихожей, и Митя сказал:

— Елизавета Аркадьевна, вы нам поможете? Мы с Мари подали заявление, и уже через месяц у нас свадьба. Но ни она, ни я раньше не сталкивались с организационными вопросами, поэтому совершенно не знаем, за что хвататься. Подскажете?

— Мари, а мама знает?

— Пока нет. — Мари коротко вздохнула. — Тетя Лиза, не говорите ей пока, пожалуйста. Она будет меня отговаривать, плакать, истерики закатывать. Лучше потом сказать, попозже.

— Ну ладно. Хотя от матери скрывать такое решение нехорошо. Я с ней поговорю, думаю, она успокоится.

— А может, вы ей и расскажете?

— Я?

— Пожалуйста, — попросил Митя и заулыбался на манер Чеширского кота, — а то Мари немного импульсивна, да и доверия к сестре больше, чем к дочери, — дочь-то вечный ребенок.

— Хорошо, договорились, — согласилась Елизавета Аркадьевна. — Я скажу Анечке и помогу вам с подготовкой свадьбы. Я дома напишу список того, что нужно организовать, а потом мы обсудим — что из этого вы успеете сделать сами, куда мне надо позвонить или съездить, а где стоит подключить знакомых — ту же Жанну или Анечку. Мари, ты же не думаешь, что твоя мама останется в стороне от свадьбы?

— Конечно нет, тетя Лиза. Я просто боюсь ей говорить, чтобы не портить нервы. Но если она будет за — пусть поможет.

Пока Митя провожал Елизавету Аркадьевну до метро, Мари в сотый раз стала представлять свадьбу. Конечно, она играла роль женщины самодостаточной, гордой и независимой — помесь феминистки с карьеристкой. Но в глубине души уже давно завидовала замужним подругам. Даже Жанне. Хотя Жанна и развелась с Антоном (всякое в жизни бывает, не застрахуешься), но зато у нее все равно была свадьба. Настоящая, с белым платьем, с лимузином, с кольцами и гостями. И Жанна была на ней королевой. А Мари только мечтала об этом с детства — о платье с пышным шлейфом, о словах «в горе и радости», о криках «горько» и даже о глупой кукле на капоте лимузина.

Митя вернулся, и Мари с порога затрещала о свадьбе. Все ее знакомые уверяли, что мужчины совершенно не интересуются подготовкой события, отмахиваются от невест словами «делай как хочешь». Митя вел себя совершенно по-другому. Он внимательно выслушал ее соображения, поддержал идею завтра же ехать за платьем, одобрил варианты сценариев и очень обрадовался, что умничка — все продумала так интересно.

Засыпала Мари, как и всегда в последние две недели, закрутившись вокруг Мити плющом, абсолютно счастливая.

Месяц, оставшийся до свадьбы, Мари провела в буквальном смысле на бегу. На крыльях счастья, если выражаться фигурально. Она, как любая невеста, до головокружения мерила бесконечные платья, слушала все прогнозы погоды, сто раз переделывала список гостей и план их размещения в ресторане, трижды меняла запланированный ресторан и несколько раз закатывала истерику «ничего мне не нужно, отметим дома, в ЗАГС пойду голая». Митя ласково утешал ее, целыми днями пропадал по таинственным делам, объяснял, что должен срочно заработать побольше денег на торжество, а Елизавета Аркадьевна приняла подготовку так близко к сердцу, что звонила по десять раз за вечер.

С Аней, кстати, она поговорила очень успешно — Мари и ее мама, слегка поплакав друг у друга на плечах, окончательно помирились и стали вместе продумывать детали свадьбы. Елизавета Аркадьевна своими дипломатическими талантами очень гордилась, поскольку ее сестра всегда была вспыльчивой, взбалмошной и достаточно устойчивой в любом мнении. Тем не менее ей удалось убедить Анечку, что жених — один из представителей вымирающей породы настоящих мужчин и явно очень любит Мари. К тому же в возрасте Мари долго перебирать не приходится, а то можно в результате остаться старой девой.

Аня с мужем съездили познакомиться с будущим зятем. Обставлено знакомство было очень торжественно — роскошный стол, дорогие подарки от жениха с невестой. С Михаилом Юрьевичем Митя сразу нашел общий язык на тему зимней рыбалки, потом оказалось, что у них одинаковые политические взгляды, и вскоре подвыпивший на радостях Михаил объявил, что теперь обретет сына, о котором мечтал всю жизнь. Аня сначала подозрительно присматривалась к потенциальному сыночку, но, увидев, как Митя внимателен к Мари, как он обходителен и остроумен, постепенно растаяла. Да и роскошный комплект из сережек и кольца с рубином, врученный ей со смущенной улыбкой и надетый немедленно, тоже сыграл свою роль. В конце концов, вряд ли мужчина, который дарит будущей теще рубины, а невесте чуть ли не с поклоном подает каждое приготовленное им блюдо, плох.

На том они с Михаилом и решили. Пока ехали домой (на такси, которое Митя им поймал и оплатил, не соглашаясь, чтобы его родственники возвращались ночью на общественном транспорте), оба окончательно пришли к выводу, что свадьба Мари — отличная идея. Аня, конечно, всплакнула, как летят годы, ведь еще будто вчера она качала перед сном крошечную дочку, а потом кокетливо сказала мужу:

— Помнишь, как ты с моей мамой приходил знакомиться? Принес большой букет роз и все переживал, что ты ей не понравишься.

— Конечно помню, — ответил Михаил, — я за этими розами весь город обегал, пока нашел. Ты же настаивала, что она любит именно белые, а везде были только красные.

— Миш, а мы уже старые, да?

— Мы? Конечно нет. Вот когда внуки пойдут, тогда уже будем бабушка и дедушка. И ты будешь самая молодая и красивая в мире бабушка.

Свадьба дочери вернула родителям их медовый месяц. Аня сделала себе новую стрижку и покрасила волосы в довольно яркий цвет. Немного смущаясь, она отвечала на комплименты знакомых, что просто не хочет выглядеть на свадебных фотографиях старой калошей. А сама взяла отложенные на новый телевизор деньги и весь день провела в модном СПА-салоне, где ее обертывали таинственными водорослями и делали особенный массаж по-тайски. После всех этих процедур она помолодела лет на двадцать (в душе, конечно), и Михаил ощутил новую волну острого влечения к собственной жене. Глянцевые журналы советовали всем парам периодически освежать секс — например, делать это в лифте и в парке. Аня читала журнал Михаилу вслух, и они освежали супружеский секс долгим веселым смехом.

Мари уволилась с работы, хотя недоумевающий начальник предлагал ей повышение оклада или даже длительный отпуск в надежде, что она передумает. Но Мари твердой рукой вывела на листе слово «заявление» и дома демонстративно бросила трудовую в угол — к ненужным тряпкам. Митя всегда говорил, что его жена не должна работать — ему стыдно, если он не в состоянии сам обеспечить семью. Тем более что Мари сильно уставала к вечеру, а Митя как будто вовсе не знал усталости, и ему нравилось видеть Мари в выходные свежей и полной сил. Теперь у Мари вся жизнь превратилась в выходной, и она тратила время исключительно на свадебный переполох, который называла свадебным чертополохом.

По вечерам к Мари и Мите приходили гости. Никогда раньше у Мари не бывало столько гостей — она привыкла, что к ней прибегает Жанна да еще одна девушка, близкая подруга, а так они со знакомыми встречаются где-нибудь в кафе. Гости часто оставались у них ночевать, причем ночами напролет пили красное вино и пели хором бардовские песни. До появления Мити Мари была равнодушна к музыке — могла по утрам включить любое радио и слушать все, что угодно, в качестве фона. Теперь она начала любить песни Высоцкого, Розенбаума, Клячкина, Визбора, Митяева и старый русский рок, которого раньше просто не знала. Мари, конечно, подозревала, что в Митином исполнении ей мог понравиться даже рэп или какой-нибудь тяжелейший металл, но хорошо, что все-таки ее жених предпочитал романсы и бардов.

За неделю до свадьбы неожиданно похолодало, и Мари на всякий случай купила себе короткую беленькую шубку. Митя давал ей довольно много денег, поэтому она могла не отказывать себе даже в лишнем, плюс при увольнении ей выплатили приличную сумму. Вполне хватало на достаточно широкое празднование — пригласили шестьдесят человек. Со стороны Мари многочисленная родня и друзья (в том числе несколько очень полезных людей из делового мира), с Митиной стороны — двадцать пять человек друзей.

— Мить, а твои родные?

— У меня их нет.

— Ты из детского дома?

— Нет. Моя мама умерла много лет назад. Отец после ее смерти спился и совсем опустился, мы не общаемся, он живет в другом городе. У меня есть брат, но он однажды предал меня, и теперь он мне чужой. А тети-дяди никогда мной не интересовались. Мама была большим начальником на крупном заводе, меня фактически воспитывала бабушка. После ее смерти родне я оказался не нужен. Отец пил, я рос сам по себе, и если бы не бабушка, не знаю, как бы выдержал…

— А брат?

— Он тогда был уже взрослый. У нас большая разница в возрасте.

— Давай позовем на свадьбу твою бабушку!

— Не получится. Ей девяносто восемь лет, и она живет в Рязани.

— Девяносто восемь? И как она?

— Прекрасно. Она даже может сама себя обслуживать — и сготовить себе, и в магазин сходить. И в абсолютно здравом уме. У нас в роду много долгожителей, а она еще и акушеркой была. Эта работа продлевает жизнь, потому что даришь счастье другим.

— Я хочу ее увидеть!

— Конечно, котик. Мы обязательно съездим к ней ближайшим же летом. Она будет от тебя в восторге, вы сразу друг друга полюбите. Она, кстати, так переживала, что я не женат.

— Почему? Тебе ведь не шестьдесят лет!

— Она хочет нянчить правнуков. У моего брата есть сын, но брат никогда особенно бабушку не любил, поэтому и его сына бабушка ни разу не видела. Брат живет в Питере, бабушка из Рязани не доедет. А он ей ребенка так и не привез.

Мари почувствовала, что ей до слез жалко Митину бабушку, которой скоро сто лет, а она еще совершенно адекватна и хочет видеть правнуков.

— Митя… а если у нас будет ребенок?

— Знаешь, это будет просто прекрасно. Я всю жизнь мечтал о такой женщине, как ты, — красивой, умной, талантливой, с удивительной душой. Это большое счастье. А если бы ты родила мне дочку, я был бы самым счастливым человеком на свете. Я очень люблю детей. Мне всегда хотелось иметь хотя бы троих. Дочек. Но и мальчишкам был бы очень рад.

— Мить, а почему у тебя детей нет? Обычно мужчины, наоборот, детей не хотят. Если попадается мужчина, который сам хочет, от него обычно все рвутся родить. Неужели никто не захотел?

— Может быть, и хотели. Но я никого не любил до тебя. А мне не хотелось, чтобы у ребенка был воскресный папа, который не живет с мамой. Я мечтал о настоящей семье. Дети должны рождаться в любви.

— Я так люблю тебя… Ты необыкновенный. Я обязательно подарю тебе дочку. Она будет вылитая ты. — Мари крепко обняла Митю и добавила: — Мы даже можем приступить к ее созданию прямо сейчас.

Первая размолвка вышла у Мари с Митей за неделю до свадьбы. С самого утра Мари поехала в салон «Принцесса», решив остановиться на итальянском платье с ручной вышивкой и золотым лифом. У платья было много несомненных достоинств, а главное — к нему в том же салоне подобрали шикарные перчатки с тем же узором, потрясающий палантин (существующий в единственном экземпляре), нарядную маленькую сумочку и удобные туфельки. Не решившись покупать платье одна, Мари взяла с собой Жанну и Катю в качестве советников и судей.

Хозяйка салона, неизменно приветливая Валентина, встретила гостей на пороге, обрадовалась Мари, будто старой подруге, и прошептала на ухо:

— Есть два новых платья. Оба необычные, на вас будут изумительно смотреться.

У Мари было одно необычное достоинство фигуры — талия, рожденная для корсета. Любой корсет легко и красиво садился на талию Мари, и утяжка в десять — пятнадцать сантиметров шла как по маслу.

— Такого сейчас просто не бывает, — хором восхищались продавщицы. — Девушка, может быть, вы постоянно носите корсет?

Мари действительно часто носила корсеты, в ее гардеробе их было восемь штук, не считая бельевых вариантов. Однако ее талия проявила такие необычные свойства еще при примерке самого первого много лет назад.

— Смотрите. — Валентина указала на платье персикового цвета.

Платье выглядело достаточно простеньким по сравнению с тем, которое первоначально выбрала Мари, и Жанна с Катей хором заявили:

— Бери то, с золотом, за которым приехала. Это ерунда.

Но Мари решила померить, чтобы не обижать услужливую Валентину. Когда она вышла на свет, сестры ахнули:

— Потрясающе… Мари, это твое… Забирай не раздумывая… С ума сойти, как красиво!

Мари и сама видела, что платье сидит точно по фигуре, подчеркивая все достоинства и маскируя недостатки так, что никто не поверит в наличие этих недостатков. Цвет освежал лицо, оттенял красивую смуглую кожу, а на черные как смоль волосы Мари Валентина тут же накинула персиковую шляпку-таблетку. Платье напоминало балы дебютанток — удивительно простое, без кружев, рюшей и пышностей, но в нем хотелось любоваться невестой, а не разглядывать прекрасно проработанные детали.

Мари на всякий случай позвонила Мите. Тот сказал, что белый цвет непринципиален и, если Мари уверяет, что платье красивое — значит, так оно и есть. Выбирать вместе с Мари он отказался, сослался на примету, что жениху нельзя видеть наряд до свадьбы.

Валентина проскользнула в примерочную помочь Мари раздеться и спросила:

— Может быть, вы все-таки посмотрите второе платье? Оно дороже этого в два раза, но оно такое красивое. И оно тоже как будто для вас на заказ сшито.

В результате Мари купила оба платья, заняв денег у Кати. Она решила, что персиковое будет носить как вечернее, так что ничего лишнего все равно не куплено. Вечернее платье у Мари, конечно, было, но разве два вечерних платья — это слишком много?

Дома Мари смущенно уткнулась Мите в плечо и призналась:

— Ты понимаешь… в общем, я купила два платья…

— Два?

— Да… я не смогла выбрать. Они оба сидели идеально. Если бы я оставила в салоне хоть одно — всю жизнь жалела бы, что взяла не его. И мучилась бы.

— Ну хорошо.

— Но я рассчитывала на пятьсот долларов, а получилось, что истратила почти тысячу пятьсот. Заняла у Кати — она как чувствовала, взяла на всякий случай всю полученную вчера зарплату. Я обещала ей отдать до понедельника. Что делать?

— Ничего. Будем знать, что ты потратилась больше, и я заработаю еще.

— Мне неудобно. Ты и так ночами работаешь. Давай я положу в свадебную коробочку свою последнюю зарплату?

Деньги на свадьбу Мари и Митя держали в бархатной коробочке.

— Нет. Я же говорю — я сам должен обеспечивать свою семью. Мне стыдно брать у тебя деньги. То, что дали на свадьбу твои родители, — это подарок, от него нехорошо отказываться, но вообще я против того, чтобы брать деньги у кого-либо. Если моих доходов тебе не хватает — стоит поискать другого мужа, пока еще не поздно.

— Ну, милый, ну, извини, я хотела как лучше. Все равно мне эти деньги не нужны — у нас все общее.

— Не нужны — отдай бедным. Все, что нам надо, я заработаю сам.

— Мить, а чем ты вообще сейчас занимаешься?

— Я же тебе говорил: торгую телефонами на Савеловском рынке.

— Но я тут подумала: продавец не может столько зарабатывать.

— На Савеловском рынке хороший продавец может. Я работаю в нескольких точках, работаю иногда ночами, работаю по две смены.

— Но все равно слишком много. Если бы продавцы так получали — то полстраны ушло бы в продавцы.

— А я вот умею. И получаю. И я не хочу говорить о своей работе — это скучно.

— Но мне интересно. Например, почему тебе зарплату платят так нерегулярно — как мы будем рассчитывать бюджет?

— Как-нибудь рассчитаем.

— Но, Мить, расскажи, почему так платят странно. То две недели ничего не было, потом сразу две тысячи. У тебя проценты?

— Да, у меня проценты, и оклад, и еще проценты. Мне надоела эта тема.

— Но мне хочется знать, на что рассчитывать в дальнейшем.

— Рассчитывай, что тебе хватит. Какие у тебя ко мне претензии? Ты сидишь голодная? Тебе надеть нечего? Я мало денег приношу?

— Да нет же, я не о том, — начала Мари, но Митя ее перебил:

— Я — не Билл Гейтс. И даже не Ходорковский. У меня нет миллионов. Я так понял, тебе очень важно иметь много денег и сразу? Тогда ты еще успеешь сдать платья в салон, отменить свадьбу и пойти поискать себе богатого старого папика.

С этими словами Митя ушел в спальню, хлопнул дверью и, не раздеваясь, завалился на кровать. Мари долгое время сидела расстроенная и смотрела в стену. Она искренне не поняла, что плохого в интересе к работе мужа и зачем он так обидел ее, обвинив в меркантильности. Потом Мари позвонила маме и пожаловалась на жениха, но Анна Аркадьевна оказалась на стороне Мити.

— И правильно. Что ты к нему лезешь? Он старается, работает, из кожи вон лезет, зарабатывает много, а ты из себя разыгрываешь детектива — сколько, да за что, да как. Он просто стесняется, что ему приходится торговать. С его-то образованием. А тут еще ты на больную мозоль наступаешь. Иди лучше приласкайся да извинись.

Мари послушно отправилась ласкаться, и Митя довольно быстро ее простил. С тех пор про Митину работу и про деньги Мари больше не заикалась. Береженого Бог бережет. Глупо ссориться из-за пустяков.

ГЛАВА 9

На девичник Мари пригласила совсем мало народа — Жанну, Катю, своих подруг Наташу и Лизу и бывшую коллегу Ольгу. Катя подбивала невесту отправиться в ночной клуб с мужским стриптизом и повеселиться по полной программе — чтобы невеста напоследок могла гульнуть. Она открыла в Интернете сайт «Красной шапочки» и читала Мари местное меню.

— Представляешь, можно провести вечер со стриптизером в джакузи. Или вместе принять душ.

— Да ну…

— Весело же. Можно приватный танец заказать — чтобы совсем разделся. Глянь, какие мальчики, просто конфетки!

— Неудобно как-то…

— А что неудобно? Ты же не сексом с ними заниматься будешь. Ты посмотришь, как мальчики танцуют, пошалим немножечко — и все. От твоей верности не убудет. Зато забавно. И на всю жизнь запомнится.

Мари уже готова была поддаться на Катины уговоры, когда выяснилось, что Ольга беременна. У нее маленький срок, токсикоз, ей нельзя дышать табачным дымом, а от громкой музыки ее тошнит.

В итоге собрались у Мари. Митю насильно отправили на мальчишник, сколько он ни клялся, что совершенно не хочет и лучше закроется в спальне и мешать никому не будет. Выпили шампанского, даже Оля немножко отпила из бокала Жанны.

— Теперь положено плакать, — объявила Катя. Она часто бывала на свадьбах и вообще на всех возможных сборищах и вечеринках, поэтому ее мнение считалось авторитетным.

— Зачем? — спросила Мари.

— Так принято. Традиция. Испокон веков на девичнике все плакали. Невеста плакала, что прощается со свободной девичьей долей, остальные подвывали за компанию.

— Но я совершенно не хочу плакать, — сказала Мари, — я счастлива.

— Тогда давайте петь грустные песни. Авось тебе самой заплачется.

Усиленно подливая шампанского, стали петь грустные песни. После третьей бутылки вдруг взахлеб зарыдала Лиза.

— Лизочка, что с тобой? Что случилось? — засуетилась перепуганная Катя.

— Не могу-у-у-у-у больше, — всхлипывала Лиза, — не могу больше… Мне скоро тридцать, а я до сих пор не была замужем. Меня никто не зовет. А я так хочу нормальную семью. Детей хочу.

Лиза рыдала все громче и громче. Мари села рядом с ней на корточки и начала успокаивать, обещать, что все впереди и что она сама только месяц назад получила предложение, а ее подруга и вообще вышла замуж только в сорок два и очень счастлива, а вот те, кто в двадцать, — все развелись.

Пока Мари суетилась с Лизой, а Наташа капала валерьянку прямо в шампанское, неожиданно заплакала Оля.

— Что толку замуж пойти? Ерунда все это. Он вот ребеночка не хочет. Сначала хотел, так рвался. А теперь, когда сказали, что девочка, старается из дому улизнуть, целыми вечерами с друзьями по барам шляется. Приходит пьяный — и спать. Никогда не спросит, как я себя чувствую. В консультацию одна хожу, хотя там все парами. Ни помощи никакой, ни заботы. Говорит: «Мне девчонка не нужна, я сына хотел».

Лиза с Олей ревели хором, давясь слезами и перебивая одна другую:

— Другие давно все с мужьями…

— Тут так захотелось клубники — позвонила, попросила купить по дороге — он пришел без нее, оказалось — забыл…

— У Ленки уже двое детишек бегают, а мне в старости стакан воды подать некому будет…

— Меня утром тошнило, а он заявил, что раз я от секса отказываюсь, то он имеет право завести любовницу, которая понимает, что мужику это реально необходимо…

— Тут на свадьбе была — невеста такая красивая, платье белое, жених ее целует, вокруг тоже все парами, только я одна, мой козел раз в неделю приедет на два часа — и скорее к жене бегом, а то вдруг заволнуется…

— Мне поставили угрозу выкидыша, посоветовали в больницу лечь — а если я лягу, он обязательно любовницу заведет и дома у нас поселит…

— Обещал, что разведется и на мне женится, и вот уже два года только лапшу на уши вешает…

Мари увидела, что у Жанны дрожат губы.

— Жан, умоляю! Умоляю тебя, не плачь! Все в порядке! Жанна, не плачь!

Но Жанна заплакала:

— На работе каждый день одно и то же… повышения не дождешься… мужчины нормального, чтобы влюбиться, пусть и безответно, даже на горизонте нет, все какие-то недоделки… мать отцу изменяет с молодым альфонсом, скоро совсем семью бросит…

Жанна залпом допила шампанское прямо из бутылки, икнула и продолжила:

— Один нормальный мужчина остался — твой Митя. Вот его можно полюбить. Но он уже занят. Хоть вешайся.

Добрых полчаса Мари и Наташа с Катей отпаивали валерьянкой Олю и валерьянкой с шампанским Лизу. Лиза после такой смеси захотела спать, и ее отправили на такси домой. Вскоре уехали и Оля с Наташей. Мари, Жанна и Катя допили практически все шампанское, попробовали в действии Олин подарок — большой набор косметики, и размалеванные, как индейцы, часам к двум ночи разбрелись спать. В девять к Мари должны были прийти парикмахер и визажист.

Мари выпила шесть чашек воды, поскольку читала где-то, что во время употребления алкоголя организм обезвоживается, и это — лучший способ предотвратить похмелье. Еще одну огромную чашку она поставила рядом с кроватью и всю ночь могла служить отличной иллюстрацией к рекламному слогану «я пью и писаю».

Рано утром ей приснился один из поклонников. Он разговаривал с Мари про свадьбу и ехидно поинтересовался:

— А в машину тебя в этом платье будут трое заталкивать? А вместо похода в туалет тебе, как в Средние века, горшок под юбку будут на палочке просовывать?

Мари проснулась в паническом ужасе. Ее посетила идея сбегать в супермаркет и купить себе памперсы для взрослых, чтобы продержаться целый день, но потом она представила себе лицо Мити, который начнет раздевать ее в первую брачную ночь.

«Неужели я действительно не смогу сама пойти в туалет?»

Мари надела подъюбник от платья (семь колец) и решила потренироваться, пока есть время. В туалет она идти не решилась, боясь разбудить спящих в гостиной девочек, поэтому надумала попытаться войти в шкаф, а там уже разобраться, как поднимать юбку. Шкаф был битком набит вещами, и Мари потратила немало времени, чтобы все их выкинуть и начать туда залезать. После трех заходов туда обратно она вспотела, устала и позвонила маме.

Сонная Анна Аркадьевна посоветовала дочке перестать забивать голову ерундой, сказала, что это банальный предсвадебный синдром и лучше лечь спать, а то будут синяки под глазами и мятый вид.

Мари легла спать. На часах было восемь утра.

Через пять минут к ней робко заглянула Катя.

— Мари, я хотела бы голову помыть и накраситься заранее, а то фотограф придет. Можно мне ванную на час-полтора занять?

— Можно. Дай поспать.

— Исчезаю.

Еще через пять минут раздался звонок в дверь. Жанна открыла и вскоре постучалась к Мари:

— Мари, это букет привезли.

— Отлично, я сплю.

— Давай развернем. Он правда из конфет?

— Правда. Разверни и смотри, только дай поспать.

Из ванной тут же выскочила Катя.

— А дайте и мне глянуть. Мари, смотри, как цветочки здорово сделаны. Потрясающе! Даже не верится, что не настоящий.

Мари отвернулась к стенке.

— Мари, я не хочу мешать тебе спать, ты просто скажи, можно ли мне взять большое зеленое полотенце?

— Можно.

Еще через пять минут позвонил мобильный.

— Доброе утро, любимая.

— Да, дорогой.

— Я уже собираюсь. Скоро поеду к твоим родителям, и оттуда мы все вместе поедем за тобой.

— Отлично.

— Ты еще спишь? Я тебя разбудил?

— Нет, я уже не сплю.

Снова прибежала Катя, завернутая в зеленое полотенце.

— Мари, раз ты не спишь, можно я твою тушь возьму?

— Бери.

Телефон зазвонил снова.

— Мари, доброе утро. Я хотела тебе сказать, что на дорогах пробки, предупреди кортеж, чтобы выезжали пораньше — что-то я до них не могу дозвониться.

— Хорошо, тетя Лиза, спасибо большое.

Мари уже с отчаянием завернулась в одеяло — ей очень хотелось спать. Но мобильный запрыгал на столе, танцуя на виброзвонке.

— Мари, это Алена, визажист. Подскажите ваш подъезд, я забыла записать. Немного задерживаюсь.

Когда в районе девяти кто-то ошибся номером и спросил Сергея, Мари заорала в трубку:

— Здесь нет вашего проклятого Сергея!!! Отстаньте от меня!!! Идите в баню!!! Провалитесь вместе с ним к чертям собачьим!!!

Из ванной пулей вылетела Катя, из гостиной прибежала Жанна, обе уставились на Мари большими глазами.

— У меня предсвадебный синдром! — рявкнула на них Мари. — Отцепитесь! Это нормально — так говорит моя мама. Занимайтесь лучше делами! Намажьте икрой бутерброды, не стойте столбами!

Разогнав подруг и продолжая зевать на ходу, Мари выключила телефон и отправилась в ванную. Помыла голову, постояла под душем, медленно успокаиваясь. Потом перехватила на кухне пару бутербродиков, предназначенных для фуршета (когда приедут родные и друзья), и заставила поесть Катю с Жанной. Катя мучилась похмельем, поэтому не способна была даже на простейшие действия или мысли. Мари порадовалась, что выбрала свидетельницей не ее. Поев, Катя начала носиться по квартире, роняя, теряя и вновь находя косметику, фен и какие-то заколочки. В результате оператор и фотограф застали ее полуголую, с мокрой головой и с одним накрашенным глазом, и в таком виде засняли на память, не слушая протестов. Потом пришла Юля, парикмахер, и сразу раскритиковала купленный для украшения волос веночек.

— И куда я его тебе прицеплю? Гвоздиками прибью? Он же на длинные волосы!

— Давай приделаем веночек Кате, — предложила Жанна, — пусть думают, что она тоже невеста.

Мари очень хотелось веночек. Она влюбилась в него из-за необычных нарядных цветочков, когда увидела его на выставочном стенде. В результате после препирательства Юля взяла большие ножницы и принялась веночек стричь. Отдельные цветы успешно удалось прицепить на короткие волосы Мари, и получилось очень даже ничего.

Фотограф, прыгавший вокруг девушек и щелкавший все этапы превращения невесты в потрясающую красавицу (которой должна быть каждая невеста), сделал Мари неожиданный «комплимент» — сказал, что она выглядит уставшей и сердитой. Мари почему-то совершенно не удивилась.

Кстати, опоздание становилось катастрофическим. Буквально через пятнадцать минут должны были приехать жених и гости, а Юля только-только закончила возиться с прической. Решили, что Катя встретит гостей и проведет на кухню, где стоит шампанское и нарезаны бутерброды, а Жанна тем временем поможет Мари одеться в спальне.

Пока визажист красила Мари, позвонила Елизавета Аркадьевна и сообщила, что они уже полчаса стоят на шоссе — все перекрыто для проезда правительственных машин. Половина кортежа успела проскочить, пока перекрывали, а половина — нет. И среди оставшихся как раз жених и свидетель, так что счастливчики все равно припарковались неподалеку.

Мари поняла, что в ЗАГС они обязательно опоздают. И скорее всего, они с девочками зря так старательно накрывали и украшали стол — с фуршетом не успеют. Но решила не расстраиваться, что бы ни случилось — все равно свадьбы всегда удаются, а неприятности бывают у всех.

Стразы от Сваровски на веки визажист наклеила чуть ли не «моментом» — иначе они просто не держались. И уронила весь кулечек, когда в комнату влетела Катя с краснеющим на глазах лицом. Яркие пятна проступали на светлой коже.

— Катя, что с тобой? — ахнула Мари, а визажист бросилась собирать по полу сотню разлетевшихся стразов.

— Шоколад. У меня аллергия на шоколад.

— А ты его ела?

— Да. Мне попалась коробка конфет, которую мы вчера открыли, но есть не стали. Я так волновалась, что съела одну конфетку, потом еще одну…

— Сколько ты съела?

— Не знаю… Сколько было в коробке, столько и съела.

— Твою мать, — тихо резюмировала Мари.

Кате дали две таблетки супрастина, и визажист переключилась на нее — срочно исправлять последствия шоколадного бума. Как только Алена нанесла тональный крем — тут же пошло раздражение на крем. Пришлось умываться, потом пробовать другой тональник, и в итоге Мари помогала только Жанна, а губы невеста красила самостоятельно — у визажиста хватало работы с Катей.

Катя просто не могла не выглядеть восхитительно на свадьбе у двоюродной сестры. Катя вообще не могла не выглядеть восхитительно. Это была главная цель и смысл ее жизни, и она неизменно добивалась своего. Катя не зря считалась в семье красавицей — она была нежной блондинкой с фарфоровой кожей, большими голубыми глазами и точеной фигуркой. Девушка походила бы на ожившую куклу, но этому мешала подвижность ее лица. Сочетание кукольной красоты и живости черт делало Катю не одной из череды одинаковых блондинок, а девушкой, которую ни с кем не перепутаешь. Единственным недостатком Катиной внешности была необходимость в макияже. Для Кати ежедневное тщательное прокрашивание бровей, ресниц и губ вовсе не казалось проблемой — так, неизменный ритуал, как почистить зубы и одеться. Жанна, например, предпочла бы ходить бледной, как моль, но только не тратить на это лишние полчаса. Сестры действительно были не схожи, как часто и случается у сестер.

Упаковывание невесты в платье прошло удивительно быстро — всего за какие-то пятнадцать минут. Куда больше времени заняли попытки прикрепить на ногти сережки — в виде сердечка на правую руку и ключиком на левую. Потом собирали сумочку, надевали украшения и как раз успели аккурат к звонку в дверь.

Чтобы соблюсти приличия и традиции, сначала зашли родители. Планировалось изобразить, что они тут и находились с самого начала: ведь отец должен был торжественно вывести Мари к жениху. Выкуп не планировали, и хорошо, все равно бы не успели.

Анна Аркадьевна пережила глубокий шок, когда увидела свою дочь в свадебном наряде (платье Мари не показывала никому, его видели только Жанна и Катя, но обе дали страшную клятву не рассказывать ни слова).

Тончайшая талия Мари, затянутая в корсет, казалась ниточкой. Бархатный пояс с крупными цветами еще больше подчеркивал ее неправдоподобную, небывалую узость (Жанна померила — сорок семь сантиметров). Довольно пышная юбка на семи кольцах спадала роскошными складками, искусно собранными в нескольких местах. Подол был расшит вручную серебристыми жемчужинками. Лиф — достаточно скромен: несколько жемчужинок и прозрачная вставочка посередине. В корсете довольно скромная грудь Мари казалась большой, а прозрачная вставочка делала округлые формы очень сексуальными. Шляпка-таблетка с легкой вуалеткой завершала образ женщины-вамп. Невесты-лебедь.

Черного лебедя…

Платье было черным. Черной была шляпка-таблетка, черной была крошечная сумочка, расшитая жемчужинками, черными были перчатки до локтя с жемчужными капельками. Даже туфли с тем же жемчужным узором были черными.

Анна Аркадьевна открыла рот. Потом закрыла. Потом опять открыла и жалобно сказала:

— Что же ты как на похоронах-то? Что люди подумают, если невеста в черном?

— Зато жених в белом, — объявила Мари и, не дожидаясь положенного вывода ее отцом, распахнула дверь и повисла на шее у Мити. Буквально на две секунды, а потом отошла, давая ему возможность рассмотреть любимую и «семь минут на обалдение».

Застыли все. Свидетель выронил букет. Мари кокетливо качнула бедрами и широко заулыбалась:

— Милости прошу, гости дорогие. Проходите сразу на кухню, будем пить шампанское.

Митя был в белом. Это придумала Мари. Его смуглая чистая кожа, темные роскошные волосы и черные глаза просто требовали яркого белого цвета. Костюм сидел как влитой, и Мари подумала, что знаменитый Остап Бендер должен был выглядеть именно так, как ее Митя. Это могло объяснить, почему его так повально любили женщины (в том числе зубной техник) и почему ему безоговорочно верили окружающие.

Пара «жених в белом — невеста в черном» произвела именно тот эпатирующий эффект, о котором всегда мечтала Мари. Ей не хотелось быть обыкновенной невестой, она хотела стать невестой, которую никто не забудет, хоть побывает на тысяче свадеб. Комплименты рекой лились от взявших себя в руки гостей, и под конец даже Анна Аркадьевна сказала:

— Не по традициям, конечно, но очень красиво. Платье тебе очень идет.

Митя не спускал с невесты глаз. А Мари улучила минутку и шепнула ему на ушко:

— Ты хотел бы сейчас всех выгнать и взять меня прямо в этом коридоре?

Митя только невнятно булькнул. Видимо, хотел.

Посмотреть на свадебный кортеж (восемь машин, из них четыре — джипы в ленточках, на лимузине — глупая свадебная кукла, номера гласят: «свадьба») сбежались соседи. Когда Митя и Мари рука об руку вышли из подъезда и Катя на всякий случай бросила в них рисом (она запомнила, что кто-то будет откуда-то выходить и надо кидать рис), бабушки на лавочке дружно ахнули.

Мари улыбалась, счастливая. Теперь она окончательно была уверена, что про ее свадьбу будут судачить еще целый год по всей окрестности.

Во время дороги в ЗАГС счастья у Мари поубавилось. Пробка была глухая, машины еле двигались, Мари укачало. Никогда раньше за ней не замечалось такого — ни в самолете, ни на корабле, не то что в машине. Но факт оставался фактом — чем ближе кортеж приближался к ЗАГСу, тем зеленее становилась невеста, ощущая дикое желание расстаться с завтраком. Митя заботливо приготовил пакет, и Мари разрывалась между тошнотой и смехом, который душил ее, когда она воображала в картинках невесту, прощающуюся с едой в обнимку с пакетом.

— Главное, чтобы тошнило не от жениха, — объявил свидетель, который вел машину.

— Главное, чтобы я осталась жива, — не согласилась Мари.

Когда высаживались возле ЗАГСа, фотографироваться Мари категорически отказалась. Настолько живой она себя не чувствовала. Опоздали они больше чем на час, но в этот день опоздали все пары, поэтому мероприятие шло как по писаному. У Мари было двадцать минут, чтобы раздеться, прийти в себя, перестать ощущать тошноту и головокружение, засняться на память в различных позах со всеми желающими и даже рассмотреть внутренности ЗАГСа во всех подробностях. ЗАГС оказался красивым — с большими колоннами, мраморными ступенями, новой мебелью и многочисленными цветами в нарядных горшках.

Жених и свидетель (которого, кстати, Мари видела первый раз в жизни) поспешно завязывали кольца на вышитой жемчугом подушке: они забыли сделать это дома. Жанна суетилась вокруг Мари, в сотый ненужный раз поправляя ее шляпку, оборки на платье, перчатки и колье. Родственники путались в букетах, теряли пакеты и вели себя так, будто присутствовали на свадьбе впервые. Всего в ЗАГСе толпилось восемнадцать человек — преимущественно родня Мари. Анна Аркадьевна, волнуясь, что-то бормотала на ухо Елизавете Аркадьевне, и обе перекладывали носовые платки поближе.

Жанну в очередной раз острой иголкой пронзило ощущение зависти. Мари и Митя были потрясающе красивой парой — молодые, яркие, стройные, в эффектных костюмах, счастливые и влюбленные. Она вспоминала свою свадьбу с Антоном — довольно сумбурную и бестолковую, туфли, которые ужасно натирали, мрачный вид жениха и его пиджак не по размеру, и ей захотелось заплакать от того, что она не может стать Мари и занять ее место в сердце Мити.

Подошла работница ЗАГСа с бумажкой в руках и спросила у Мити:

— Вы Андрей Александрович?

— Да, — уверенно ответил Митя и отдал ей паспорт.

Девушка проскользнула в одну из дверей, а Мари расхохоталась. Через секунду смеялись и гости. Митя ошарашенно смотрел на них, потом тоже засмеялся.

Несмотря на попытки жениха выдать себя за другого, их все-таки расписали. Сначала строго одетая тетенька в очках прочитала по бумажке какие-то ритуальные слова, в том числе фразу «перед лицом семейного кодекса объявляю вас мужем и женой», от которой гости дружно заприкрывались платочками, чтобы не хохотать в голос, а Мари и Митя кинулись целоваться, посмеиваясь друг другу в губы. Потом тетенька посмотрела на сияющих молодоженов, отложила свою бумажку и неожиданно произнесла очень трогательную речь о том, как важно хранить любовь, уважать супруга и быть нежными и заботливыми.

Мари долго не могла вынуть из коробочки кольцо и нервничала под прицелом объективов. Наконец, извлекла и стала старательно надевать Мите на палец. Кольцо, которое было впору, когда его примеряли, почему-то не хотело пролезать даже на первый сустав. Мари нервничала все больше и все старательнее налегала на кольцо, пока Митя не шепнул ей:

— Это твое кольцо.

Мари вспыхнула, опять схватилась за коробочку, уронила кольцо, быстро подняла, легко надела Мите на палец и объявила в камеру:

— Быстро поднятое не считается упавшим.

После этого все пошло на лад. На тусовку в фуршетном зале позвали тетеньку (ее звали Надежда Николаевна), девушку, которая забирала паспорта, и Валентину, хозяйку салона мод — она специально пришла на регистрацию, чтобы посмотреть на Мари в своем платье. Сначала Надежда Николаевна и ее помощница Вера стеснялись пить шампанское, но Митя обнял обеих за плечи, и они взяли бокалы. Свидетель достал толстую хлопушку и осыпал молодоженов разноцветными конфетти. Гости ели конфеты, исправно наполняли бокалы и громко кричали «Горько!». Митя жадно целовал Мари, а Мари так крепко обнимала свежеиспеченного супруга, будто боялась, что его прямо сейчас заберут навсегда.

Кататься решили не ездить, чтобы не повторять одно и то же — нудные снимки у Вечного огня и на Воробьевых горах. Кортеж отправили в ресторан, готовиться ко встрече молодых с караваем, а лимузин, в котором остались жених с невестой, свидетели и Катя, плавно доехал… до ближайшей станции метро. У заветной буквы «М» Мари объявила, что ее укачивает, и если она поедет дальше на машине, то ресторанное празднование пройдет без нее.

В результате свидетели и Катя получили возможность насладиться поездкой на лимузине с одного конца города в другой, а Митя и Мари прокатились четырнадцать остановок на метро (плюс пересадка). При их появлении в вагоне началось оживление — защелкали камеры в мобильниках, повернулись все головы, кто-то закричал «Горько!». Потом пожилой мужчина подошел поздравлять лично и подарил на счастье брелок (снял прямо с ключей). Митя, не растерявшись, достал из пакетика шампанское (когда успел прихватить?) и оставшиеся после ЗАГСа одноразовые бокалы и стал разливать всем желающим. Хмурые лица осветились чужим счастьем и стали радостно-удивленными. В вагон на каждой остановке заходили новые люди — и тоже присоединялись к веселью. Молодая женщина достала из сумки коробку конфет и протянула Мари. Мари тут же открыла ее и предложила закусывать шампанское.

К тому времени, когда нужно было делать пересадку, молодожены уже сроднились с пассажирами. Девушки ахали и восхищались потрясающим платьем Мари, а молодые, в косухах, мальчишки дали Мите гитару, и он пел какие-то развеселые частушки на любовно-семейную тему. Выходить было жалко.

На длинном-длинном эскалаторе Митя держал Мари на руках, а люди, которые ехали навстречу, хором кричали «Горько!» и даже «Молодец, мужик, силен».

Сослуживицу Мари с мужем новобрачные встретили на остановке — от метро до ресторана нужно было проехать три остановки. Они вместе ехали в трамвае, допивали оставшееся шампанское и смеялись не переставая.

— Знаешь, Мари, я долго пыталась донести до мужа, что ты особенная, но не могла объяснить, чем именно. Думаю, теперь, когда он увидел невесту в черном платье, выходящую из метро и пьющую на ходу шампанское, он понял.

— Да, я понял, — согласился Андрей. — Мари, ты немного сумасшедшая, но действительно особенная.

Мари смеялась, и ей действительно не нужно было румян — она рдела от комплиментов и ощущала себя королевой.

Встречали молодых с соблюдением всех традиций: и бокалы торжественно били, и каравай ломали, и солью посыпали, был даже вышитый под старину рушник — Елизавета Аркадьевна постаралась, Мари о таких мелочах совершенно не подумала. А на столе в качестве сюрприза стояли подарки от родителей — удивительная пара бокалов с уникальной росписью и именами жениха и невесты.

Застолье удалось на славу. Тамада старался на совесть, гости охотно пили и плясали, на Мари любовались все мужчины, в том числе обслуживающий персонал. Оператор с фотографом исправно снимали веселые игры и конкурсы, и одной только Жанне было грустно. С этой подлой по отношению к кузине грустью она старательно боролась, но, увы, безуспешно. Если бы Жанна курила — она отправилась бы на улицу покурить в одиночестве, а так она просто вышла на крыльцо и вдохнула уже холодный воздух.

— Жанна, ты же не куришь?

Жанна вздрогнула, когда Митя неожиданно вынырнул у нее из-за спины.

— Нет.

— Тогда выпей шампанского, я смотрю, ты заскучала. — И протянул ей бокал, а второй оставил себе. — Давай выпьем за любовь.

Жанна с удовольствием осушила бокал и спросила:

— Ты что, сбежал со свадьбы? А где Мари?

— Мари поправляет туалет. Ей помогает Катя, поскольку тебя не нашли. Это занятие минут на пятнадцать, и я решил, что успею покурить и заодно развлечь тебя. Свидетельница не должна быть грустной, когда выдает замуж любимую сестру. Или я так плох?

— Ты совсем не плох, — медленно сказала Жанна, — по-моему, ты самый лучший. Я никогда не встречала таких прекрасных мужчин, как ты.

Жанна в ужасе слушала то, что мелет ее язык, и ей казалось, что это все говорит кто-то другой.

— Спасибо, — искренне сказал Митя и улыбнулся. А потом неожиданно притянул Жанну к себе и крепко, страстно поцеловал.

Жанна от удивления сначала трепыхнулась, попыталась вырваться, а потом плотно и жарко прижалась к чужому мужу и долго отвечала на его поцелуй.

Митя легко отстранил ее, еще раз широко улыбнулся, забрал у Жанны пустой бокал и ушел.

Жанна осталась стоять на крыльце — трепещущая, влюбленная и несчастная.

Следующие пять минут она попеременно испытывала то стыд, то блаженство, а потом ее позвал тамада, и Жанна отдалась веселью не раздумывая — много пила, танцевала, смеялась. И все время пыталась поймать Митин взгляд: видит ли он, как Жанна танцует? Заметил ли, что она улыбается ему? Обратил ли внимание, как Жанна кокетничает со свидетелем?

Митя не сводил обожающих глаз с Мари, целовал жену куда чаще, чем гости кричали «Горько!», и по мере выпитого становился все нежнее. Мари переполнилась счастьем до предела, ей казалось, что еще один комплимент, еще один восхищенный взгляд — и она просто взлетит к небесам, пробив ресторанную крышу.

Когда она курила, к ней подошел старый приятель и горько сказал:

— Как же я жалею… как я жалею…

Мари сразу поняла, о чем он говорит. Буквально два года назад, расставшись с тогдашним любовником, девушка решила некоторое время передохнуть и побыть свободной. В Интернете она познакомилась с молодым юристом Сережей, очень начитанным и интересным человеком, и вела с ним долгие дружеские беседы. Вкусы Сережи по отношению к женщинам были классически-стереотипными — грудь побольше, попа покруглее, ноги подлиннее, рост повыше, губы попухлее и желательно в стиле порнозвезды. Увидев фотографии угловатой, похожей на голодную француженку Мари, он честно признался ей — внешне она ему не нравится. То есть он понимает, что она очень привлекательна для многих, но именно его типаж Софи Марсо оставляет равнодушным. Мари ни капельки не обиделась, между ними сложились действительно доверительные приятельские отношения, и девушка совершенно не планировала очаровать Сережу и выйти за него замуж. Женитьбы, кстати, Сережа боялся как огня. Он успешно защитил кандидатскую, купил в кредит машину, начал неплохо зарабатывать, пристрастился к дорогим сигарам, хорошим ресторанам и качественной стильной одежде. Мысль, что хотя бы часть денег придется тратить на семью, его пугала сильнее угрозы ядерной войны.

— Да, Мари, я жмот. Если бы можно было жениться на богатой, пусть даже старой — я бы на это пошел. Я люблю деньги. Точнее, я люблю ту власть и ту жизнь, которую они дают. Мне надоело рвать пятую точку в попытке заколотить рубль, когда многие имеют яхты и виллы. И я никогда не женюсь на девушке из среднего класса. А богатой я пока неинтересен. Поэтому лучше я буду одинок, буду, извини за выражение, иметь эпизодических девок, чем повешу себе на шею семью и детей, чтобы еще больше долбиться рыбой об лед, вытаскивая их из нищеты. Нет. Я хочу жить красиво. Хочу покупать себе самых красивых женщин, чтобы они были мои.

— Мне непонятна твоя философия, я ее не разделяю, — говорила Мари, — видимо, я не настолько люблю деньги.

— А я настолько. Но я вот такой. Что с этим поделаешь.

Однажды Сережа позвонил Мари за неделю до Нового года, и Мари призналась, что не знает, где отмечать, — предложенные варианты какие-то скучные.

— Приезжай ко мне, — предложил Сережа, — расстелем покрывало под елочкой, будем пить шампанское и заниматься сексом. Ты извини, что я так в открытую, но ты взрослая женщина, тебе не нужны эти сопли с любовью. Лучше по-честному. Я люблю, когда все по-честному. Это будет просто хороший секс на одну ночь.

Мари, естественно, отказалась, на что Сережа совершенно не обиделся. Наверное, у него были другие варианты.

— Сереж, а скажи честно, зачем ты предложил мне секс? Я же не нравлюсь тебе внешне.

— Понимаешь… ну, это тоже способ постижения человека. Я часто смотрю на девушек, и мне интересно, какие они в постели. Мне интересно, какая ты. Я, например, переспал со своей старой подругой, хотя она мне внешне тоже совершенно не по вкусу. Но мы столько лет общались, что мне было очень интересно — какая же она.

— Понятно.

И вот, не прошло года — точнее, прошло уже чуть больше, и Сергей, глядя на Мари-невесту, вдруг понял, в чем прелесть французских женщин, похожих на кошек. Хотя они не модельного роста, у них нет большой груди, оттопыренной попы и пухлых губок, а есть острые локти, острые коленки, маленькие ушки и черные внимательные глаза.

— Спасибо, Сереженька, — сказала Мари и тепло поцеловала Сережу в щеку, заставив его нагнуться, — он был выше ее больше чем на голову.

— Не за что, — с грустной иронией ответил Сережа, уклоняясь от поцелуя, поскольку уже успел завести приятельские отношения с Митей, а принципы у него были четкие, — просто поражаюсь, какой я был дурак.

В курилку ввалились веселые от шампанского гости, за ними пришел фотограф, чтобы заснять их на память вместе с невестой. Свадьба перестала быть организованной, рассыпалась на танцующие-флиртующие-болтающие-пьющие-курящие группки и парочки.

Тамада уловил последнюю возможность объединения народа и громко объявил, что Мари будет кидать свой букет. В тишине из-за стола выкарабкалась Жанна, за ней Лиза — и все.

— Неужели у нас больше нет незамужних девушек? — удивленно спросил тамада.

Родня Мари попыталась вытолкнуть из своих рядов кого-то из нештампованной молодежи, но послышались бурные протесты мужской половины, и спор о преимуществах официального брака перенесли на потом.

— Ну хорошо. Не в количестве счастье. Мари, вставай вот сюда. Отворачивайся. Девушки, выстраивайтесь в ряд. Да, да, вот так. Мари, будешь бросать букет по моему сигналу, чтобы успели сфотографировать. Раз… два… три… бросай!

Мари бросила букет и обернулась, услышав тоненькое Лизино: «Ой!» Оказалось, что все три девушки относились к примете всерьез, поэтому три пары рук одновременно схватили хрупкие шоколадные цветы, и букет рассыпался по полу. Гости со смехом собирали отдельные конфетки и уверяли, что теперь-то замуж выйдут все желающие, раз букет честно поделили на всех.

Ловить подвязку набралось больше десяти мужчин. Митины товарищи, сидевшие довольно тихо и общавшиеся преимущественно друг с другом, вдруг осмелели и вышли на импровизированную сцену. Надо всеми возвышался Сергей, неловко переминающийся с ноги на ногу, — жениться он не собирался, но ловить подвязку кто-то его подтолкнул.

В результате «счастье» поймал невысокий крепыш Максим с лицом и фигурой профессионального борца.

— И на ком мне теперь жениться? — удивленно спросил он.

— Это решайте сам, — сказал тамада, — но жениться надо в течение следующего года и звать на свадьбу Митю и Мари.

Максим внимательно посмотрел по сторонам и уверенно подошел к белокурой полной Лизе:

— Может быть, мне стоит жениться на тебе?

Лиза слегка растерялась и восприняла предложение всерьез:

— Но я вас совсем не знаю…

— Узнаешь… — улыбнулся Максим, — для начала приглашаю потанцевать.

Не дожидаясь согласия девушки, Максим обнял ее, и они стали раскачиваться под медленную мелодию.

— Смотри, — Мари показала на парочку Мите, — твои друзья такие же шустрые, как и ты!

— Глядишь, скоро на свадьбе у Макса погуляем, — согласился Митя, — вот такие мы веселые ребята, но десять лет голову не морочим, а наскоком влюбляемся и женимся.

Гости опять закричали «Горько!», и молодожены в очередной раз слились в поцелуе.

Жанне, как свидетельнице, досталась почетная обязанность собирать молодоженов в гостиницу, где они сняли номер на первую брачную ночь. Хорошо, что Елизавета Аркадьевна и Анна Аркадьевна специально задержались, чтобы помочь снять и сложить многочисленные украшения зала — гирлянды, плакаты, шарики. Жанна вместе с официантками паковала еду и напитки, помогла Мари собрать сумочку, нашла пакет с обычной одеждой для следующего дня и с суперсексуальным бельем, предназначенным для жениха, а сама все подсчитывала, сколько лет жизни могла бы отдать, чтобы оказаться на месте Мари хотя бы в эту ночь.

Получалось, что очень много.

Жанна раньше считала, что любовь с первого взгляда и вообще скороспелая любовь — это для таких эксцентричных женщин, как ее кузина, для творческих натур. Она была знакома с Антоном семь лет. В школе они не то чтобы близко дружили, но Антону случалось списывать у нее контрольные и защищать ее от мальчишек. Потом они изредка перезванивались по старой памяти, встретились на годовщине окончания школы, попали в романтичную струю светлых воспоминаний, и Антон пошел провожать девушку до дома. А там как-то по инерции позвал на выставку новомодного художника. Жанна абстракцию терпеть не могла, но ради приличия на выставку пошла. Потом они сходили на несколько кинофильмов, два раза посидели в кафе, привыкли вечерами встречаться и как-то естественно оказались в одной постели. Жанне казалось, что именно так испокон веков и складывались семьи — сначала дружба, потом длительное ухаживание, а потом закономерный секс и поход в ЗАГС. Ее родители именно так и поженились.

После свадьбы все пошло наперекосяк. Может, оно и раньше было не идеально, но меньше лезло на глаза. Совместная жизнь оказалась для Жанны неожиданно тяжелой. Она вышла замуж, имея все стандартные бытовые навыки. Поскольку домработниц в семье Артемьевых не было, дочери умели и приготовить, и погладить, и убрать. Но Жанна не была готова к тому, что ей придется заниматься всем этим после работы или рано утром перед уходом на студию, часами отглаживая стрелки и складки, натирая раковину и плиту до зеркального блеска, поражая мужа кулинарными изысками. Из-за недостаточно быстро поданного ужина или чуть-чуть небрежно проглаженной рубашки Антон мог закатить скандал, разбить что-то из посуды об стену и хлопнуть дверью. Уходил он из дома к матери. Та старалась изобразить Жаннину подругу и советчицу, рассказывала невестке, как именно следует готовить любимые блюда Антона, в каких магазинах покупать для него продукты и чем лучше чистить ванну.

— Антош, ну ты же можешь хоть немножко помочь. Ты пришел с работы раньше меня — мог бы зайти в магазин и купить какие-нибудь продукты. Или помыть посуду после ужина, — выговаривала Жанна.

— А с какой стати я должен тебе помогать? Я устал на работе как собака, производство — это тебе не «Доброе утро, дорогие телезрители» — и перед камерой жопой крутить. У нас папа маме не помогал — мама была хорошая хозяйка и все умела сама. Позвони маме и поучись.

Иногда Жанна так уставала после двенадцати часов беготни по съемкам, что пыталась воззвать к здравому разуму мужа:

— Антон, но ведь твоя мама сидела дома, зарабатывал отец. А я двенадцать часов в день ношусь по всей Москве. Неужели трудно засунуть вещи — твои же вещи, кстати, — в стиральную машину? Я ведь не прошу тебя мои трусы стирать — но положить в машину свои рубашки и через час вынуть их — это что, так тяжело?

— Я уже говорил, что не буду заниматься бабской работой, — злился Антон. — Если ты хочешь мужа-подкаблучника — поищи его в другом месте. А если ты так устаешь на работе — найди другую. Тебе кажется, что ты очень тяжело работаешь — попробуй пойди на завод. Заодно и узнаешь, что такое настоящая работа. Ты просто лентяйка и пытаешься оправдать это какими-то нелепыми сказками. Глянцевых журналов начиталась про феминизм и независимость?

Когда Жанна не выдерживала и закатывала скандал, муж уходил ночевать к матери. Сначала — ночевать. Потом как-то прожил у нее неделю и, вернувшись, заявил:

— Может, нам к маме переехать? Эту квартиру будем сдавать, а сами с мамой поживем. Там хоть поесть можно нормально, не твои идиотские полуфабрикатные котлеты и супы из непонятно чего на скорую руку.

К матери Антона Жанна ехать категорически отказывалась. Из-за этого они тоже часто ссорились.

Жанна мечтала о ребенке. Ей было все равно — мальчик или девочка, беленький или черненький, тихий или активный, — лишь бы родился маленький живой человечек, ее, Жаннин, человечек, который будет ее любить, не обращая внимания, как она гладит его пеленки и насколько тщательно чистит раковину. Жанна бродила по магазинам детских товаров и рассматривала маленькие платьица, кофточки, пинеточки, на глаза у нее наворачивались слезы. Антон детей категорически не хотел. Он говорил, что не сможет нормально работать, если по ночам будет орать ребенок, что, когда Жанна уйдет в декрет, ему придется отказываться от простых мужских радостей и кормить всех дармоедов, и вообще — Жанна еще недостаточно повзрослела, чтобы рожать, она мужа-то толком не может обслужить, какой тут ребенок. Свекровь полностью поддерживала сына — сначала надо встать на ноги, потом научиться быть нормальной хозяйкой, а уже потом рожать. Сама свекровь родила первого сына в двадцать лет, в коммунальной комнатенке, без работы, с мужем-маляром и родней в далеком городке Ахтубинске. У Антона с Жанной была отдельная квартира, две вполне приличные зарплаты и родственники Жанны, готовые прийти на помощь. Жанна не понимала, что такое «встать на ноги» и почему у них не может быть ребеночка прямо сейчас, ведь ребеночку не так много надо.

В результате то ли от сильного хотения, то ли в награду за мучения с Антоном Жанна забеременела. Девушка разумная (опыт шестилетней жизни с мужем ее многому научил), она скрыла свою беременность от всех. Тихонечко пряталась в ванной, заглушая рвоту шумом воды, ела экзотические сочетания нужных организму продуктов, только по ночам или на работе, пила витамины, которые прятала в нижнем ящике стола, журналы для беременных покупала и оставляла в студии, а на учет решила встать после двенадцати недель, когда делать аборт элементарно нельзя.

Конечно, девочки на работе о беременности догадались быстро. Центральное телевидение — гадючник, кабельное славится удивительной дружностью коллектива. Жанну охотно подменяли на съемках, редактор стала делать для нее щадящее расписание, коллеги интересовались ее самочувствием и перестали при ней курить. Жанна готова была расплакаться — сравнивала реакцию абсолютно чужих людей и реакцию своего мужа на известие о ее беременности. Антон закатил натуральную истерику: визжал, как недорезанная свинья, кинул в стенку табуреткой и опять ушел жить к маме. Свекровь склонна была решать дело миром и ласково отправляла Жанну на аборт, уговаривая, объясняя, доказывая и даже умоляя не портить Антону жизнь, пока он окончательно не сделал карьеру.

Бесполезно.

В консультацию с Жанной пошел хмурый и злой Антон, не терявший надежды уговорить жену избавиться от ребенка. Но срок в четырнадцать недель исключал любые варианты развития событий, кроме родов. Антон попытался сунуть врачу денег в коридоре, намекая, что срок можно поставить и поменьше, но пожилая, усталая, некрасивая женщина брезгливо оттолкнула его руку и сказала Жанне:

— Бросайте, девушка, этого козла, простите за откровенность. Ничего хорошего из него не получится. Меня зовут Мария Юрьевна, фамилия Островская. Можете встать ко мне на учет, и родим вам прекрасного сына или дочку. И не пугайтесь быть одна. Лучше без отца, чем с таким отцом.

Сколько раз Жанна жалела, что не послушала совета старой врачихи. Ведь доктора за десятки лет практики начинают разбираться не только в болезнях, но и в людях.

Чем больше становился у Жанны живот, тем невыносимее делался Антон.

— Ты что, сегодня полы не мыла, грязь такая?

— Устала? Не надо было заводить своего ребенка, не уставала бы.

— Поворачивайся быстрее, корова толстая.

— Со мной? А кому тебя теперь показать можно, такую уродину? Нет, сиди уж дома, мне стыдно с такой по улицам ходить.

— «Матерну» купить? Мне аптека не по дороге. Надо — сама иди и покупай.

— А что, сегодня ужина не будет?

Он все чаще хлопал дверью, все чаще приходил далеко за полночь пьяный, постепенно перестал вспоминать про секс, хотя вначале еще требовал исполнения супружеского долга, сопровождая минуты близости разглагольствованиями о том, как испортилась у Жанны фигура и кожа.

Жанна поняла, что у мужа появилась другая женщина. Но у нее не было времени узнавать подробности и переживать. Она чувствовала себя не очень хорошо, быстро уставала, все время хотела спать, невнимательно писала тексты, из-за чего получила несколько замечаний, к тому же у нее периодически сильно болела голова. В консультацию Жанна не ходила, пропустила даже плановый осмотр, потому что не было сил после работы доползти до врача. Антон не уставал критиковать грязь в доме, плохо выглаженные брюки, невкусные завтраки и все, что попадалось на глаза. Хуже того — он решил, что теперь у них будут раздельный бюджет. Раньше они складывали большую часть денег в тумбочку — на еду, оплату квартиры, крупные расходы, а себе оставляли меньшую часть — на одежду (конечно, кроме необходимой), развлечения, косметику и прочие мелочи. Жанне такая форма бюджета была невыгодна потому, что странным образом плащ или костюм для Антона считались необходимыми расходами, а офисные туфли для Жанны — излишеством, на которое ей предлагалось выкраивать из карманных денег. Теперь Антон объявил, что медицинское обслуживание, роды и приданое ребенка не являются необходимыми тратами. В качестве приданого свекровь готова отдать вещи, которые носил его брат Андрей, а после него сам Антон, а у коллеги по работе остались кроватка и коляска. Бесплатная медицина вполне в состоянии обслужить такую здоровую корову, как Жанна, а если она капризничает и ей что-то не нравится — пусть зарабатывает деньги и не занимается ерундой.

Жанне пришлось честно рассказать родителям, что творится у нее дома. Елизавета Аркадьевна и Анатолий Сергеевич потеряли дар речи. Они предложили Жанне вернуться домой хотя бы до родов и обещали дать столько денег, сколько понадобится. Елизавета Аркадьевна решила приезжать к дочери хотя бы два раза в неделю и при случае серьезно поговорить и с зятем и со сватьей, потому что это уже не девичьи капризы Жанны, это серьезная проблема.

Поговорить с зятем не пришлось. Накануне приезда Елизаветы Аркадьевны Антон объявил жене, что их отношения исчерпали себя, а он встретил настоящую любовь, прекрасную женщину, на которой теперь женится, как только получит развод. Потом пожелал ей успеть собрать вещи за ту неделю, которую проведет со стройной красавицей и изумительной хозяйкой Танечкой на курорте в Подмосковье, взял сумку и ушел.

Жанна какое-то время тупо бродила по квартире, а потом села и начала реветь. Абсолютно по-бабьи, в голос, подвывая и вспоминая все бесконечные и незаслуженные обиды Антона. Красавицу Танечку она знала по институту — та славилась яркой внешностью и неразборчивостью в мужчинах. Таня носила сорок восьмой размер (а Жанна — сорок четвертый — сорок шестой) и никогда не умела готовить, чем страшно гордилась. Заявляла:

— Мне проще поменять мужика, чем стоять ради него у плиты.

Именно то, что Таня совершенно не умела готовить, почему-то казалось Жанне самым оскорбительным. Она вспоминала, как покупала кулинарные книги, бегала по магазинам в поисках необычных продуктов и приправ, как после работы по два часа могла парить или тушить, стараясь приготовить какое-то особенное блюдо, а по выходным и вовсе пекла пироги, — и рыдала все громче.

Рыдала до тех пор, пока не ощутила острую боль в животе. Испуганная Жанна кинулась звонить по ноль-три, поскольку не знала, какое лекарство можно выпить, а боль не утихала. Пока ехала «скорая», началось кровотечение, и Жанна каким-то звериным инстинктом поняла — ребенок не выживет. Говорят, за границей умеют выхаживать детишек, рожденных на двадцать второй — двадцать третьей неделе беременности, но Жанна жила в России и у нее было всего лишь двадцать недель.

В больнице ее навещали многие — родители, родители Мари, бабушка, коллеги по работе. Суетливо доставали сладости, прятали глаза, мямлили, изображали бодрость. Жанна сладостей не хотела. Не хотела бодрости, не хотела общения, не хотела ничего.

На работе ей дали отпуск. Девочки уговорили начальство, подрядились выполнять ее функции, и, когда Жанна явилась на студию с уверенностью, что положит на стол заявление и забьется дома в угол зализывать раны, ей неожиданно предложили отдохнуть две-три недельки. Жанна получила отпускные и, даже не поблагодарив коллег, вернулась в родительский дом. Анатолий Сергеевич с дядей Сашей поехали вместе с Жанной к Антону собирать вещи. На пороге их встретила красавица Таня в прозрачном пеньюаре и томным голосом позвала Антона:

— Тошенька, котинька, твоя бывшая пришла. Разберись, пожалуйста.

Антон вышел, поздоровался, и Жанна начала собирать сумки, а отец и дядя носили их в машину.

Вскоре Таня появилась одетая и крикнула Антону с порога:

— Тошенька, радость моя, убегаю, зайду к Ленке! Следи, чтобы твоя бывшая не прихватила чужого, а то сам знаешь, у меня бельишко дорогое и косметика не с рынка.

Жанна буквально застыла на месте и тихо спросила у Антона:

— И ради вот этой ты убил нашего ребенка?

— Никакого нашего ребенка не было, — раздраженно сказал Антон, — ты нагуляла где-то пузо и мечтала, чтобы я над ним трясся с тобой, дурой, вместе. Надо было делать аборт вовремя, тогда бы и проблем не было.

Спокойная, выдержанная Жанна, которая привыкла выслушивать многое и от чиновников с манией величия, и от оскорбленных пенсионеров, и от нервного начальства, кинулась на Антона, официально все еще считающегося ее мужем, бешеной кошкой. Четыре длинные багровые полосы вспухли у благоверного от лба до подбородка, чудом не задев глаза.

— Ах ты, тварь! Шлюха подзаборная! — заорал Антон, схватил табуретку и замахнулся на Жанну.

Анатолий Сергеевич табуретку аккуратно перехватил, отнял и поставил на место. А Александр Сергеевич, тихий и мягкий дядя Саша, посмотрел на брата и врезал Антону кулаком в лицо. Кровь хлынула сразу — из носа, из разбитой губы, смешалась с кровью из глубоких царапин на щеках. Антон выругался и закрылся в ванной.

Жанна хотела бросить все, что не успела собрать, но отец остановил:

— Твое принадлежит тебе. Потом пожалеешь. В конце концов, шесть лет наживали вместе. Квартира его, но половина мебели, посуды, белья — твоя. Я уже не говорю о вещах.

Дядя Саша вызвал на помощь каких-то ребят с работы, и, не обращая внимания на злобно шипящего Антона, они унесли телевизор, два шкафа, тумбочку, кресло и музыкальный центр.

Так в двадцать семь лет Жанна снова оказалась в родительском доме и стала обживать комнату, которую раньше делила с сестрой. С тех пор то ли она разучилась общаться с мужчинами, то ли выпала из категории потенциальных невест, но на ее горизонте было абсолютно пусто, хотя у знакомых свадебное шампанское лилось рекой.

ГЛАВА 10

Три недели после увольнения с работы Мари не скучала. Они с Митей решили никуда не ездить, подождать нового года и отдохнуть сразу две-три недели, когда везде будет красиво, но своеобразный медовый месяц у них все же был. Митя больше времени проводил дома, по-прежнему нежно ласкал жену, охотно соглашался со всеми ее планами и проектами. Когда он был на работе, Мари порхала по подружкам и делилась своим счастьем — она могла рассказывать о Мите часами. Колечко Мари не снимала даже в ванной и на ночь, а в транспорте старалась положить руку так, чтобы оно бросалось в глаза всем пассажирам. Но лицо девушки сияло ярче новенького колечка.

Когда критические дни не наступили в срок (раньше организм Мари работал как часы), Мари обрадовалась. Боясь спугнуть свое большое, совсем неправдоподобное счастье, она купила целых три теста и каждое утро проверяла беременность. Беременность была на месте, проявляясь на каждой бумажке яркими, не вызывающими сомнений полосочками. Мари посоветовалась в Интернете, как лучше поразить чудесной новостью мужа, и сделала на заказ затейливую рамочку, под стеклом которой покоился на подушечке полосатый тест. Композиция венчалась надписью: «Наша дочка уже с нами». Планировалось торжественно вручить рамочку Мите в выходные после сюрприза с заказанным из ресторана ужином и новым красивым бельем (купить его только предстояло). Мари мучилась своей тайной и решила в четверг отправиться в гости к родителям и поделиться с ними, пока ее не разорвало от желания разболтать.

Митя совершенно спокойно отпустил жену одну (Мари боялась, что он, как обычно, будет настаивать на своем присутствии), попросил не засиживаться за полночь и звонить каждые два часа, и обязательно перед тем, как соберется выезжать, — он ее встретит или приедет за ней. Мари, распираемая оглушительной новостью, поцеловала его и практически побежала к метро.

У родителей в гостях неожиданно обнаружились Елизавета Аркадьевна, Анатолий Сергеевич, бабушка Катя и родня мамы, которую Мари знала хуже — по папиной линии родня была более дружная и сплоченная.

Мари находилась в такой эйфории от будущего материнства, что совершенно забыла о годовщине свадьбы родителей. Хорошо хоть цветы купить догадалась, пусть и не роскошные, но вполне приличные. Она позвонила Мите и предупредила, что задержится. Ей показалось, что у мужа рассеянный голос, во всяком случае, он совершенно не стал уговаривать ее вернуться побыстрее и даже не спросил о задержке. Думать над этим было некогда, да и потом, Мари знала, что беременные придают слишком много значения ерунде, раздувают из мухи слона и склонны к подозрениям. Она не хотела портить жизнь себе и Мите из-за бушующих гормонов, поэтому сказала: «Целую, родной, я тебя очень люблю», — и отправилась в гостиную, где накрыли стол.

— Мамочка, папочка, поздравляю, — защебетала Мари, быстро поняв свою оплошность, — желаю вам прожить вместе еще столько же и еще два, нет, три раза по столько же, оставаться такой же красивой, любящей, самой лучшей в мире парой! У меня есть для вас сюрприз — мы с Митей скоро подарим вам внучку!

— Ты беременна? — всплеснула руками Анна Аркадьевна.

— Да!

— Ты была у врача?

— Нет, я сделала несколько тестов — они положительные. К врачу пойду на следующей неделе, а в субботу обрадую Митю.

Анна Аркадьевна и Михаил Юрьевич перешли в легкое замешательство. Их смущало слишком быстрое развитие событий, хотя вроде бы и возраст, и условия вполне позволяли Мари родить.

— Не слишком вы быстро? — все-таки спросила мать.

— Нет. Мы еще до свадьбы договорились. Митя очень хочет ребеночка, дочку, и я тоже хочу. Чтобы на него была похожа.

Мари мечтательно закатила глаза, а Екатерина Михайловна воспользовалась моментом и провозгласила тост:

— Давайте выпьем за наших детей. Пусть у них все будет хорошо. И отдельно за Мари, пусть подарит мне правнука или правнучку!

Тишина рассосалась, гости зазвенели бокалами и вилками, а Елизавета Аркадьевна положила Мари на тарелку салат.

— Тетя Лиза, я не хочу, куда мне так много?

— Теперь, девочка моя, тебе нужно кушать много и хорошо. Потому что ты теперь не одна, ты должна не о фигуре думать, а ребеночка кормить, чтобы здоровеньким рос. А если увижу тебя курящую — уши надеру.

Мари курить не бросила и с ужасом спросила у тети:

— Тетя Лиза, а если я с субботы брошу, чтобы Митя пока не догадался, — это ребенку сильно повредит? Мне просто хочется сюрприз устроить, а если не буду курить, он сразу догадается. А я такую рамочку красивую заказала, тест на подушечке.

Елизавета Аркадьевна улыбнулась — Мари оставалась большим ребенком. Ребенок ждет ребенка — как это забавно. Неужели ее дочери тоже скоро сделают ее бабушкой? Как бежит время. Еще недавно Михаил и Аня советовались с ней, как купать маленькую Машеньку, а скоро они будут купать внука.

— Думаю, два дня ничего не решат. Но ты обязательно бросай.

— Конечно! — заверила Мари.

Она знала, что будет образцовой матерью. Правильное питание, отказ от алкоголя и курения, регулярные прогулки, своевременные посещения врачей, витамины — все, что положено. И никаких истерик, никаких вредных привычек, никакой безответственности.

«Как хорошо, что никуда не поехали. Теперь оставшиеся деньги от подаренных на свадьбу пойдут на ведение беременности», — подумала Мари.

И тут же ощутила острое чувство благодарности к Мите за то, что он настоял на ее увольнении. Если бы она работала — она бы ни за что не смогла соблюдать режим.

В порыве благодарности она еще раз позвонила мужу — сказать слова любви, и он опять показался ей рассеянным.

Домой Мари собралась только к полуночи. Вызвала такси и решила позвонить Мите, чтобы он ее не встречал. Мобильный был выключен. Домашний не отвечал. Мари ощутила смутную тревогу, но успокоила себя, решив, что муж просто уснул. Спал Митя очень крепко, не слышал никаких будильников, — спал здоровым сном человека с чистой совестью, как сам шутил по этому поводу.

Мари посмотрела от подъезда на окна. Свет не горел — значит, Митя действительно спал. Она тихонечко открыла дверь и попыталась неслышно пробраться в спальню, но споткнулась обо что-то и упала, больно ударившись коленкой. На ее вскрик никто не прибежал.

— Митя! — позвала Мари.

Тишина.

— Митя! — крикнула Мари уже громко и слегка испуганно, а потом встала и, прихрамывая, добралась до выключателя. Свет не зажигался. Мари нажала пульт подсветки.

То, что она увидела в гостиной, повергло ее в шок. Она на автопилоте прошла по квартире, зажигая везде подсветку и глядя вокруг абсолютно пустыми глазами. Потом на кухне достала бутылку вина, налила себе в бокал, выпила и набрала номер лучшей подруги.

— Наташ, — сказала она, — у меня в доме ничего не осталось. Ты можешь приехать?

Наташа смогла. Смогла приехать, смогла вызвать милицию, смогла сунуть милиционерам денег, чтобы они быстренько все расспросили и ушли, смогла напоить Мари валерьянкой и уложить спать. Не смогла только понять, что случилось.

Мари увидела в своем доме голые стены. Не было ни мебели, ни техники, ни даже занавесок. Вместо люстр с потолков свисали обрезанные провода. Осталась только новомодная подсветка по углам, сделанная по капризу Мари. Все украшения, которые Мари так любила, доставшиеся еще от прабабушек, все деньги, которые она хранила в банках, а не в банке, вся ее дорогая фирменная одежда и обувь, сумки, на которые она копила по полгода, — исчезли.

На полу в спальне было несколько пятен крови. Мари поняла, что грабителей встретил Митя, встретил, как мужчина, пытаясь защитить свое семейное гнездышко. И они убили ее мужа.

Когда Мари проснулась, Наташа, спавшая в соседней комнате прямо на полу, повела ее в милицию, объяснила, что звонил следователь и надо с ним встретиться, рассказать все подробно. Следователя звали Александром Сергеевичем, как Пушкина, и это показалось Мари добрым знаком. Менее суеверная, но более опытная Наташа намекнула сыщику в коридоре, что они с Мари в долгу не останутся и обязательно отблагодарят. Тезка великого поэта взялся за дело с немалым усердием, а с Мари был ласков, словно с родной дочерью.

— Когда вы ушли из дома?

— Где-то в двенадцать ноль-ноль. Может быть, в час. Но дома остался мой муж, которого убили.

— Подождите, пожалуйста, мы еще дойдем до этого.

— Но может быть, он еще жив. Может быть, они просто ранили его и увезли в багажнике, думая, что он мертвый. А потом бросили где-нибудь в лесу, и теперь он лежит там один, но его еще можно спасти!

— Все равно десять минут ничего не решат. Если мы разберемся в ситуации с самого начала, то не ошибемся, что нам надо делать.

— Хорошо. Я ушла в двенадцать с хвостиком, не позже часа.

— Дверь закрыли?

— Нет. Потому что муж оставался дома.

— Хорошо. А когда он ушел?

— Он не уходил.

— Почему вы так думаете?

— Я регулярно звонила ему.

— На домашний телефон?

— Да.

— Во сколько это было?

— Около двух часов, затем около шести и около десяти. Когда я позвонила ему в двадцать минут первого, телефон уже не отвечал. Но в десять он еще был дома.

— Когда вы разговаривали с мужем, не было слышно посторонних голосов?

— Нет.

— И ничего странного вы не заметили?

— Да нет… Правда, Митя был какой-то рассеянный, что ли…

— Давайте перейдем к вашему мужу. Его фамилия имя и отчество.

— Александров Дмитрий Алексеевич.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

— Дата?

— Семнадцатое февраля.

— Ранее судим?

— Нет.

— Прописан где?

— В Москве.

— А адрес прописки?

— Где-то в Новогирееве, точно не помню.

— Вы давно женаты?

— Скоро месяц.

— А сколько вы его знаете?

— Почти три месяца.

— Где познакомились?

— В поезде. Москва — Ярославль.

Мари густо покраснела. Александр Сергеевич предложил ей проверить список украденного, составленный еще ночью со слов Наташи, и вышел в коридор. Верная подруга ждала на стуле, курила и стряхивала пепел прямо на пол. Александр Сергеевич поморщился — он не выносил беспорядка.

— Я скажу вам честно: скорее всего, муж вашей подруги — профессиональный вор. И женился он на ней именно с целью обогащения.

— Как??? — ахнула Наташа и уронила сигарету.

— Вот так. Для того чтобы так вычистить квартиру, нужно хотя бы два-три человека и не меньше пяти часов времени. Если в десять вечера потерпевшая говорила с мужем по телефону, а в час ночи уже вернулась домой, то очевидно, что ее муж участвовал в ограблении. За три часа никакие воры не успели бы все так обработать. Это раз. Далее: на замке нет следов взлома. Его открыли ключом. Поскольку Мария Михайловна говорит, что ключей было всего три комплекта — у нее, у домработницы и у мужа, то осталось только проверить домработницу (по телефону она сказала нам, что ключи не теряла), но похоже, что именно муж открыл ворам дверь, то есть все-таки они были его сообщники. А в-третьих, за те двадцать лет, что я в уголовном розыске, я навидался подобных дел. И мне очевидно, что опять сработал профессионал. Причем — высокого класса.

— А кровь? — не поверила Наташа.

— Крови пять капель. Возможно, у кого-то открылось кровотечение из носа. На убийство не тянет. Кровь даже не внутривенная, обычная, как из пальца. Может, порезался кто-то.

— Что же теперь делать??? Мари беременна.

— Мари?

— Ну, Мария Михайловна. Ее все называют Мари.

— Пока ничего ей не говорите. Может быть, все обойдется, и я не прав. Но настраивайтесь на то, что ей придется теперь крупно помогать. Родителям ее расскажите. Есть у нее родители?

— Да, есть, они очень хорошие.

Александр Сергеевич попросил Мари принести что-то из вещей, на которых есть отпечатки пальцев Мити. Она недоумевала, но Наташа убедила подругу, что это сильно поможет в поисках. Особенно если человека без сознания привезли в больницу, и узнать, что это Митя, можно будет только по отпечаткам. Мари на следующий же день принесла зажигалку.

— Она валялась на кухне, — сказала девушка следователю, — на ней, наверное, есть и мои отпечатки, но должны быть Митины. Это его зажигалка. Он даже в тот день от нее прикуривал.

У Мари тоже взяли отпечатки пальцев, а в милицейском туалете вода была только холодная, и Мари пришлось идти до дома с грязно-серыми ладонями. Состав почему-то плохо отмывался, норовил втереться в кожу и довольно неприятно пах.

Мари отказывалась пожить у родителей, у Кати с Лешей или у родителей Жанны. Она боялась, что Митя вернется домой и не застанет ее. Она проводила у телефона дни и ночи, принимала ванну с открытой дверью, чтобы не пропустить звонок, прислушивалась к шорохам на площадке. Мари ждала мужа. Он не мог умереть, он был такой молодой, красивый и полный жизни, поэтому он обязательно должен был вернуться. Тем более что Митя так любил свою жену — он обязан был вернуться даже через смерть.

И Мари ждала. Сначала она спала на полу, потом родители привезли ей диван. Она не покупала еду, и Жанне или Кате приходилось заезжать и привозить что-то, чтобы Мари поела. Она ничего не читала (да и нечего было читать), никуда не выходила, только целыми днями ждала Митю и перебирала в голове светлые воспоминания их встречи, совместной жизни, свадьбы. Рамочку с подарочным тестом на беременность унесли воры. Она лежала в дальнем ящике комода, прикрытая постельным бельем, — и ее украли вместе с комодом. Мари было до слез жаль рамочки — теперь ей нечего будет вручить мужу, когда он придет.

Образцовой матерью она не становилась. Ела, когда ее кормил кто-то из гостей, не гуляла, как положено, каждый день (кстати, в октябрьские дожди не очень-то и хотелось), не ходила к врачам, не сдавала анализы, не разговаривала с животиком, даже не заглядывала в энциклопедию, чтобы узнать, как уже выглядит ее ребеночек на этом сроке. Срока Мари тоже не знала точно. Она думала, что у нее шесть недель — если считать с той ночи, когда они с Митей решили сделать дочку. На самом деле, конечно, могло быть и меньше.

Через неделю после ограбления позвонил Александр Сергеевич. Попросил прийти к нему, желательно не одной, а с кем-нибудь из подруг или родителей. Мари специально пошла одна, чтобы никто не смел считать ее слабачкой.

— Есть результаты? — спросила девушка с порога. — Кстати, сестра мне сказала, что уже прошло нужное время, и я могу писать заявление о пропаже мужа. Вы же понимаете, мне важнее найти мужа, чем вещи. У нас будет дочка, а он до сих пор об этом не знает. — И Мари улыбнулась, пытаясь загнать слезы внутрь.

— Вы понимаете, — начал Александр Сергеевич и замялся, — в общем, тут выяснилось, что…

— Говорите же! — почти крикнула Мари. — Нет ничего хуже неизвестности! Он убит?

— Нет. В общем, я не случайно просил у вас отпечатки пальцев мужа. Нашлись интересные сведения о нем. Посмотрите на фотографии — это он?

Александр Сергеевич протянул Мари две довольно мутные фотографии, распечатанные с экрана старым принтером. Тем не менее Митино лицо Мари узнала сразу, только волосы были покороче и, кажется, возраст поменьше.

— Да, это он, Митя. Откуда у вас фотографии?

— Мария Михайловна…

— Называйте меня Мари, пожалуйста. Как все. А то я каждый раз плохо понимаю, к кому обращаются.

— Хорошо, — согласился следователь. — Мари, я вынужден сообщить вам неприятные сведения о вашем муже. Во-первых, на самом деле его зовут Игнатьев Дмитрий Сергеевич, и ему не тридцать шесть лет, а тридцать четыре года. Он родился шестого сентября тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в городе Рязани. Прописка у него тоже рязанская, кстати. Никакой квартиры в Москве в Новогирееве у него нет.

— Но я видела его паспорт, — возразила Мари.

— Паспорт у него фальшивый. Такое с ним — не в первый раз. Паспорта он меняет как перчатки. Он трижды судим.

— За что? — спросила Мари, чувствуя, что перед глазами расплываются темные пятна.

— Все три раза за кражи, статья сто пятьдесят восьмая. Квартирные кражи. В последний раз получил пять лет, подал на апелляцию, пока дело пересматривали, вышла амнистия. Он был освобожден раньше, в июне две тысячи четвертого, отсидел только три года. Наказание отбывал в колонии под Ярославлем.

— То есть… то есть получается… он вышел из колонии…

— Двадцать второго июня две тысячи четвертого года.

— А двадцать пятого июня сел на поезд Ярославль — Москва, и мы с ним встретились?

— Да… а двадцать третьего в Ярославле была кража, в которой он подозревается. Есть версия, что кража была совершена по наводке соседа по камере и друга Дмитрия, который живет в городе и имеет неприязненные отношения с потерпевшими… Короче, как раз на билет до Москвы и карманные расходы вашему мужу хватило.

— Но… но… но это не может быть ошибкой?

— Что именно?

— Все эти… все эти кражи, все эти сведения?

— Нет. Простите, Мари, но отпечатки пальцев исключают такую возможность. Я сразу после кражи сказал вашей подруге, что уверен на девяносто девять процентов — вор именно ваш муж. Все указывало на это.

— Но он… он меня так любил, он хотел дочку, я ведь…

— Мари, к сожалению, это тоже обман. Обман все. От первого до последнего слова. Первую судимость Дмитрий получил в девятнадцать лет. Ограбил сожительницу, от которой имел четырехмесячного сына, она жила с ним еще со школы. Отделался двумя годами — она пыталась забрать заявление, уверяла, будто ребенок останется без кормильца, получила на Дмитрия хорошие характеристики на работе и в домоуправлении. Вторая судимость — в двадцать четыре года (в первый раз освобожден досрочно за хорошее поведение) — по паспорту на имя Смирнова Дмитрия Ивановича женился на богатой женщине сорока двух лет и ограбил ее квартиру, а заодно квартиру ее сестры. На этот раз был осужден на пять лет. Кстати, она заявление не подавала и тоже характеризовала его отлично, и тоже пыталась добиться для него сокращения срока, но было заявление сестры плюс большой материальный ущерб. Третья судимость — в тридцать лет. На это раз ограбил квартиру по наводке бывшего сокамерника. Получил довольно маленький срок — всего пять лет, потому что объявилась женщина с ребенком, его гражданская жена, и опять получилось, что он кормилец. Вдобавок в СИЗО Дмитрий заразился туберкулезом и теперь считался больным. А дальше вы знаете… Потом он вышел и тут же женился на вас, опять но фальшивому паспорту.

— Но это… но ведь… что мне теперь делать? — лепетала Мари, чувствуя, что ничего не понимает, а если окончательно поймет — то сразу ляжет и умрет.

— Пишите заявление. Объявим нашего красавца в федеральный розыск. Найдем и будем судить. Может быть, повезет, и что-то из ваших вещей он еще не продал или не потратил деньги — тогда они вернутся к вам. Потому что на возмещение ущерба в случае с Дмитрием надеяться бесполезно. Он больной, всю жизнь безработный — не с чего государству будет вычитать эти деньги, только с пособия по безработице. Вычитать придется в течение тысячи лет, не меньше, я же читал, какие у вас были украдены вещи.

— Писать заявление? — Мари растерянно посмотрела на стену. — Но что написать?

— Написать еще раз, как произошла кража, и написать, что подозреваете своего мужа. Дальше уже наша работа. Поймаем обязательно.

— А предыдущее заявление?

— Что — предыдущее?

— Можно я его посмотрю? Чтобы новое так же написать.

— Так же не обязательно.

— Все равно лучше посмотрю. А то плохо соображаю.

— Хорошо.

Александр Сергеевич достал первое заявление Мари, написанное еще в ночь ограбления. Мари взяла его, медленно перечитала и быстро разорвала пополам, потом еще пополам, а потом стала нервно рвать в мелкие клочья.

— Вы что делаете? — крикнул следователь.

Мари улыбнулась ему, как Мадонна на старой картине — ласково, спокойно и с легкой сумасшедшинкой во взгляде.

— Рву заявление. Его больше нет. Понимаете? Не было никакой кражи. Я просто сама продала и пропила все вещи и мебель из квартиры. За ложный вызов милиции готова ответить — назовите сумму штрафа или можете сразу посадить в камеру, не знаю, как положено делать. Не было кражи. Некого ловить. Некого судить. Есть только я и моя дочка. И мой муж — ее отец, который скоро вернется домой.

Мари встала и легкой походкой направилась к выходу. Александр Сергеевич догнал ее, резко схватил за локоть и развернул к себе.

— Больно, — пожаловалась Мари и попробовала освободиться.

— Извините, — следователь отпустил ее, — вы просто… Вы понимаете, что творите?

— Это мои вещи, и я сама решаю, нужны они мне или нет.

— Мари, кого вы защищаете? Он вор! Он крадет чужие деньги, он обманул уже не одну женщину, он бросает своих детей! Теперь он обворовал и бросил вас. На что вы будете жить вместе с ребенком? Вы же уволились с работы, а все сбережения хранили в украденных шкатулках и банках.

— Ничего, проживем. С голоду не умрем. Умрем — так не ваше дело.

Мари вышла на невысокое крыльцо здания РОВД, вдохнула прохладный воздух и почувствовала, что медленно сползает вниз. Ноги отказывались держать ставшее тяжелым тело, в голове звенели слова следователя: «Обман, все обман, обман, обман, обман».

Молоденький сержантик принес ее обратно в кабинет Александра Сергеевича на руках. Мари была совсем легкой. Ее маленькая, аккуратная головка с черными смоляными кудрями так наивно свесилась с руки сержанта, как будто девушка спала.

Александр Сергеевич вздохнул, велел положить Мари на диван и отправился звать коллегу-медика. Что делать с бесчувственными интеллигентными девицами, беременными от воров, он не знал. Раньше ему такие не попадались.

Мари пришла в себя от едкого, удушающего запаха, и первое, что она увидела, было обеспокоенное лицо Александра Сергеевича со сдвинутыми бровями и сосредоточенно сжатыми губами.

— Это опять вы? — пролепетала она. — Будете учить меня жить?

— Не буду, — мрачно пообещал следователь, — бесполезно. Всегда знал, что все бабы дуры. Потому что бабы.

— Я не баба, — запротестовала Мари слабым голосом и попыталась встать.

— Лежите уж, пока снова в обморок не грохнулись. Я дежурного послал за крепким и очень сладким чаем — будете сейчас пить.

— Я не люблю сладкий чай.

— Выпьете, как лекарство, не маленькая. Хоть бы о ребенке подумала, если себя не жалко.

— Не ваше дело, — огрызнулась Мари, но чай решила выпить и действительно полежать еще, голова сильно кружилась.

— На бабу обиделась? — догадался Александр Сергеевич, который вдруг перешел на «ты». — Ты думаешь, я тут из-за денег тебе все это рассказал? Старался, искал. Не в деньгах дело. Мне тебя жалко. Ты посмотри, до чего ты себя довела, а еще мать называется. Ехидна ты, а не мать, так обращаться с будущим ребенком. Ладно, голову свою не приставишь, мужика ты не рассмотрела вовремя — но то, что сейчас ты не хочешь попытаться найти и вернуть хоть что-нибудь… Кому нужны эти твои жертвы с порванными заявлениями? Ты думаешь, он это оценит? Он этого не узнает, а узнал бы — только посмеялся. У него таких дур, как ты, было вагон и будет еще вагон. И чем больше вы даете об себя ноги вытирать — тем меньше он вас уважает, тем больше наглеет.

— Не надо, прошу вас.

— Что — не надо? Правды не надо? Правда режет глаза и колет уши? А придется. Жизнь — это не принцы на белом коне, которых вы, сумасшедшие бабы, все ждете и ждете, бесплатный сыр только в мышеловке.

— Вас что, жена бросила? — спросила Мари.

Александр Сергеевич осекся. Помолчал, глядя на девушку.

— Да, бросила.

— Это давно было?

— А что?

— Просто интересно. Вы поэтому теперь всех женщин ненавидите, а еще больше ненавидите тех мужчин, ради которых женщины готовы на все.

— Ненавижу… да никого я не ненавижу. Жена, кстати, обратно потом хотела вернуться — я не пустил. Нахлебалась она со своим принцем. Поняла, что надо не принцев выдумывать, а с нормальным мужиком нормально жить, только поздно уже было. А вот мужчин… И что же такого в этом воре, если ради него ты готова на все? Уголовник, плохой муж, плохой отец, понаделал и побросал детей, обокрал несколько семей…

— Что бы вы понимали! Он… он… он прекрасен! — выпалила Мари, зажмурившись. — Он похож на Христа. У него изумительные глаза и точеные руки, руки, которые можно целовать бесконечно!

Следователь рассматривал девушку со странной смесью жалости, интереса и удивления.

— Ты, случайно, в детстве головой не падала? Ты понимаешь, что мужчину надо выбирать не по красоте его рук и не по цвету глаз, а по его мужским качествам? Чтобы он стал мужем и отцом, чтобы он был надежный, чтобы стал каменной стеной, чтобы на него можно было положиться? Красота — дело проходящее и малополезное.

— Не всему же быть полезным! — Мари раскраснелась. — Или менты в музеи не ходят, на картины не смотрят, стихов не читают, а ценят только хлеб с колбасой? И женщину оценивают по умению готовить, а мужчину по толщине кошелька?

Мари сама не заметила, как села и выпила практически весь чай. Она уже чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы уйти домой, но ее захватил разговор. Немолодой следователь, так низко оценивший ее любовь и жертвенность по отношению к столь дивному существу, как Митя, ее разозлил. Мари решила доказать свою правоту, а заодно и «уесть» противного мента, который посмел рассуждать о ее муже с позиции не низшего, не равного, а даже страшно подумать — высшего. Как будто он мог сравниться с Митенькой! Митенька, как Карамазов, мог воровать и предавать, но оставался прекрасен.

— Правильно от вас жена ушла, — откровенно объявила Мари, — я бы тоже ушла. Небось цветы раз в год дарили, а приходя домой, не «Здравствуй, родная, хочешь я прочитаю тебе стихи, которые написал сегодня, думая о нашей любви» — а «Жрать давай, почему еда еще не на столе?» — говорили.

— Зато я не только ничего у нее не украл, а, наоборот — при разводе многое оставил ей, что было мое. Чтобы она начала нормальную жизнь. И квартиру разменяли так, что ей досталась хорошая однокомнатная в зеленом районе, а себе взял комнату в коммуналке на паршивой окраине. Мебель всю отдал, почти всю технику. Были бы дети — вообще ничего бы не взял, ни единой мелочи, кроме своей одежды.

— Подумаешь, — буркнула Мари, но, если честно, возразить было нечего. — Я говорю, что женщину любить надо. Боготворить. А не делать из нее бесплатную прислугу.

— Как Митя твой? — ехидно поинтересовался Александр Сергеевич.

— Да, как мой Митя. За три месяца я ни разу не занималась никакой бытовухой, и никогда он меня не обидел. На руках носил, ласкал, целовал, и было очевидно, что любит.

— Ненадолго же его хватило, — хмыкнул следователь, а Мари неожиданно разрыдалась.

Она вытирала слезы ладонями, размазывая косметику по лицу и стала похожа на уличного мальчишку-гавроша.

— Тебе нельзя плакать, — смешно засуетился вокруг нее Александр Сергеевич, не зная, что делать. — Не плачь, ну, пожалуйста! Попей вот еще чаю…

Он сел рядом и совал Мари в руки чашку, а Мари никак не могла успокоиться, хотя очень старалась. Плакать перед представителем племени «козлов поганых», как называл их Митя, девушке было ужасно стыдно.

«Теперь он окончательно решит, что я баба и дура, — подумала Мари и тут же разозлилась на себя. — Какая разница, что он там подумает».

— Я же говорю, — произнесла Мари, когда слезы стало возможно контролировать, — правильно жена от вас ушла. Не умеете вы с женщинами обращаться. Хоть бы платочек, что ли, подали или какую-нибудь салфетку.

Александр Сергеевич достал из кармана огромный сине-желтый платок размером с маленькую скатерть и отдал Мари.

— И плачущих женщин утешать не умеете, — не унималась та. — Неласковый вы, короче. Недобрый, неромантичный и шовинист вдобавок. Поэтому и завидуете таким, как Митя, — их женщины обожают.

— Ага… завидую. Обзавидовался. Пойдем, домой тебя провожу, пока принца твоего уголовного рядом нет, я, неумеха, займусь его беременной женой.

— Спасибо, сама дойду.

Мари решила проявить гордость, удивляясь, что, несмотря на свою ледяную боль, ухитряется флиртовать с немолодым и некрасивым следователем почти на полном серьезе.

— До больницы ты дойдешь. Не выпендривайся, тебе о ребенке думать надо.

— Что вы заладили про ребенка да про ребенка. Не ваш.

— Без разницы. Ты сейчас не женщина, а ходячий инкубатор. Поэтому не о себе должна думать и беспокоиться. У меня машина, я довезу, куда надо. Позвони подруге, с которой приходила, поезжай к ней. Или к родителям.

— Сама разберусь. И поеду я домой. К нам домой.

— Ждать будешь?

— Конечно.

— Упрямая, да?

— Да, упрямая. Потому, что люблю своего мужа. И не хочу, чтобы он вернулся, а меня нет дома.

— Мари, ты же понимаешь, что он не вернется.

Мари промолчала. Так в молчании и сели в машину, довольно неплохую, кстати — «десятку». Мари вспомнила, как Дмитрий всегда обращал ее внимание на явное вранье — якобы зарплата у ментов по двести-триста долларов, а ездят они тем не менее не на велосипедах. И рыльце у каждого мента в пушку, ой в пушку.

— Точно не поедешь к родителям? Не стоит тебе одной быть.

— Вот вы со мной и побудьте, — заявила Мари. — Приглашаю. В гости. Поухаживаете лучше родной матери, — нараспев произнесла девушка, — и напоите, и накормите, и спать уложите на белы простыни. Заодно хоть с женщинами немного научитесь обращаться: о чем говорить, как еду подавать, как раздевать-разувать. Глядишь — и снова женитесь. Молодую возьмете, красивую, богатую — на вас все вешаться будут.

В принципе Мари понимала, что Александр Сергеевич ни в чем не виноват. То, что он узнал о Дмитрии, было его работой, за которую Наташа пообещала доплатить лично. С ней, с Мари, следователь обращался прекрасно — куда лучше, чем некоторые знакомые. Он на девушку не давил, был вежлив (хотя и перешел без разрешения на «ты»), превысил рамки служебных инструкций, и вот везет ее домой. Тем не менее Александр Сергеевич бесил ее тем, что он не был Митей. Пожалуй, Мари легко могла бы возненавидеть за это все мужское население — они не были Митей, но зачем-то жили, бродили по улицам, что-то говорили, с кем-то целовались, и это все после того, как Митя пропал.

Мари упорно цеплялась за версию, что Митя защищал квартиру от грабителей и его похитили. Но конечно, ему не могли нанести серьезных повреждений, поэтому он скоро вернется, и они купят новые вещи и вместе посмеются над зашоренным сознанием ментов, которые во всех сразу видят воров и уголовников.

Кстати, три Митиных судимости Мари не смущали. Она считала, что каждый имеет право на ошибку, и каждый может неожиданно духовно переродиться. Мари верила, что любовь способна изменить к лучшему и Раскольникова, и Митеньку Карамазова, и уж тем более ее Митеньку, который так прекрасен, что не может быть плох. Себя Мари мнила той женщиной, ради которой мужчина обязан воспарить в высшие сферы и стать принцем.

Пока Мари мечтала о воссоединении с мужем, Александр Сергеевич остановил машину возле ее подъезда.

— Выходите. Замечтались?

— Что? Ах да-да, спасибо, что довезли, рада была пообщаться, мне очень помогли ваши сведения, вы проделали огромную и нужную работу, я с уважением теперь буду относиться к сотрудникам мили…

— Мари, — перебил ее следователь, — вы, кажется, приглашали меня в гости? Могу я подняться и выпить чашечку чая или кофе?

— Можете. Только у меня нет ни чая, ни кофе, всего одна чашка и чайник у соседей, Жанна и Наташа всегда бегают к ним его кипятить, куда-то на другой этаж.

— Понятно. Ты решила себя убить?

Мари было неловко. Чужой мужчина в ее доме вел себя по-хозяйски. Он сбегал в магазин за продуктами, принес и расставил пластиковую посуду, достал где-то полотенце и привесил его на чудом сохранившийся гвоздик, а потом и вовсе полез что-то ковырять на потолке.

— Поехали ко мне, — решительно заявил Александр Сергеевич.

Мари подумала, что она ослышалась, но следователь не шутил. Более того, он обращался с ней как с умственно неполноценной: вежливо, но твердо.

Следователь вытолкнул Мари к лифту, потом усадил в машину, минут двадцать проплутал по незнакомым узким улочкам, остановил «десятку» в незнакомом дворе и вытолкнул Мари за дверь. Девушка, как во сне, вышла у довольно грязного подъезда, покосилась на местных старушек и поинтересовалась:

— За репутацию свою не боитесь?

Александр Сергеевич дернул плечом и промолчал. В молчании они поднялись на площадку, в молчании он пропустил Мари в маленькую квартирку, затем поставил перед ней чашку с чаем и растворился в комнате. Периодически оттуда доносились звон и грохот, но Мари было неудобно пойти и посмотреть, что происходит. Несколько раз хлопала входная дверь, и девушка всерьез опасалась, что то ли не в меру добрый, то ли навязчивый, то ли странный следователь закроет ее в доме. Вскоре сияющий и запыхавшийся Александр Сергеевич появился на пороге, вымыл за Мари чашку и объявил:

— Вот. Теперь можно и обратно к тебе.

Мари поняла, что менты определенно существа другого сорта. По крайней мере, с головой у них точно творится что-то странное. А Александр Сергеевич всю дорогу был очень весел, пытался болтать на светские темы и всячески развлекал собеседницу, словно ухаживал за ней, а не пытался объявить ее мужа в розыск за квартирную кражу.

— Сюрприз, — сказал Александр Сергеевич, открывая багажник со счастливым видом.

Мари испытала шок, когда заглянула внутрь. Чего там только не было!

Следующие несколько часов Александр Сергеевич провел в бурной деятельности. Он прикрутил люстру на кухне, наладил маленькую электроплитку и чайник, повесил несколько полочек и разложил на них мелочовку — от зубной щетки до туалетной бумаги, повесил в спальне занавески и даже поставил какой-то колченогий столик в центре гостиной.

— Ну вот, теперь можно жить! — гордо объявил он.

Мари расплакалась, с ужасом подумав, что слезы, кажется, становятся ее естественным состоянием.

Короче, Александр Сергеевич остался у нее на ночь, а утром Мари тихонечко выскользнула из квартиры, не закрывая дверь, и отправилась к Жанне. Жанна в этот день работала вечером, собиралась как следует выспаться, поэтому была крайне удивлена появлением кузины и ее растрепанными чувствами.

— Жанна, ты можешь меня поздравить, а заодно налить мне что-нибудь выпить, — сказала Мари и прошла в комнату не разуваясь.

— Но ты…

— Да, я. И я хочу выпить. Не думаю, что от бокала вина ребенок умрет.

Жанна поняла, что лучше не спорить, и молча подала требуемое.

— А где поздравления? — капризно спросила Мари, осушая бокал до дна.

— Я тебя поздравляю, — покорно начала Жанна, поражаясь сестре. Она стала вспоминать, была ли сама такой неадекватной во время беременности, и в итоге решила, что во всем виновата трагедия с Митей. Жанна слышала, что Митю обвиняют в воровстве, но поверить в это не могла. Следователь и другие милиционеры просто не знали Митю, не слышали, как он поет, не смотрели ему в глаза и не видели, как он обожал Мари, как нежно ухаживал за ней… Жанна краснела, вспоминая поцелуй с Митей на свадьбе, и понимала, что просто не хочет видеть правду. Хотя сомнений быть не могло.

— Да, да! Я теперь не только брошенная жена и мать потенциальной воровки, гены, знаешь ли, не обманешь, а еще и любовница мента.

— Что???

Следующий бокал Жанна машинально налила себе и осушила залпом. Мари отобрала бутылку и стала пить из горлышка. Жанна в оцепенении смотрела, как ее утонченная кузина запрокидывает бутылку жестом профессионального алкоголика в период «горения труб», и молчала.

— То, что слышала, — выдохнула Мари, — у меня ночевал Александр Сергеевич! Ха! Александр! Ха! Шурик! И я занималась с ним любовью! Ха! Сексом! Я занималась с ним сексом! Я бы даже сказала, что мы трахались! И отметила бы тот факт, что я изменила своему ненаглядному муженьку!

Жанна никогда не слышала от Мари таких слов. Она, конечно, догадывалась, что Мари выросла не в оранжерее, но чтобы кузина позволила себе непристойное выражение? С ее элегантностью, с ее ненавистью к любой вульгарности?

Мир катился куда-то под откос, проваливался в тартарары прямо на глазах, и Жанна в восемь часов утра допила бутылку, отобрав ее у Мари.

— Скажи что-нибудь, — попросила кузина.

— Но что?

— Не знаю.

Мари повысила голос, грозя сорваться в истерику:

— Что, теперь для вашего семейства я — пария? Неприкасаемая, так сказать? Дети, не дружите с тетей, она вас плохому научит? Теперь все ханжи могут кидать в меня помидорами, верно? Жена уголовника-рецидивиста, любовница мента, которая легла под следователя, едва лишь ее муженек успел удрать, обчистив квартиру. Алкоголичка, которая даже беременная не может удержаться от выпивки. И вообще совершенно неподходящая приличным людям персона для общения.

Мари поискала сигареты, собираясь демонстративно закурить и выпустить дым сестре в лицо, но сигарет не было. Она выбросила пачку за час до того, как пропал Митя — ведь она хотела стать образцовой матерью.

Жанна порывисто обняла ее.

— Глупая… ну что ты… ну прости меня… я не хотела… я просто не знаю, чем тебе помочь… давай сделаю что хочешь, только ты скажи мне, что надо сделать… я же люблю тебя, пожалуйста, не обижайся, ты самая лучшая.

Мари попросила:

— Узнай у мента телефоны и адреса тех, с кем Митя жил раньше.

— Зачем???

— Навестим, — Мари криво, нехорошо улыбнулась, — поговорим. Посмотрим, какие от него дети получаются. Может, узнаем что-нибудь. Или его самого встретим.

Жанне затея кузины не понравилась, но она решила, что это лучше круглосуточных бдений в пустой ободранной квартире, алкоголя и секса с немолодым лысеющим следователем.

— Хорошо.

— Позвони ему сейчас. Я хочу навестить всех немедленно.

Жанна подчинилась. Только она не стала будить следователя звонком, а уложила Мари на свою кровать, наскоро оделась-причесалась и поехала к кузине домой. Александра Сергеевича уже полностью одетого она застала на кухне. Он мрачно пил кофе, под его глазами лежали темные круги.

— Александр Сергее… — Жанна запнулась, поняла, как это глупо звучит в утренней обстановке.

Следователь понял и улыбнулся. Одними губами.

— Давай на «ты», без выпендрежа. Называй по имени. Если хочешь — Сашей или Шуриком, — предложил как-то многозначительно.

— Саша, Александр, вы… ты, мы тут… нам бы… Вы говорили…

Жанна окончательно смешалась, покраснела и принялась вертеть головой, ища нужные слова. Слова не находились, зато она заметила изменения в интерьере. Квартира стала походить на разгромленную, но хоть немного жилую.

— Это вы все сделали, да? — восхищенно спросила Жанна. — И все так быстро? И люстру, и полочки, и плитку?

— И еще кое-что. А твоя сестра даже спасибо мне не сказала.

Александр поднял на Жанну глаза. Девушку пронзило острой жалостью — на грани боли. Она представила, как немолодой уже мужик, запав на кузину, попытался сделать для нее что-нибудь приятное и старался изо всех сил, и как обидно ему, что Мари не оценила стараний. «Все-таки Мари — странная натура, не от мира сего. Я бы оценила. Мой за год ни одной полки не прибил, сколько я его ни упрашивала, а этот сам за несколько часов все устроил», — решила Жанна.

— Ты не обижайся на Мари, ладно? — попросила она и положила ему руку на плечо. — Мари очень хорошая. Она просто сейчас в таком состоянии, что ничего не соображает. Она наверняка тебе благодарна.

— Нет, — отрезал Александр, — я для нее просто… случайный прохожий. Она ничего не заметила и не могла заметить. Закономерно. Странно, что я так глупо влип. — Он неожиданно искренне улыбнулся. — Знаешь поговорку, что иногда с возрастом приходит мудрость, а иногда возраст приходит один? Это мой случай. Ты кофе хочешь?

— Хочу, — машинально ответила Жанна, забыв, что не любит кофе. Отказываться было как-то неудобно — Александр мог подумать, что она его не слушала.

— Она вчера расспрашивала про мою жену.

— Вы женаты? — спросила Жанна, краснея от глупости и ненужности своего вопроса.

— Уже нет. Мы в разводе. И довольно давно.

Кофе пили в тишине. Жанна потихонечку рассматривала Александра и думала, что Мари напрасно так обошлась с ним. Конечно, до Мити следователю было далеко — и внешностью, и красноречием, и манерами, но за грубоватым обращением скрывалась доброта. А доброта намного важнее умения красиво ухаживать. По крайней мере, так думала Жанна, хотя за ней никто никогда красиво не ухаживал.

— В мою кузину всегда все влюбляются, потому что Мари — роковая женщина, — неожиданно брякнула она.

Александр обжегся кофе, подергал уголками губ и перевел разговор на другую тему:

— Чем я могу тебе помочь?

— В смысле?

— Ты, когда пришла, явно хотела что-то спросить. Спрашивай.

Жанна замялась.

— Ну?

— Неудобно как-то.

— Неудобно спать на потолке.

— Мари… Мари очень хочет узнать адреса или хотя бы телефоны предыдущих женщин Дмитрия.

— Зачем еще?

— Хочет поговорить о нем. Надеется, что кто-то знает больше ее. Не знаю. Но я клянусь, что Мари не станет делать ничего плохого, она совершенно не скандальная…

— Хорошо… я найду ей телефоны. Я правильно понимаю, что она попросила тебя вести со мной переговоры, а сама не хочет со мной общаться?

— Нет, она просто, ну, она пришла ко мне, и поэтому я…

— Понятно. — Пристально Александр посмотрел на Жанну. — Тебе уже говорили, что ты — неоправданно добра для нашего времени? Это несовременно.

— Ага… я тургеневская девушка, — засмеялась Жанна, и ей стало легко. — Знаешь, у меня есть еще своя личная просьба, но не знаю, насколько это возможно.

— Говори.

— Моя мама… она… в общем, у моей мамы есть любовник.

Александр недоуменно покосился на девушку:

— Она что, этого даже не скрывает?

— Как раз наоборот, она старательно скрывает. Но он у нее есть.

— Только не предлагай следить за твоей матерью. Может, у тебя и вообще паранойя и ты сама придумала этого любовника?

— Не придумала. Я следила за ней и…

— Ну ты даешь! — перебил Александр. — И как?

— В общем, любовничек у мамы младше меня. И я уверена, что он польстился на деньги. Мама хорошо одевается, у нее золотые украшения, дорогие духи, вот он и принял ее за богатенькую дамочку. А вдруг он ее похитит и выкуп за нее потребует? Или ударит по голове и ограбит? Или еще что-то ужасное с мамой сделает?

Жанна раскраснелась, отстаивая свое дочернее право на заботу о матери.

Сейчас она ни за что и никому не призналась бы, что ею движет самая обыкновенная ревность и даже немного — банальная зависть. Зависть к успеху у мужчин и семейному счастью. Александру Сергеевичу это было очевидно, но ему стало жаль девушку. Жанна понравилась ему сразу — симпатичная, разумная, добрая. К тому же Жанна была сестрой Мари — загадочной и странной Мари, с которой он все еще надеялся встретиться снова, хотя и сердился и чувствовал себя использованным.

— Хорошо. Ты точно уверена, что мальчик — не плод твоей фантазии, ты знаешь его имя и адрес? Чего ты хочешь от меня? Не могу же я учить жизни твою мать?

— Я хочу, чтобы ты узнал про него, как про Митю. У него наверняка темное прошлое — может быть, судимость за мошенничество или кражу, может быть, наркотики, может быть, проституция. Это будет что-то вроде досье, и я пришлю его маме по почте — с подписью «анонимный доброжелатель». Мама сама бросит Сережу, как только узнает о его прошлом. Поможешь? Не знаю, сколько это стоит, но я найду деньги. Сестра подкинет, в конце концов, или займу.

— Денег не надо, — вздохнул следователь. — Деньги, если есть свободные, отдай Мари. А лучше купи на них что-нибудь для ребенка. У меня у приятеля жена недавно родила, он рассказывал, что чуть ли не тысячу баксов ушло на все это приданое.

Жанна договорилась встретиться с Александром через неделю, когда он сможет дать ей какую-то информацию. Телефоны для Мари он обещал найти и принести тогда же.

Жанна понимала, что встреча будет деловая, но одевалась так старательно, будто шла не в крошечное кафе, а в элитный ресторан, и не с ментом, влюбленным в кузину, а со своим прекрасным принцем. Понимала и злилась на себя. «Признаки старой девы, — бурчала девушка под нос, отглаживая шелковую блузку, — любой мужчина воспринимается как потенциальная великая любовь».

Кстати, Жанне, в отличие от Мари, Александр в роли любимого мужчины не казался ужасным. Да, не молод, но все еще интересен. Да, не красавец, да, лысеет, но в мужчине ценят не внешность. Да, работает в милиции. Но разве милиция не нужна? Разве это бесполезный труд? Да, не богат. Но разве в деньгах счастье? Зато он порядочно поступил с бывшей женой, любит детей, заботливый и хозяйственный. Антон, бывший муж Жанны, за шесть лет не забил в доме ни одного гвоздя, а уж про детей даже и вспоминать больно. Александр излучает надежность и стабильность. За ним можно жить как за каменной стеной.

Жанна сердито оборвала поток романтических мыслей, в наказание не надела любимую брошку и выбежала из дому. Она редко опаздывала — это было профессиональное, и Александр нимало удивился ее своевременному приходу. Ему всегда нравились пунктуальные люди, жаль, что большинство женщин считают опоздания элементом флирта.

Александр сразу перешел к делу, объявил Жанне:

— Парень чист, как слеза младенца.

— Не может быть! — воскликнула та.

— Может. Не судим, не был замечен ни в каких делишках, не был женат, детей не имеет, ему двадцать шесть лет, живет с матерью, в семье еще пятеро младших детей, похоже, что он — кормилец семьи. Семья — сектанты какие-то, кажется, баптисты, отец погиб, но никакого криминала. Парень закончил институт (вечернее) и работает уже пять лет на одной и той же фирме. Никогда никаких жалоб на него или заявлений от соседей не поступало. Так что…

— Но он альфонс!

— В смысле берет у твоей мамы деньги?

— Да! Она покупает ему еду, одежду, может, она и завещание на него напишет!

— Это — дело не подсудное. В смысле брать деньги или еду с одеждой, если женщина сама предлагает. И завещание — тоже ее личное дело. Я к тому, что ничего противозаконного или просто нехорошего в прошлом у мальчишки нет. Я бы сказал, что у него биография честного трудяги, вполне порядочного человека. Он не бросил мать с детишками, помогает.

— Ага… и мою мать не бросает… никого не бросает… Ладно, сорвалось, еще что-нибудь придумаем, — скептически поморщилась Жанна.

— Ты так хочешь их с матерью разлучить? — поинтересовался Александр. — А вдруг действительно любовь?

— А папа?

— К сожалению, в жизни всякое бывает. Но выбирать должна только твоя мама, не ты и не папа. Это — ее жизнь, ей решать. Кстати, а ты не хочешь поговорить с мамой?

— Как поговорить?

— Откровенно. Сказать, что ты догадываешься о ее романе на стороне, и спросить, какие у нее планы.

— Но как-то неудобно…

— А следить за родной матерью удобно? Строить стратегические планы, как испортить чужие отношения, удобно?

Жанна поняла, что Александр прав. Поскольку характер у нее был довольно покладистый, она улыбнулась и сказала, что подумает над его советом и обязательно поговорит начистоту — или с Сережей, или с мамой. В принципе после этого можно было расходиться (листочек с телефонами для Мари Александр отдал девушке сразу), но сначала поблизости не было официантов, чтобы принести счет, потом завязалась беседа на легкие темы, потом решили выпить пива… В общем, деловая встреча переросла в самое настоящее свидание, и Жанна пожалела, что не стала надевать любимую брошку и не накрасилась поярче. Она флиртовала с Александром, совершенно не стесняясь и стараясь не думать о призраке Мари (прошлое должно оставаться прошлым), и ей казалось, что она тоже нравится собеседнику.

Поздно вечером Александр проводил веселую, слегка опьяневшую от пива и романтики Жанну до квартиры. Целовать не стал (хотя она втайне надеялась), но сказал, что позвонит ей на днях. Поскольку деловое общение закончилось, довольная Жанна решила, что понравилась Александру, и на некоторое время у нее настал период положительного отношения к себе.

ГЛАВА 11

Мари вернулась домой вечером, как только Жанна избавила ее от необходимости объясняться с Александром. Сначала на три дня она погрузилась в депрессию — пила вино, сидела на полу, ничего не ела, писала корявые, полные слез стихи и слушала музыку на полную громкость, благо магнитолу Жанна ей подарила сразу после ограбления. Забежавшая проведать подругу Наташа была поражена. И мрачным настроением Мари, и ее немытой головой, и вином. Она пыталась призвать Мари к порядку, использовала самые жесткие аргументы, но получила в ответ только злобный взгляд.

— Сядь и замолчи. Вот, — сказала Мари и нажала на кнопку.

Наташа услышала нервный хрипловатый женский голос:

Послушай, Мари!

Я была как все,

Но не стала как ты.

Постой, не ори,

Я ушла в резерв,

Не щадя головы.

— Что это? — удивилась Наташа.

— Замолчи и просто слушай песню.

Ты вряд ли поймешь —

Постижение тайн

Требует жертв.

Чем дальше зайдешь,

Тем страшнее сны —

Надорванный нерв.

— Но кто поет?

— Какая разница? Девочку зовут Елена Никитаева, что это тебе скажет?

Молчи, слушай!

Под нами горит суша!

Все будет намного лучше

Движеньем руки!

Молчи — слушай!

Под ногами горит суша!

Все будет намного лучше,

Когда ВИСКИ ударит в виски…

— Мари…

— Да отстань ты. Не хочешь слушать, а хочешь читать свои нудные лекции о морали? Можешь уходить. Дверь вон там.

Наташа действительно обиделась и ушла. А Мари осталась с песней вдвоем.

Забрызган вином

Твой белый передник,

Дрожит рука.

Ты знаешь, Мари,

Мой Бог не похож

На дурака.

Такая судьба

Из всех,

В рулетку выпавших судеб.

— Я не хочу, чтобы мне что-то выпадало, — объявила в никуда Мари и отбросила пустую бутылку, — я сама решу, как мне быть.

Утром девушка отправилась на работу. Как Мари ни сгорала со стыда, она понимала, что без денег долго не проживет. Ни родители, ни родственники, ни друзья не будут давать ей деньги бесконечно. Даже взятое в долг придется отдавать. А на возвращение Мити рассчитывать бессмысленно — надо начинать как-то устраиваться самой. Мари без звонка явилась в кабинет начальника и честно обрисовала ему ситуацию. Сказала, что выходила замуж и муж заставил ее бросить работу, а теперь с мужем случилось несчастье. Сказала, что ее квартиру ограбили, не оставив ничего. Сказала, что ждет ребенка и деньги нужны позарез. Пообещала, что на качестве работы беременность никак не отразится, напротив, Мари готова работать за двоих. Начальник думал очень недолго — у Мари была хорошая репутация, она прекрасно справлялась со всеми заданиями и славилась как работник честный и ответственный. Трудовую пришлось заводить новую — предыдущая, брошенная в угол, тоже покинула дом во время ограбления. Мари перестала заходить в курилку и бродить по коридорам — она больше не скрывала, что трудится в поте лица. Удивительно — но многие стали к ней хуже относиться. Мари на это было наплевать. Она смотрела на адреса и телефоны бывших женщин Мити и планировала поездки. Самую первую, которую он обокрал в девятнадцать лет и которая осталась с четырехмесячным сынишкой на руках, звали Настей. Она жила в Рязани. Вторая, Елена, которой сейчас уже далеко за пятьдесят, жила в Москве, но только зимние месяцы, весной она уезжала в Венгрию, где купила дом. И последняя, Анна, тоже с маленьким ребенком, была прописана в Питере. Мари решила сначала ехать к Анне. Потому что до Венгрии слишком далеко, даму из Рязани Митя бросил уже давно, а вот Анна еще совсем недавно грела Митину постель.

Только через месяц Мари удалось вырваться на выходные. Ехать пришлось на поезде — теперь девушка уже не могла позволить себе самолет. Поезда же Мари разлюбила навсегда. Обманная нега вагончиков обернулась трагедией, а колеса предательски выстукивали: «Мити больше нет с тобой, Мити больше нет с тобой», словно издеваясь. Мари ехала в плацкарте, чтобы обошлось дешевле, волком смотрела на попутчиц, утром бегала в туалет с токсикозом (дома ее почему-то совсем не тошнило) и чувствовала себя одинокой и несчастной.

Остановилась она у Нади, своей давней виртуальной подруги. Девушки общались три года, делились горем и радостью, но до сих пор почему-то им не выпадало встретиться. Надя оказалась прехорошенькой блондиночкой, очень похожей на свои фотографии, но пухленькой.

— Видишь? — смущенно улыбнулась она Мари, проводя руками по гладким бедрам. — Для инета я в фотошопе убираю, а в жизни нет на меня такого фотошопа. А ты такая же… Худенькая совсем. Ты точно беременная?

Мари поделилась с Надей проблемами еще накануне, поэтому подруга все знала. Она заботливо уложила Мари отдохнуть с дороги, а сама, напевая и помешивая тесто для какого-то особенного тыквенного пирога (Надя славилась как искусная кулинарка), между делом позвонила по нужному номеру и узнала, что Анна сегодня дома. После обеда она разбудила Мари, несмотря на все протесты, плотно накормила и только потом предложила проводить до улицы Лизы Бричкиной.

— Сколько ребеночку у этой Анны уже лет?

— Около четырех. Или чуть больше. А что?

— Говорит очень бойко и хорошо.

— Ты откуда знаешь? — не поняла Мари.

— Я с ним по телефону разговаривала. Он сказал, что мама в ванной, и спросил, что ей передать. Прелесть какой голосочек. И ребеночек, наверное, прелестный.

Мари позвонила в дверь, понятия не имея, что она скажет. Она заготовила несколько десятков одновременно умных и честных фраз, но когда услышала короткое тилиньканье и радостный детский смех, разом растеряла все слова.

— Кто там? — спросил звонкий голосочек.

— Я пришла к твоей маме.

— Сейчас я ее позову. Я не умею сам дверь открывать, она тяжелая слишком.

Вскоре вышла и Анна, в глазке зашевелилось.

— Я просто хочу с вами поговорить, — неловко выдавила Мари, глядя в глазок и краснея, — я одна. Откройте, пожалуйста. Я не желаю вам зла.

Ей было стыдно за свою неловкость, за свою внезапно вспыхнувшую ненависть к женщине, которую она даже никогда не видела. Дверь распахнулась, и ее пропустила в квартиру брюнетка лет тридцати — ничего особенного, но симпатичная, с ладной длинноногой фигуркой и пышными ухоженными волосами. Мари застыла, глядя на кудрявого маленького мальчика, толкающего по коридору машинку-каталку. Мальчик был прехорошенький — и копия Мити — те же кошачьи глаза, та же гладкая смуглая кожа, тот же четко очерченный рот. Девушка смотрела на крошечную ручку, которой он так старательно налегал на свой груз, и видела знакомые очертания — длинные тонкие пальчики, аккуратные ноготки, тонкую кисть.

— Митенька, — позвала Мари, и голос у нее сорвался, — Митенька.

Мальчик обернулся и помахал ей ручкой, крикнул:

— Сейчас подойду!

— Ну, не стойте же, раз пришли, — нервно сказала Анна, — разувайтесь, вот тапочки, какой у вас размер?

— Почти тридцать пятый.

— Какая крошечная ножка, — улыбка как-то искривила лицо женщины, — и сама вы такая крошечная. Идите на кухню, садитесь. Чай будете?

— Буду.

Кухня оказалась просторной — больше, чем у самой Мари. Просторной, недавно отремонтированной, с нарядной и необычной ярко-желтой мебелью. Анна засуетилась, выставляя к чаю какие-то печенья и пирожные, а Мари молча смотрела на нее. Анну никак нельзя было назвать опустившейся клушей, которая за ребенком света белого не видит. Аккуратный французский маникюр, нарядное домашнее платье, туфельки на маленьком каблучке — далеко от советской страшилки про молодую мать в старом заношенном халате и вечных бигуди.

— Анна, вы не беспокойтесь так, вы мне расскажите. — Голос у Мари опять сорвался. — Анна, я пришла, чтобы… Вы понимаете, у меня будет ребенок… Митя, он…

Анна резко развернулась, выронив блюдце.

— Ребенок? У вас будет ребенок?

— Да, — растерянно сказала Мари, глядя на осколки.

— Какой подлец! Нет, какой подлец! — Анна схватила с подоконника сигарету, потом спохватилась и положила обратно. — Я немедленно позвоню ему!

— Вы знаете, где он? — Мари подалась вперед в смутной надежде.

— Где же ему, козлу, быть! На работе. Вот подлец, вот подлец! И давно?

— Что давно?

— Какой у вас срок?

— Около трех месяцев.

— Ах гадина! Как раз в это время мы собирались в пансионат. Он еще клялся мне, что это такой медовый месяц!

Анна неожиданно упала на стул и некрасиво зарыдала, размазывая по лицу слезы и подвывая. Мари не знала, куда ей деться в этой неловкой ситуации, утешать новую знакомую она даже не пыталась. У нее щипало глаза. — Но Митя, он… — робко начала она.

— Митя не от него, — отрезала Анна, — это совсем другая история.

— Как не от него? Да он вылитый отец, он просто копия Дмитрия!

Анна перестала плакать, и обе женщины уставились друг на друга с непередаваемым изумлением.

— Так вы не жена Олега? — спросила Анна.

Как оказалось, Анна уже давно не была для Мари соперницей. Давным-давно, когда она только окончила институт, ее бросил мальчик — первая любовь, бросил ради другой девочки. Анечка рыдала на скамейке в сквере и давала себе слово похудеть на двадцать килограммов, чтобы весить сорок, как ее тонкокостная соперница, танцевавшая в цирковом балете. Как раз в момент произнесения торжественного обещания истончиться до прозрачности на горизонте страдалицы появился высокий незнакомец, всучил букетик ландышей, вытер сопли и повел в ближайший грузинский ресторанчик нарушать обет. Ту же ночь Аня, удивляясь сама себе, провела в жарких объятиях незнакомца (его, кстати, звали Дмитрием, точнее, Митей), а днем он принес к ней чемоданчик, привел двух друзей и торжественно, при свидетелях, объявил ее своей женой, данной ему Богом на горе и радость. Жили хорошо. Характер у Мити был покладистый, Анины хлопоты на кухне и по дому его радовали, работать она не пошла и довольно быстро забеременела. Митя уверял, что Анечка — не только его первая любовь, но и воплотила главную мечту его жизни — о маленькой дочке, носил ее на руках и облизывал с ног до головы, пока не пропал. Три месяца от Мити не было ни слуху ни духу, Анна подрабатывала где могла и побиралась по друзьям и соседям, родила недоношенного слабенького мальчишку, потому что рыдала по ночам и очень плохо питалась. Когда же Анна увидела своего крошечного и сморщенного сынишку, весящего всего два килограмма, она вдруг поняла, что не на то тратила нервы и думала не о том. Она взяла себя в руки, наняла нянечку и стала браться за любую работу, не брезгуя. Мальчик быстро сравнялся в развитии с ровесниками и рос шустрым и активным, только с каждым днем становился все больше и больше похож на отца, от матери ему как будто ничего не досталось. Вскоре Анне позвонили и сообщили, что Митя сидит в тюрьме. Девушка пришла на суд, дала нужные показания, отправила пару передач, но, получив в ответ письмо, полное любовных излияний, выбросила его и вычеркнула из жизни страницу под названием Митя. Анна трудилась в поте лица, пока не влюбилась в своего женатого коллегу, и тогда началась у нее жизнь, полная стыда и горечи. Олег был начальником отдела, симпатичным, состоятельным, не жадным мужчиной с довольно мягким и добрым характером. Маленького Митеньку он любил и баловал, уверял, что хочет детей, а сам женился по залету, у жены потом был выкидыш, и так без особой любви они и живут. Вроде как привыкли. Обещал на Анне жениться, но все никак не мог собраться с духом и объясниться с женой, тянул и тянул, выбирал момент, а Анна ждала. Вот уже вроде бы совсем собрался… и как раз в эти дни раздался звонок в дверь.

— Ты меня прости, — и Анна по-дружески погладила руку Мари, — я на тебя таким волком смотрела от стыда. Думала, что у девчонки мужа увожу, да еще у маленькой такой.

Девушки подружились быстро. Анна ахала, когда Мари рассказывала ей свою историю, охотно пролила над ней несколько жарких слезинок, напоила гостью чаем, разрешила поиграть с Митенькой и даже подарила фотографии — Митя-старший в белой рубашке и почему-то с теннисной ракеткой и Митенька-младший на деревянной лошадке с саблей, похожий на сказочного принца. Об уголовном прошлом беглого Дмитрия, о его местонахождении и о его родственниках Анна, увы, ничего не знала.

Мари еще постояла на пороге, а потом, уходя, робко спросила у Анны:

— Анечка… можно одну просьбу… пожалуйста… я вдруг поняла, что это для меня — единственный способ выжить.

— Конечно, говори.

— Я тебе тоже пришлю фотографии. Свои и дочки, когда родится. И буду присылать регулярно. Пусть Митенька их видит. А вдруг… вдруг так получится… ты понимаешь… Не с ней, так… так со мной… я ведь всего на неполных двадцать лет, всего на девятнадцать лет его старше. Жизнь — она такая непредсказуемая. Я его дождусь, Анечка. Я любить его буду. Он будет такой же, как отец, только лучше. Ты его воспитаешь настоящим, честным, порядочным мужчиной. Аня, я тебе самой лучшей невесткой в мире буду, клянусь. Ты нигде такой не найдешь. Я тебя очень прошу. Если получится.

Испуганная Анна пообещала своей взбалмошной гостье обязательно показывать Митеньке фотографии, которые та пришлет, и, если получится, стать ее свекровью, а потом долго-долго сидела на стуле, скрестив руки и глядя в пол. Сняла телефонную трубку и позвонила домой Олегу. Попросила жену позвать Олега.

— Ты что, Анечка, что же ты так неостор… — начал было Олег взволнованным шепотом, но Анна решительно его оборвала:

— Сегодня или никогда, Олег.

— Но…

— Сегодня ты выберешь — или жена, или я. Объяснись с ней или порви со мной. Если ты не объяснишься сегодня и завтра же не подашь на развод — я с завтрашнего дня считаю себя свободной женщиной. Извини, но это окончательное решение. — Анна повесила трубку.

Ей было за что сказать спасибо странной угловатой девушке, неожиданно пришедшей на порог ее дома и напомнившей о самой странной любви в ее жизни.

Уложив кудрявого Митеньку спать, Анна в ту ночь еще долго сидела под ночником, перебирая старые фотографии. Ее мама в свадебном платье была прекрасна, как принцесса, и Анна поняла, что свое платье тоже сошьет на заказ. Ей хотелось праздника, как символа освобождения.

ГЛАВА 12

Александр долго выдумывал предлог, чтобы позвонить Жанне. Наконец, набрал номер, так ничего и не придумав, буркнул, что это он, Александр, следователь, который… и тут Жанна перебила его, радостно зазвенела словами.

За минуту девушка вывалила на опешившего мужчину целую гору фактов — во-первых, она прекрасно его помнит и рада слышать, во-вторых, она сама собиралась ему позвонить в ближайшее время, в-третьих, через час она освободится от работы и с радостью его увидит, в-четвертых, она все придумала насчет разговора с маминым любовником, в-пятых, он обязательно должен ей помочь. Александр согласился на все и через час заехал за Жанной на студию. Он, как следователь, форму не носил, поэтому курившие на лестнице корреспондентки слегка ошиблись насчет его профессии.

— Жанну? Сейчас позовем. — Одна из коллег, с малиновыми губами и зелеными глазами, направилась в глубины коридоров, две другие принялись флиртовать.

— Вы военный? А мы тут на днях как раз ваши казармы снимали, вы же наш, местный? Кассетку хотите? Но это не к Жанночке, Жанна больше у нас по депутатам специалист, а я вот как раз по военным.

— По красивым и здоровенным, — заулыбалась другая.

Обе напомнили Александру русалок — высокие, гибкие, с длинными прямыми волосами и нагловато-самоуверенными жестами. Он обрадовался, когда Жанна избавила его от собеседниц. Девушки мало расстроились, достали еще по сигаретке и продолжили трепаться.

— Вер, — крикнула напоследок Жанна, — тебе Саша просила передать, что скоро освободится с монтажа!

— Спасибо, — как-то по-змеиному улыбнулась одна из русалок, и Александра передернуло.

Жанна это заметила.

— Вам наши девочки не понравились? — расстроенно спросила она. — Это они просто уставшие, на самом деле у нас чудесные девочки.

Александр тем не менее почему-то был рад, что Жанна отличается от своих коллег. В ней не было звездности в плохом понимании этого слова — то есть она не изображала из себя утомленную папарацци и измученную вниманием толпы звезду и не думала каждую секунду о том, как ее малейший жест будет смотреться со стороны. За это Жанна и понравилась Александру. В его жене, в некоторых свободных дамах, с которыми он проводил время, даже во взбалмошной Мари чувствовалась некоторая наигранность. Как будто они все жили, параллельно наблюдая за собой — красиво ли живут, каждую ли секунду на них можно полюбоваться. Жанна казалась абсолютно естественной, напоминала Александру девушек из советских книжек какого-то фантаста (читал в юности, но забыл фамилию) — они знали, что привлекательны внешне, но больше переживали, как бы реализоваться в профессиональной деятельности и творчестве.

Александр не знал, что в своих рассуждениях подходит к тому вопросу, о который бились лбами очень и очень многие мыслители: может ли красота оставаться красотой, если осознает себя таковой?

Жанна немного расстроилась. Она автоматически провела параллель: если не нравятся девочки, значит, не нравится и сама Жанна, ведь все они делали одну работу — снимали сюжеты, вели новости, передачи и прямые эфиры.

Кстати, свою работу Жанна обожала. Именно работа заставляла девушку тщательно следить за собой — попробуй появиться в новостях с грязной головой или облезлым лаком на ногтях! Рискни выйти в прямой эфир в мятых брюках и плохо сидящем пиджаке. Или поброди по коридорам студии в какой-нибудь экстремальной одежде — сразу получишь в руки трудовую — и на выход. Именно работа привила Жанне вкус к классическому стилю, научила красиво носить деловые костюмы и украшать их легкомысленными аксессуарами, именно благодаря работе и местному парикмахеру Нине прическа у Жанны была идеальной, а уход за собой довольно ленивая в этом плане девушка никогда не откладывала на завтра.

— Куда мы едем? — прервал ее мысли Александр.

— Едем? Мы?

— Ну да. Ты сказала, что я должен чем-то тебе помочь, но не сказала, куда ехать. Если хочешь, давай просто посидим в кофейне.

— Нет, кофейня потом. В следующий раз. — Жанна вспыхнула — поняла, что навязывается, и добавила: — Я приглашаю. Вместо благодарности.

— Не надо вместо благодарности, пригласи просто так, это для мужчины намного приятнее, — откровенно заявил Александр.

Жанна густо покраснела и сделала вид, что ничего не слышала.

— Мы едем к Кате, моей сестре, и ее жениху, Леше. А потом вместе с Катей и Лешей поедем разговаривать с маминым любовником. Все вместе.

— Ты с ума сошла?

— Наоборот! Я долго обдумывала твои слова и поняла, что нужен нормальный разговор по душам. Мы с Катей — дочери пострадавшей, так сказать, стороны, Леша будет мужским мнением, а ты выступишь как представитель закона. И получится отлично.

— Какого закона?

— Какого-нибудь. Ты же мент, в смысле милиционер, значит, представитель закона. Не спорь. Вот увидишь, получится просто супер.

Александр посмотрел на увлеченное лицо Жанны и понял, что спорить бесполезно. Он послушно вел машину к дому Кати и поддакивал в такт инструкциям, которые сыпались и сыпались на его начавшую лысеть голову: говорить это, не говорить вот этого, делать вид, что все знаешь вот об этом и вообще. Он решил изображать из себя просветленного буддиста на последней ступеньке к нирване, что бы ни случилось.

Катя была настроена довольно решительно, чего о Леше говорить не стоило — Леша придерживался мнения, что девчонки лезут не в свое дело, а он выставляет себя полным идиотом, участвует в дурацком мероприятии. На Александра, кстати, и Катя и Леша посмотрели с каким-то странным жалостливым любопытством.

«Наверняка знают, — со злостью подумал Александр, — и вся семейка по вечерам хихикает, как их избалованная деточка славно попользовалась глупым старым мужиком». Настроение у Александра стало заметно портиться, а Жанна щебетала и щебетала, вновь объясняя присутствующим план действий. План был таков:

1. Решительно позвонить в дверь и затребовать Сергея.

2. Вытащить Сергея на нейтральную территорию, где нет его многочисленной родни.

3. В лоб задать Сергею вопрос, зачем ему Елизавета Аркадьевна.

4. Посулить ему отступные или пригрозить набить морду (или и то и другое вместе), если он от нее откажется, в случае если он альфонс.

5. Если это любовь, предложить ему честно подумать над перспективами.

6. Если перспектив не найдется, посулить ему отступные, чтобы он не разрушал семью. Отступные сулить большие — в таком случае он должен отказаться, зато они будут красиво выглядеть.

7. Маму быстро увезти отдыхать, чтобы у нее легче прошел период адаптации и возвращения обратно в семью.

Наконец Кате надоело слушать одно и то же, и она перебила сестру:

— Да хорошо, хорошо, поняли, справимся.

— Кто бы говорил! При твоем удивительном таланте всегда и везде все ляпать невпопад, тебе нужно наизусть разучивать перед зеркалом каждое предложение, которое ты собираешься сказать прилюдно.

— Почему это я везде и все ляпаю невпопад?

— Наверное, потому, что ты красивая.

Катя замолчала на несколько секунд, потом до нее дошло.

— Ах так? И когда же это я, по-твоему, ляпнула невпопад?..

Жанна быстро перебила начавшую закипать сестру:

— Когда? Да пожалуйста! Помнишь, как тебе было двадцать лет и мы ходили на концерт «Арии»? После концерта нам понравилась парочка мальчишек-металлистов? Ты предложила подойти к ним познакомиться, тем более что они на нас посматривали с интересом, но я никак не могла придумать хорошую первую фразу…

— Нашла что вспоминать, — смущенно забормотала Катя.

— А что? Отличная история. Леш, ты не слышал? Тогда рассказываю — раскрываю глубины разума твоей невесты. Итак, Катя придумала отличный заход и бодро двинулась к ребятам.

— Давайте споем, — радостно предложила она, потрясая бутылкой пива.

— Давайте, — охотно согласились парнишки, — а что?

— Конечно, арию! Предлагаю: «Кровь за кровь!»

И Катя громко запела с припева. Ребята сначала подхватили, а потом закашлялись и замолчали. Прохожие оборачивались на белокурую красавицу, воодушевленно распевавшую на улице явную ахинею:

Кровь за кровь, ты нанял не людей, а врагов,

Смерть за смерть, ты должен полежать, потерпеть!

Мальчишки хохотали в голос, Жанна не выдержала и тоже стала смеяться, а обиженная Катя удивленно сказала:

— Не хотите эту песню, давайте другую. Ту, где сходит дьявол с небес, не помню, как называется, там еще кто-то кого-то съел. Хорошая песня, красивая.

Вся компания второй раз зашлась от хохота.

Так вот, человек, который даже сам не понимает, когда он несет ерунду, должен слушать тех, кто поумней, — опять оседлала коня красноречия Жанна.

— Я тогда маленькая была, — сказала Катя, недовольно косясь на хихикающего Лешу, — и нетрезвая.

— Напомнить, что ты несешь, когда трезвая?

— Ну же? Интересно.

— Могу рассказать, как ты с подругой и с ее дочкой отшила от нее двух перспективных кавалеров, как только открыла рот.

— Блин! — заорала Катя. — Хорошо, я дура, ты одна умница в нашей семье, но ты можешь мне поверить, что я запомнила, слышишь, запомнила, что мы сегодня должны говорить!

У Александра даже уши подзаложило от милой девичьей перепалки, но бес толкнул его под ребро поинтересоваться у Жанны, что за перспективных кавалеров развернула ее сестренка. Сделал он это в отместку за изучающие взгляды. Жанна, сердитая на Катю, охотно рассказала:

— У нас есть одна странноватая приятельница, ее зовут София-Александра. Двойное имя. Родители ее назвали Александрой, но ей не нравилось — мужское какое-то имя, грубоватое, Саша, Саша, как мальчик. Она мечтала, чтобы ее звали София — мудрость. В результате в шестнадцать лет, когда приятельница паспорт получала, имя поменяла, стала София. Потом ее стали принимать за еврейку — она чернявая такая, полненькая. Она решила стать обратно Александрой. А документы все менять жалко. В результате ей насоветовали оставить оба имени — и стала она София-Александра. Потом она родила дочку, что-то у нее переклинило, она ее назвала София-Евгения. Понравилось ей. София — мудрость, Евгения — благородство, решила, что судьба у ребенка зависит от имени и будет правильная. Ну, да бог с ней, каждый сходит ума по-своему. Мужа у нее нет, но она девушка обаятельная, отлично готовит и явно надеется найти супруга. Она даже гулять с ребенком на площадку ходит нарядная, накрашенная и на каблуках, над ней из-за этого посмеиваются, но она свою линию гнет четко — женственность превыше всего. Раз позвала Соня мою Катюшку с ними на прогулку. Идут они по скверу. Соня вся в белом кружеве, катит коляску с маленькой Сонечкой в белом кружеве, короче, сплошная красота, воплощенная мечта любого мечтающего о семье. Вдруг подходят к ним знакомиться два вполне приятных мужчинки лет сорока, вполне трезвые, чистенькие, даже интеллигентные, подходят в том же сквере, где детишки и влюбленные парочки. Один так ласково на девочку смотрит и спрашивает у Сони:

— Как же зовут маленькую принцессу?

Соня расцветает и изрекает:

— София-Евгения.

Мужичок слегка обалдевает, но через некоторое время находится и заходит с другой стороны:

— А как зовут ее прекрасную мамочку?

— София-Александра, — говорит Соня, уже начиная внутренне посмеиваться.

Мужчина повергнут в полный шок, у него пропал дар речи, он только глазами хлопает. И тут друг, видимо, решает его как-то выручить и интересуется у Катьки:

— А можно узнать имя красивой подруги?

— Можно, — отвечает моя Катя не задумываясь, — София-Екатерина!

Мужчин как ветром сдуло. Соня от хохота согнулась и плюхнулась в белом платье на свежеокрашенную скамейку. Маленькая Сонечка с перепугу разоралась на весь сквер. А Катя даже не сразу поняла, что именно она не так брякнула, она ведь это не нарочно сделала.

Катя не выдержала Лешиного заливистого смеха:

— Можно подумать, ты никогда не ошибаешься! А кто в первые месяцы после того, как устроился на телевидение, каждое утро по звонку будильника объявлял громким голосом на всю квартиру: «Доброе утро, дорогие телезрители, в эфире выпуск новостей!» А кто в прошлом году…

— Приехали, — перебил Александр, — вытряхивайтесь все из машины. И давайте — потом будете выяснять, кто из вас глупее, если хотите сегодня поговорить с вашим Сергеем.

Жанна поняла, что Александр на что-то сердится, и пока Катя с Лешей шли к подъезду, подошла и тихонько положила руку ему на плечо.

— Что-то случилось? Я тебя обидела?

Александр повернулся и, посмотрев в ее расстроенное лицо, сказал правду:

— Они знают про Мари?

— Нет! Я им не говорила, она, я думаю, тоже. Никто не знает.

— А что они на меня так подозрительно косятся?

Жанна залилась краской до самых кончиков ушей:

— Понимаешь… понимаешь… я…

— Что? — Александр искренне ничего не понимал.

— В нашей семье я уже считаюсь старой девой, поэтому меня всем сватают. И когда они увидели меня с мужчиной, они стали голову ломать — это просто приятель, или муж подруги напрокат для дела, или любовник, или это серьезно и какие у меня шансы теперь снова оказаться при муже. Я — неудачница, и никто не верит, что я способна нормально ладить с мужчиной, потому что я даже брак свой позорно провалила. И я не такая красивая, как Катька или как мама, и толстая, да и характер у меня… И готовлю я не очень хорошо, и еще я…

Александр увидел, что Жанна вздергивает подбородок вверх, а глаза у нее поблескивают. Он быстро прижал ее к себе крепко-крепко, так, что она даже задохнулась, а потом развернул и подтолкнул к подъезду.

— Иди. Не говори глупостей. Ты красивая, худая, и у тебя прекрасный характер, а готовить я буду сам, и никакая ты не старая дева, ты молодая красивая дурочка. Мы еще поговорим об этом, иди, я закрою машину и тоже поднимусь.

Смущенная, неожиданно взволнованная и вполне счастливая, но потерявшая все умные слова, приготовленные для Сергея, Жанна летящей походкой направилась к знакомому обшарпанному подъезду. Почему-то в голове у нее застряла дурацкая мысль: «Уж этот точно не будет на собственной свадьбе целоваться со свидетельницей!»

ГЛАВА 13

Мари переносила беременность довольно легко. Она плохо переносила бесплатную консультацию. Всего один раз девушка попробовала сунуться туда, чтобы встать на учет, но трех часов пребывания в очереди и разглядывания облупленных стен ей хватило, чтобы понять — больше ни ногой. Мари решила, что постарается достать денег на платное обслуживание с тридцать шестой недели и на нормальные контрактные роды, а пока будет много читать о беременности, но ни за что не появится у бесплатного врача. Поэтому и вышло, что точного срока Мари не знала, обследований не делала, на УЗИ собралась пойти неделе на двадцать второй — двадцать четвертой, когда появятся свободные финансы. Несмотря на столь безответственное с медицинской точки зрения отношение к ситуации, Мари прекрасно себя чувствовала, пила самостоятельно прописанную «Матерну», купила штанишки, в которые помещался аккуратненький животик, и даже начала гулять по вечерам, как и планировала вначале. Родственники, посовещавшись, выделили ей довольно приличную сумму денег на ремонт, который Мари собиралась затеять через пару месяцев, и еще обещали помочь с детским приданым. Было очень неприятно — но выхода не предвиделось. Наследства Мари не ждала, надежду на Митино возвращение потеряла, а с неба деньги на нее не падали. По ночам Мари рыдала взахлеб, представляя, как обрадовался бы Митя, если бы мог положить ей руки на животик и пойти с ней на УЗИ, чтобы впервые увидеть свою дочку. Рыдала исступленно, до воя и головной боли, пока однажды кто-то не начал толкаться изнутри — и тогда потрясенная Мари вдруг поняла, что не имеет права на слезы, если они мешают ребенку. Плакать она перестала. Потом перестала слушать музыку, потому что музыка напоминала ей о Мите. Перестала читать книги, потому что там встречалось его имя. Не стала покупать телевизор, потому что его имя можно было услышать в кино и новостях. Приходила с работы, гуляла и ложилась спать. Однажды Жанна застала кузину за неумелыми попытками связать помесь шарфика с кофточкой.

Часами Мари придумывала дочке имена. Ни одно не казалось ей достаточно красивым, чтобы оказаться достойным ее чуда. Она составила два списка: один с пожеланиями родственников (но разве можно назвать принцессу именем типа Елена или Наталья) и один, куда записывала все свои идеи (начиная от Камиллы и заканчивая Севериной). Тем не менее лучшая мысль поступила от Кати:

— А ты сначала на УЗИ сходи. На трехмерное. Когда увидишь мордочку, как на фотографии, сразу поймешь, на кого она похожа.

Мари расцеловала Катю и побежала в интернет-кафе узнавать адрес центра, где делают трехмерное УЗИ. Оно стоило дороже, но Мари решила, что лучше не купит себе кофточку для беременных, а распорет по бокам обычную, как будто это дизайнерский изыск. Несколько дней, прошедших до назначенного срока, Мари жила как на иголках, видела во сне лицо своей принцессы и забывала его утром, а в субботу торжественно вошла в кабинет, неся в животе величайшее сокровище. За то время, пока она раздевалась и укладывалась на кушетку, она успела рассказать врачу, насколько уникальна должна быть ее дочь, насколько красива, обаятельна, умна — и какая блестящая судьба должна ее ждать. Мари собиралась поинтересоваться мнением доктора насчет имени (все-таки доктор видела много обычных детей), но тут ее наповал сразила фраза врача:

— Простите, Мария Михайловна, но у вас мальчик.

— Кто?

— Мальчик. Прекрасный, здоровый мальчик. Я сейчас сделаю все необходимые измерения, а потом покажу вам все, что хотите, и сделаю фотографии.

— Вы уверены, что это мальчик? — переспросила ошарашенная Мари.

— Конечно. Ошибиться просто невозможно, — засмеялась доктор, — очень явно видно, что мальчик. Я вам покажу. А вам раньше говорили, что девочка? Наверное, аппарат был старый, плохой или ребеночек закрывался.

— Нет, не говорили, — тупо отозвалась Мари, еще не в силах расстаться с мечтой о маленькой чернобровой королевне, — я сама так думала.

— А муж кого хочет, сына?

— Нет, тоже девочку хочет.

— Ничего страшного. Главное, что ребеночек здоровый. А следующую, если захотите, девочку родите, — профессионально ласковым голосом сказала врач.

Мари вышла на порог центра и стала просматривать фотографии. Маленькое личико показалось ей настолько похожим на лицо Мити, что слезы потекли из глаз. Потом Мари долго и позорно уговаривала администратора записать ее на аборт, обещала подошедшему врачу любые деньги, лишь бы он согласился избавить ее от ребенка, рыдала, пыталась биться головой об стену и об стол администратора и только к вечеру ушла домой, чувствуя, что ее уходу весь персонал дико рад.

Мир рухнул. Мари во всех деталях продумала, как она будет растить дочку — от цвета уголка, в котором ее выпишут из роддома, до института, в который ее принцесса поступит, но мальчику в этих мечтах не находилось места. Он явно был лишний.

У Жанны Мари понимания не нашла — Жанна обожала всех детей поголовно и согласилась бы даже на неведому зверюшку. Жанна начала объяснять кузине что-то про «лишь бы был здоровенький», и Мари повесила трубку. С Наташей ей повезло больше — Наташа мужественно выслушала ее истерику.

— Я оставлю его в роддоме, — объявила Мари в итоге, громко высморкавшись. — Просто я не понимаю, почему нельзя сделать аборт. Неужели лучше плодить нежеланных детей, которые будут потом голодать и страдать в детдомах, чем закрыть глаза на срок? Врачи что, не понимают, что аборт — это куда меньшая боль для ребенка, чем годы мучений в казенном доме? Или они наивно надеются, что усыновители налетят и разберут всех детей влет? Это издевательство! Я должна теперь мучиться еще несколько месяцев, вынашивая нелюбимое и нежеланное существо только из-за их дурацких правил?

— Мари, но аборт на большом сроке опасен для твоего здоровья, пойми.

— Не пойму, — завизжала Мари, — не пойму! Я не хочу этого ребенка, я хочу дочку! И бросила трубку.

Мари и сама замечала, что стала во время беременности нервной, раздражительной, плаксивой, но была уверена, что эти изменения в пределах нормы. Окружающие, естественно, так не думали. Родители всерьез совещались, как подослать к дочери психиатра, чтобы она не догадалась.

В газете «Из рук в руки» дотошная Мари нашла несколько рекламных объявлений об абортах до тридцати двух недель. Позвонила по первому же номеру, пообщалась с весьма нелюбезной женщиной, которая сказала, что про аборты ничего не знает, может назвать адрес, все расскажут по приезде.

— Приедете? — поинтересовалась она.

— Да.

— Тогда скажите имя, фамилию и срок беременности.

— А что, нужно документы приносить? — уточнила Мари.

— Не обязательно. Это для внутренних целей. Кстати, с собой возьмите халат и тапочки.

До безымянной клиники Мари, отпросившись с работы, добиралась из центра почти два часа. От метро «Семеновская» ходил автобус, затем она следовала подробным телефонным инструкциям — сто метров вперед, еще сто вдоль забора, пролезла в дыру, пересекла двор, обошла неряшливое здание и увидела с задней стороны железную дверь без надписи, в которую следовало постучаться. Молчаливый охранник проводил Мари в подвальное помещение, и она уселась на единственный стул, осматривая обстановку. Было холодно, довольно темно и грязно. Откровенно говоря, девушка стала догадываться, что никакого аборта делать не будет — в таких условиях точно. Прождала она почти час, после чего охранник сказал пройти в маленький кабинет. Там никого не было. Мари очень удивилась и хотела вернуться в коридор, когда вбежала женщина среднего возраста в спортивных штанах и с порога спросила:

— По записи? Имя? Фамилия? Срок? Хорошо, быстренько раздевайся и ложись на кушетку, у меня совсем нет времени. Ну, что ты стоишь?! Раздевайся скорее! — И она начала резко стягивать с Мари шарф.

— Но я хотела спросить…

— Все объяснения в процессе, мне некогда.

Она бросила шарф на стол и принялась расстегивать на девушке куртку.

— Доктор, а это не больно? Не опасно? — быстро затараторила Мари.

— Нет, не опасно, у меня многие делают, никто не умирал, а совсем не больно — это как же ты так родить хочешь, чтоб не больно!

Бормоча, она стянула с Мари куртку и побежала мыть руки.

— Скорее снимай брюки и ложись.

— И никто об этом не узнает?

— Я не пойму, ты аборт собираешься делать или разговаривать! Никто не узнает. А все, что надо, расскажу попозже, когда лекарство введу, думаешь, ты одна такая?!

Мари опять замямлила:

— Вы знаете, я боюсь…

— Бояться надо было раньше. В общем, или ты раздеваешься и ложишься — или уходишь.

Мари подумала несколько секунд, поблагодарила заполошную докторицу и вышла. В коридоре на стульях уже сидели две товарки по несчастью. Обе они были довольно замученного вида, одеты в некрасивые растянутые вещи, и под ногтями у той, что помоложе, виднелась траурная кайма.

Мари как будто пронизало острой болью понимания — вот какие бабы делают аборты на позднем сроке и бросают младенцев в роддомах. А такие симпатичные и умненькие девочки из приличных семей, как она, рожают. И воспитывают детей. Как могут — так и воспитывают. Мари раз и навсегда решила — никому она своего мальчишку не отдаст. Если даже не сможет полюбить — просто будет стараться о нем заботиться в меру своего умения, ведь это все равно ее сын.

Дома Мари прочла в журнале, что рост ребенка на сроке двадцать четыре недели составляет около тридцати двух сантиметров, вес около одного килограмма. Он умеет улыбаться и хмуриться, у него полностью сформированы оба полушария мозга, внутренние органы работают так же, как у взрослого человека, малыш пробует дышать, у него есть пушок на голове и ноготки на руках и ногах. И девушка порадовалась, что врачебные правила не дали ей погорячиться и убить такое славное существо, пусть даже оно и не девочка, а мальчик.

Той ночью Мари впервые уснула спокойно, и ребенок больше не стучался и не бился в ее довольно крупном животике. Девушка решила, что назовет его как угодно, только не Дмитрием. Может, он будет похож только на нее и ничего не унаследует от отца.

ГЛАВА 14

Когда Жанна уверенно звонила маминому юному любовнику в дверь, она совершенно не стеснялась. Если честно, в тот момент ей не нужны были ни взятые для храбрости Катя с Лешей, ни даже сама разборка с Сергеем. Куда больше ей хотелось остаться одной и до малейшей детали вспомнить мимолетный разговор с Александром, и его тон, и выражение его лица, и крепость его рук, прижимающих ее к груди. И помечтать о том, как они могли бы пожениться, нарожать детишек и жить долго и счастливо. Сергея Жанна сейчас рассматривала как досадное недоразумение, мешающее ей погрузиться в упоительные грезы, поэтому на звонок нажимала с изрядной досадой.

— Кто там? — послышался тихий старушечий голос.

— Я пришла к Сергею, меня зовут Жанна.

— Сейчас, сейчас.

За дверью закопошились, зашуршали. Наконец дверь открылась. На пороге показалась невысокая полная фигурка, закутанная в заношенный халат. На распухших ногах теплые шерстяные носки и старые тапочки, на голове — темный платок.

— Сереженька! К тебе гости! — прошелестела пожилая женщина, и по ее измученному жизнью голосу Жанна догадалась, что это Сережина бабушка.

«Хотела бы я посмотреть на мать семейства — сектантка же какая-то, как она, интересно, выглядит?» — лениво подумала девушка.

Несколько минут Жанна рассматривала тесную прихожую — много пар старой детской обуви, какие-то залатанные линялые детские же курточки, отваливающиеся желтые обои, на всем отчетливые следы нищеты. «Баптисты, — вспомнила Жанна, и ее существо остро пронзило обидой, — такие вот по десять человек рожают, а я даже одного не смогла».

Сережа вышел, на ходу продолжая поправлять майку, и очень удивился, узнав Жанну. Он, видимо, был близорук — неловко щурился и бормотал:

— Проходите, пожалуйста, проходите, я не ожидал.

Девушка никуда проходить не хотела — ее ждали Катя, Леша и Александр.

— Сергей, — взяла она высокую торжественную ноту и осеклась, когда парень подпрыгнул от неожиданности. — Короче, мы хотим с тобой поговорить, — просто сказала Жанна, — одевайся и спускайся вниз. Пойдем в ближайшее же кафе или куда скажешь, мы на машине.

— А мы — это кто?

— Мы — это я, моя сестра Катя, ее жених Леша и Александр… мой жених! — неожиданно для самой себя гордо выпалила Жанна.

— И зачем я вам нужен?

— Хотим поговорить про нашу маму, Елизавету Аркадьевну. По-человечески поговорить. Бить не будем, честное слово, — пообещала Жанна и улыбнулась.

Сережа тоже заулыбался и пошел одеваться.

«Хорошая у него улыбка, — подумала Жанна, — не был бы альфонсом, был бы вполне симпатичный парень».

Уходя, Жанна услышала, как Сережа спросил: «Мам, что-нибудь купить по дороге?» — и старая женщина прошелестела: «Хлеб белый кончился».

«Так она мать, а не бабушка, — поразилась Жанна. — И если Сережа старший, а ему двадцать шесть, то ей вряд ли больше сорока восьми — пятидесяти лет. Вот это да… Выглядит она настолько старше и такой забитой… Неудивительно, что сын пошел по кривой дорожке!»

Пока ждали Сергея, Жанна спросила у спутников:

— Как вы думаете, а зачем мужчина становится альфонсом?

Думали все вместе, даже поспорили, но готового решения так и не нашли. Не потому, что жизнь такая полосатая, а потому, что не сошлись в определениях — кого уже можно считать альфонсом, а кого еще нет. Вот, например, если мужчина позволяет женщине расплатиться за обоих в кафе — он уже альфонс? А если муж меньше жены зарабатывает — тоже? Короче, как водится, начали размахивать руками и переходить на повышенные тона, и тут появился Сережа. Все разом стихли и в четыре пары глаз принялись рассматривать его с ног до головы.

«А он действительно ничего», — подумала Жанна.

«Неужели ему девчонки не нашлось? Нормальный пацан», — подумал Александр.

«Не ахти… стареет мама», — скривила мордочку Катя.

«Морду я ему бить не буду, что бы девки там ни выдумали, — решил Леша, — он нормальный».

Сережа засмущался. Жанна бодро предложила:

— Выбирай, куда пойдем.

— Да мне в общем-то все равно, — замялся юный Казанова.

— Так и нам тоже. Главное, чтобы можно было усесться и чтобы музыка не орала над головой.

В результате после пятиминутного неловкого мычания и топтания на месте прошли два квартала до «Елок-палок». Похоже, Сережа совершенно не разбирался в инфраструктуре района.

— Что, наша мама по ресторанам не водила? — ехидно поинтересовалась Катя.

— Ваша мама? Да нет, — покраснел Сережа, а Жанна наступила сестре на ногу.

Катя подумала, что Жанна просто оступилась, и глубокомысленно продолжила:

— Не заслужил, видимо… надо было лучше стараться…

Но тут Жанна второй раз наступила сестре на ногу, Катя догадалась, что торопится, и замолчала. На самом деле Катя считала, что сложный Жаннин план — полная ерунда, она бы экспромтом сделала куда лучше, но со старшей сестрой приходилось считаться — Жанна с детства умела в минуту сделать из Кати всеобщее посмешище, если Катя не слушалась.

В «Елках-палках» компания долго не могла сделать заказ — никто не знал, нужно ли в такой ситуации брать еду или ограничиться закусками, можно ли выпить что-нибудь алкогольное. А Сережа и вовсе сидел как на иголках, как будто ждал, пока его начнут бить. Кое-как первые неловкие минуты пережили, и Жанна бодро приступила к делу:

— Сергей, вы уже всех нас знаете, вы понимаете, что моя мама, Елизавета Аркадьевна, для нас человек не чужой. Мы волнуемся, понимаете?

— Да, конечно, но…

Жанна перебила:

— Сергей, вы ее любите?

Парень как-то странно передернулся всем телом.

— Конечно, я ее люблю, она — старинная подруга моей мамы, она просто наша спасительница, она — самая лучшая женщина в мире.

— И вас не смущает разница в возрасте? Все-таки через десять лет мама уже будет старухой, — влезла Катя.

— Да погоди ты, — цыкнула на сестру Жанна, — не об этом речь. Еще спроси, не стыдно ли обманывать папу. Сергей, вы — молодой здоровый мужчина. Симпатичный. Неглупый. Разве вам не стыдно брать у женщины деньги?

Сергей покраснел и встал с места. Катя, взвизгнув, толкнула его, и он сел обратно.

— Нет уж, не сбежишь. — Младшая сестренка перехватила инициативу. — Что тебе нужно от нашей мамы? Чтобы она квартиру тебе завещала? Не дождешься! Ты этого не стоишь!

— Да не нужна мне… — забормотал все больше краснеющий Сергей, но Катя его оборвала:

— Не нужна? Так зачем берешь деньги? Почему тебя мама обувает-одевает-кормит? Любовничек, блин. Альфонс! Мне противно сидеть с тобой за одним столом. Ты не мужчина, ты жалкий слизняк.

Катя гордо встала и пошла по направлению к выходу, красиво ставя длинные ноги. Мужчины отвлекались от еды и с удовольствием смотрели, как она вышагивает. Леша, извинившись, положил на стол деньги и побежал догонять невесту, а Жанна и Александр остались с Сергеем. Тот сделался малиновым и содрогался от злости.

— Вы, — его голос сорвался, — вы уберите от меня эту белобрысую дуру! Если она вернется — я за себя не отвечаю. Вот уж не думал, что у Елизаветы Аркадьевны может быть такая доченька.

Вмешался Александр:

— Девочка просто расстроена.

— Поэтому ей можно поливать меня грязью? — Сережа повысил голос, и пятна на его щеках стали ярче. — Да кто она такая, чтобы я все это слушал?

— Она переживает за маму, — вступилась Жанна.

— Раньше надо было за вашу маму переживать! — Сережа залпом опрокинул в себя остатки чая и попросил у официантки водки. — Между прочим, моя мама ее просто спасла в свое время. И то, что она сейчас нам помогает, — это не благотворительные подачки, а нормальная отдача долга.

— Кому помогает? — недоумевающее пробормотала Жанна.

А Александр уже начал понимать ситуацию и тоже попросил у официанта водки. После чего перегнулся через стол и неуклюже хлопнул Сережу по плечу:

— Слушай, ты на нас не обижайся. Девки решили, что ты — любовник их мамы.

— Любовник? Я — любовник Елизаветы Аркадьевны? — Сережа сначала как-то странно жмурился, а потом вдруг засмеялся. — Это кто такое выдумал-то? Она же старше меня лет на двадцать пять, не меньше, да и муж у нее есть, она про него всегда рассказывает, какой он золотой. Мама еще позавидовала как-то — она же на курсе считалась самой красивой, а Елизавета Аркадьевна на вторых ролях была, и вдруг именно Лизе так повезло, что у нее муж и кормилец, и добрый, и заботливый, и верный…

— Подожди, — перебил парня Александр, — давай выпьем за знакомство, и потом нормально расскажешь все сначала. А я тебе расскажу, как девки целый детектив тут развели.

Красная от смущения и обиженная Жанна покосилась на Александра и ушла в дамскую комнату. Она решила тоже заказать водки. Назло. И не важно, что пить она не умела, могла от пары рюмок водки совсем захмелеть и потерять координацию движений. Не важно. Пусть Александр, раз он такой умный, несет ее домой. С такими мыслями Жанна три раза помыла руки, полюбовалась на себя в зеркало, поправила совершенно свежий макияж и не спеша вернулась к столику. Мужчины уже хохотали в голос.

— Представляешь? Я на тебя целое досье собрал! — говорил Александр, наливая из графина (и когда только успели?) по стопочкам.

— И как только такую ерунду можно придумать? Любовник Елизаветы Аркадьевны! Да еще чтобы из-за денег! Как будто у меня своей зарплаты нет!

Жанна хмуро поинтересовалась:

— Ну и? Так что выяснили на тему мамы?

— Твоя мама очень дружила с моей мамой, — сказал Сережа, — и еще с ними была одна девочка, Марина. Они попали в одну группу, сразу понравились друг другу и стали неразлучны. Самой красивой считалась моя мама, ее Верой зовут, Марина была отличница, у нее весь курс списывал, а твою маму просто любили, у нее характер хороший. Потом моя мама твою маму очень сильно выручила, именно поэтому она и замуж так удачно вышла, иначе не получилось бы ничего.

— А что она сделала? — Жанне стало интересно, про обиду она забыла.

— Секрет. Не могу сказать. Но это действительно очень важно было для твоей мамы. А замуж моя мама выскочила из всей компании первая. Мой отец с ней познакомился прямо на улице — подошел и сказал какую-то банальность про самую красивую девушку в мире. Мама его, естественно, проигнорировала. Он за ней до института проследил и до дома и начал ее каждый день встречать и провожать, пока она не сдалась. Тем более что папа красивый был, на Есенина похож, мама его потом ревновала страшно.

— И он баптист был? — спросила Жанна.

— Да, — просто кивнул Сережа. — И маму тут же взялся обращать в свою веру. Настоял, чтобы она институт бросила. Всех ее подруг разогнал. Первое время и Марина, и Лиза пытались связаться с мамой, и школьные ее друзья, но отец всех отвадил. Он мечтал, чтобы мама ему родила не меньше пятнадцати детей, а лучше двадцать, как раньше в деревнях рожали.

— Это у него вера такая?

— Да. Меня с детства этим так перекормили, я же старший, что я теперь ни одну религию не переношу. Стоит молитву какую-нибудь услышать — противно делается. И вот мама сидела дома, рожала детей, мы подрастали. Жили в страшной нищете. Отец ей работать строго-настрого запретил, даже вязать на продажу что-нибудь или тексты дома набивать на печатной машинке, а сам приносил копейки. Он не стремился заработать побольше, сделать карьеру или даже затеять свой бизнес. Ему было все равно, что у нас, у детей, многого нет — он нам рассказывал про духовные богатства. А меня в школе дразнили, что у меня ботинки дырявые. И учителя нас называли неблагополучной семьей.

Сережа учился изо всех сил. У него никогда не было четверок, хотя особыми талантами мальчик не блистал, все зарабатывал тяжелым трудом. Дома места, чтобы делать уроки, не находилось — по полу ползали младшие сестры и братья, стол был один на всех, отец сделал его сам, в квартире постоянно стоял визг и писк. Сосредоточиться в такой обстановке не смог бы даже знаменитый в учебе Ленин. Сережа просил у учителей разрешения посидеть в пустом классе или оставался в школьной библиотеке и делал свои задания. Добрая пожилая библиотекарша кормила мальчика бутербродами со свежей колбасой. Сереже было очень стыдно есть ее обед, но и удержаться он не мог — дома питались крупами и макаронами, мясо на стол попадало редко. Еще тогда Сережа дал слово, что обязательно вырвется из нищеты сам и никогда не допустит такой жизни для своих детей. Он старательно учился, очень рано пошел работать — уже с тринадцати лет помогал почтальоншам разносить по утрам журналы и газеты, потом раздавал у метро листовки, в пятнадцать устроился на выходные курьером. Дома его никто не ждал, у матери и так хватало забот, поэтому Сережа допоздна засиживался в офисе, работал сверхурочно, помогал коллегам и быстро завоевал репутацию очень старательного сотрудника с прекрасным характером. Потом умер отец. Мама окончательно опустила руки. Жили на детское пособие и зарплату Сережи. Соседи отдавали детям старые вещи, мама благодарила. Со смертью мужа она как будто потеряла интерес ко всему происходящему и окончательно превратилась в старуху. Тенью бродила по квартире, кое-как еще заботилась о питании детей, но уже не занималась воспитанием. Сережа уговаривал ее так и этак, но только с годами Вера стала немного выходить из состояния полного равнодушия к окружающему миру. И однажды вспомнила про своих институтских подруг — Лизу и Марину.

— Может быть, они помогут мне как-то? Хоть на работу на хорошую устроиться? Наверное, у самих жизнь налаженная.

Сначала Вера позвонила Марине и долго не могла поверить, что ее яркая подруга, такая статная, пышущая здоровьем, умерла от диабета.

Лизе она даже боялась звонить — вдруг и с Лизой что-нибудь случилось. Но все-таки позвонила.

Лиза очень обрадовалась подруге. А уж когда Вера осторожно, но внятно намекнула на прошлую услугу, выразила готовность немедленно начать выражать свою благодарность. Так Сережа и познакомился с Елизаветой Аркадьевной — она навещала его маму каждую среду, приносила еду, одежду и обувь для детишек, покупала игрушки и книжки. Для Веры она искала подходящую работу, старшей девочке нашла по знакомству недорогого репетитора — подготовиться в институт, а младших мальчишек водила в цирк и зоопарк. Сначала Лиза чувствовала себя неловко, злилась и боялась, что Вера начнет ее шантажировать, как только она откажется давать деньги или покупать вещи. Но постепенно Лиза привязалась к детишкам, начала жалеть постаревшую и вылинявшую Веру, а помогать оказалось даже приятно. Жаль, что приходилось скрывать визиты от мужа, — и потому, что Лиза не собиралась рассказывать ему о Вериной давней помощи в очень некрасивой истории, и потому, что Николай, муж Веры, крупно поругался с Анатолием. На религиозной почве, кстати. Как любой фанатик, он истово проповедовал свой образ жизни, как единственно правильный, и довольно грубо лез в дела окружающих. Непрошеных советов Анатолий не выносил и однажды попросил Лизу никогда больше не приглашать на праздники семейство Авдеевых. Поскольку Николай тоже рвался оградить жену от общения со старыми подругами, незаметно Лиза и Вера перестали созваниваться даже на Новый год и на дни рождения. На вечера выпускников Вера тоже не приходила.

— Вот, — сказал Сережа, — Елизавета Аркадьевна — чудесный человек, и она многое сделала для нашей семьи. Но мне она никогда ничего не покупала и, уж конечно, меня не кормила — она помогает малышам, а я живу самостоятельно и половину зарплаты отдаю маме. И никакой я Елизавете Аркадьевне не любовник.

Жанна вспомнила, как хотела взять у Мари камеру и собиралась вместе с Катей выследить парня и снять ролик о других любовницах Сережи, чтобы показать матери. Как они хотели избить Сергея, чтобы он отвязался от Елизаветы Аркадьевны. Как Жанна даже Александра просила собрать на него досье. Ей было ужасно стыдно. Девушка налила себе водки и залпом выпила, чтобы не провалиться сквозь землю. Она еще вспомнила, как гадко вела себя с Сережей во время их первой встречи в «Елках-палках», какой дурой себя выставила. Дурой и хамкой. И Катя показала себя не с лучшей стороны.

— Сережа, вы нас извините, пожалуйста, — начала она.

Характер у парня оказался золотой. Он улыбнулся:

— Мы на «ты». Я не сержусь. Давай забудем. Мама — это святое, ради нее можно еще и не такое отколоть.

В результате, допив графинчик, мужчины решили взять еще. А потом — переместиться в холостяцкую квартиру Александра и продолжить знакомство. Жанна, еще немного виноватая и уже порядочно захмелевшая, потребовала бутылку шампанского и поехала с ними.

ГЛАВА 15

Мари решила, что будет работать до самых родов, благо, что здоровье позволяло. Девушка перестала, как выражалась ее мама, дурить, с двадцать пятой недели встала на учет в хорошем центре, начала правильно питаться и запоем читать все журналы про беременность и воспитание детишек. Собственная истерика из-за пола ребенка казалась ей далеким прошлым, она придумала мальчику красивое имя — Ярослав и с каждой зарплаты покупала несколько крошечных кофточек, штанишек, пеленочек и других ярких нарядных вещичек. На себе Мари старалась экономить. Все симптомы предвещали классическое превращение легкомысленной резвушки-попрыгушки в истовую клушку-мамашку из серии трясущихся над малышом днями и ночами.

Благодаря помощи родных и друзей квартира Мари снова стала жилой — девушка с благодарностью приняла и мебель, и технику, даже старенький ноутбук отыскался у бывшей одноклассницы. Беременной Мари охотно подарили кроватку и коляску, и девушка впервые в жизни поняла, что нет унижения в том, чтобы принять подарок, когда дарят от чистого сердца. Она даже расплакалась, думая о том, какие у нее замечательные близкие и друзья. Начальник несколько раз выписывал крупные премии и предложил сделать ей от предприятия подарок к рождению или выделить какую-нибудь сумму, чтобы Мари могла заплатить за свои роды. Мари поняла, что недооценивала окружающих и хороших людей в мире намного больше, чем плохих.

Худенькая Мари уже к двадцати пяти — двадцати шести неделям напоминала треугольник. Тело практически не поправилось, хотя грудь налилась и ключицы перестали выпирать. А вот живот образовался неимоверно большой, он был похож на классический «мальчиковый», огурчиком, и Мари часто казалось, что живот скоро перевесит, она упадет вперед и сломает себе нос. Девушка плюнула на педикюр и эпиляцию ног, а заодно и на обувь со шнурками. На работе ей начали сочувствовать, хотя Мари не подурнела лицом и честно признавалась, что прекрасно переносит беременность. К двадцати восьми неделям, когда обычно уходят в декрет, коллеги, смущаясь, вручили кругленькой Мари голубенький конвертик — собрали с добровольцев на приданое. Девушка очень растрогалась, долго целовала сотрудниц и сотрудников и поклялась, что при первой же возможности тоже станет кому-нибудь помогать. Мари было стыдно, но раньше она никогда этого не делала. Конечно, она давала традиционные сто или двести рублей, когда собирали на дни рождения, на похороны и на прочие мероприятия (на фирме поддерживались дружеские отношения) и даже несколько раз подавала музыкантам в метро. Но ее знакомые ухитрялись и передавать вещи в детские дома, и навещать престарелых соседок, и подкармливать бездомных кошек, и даже участвовать в благотворительных акциях. Мари никогда не давала денег в долг — это был ее принцип: чтобы не терять друзей, не занимать и не давать в долг. Ни разу в жизни Мари не помогла хоть кому-нибудь адресно — чтобы действительно выручить человека. Она просто не задумывалась, кому и чем можно помочь. А после того как все окружающие вдруг неожиданно не отвернулись от девушки в сложной ситуации, а, наоборот, кинулись помогать, Мари поняла, что жила неправильно, и пообещала себе исправиться.

Бывали, конечно, исключения из правила всеобщего доброго отношения. Один раз в автобусе мужчина лет сорока оттолкнул Мари от места, которое она собиралась занять. Оттолкнул резко — Мари повалилась на рядом стоящих девушек, девушки остались очень недовольны и предложили беременным неуклюжим коровам сидеть дома. Мари вышла, хотя ехать нужно было еще пять остановок, и долго плакала на лавочке, ведь она всегда была худенькой и грациозной, почему же она неуклюжая корова? Она даже беременная тоньше обеих девушек, не считая выпирающего живота. Мари стала плакать часто. Ее обижало каждое грубое слово, она не могла слушать рассказы о том, что кому-нибудь плохо, а стоило ей вообразить что-то про будущего ребенка (вдруг заболеет!) — и слезы лились ручьем. Слезы лились от умиления и при виде чужих детишек, маленьких котят, красивой картины, просто от хорошей солнечной погоды.

— Так жить нельзя, — жаловалась Мари Наташе, — я постоянно рыдаю.

— Ну и что? Хочешь плакать — плачь на здоровье.

— Какое тут здоровье. Пришел человек по делу, лицо у него какое-то перекошенное было. Я смотрела на него, смотрела, потом подумала, что ему, наверное, ботинки жмут. И так мне его жалко стало — аж слезы на глаза навернулись. Я давай себя щипать посильнее за коленку, а то представляешь, какой пассаж — рыдать перед деловым партнером от жалости к его замученным ботинками ногам!

Наташа хохотала так, что у Мари уши закладывало, и уверяла подругу в ее полной нормальности. В журналах Мари находила подтверждение: ее симптомы были вполне типичны, и удивлялась, кто придумал поговорку, что беременность — не болезнь? Не болезнь, конечно, если у будущей мамы хорошее здоровье, но мозги-то, мозги… Трудно сосредоточиться, быстро рассеивается внимание, рабочий день тянется неделями, интерес к делу теряется, хочется спать, неудобно с животом, к вечеру устают и даже отекают ноги, а в голове какая-то каша — то страшно, то весело до хохота, то хочется рыдать, то наваливается депрессия. Как можно называть такое состояние «не болезнью»? И призывать не делать для беременных никаких скидок ни на работе, ни в жизни?

Мари в жизни всегда использовала принцип «могло быть и хуже» — он помогал с юмором относиться к любым коллизиям и дурацким ситуациям. В этот раз, поглаживая живот, она порадовалась тому, что не родилась слонихой — говорят, у слонов беременность продолжается целых два года, а ей осталось всего-то три месяца, не так уж и долго. Учитывая работу — совсем скоро.

Рожать Мари боялась ужасно. Она ложилась на два дня на обследование (заодно ей капали какой-то иммуноглобулин, кажется, из-за герпеса на губах), за это время наслушалась от соседок по палате совершенно кошмарных историй. Одна из несчастных женщин собиралась рожать третий раз и все воспевала платную медицину, а когда начинала вспоминать о бесплатной — Мари казалось, что она вновь читает Солженицына про лагеря и тюрьмы. Не верить было проще, но Мари, как девушка впечатлительная, отправилась на сайт с рассказами о родах и за неделю внимательно прочитала более четырехсот, стараясь не рыдать и не ужасаться, а извлекать для себя пользу. Выводы записала на бумажке и решила показать Жанне и Кате, чтобы найти решение. А выводы были такими.

Платить все равно придется. Бесплатно можно получить нормальное медицинское обслуживание только в провинции, но никак не в Москве. Не поедет же москвичка Мари рожать в Саратов или Читу? Значит — платить.

Идти одной на роды опасно. Поскольку тебя в это время нельзя считать полностью вменяемой, а вокруг будут хоть и профессионалы, но чужие люди, то должен быть кто-то близкий, готовый и подсказать, и за руку подержать, и даже, случись что серьезное, принять решение. Мужа, понятно, нет. Маму — не хотелось бы. Значит — кого-то из подруг, но надо решить кого, и чтобы она подготовилась.

Комфорт просто необходим. Характер у Мари нелегкий, капризный, воспитывалась она в комфорте, поэтому девушка не потерпит ни восьми трещащих соседок по палате, ни отсутствия нормального душа, ни грязного белья, ни супа из помоев. И хуже всего, что свободолюбивая Мари ни за что не согласится на тюремный режим без прогулок, посещений и с передачами в определенные часы. А уж хамить себе Мари никогда и никому не позволяла, поэтому, если она не хочет оказаться за решеткой лет на двадцать из-за убийства наглой уборщицы или медсестры, ей надо отправляться только в такую клинику, где весь персонал имеет человеческие лица.

На роды с Мари решила идти Жанна — и потому, что подруга, и потому, что — сестра, и просто потому, что у Наташи возникли бы проблемы с работой, а Жанна свободно могла договориться о замене и сорваться в любое время дня и ночи. Жанне было одновременно и страшно, и интересно. Она добросовестно зарылась в книжки и посмотрела все положенные учебные фильмы, а заодно по собственной инициативе сходила к психологу, чтобы убедиться, что она поможет кузине, а не навредит невзначай. И психолог, и книжки ее успокоили, и Жанна стала учиться делать расслабляющий массаж и правильно дышать при схватках (будет дышать вместе с Мари, да и на своих родах потом пригодится).

Роддом не могли подобрать очень долго. Мари понравились семейные роды в десятом роддоме, там была очень ласковая заведующая, и предлагалось пять дней после родов жить вместе в семейной палате с мужем и ребеночком. Потом девушка влюбилась в частный роддом «Евромед», где улыбчивые медсестры имели идеальный маникюр, а врачи встречали клиенток как родных дочерей. Потом Мари вдруг захотелось родить в ЦПСиР, где, как известно, рожает большинство наших звезд, поскольку больница считается престижной. Мари растерялась. До заключения контракта на роды (делается с тридцати шести недель) оставалось не так много, а девушка никак не могла выбрать. Наташа посоветовала старый добрый способ — три бумажки в шапку. Почетная обязанность тянуть досталась Жанне, как главной помощнице, и Жанна вытянула «Евро-мед». Мари, еще не забывшая идею со знаменитостями и славой, сначала вздохнула, а потом утешилась: зато «Евромед» — единственный частный роддом во всей стране, так что он тоже вряд ли считается недостаточно престижным.

Итак, все было решено. Жизнь Мари наладилась. Квартиру отремонтировали и снова обставили. Деньги на роды и приданое малышу собрали и отложили. Роддом выбрали. Помощница Жанна найдена. С родителями полный мир и понимание. С работой в порядке. Беременность протекает нормально. Мари только-только обрела какое-то равновесие и перестала рыдать ночами, уже не каждую минуту вспоминала Митю. Однажды в полночь ее телефон разразился истошным воплем. Сонная Мари взяла трубку только на седьмом звонке и пробормотала:

— Алло?

— Мария Михайловна? — спросил слегка хриплый голос, интонациями напомнивший Мари о ее кратковременном общении с милицией.

— Да.

— Вас беспокоят из РОВД «Таганское». Вам знаком Александров Дмитрий Алексеевич?

— Да.

Сердце Мари судорожно забилось, а потом сильно сжалось.

— Он жив? — выдохнула девушка в трубку.

— Что? Вас не слышно.

— Он жив? — закричала Мари.

— Да. Ведется следствие по статье сто пятьдесят восемь, часть третья — кража в особо крупных размерах. Вы можете приехать?

— Приехать? Конечно могу. Сейчас приеду.

Мари, не отпуская трубку, начала выкидывать из шкафа вещи.

— Запишите адрес.

Мари записала адрес и судорожно заметалась по квартире. Она увидит Митю! Она действительно увидит Митю! Но ведь он же не знает, что она беременна. Он ожидает увидеть красивую худенькую девочку с соблазнительной походкой, в короткой юбке и на каблуках, а ему навстречу выплывет, переваливаясь уточкой, солидная матрона в комбинезоне для беременных с огромным животищем. Девушка кинулась в ванную и наскоро подкрутила локоны, щедро сбрызнув лаком. Долго пыталась влезть в одну из юбок (а ведь еще две недели назад в ней хватало места для живота, не зря мама перешивала), не смогла застегнуться полностью, прикрыла сверху самой нарядной шелковой блузкой, схватила теплую куртку и выбежала в ночь. Красилась она в такси, не смущаясь полумраком. Движения были настолько отработаны годами, что Мари, наверное, и в зеркале уже не нуждалась, чтобы ровно наложить тени и помаду.

Не прошло и полутора часов, как Мари со стучащим сердцем и курткой в руках (все-таки Митя не должен увидеть ее после нескольких месяцев разлуки в бесформенном одеянии) вошла на высокое крыльцо РОВД «Таганское», затерянного во дворах. Ее встретил совсем молоденький следователь (он назвался дознавателем, но Мари подумала, что это одно и то же) по имени Михаил, а фамилию и отчество девушка тут же забыла. Он провел ее в маленький кабинет, предложил чай и попросил паспорт. Мари вертелась на стуле, как на горячих угольях, потом не выдержала:

— Простите… Митя здесь?

— Да, конечно.

— Я могу его увидеть?

— Вообще-то не положено.

Судя по тому, что Михаил начал фразу со слова «вообще-то», Мари явно могла рассчитывать на встречу с мужем. Она покраснела и спросила:

— Как он?

— В смысле?

— Ну, я не знаю…

Мари смешалась, поняла, что не может объяснить суть вопроса: как выглядит? Как себя чувствует? Что спрашивал о ней? Следователь сам пришел на выручку:

— Работники РОВД задержали его в доме, в котором накануне произошла крупная квартирная кража. Он вдвоем с еще одним парнем стояли на лестничной площадке и курили. Их увидел потерпевший и опознал в Александрове человека, который накануне выходил из подъезда.

— Когда кража была?

— Да. Он позвонил в милицию. И пока ни ваш муж, ни второй задержанный не могут объяснить, что они делали в этом доме ни в тот день, ни накануне. Проверяем их слова. Говорят, что там живет старый знакомый Александрова. Кстати, ни у одного из них нет документов. Личность одного удалось установить — приехала его мама, а вот Александров дал ваш телефон. Мы вам много раз звонили в дневное время — вас все время не было дома. Личность установили, когда откатали пальчики.

— Да. Хорошо…

Мари не могла собрать свои мысли в кучу, они путались и разлетались, звенели крылышками и злорадно хихикали.

— А когда произошла кража в той квартире?

— Четырнадцатое февраля.

— Утром, днем, вечером?

— Днем.

Мари вдохнула глубже и сказала:

— Но тогда хозяин квартиры ошибся, когда увидел Митю, ведь Митя никак не мог его обокрасть.

— Почему?

— Потому что четырнадцатого февраля он был дома. До самого позднего вечера. Мы тогда отмечали День святого Валентина, я это отлично помню, ведь праздник же.

— Он был с вами?

— Да.

— А ночью с четырнадцатого на пятнадцатое февраля?

Мари на секундочку задумалась:

— И ночью, конечно. Куда же мой муж пойдет ночью один? Тем более такой праздник — ночью самое интересное.

Михаил перестал записывать то, что говорила Мари, потом посмотрел на ее живот и выбросил лист в корзину.

— Мария Михайловна. Я уважаю ваше желание выгородить мужа и готов простить вашу попытку обмануть закон из жалости к вашему положению, но давайте в дальнейшем не пытаться врать. За ложные показания в УК РФ полагается статья.

— Я не вру. Мой муж был со мной.

— Если вы не врете, — чуть повысив голос, сказал следователь, — то как вы объясните тот факт, что у меня есть показания некой… — он заглянул в бумаги, — Ирины Красновой. И эта Ирина Краснова уверяет, что Александров провел ночь с четырнадцатого на пятнадцатое февраля именно с ней.

— Ирина Краснова? — охрипшим голосом переспросила Мари.

— Да. Она говорит, что живет вместе с Александровым с октября прошлого года, то есть около шести месяцев.

— Как живет?

— Вот так. Могу прочесть: «Я являюсь гражданской женой Александрова, со своей законной женой он давно не живет, просто не успел оформить развод, но обязательно разведется с ней и женится на мне. Он ее все равно не любит и никогда не любил, женился ради денег, а со мной встречался еще до их свадьбы потому, что любит». Как вам?

Мари не могла сказать ни слова. Ей казалось, что у нее отнялись руки и ноги.

— Хотите воды? — спросил следователь, а потом просто подал ей стакан.

Мари залпом осушила его.

— Можно выйти на несколько минут? Мне нужно привести себя в порядок.

Мари вышла в коридор и бесцельно побрела к большому окну. Она не верила тому, что услышала, хотя не верить было глупо, и девушка это понимала.

Мари познакомилась с Ириной Красновой, Ирочкой, два года, назад. Цепочка их знакомства была сложной и включала знакомых друзей и друзей знакомых. Поводом стало то, что у Мари уволилась домработница — вышла замуж и перестала нуждаться в деньгах, и Мари стала через приятелей искать новую. Кто-то посоветовал ей Ирочку, пятнадцатилетнюю девочку из поселка Красная Заря, и однажды на пороге у Мари появилось застенчивое прыщавое существо с тонким робким голосочком. Ирочка была маленького роста, среднего сложения, но не фигуристая, а какая-то ровная со всех сторон, круглолицая и довольно невыразительная. Даже после нескольких встреч вряд ли можно было уверенно узнать ее в толпе или на фотографии. Волосы странного сероватого оттенка Ирочка завязывала в хвостик, от этого ее полные щечки расплывались по всему лицу, а небольшие глаза казались совсем маленькими, заплывшими. Ирочка была девочкой старательной и доверчивой — она охотно поведала Мари свою историю и осталась у нее работать. История Ирочкиной жизни оказалась простой, как три копейки: отец спился и умер, мама вышла замуж вторично, места в доме катастрофически мало, денег нет совсем, у Ирочки родились братья и сестры, жить в поселке стало совсем невыносимо, поэтому, бросив девятый класс, девочка решила поехать на заработки в столицу. В Москве Ирочка прибилась к хиппующим на Арбате компаниям, вместе с ними пила и выпрашивала мелочь у прохожих, ночевала и на вокзалах, и в подворотнях, и на случайных квартирах, несколько раз продавалась за деньги желающим, короче, пока обустройством Ирочкиной судьбы не занялась случайная знакомая, девочка медленно, но верно катилась на дно по стандартному пути. Ей повезло — случайно повстречавшаяся немолодая художница Таня почему-то пожалела добрую, глупую Ирочку и решила ей помочь. Несколько месяцев Ирочка прожила у Тани в свободной комнате, работала курьером, раздавала листовки, отдавала Тане небольшую сумму за комнату, а потом Таня пристроила Ирочку домработницей к знакомым. Ирочка по дому умела делать все, быстро освоилась и стала искать подработку еще на пару дней в неделю. Так она и попала к Мари, которой нужна была домработница на вторник и пятницу на пять-шесть часов. Мари решила заняться имиджем Ирочки из самых лучших побуждений — старательная девочка, умела идеально отгладить шелковые блузки Мари и приготовить довольно сложный соус по кулинарной книге и казалась ей достойной большего, чем роль прислуги, выданная ей судьбой. В силу недалекости и неспособности к обучению карьера Ирочке вряд ли светила. Мари решила, что ее домработница должна стараться удачно выйти замуж. А для этого недопустимо иметь прыщи по всему лицу и серые волосы в хвостике. Ирочка оказалась девочкой необидчивой и даже благодарной. Мари дарила ей средства по уходу за кожей, направила к хорошему парикмахеру, объявив поход премией за хорошую работу, а заодно забрала у подруги надоевшую той стильную одежду Ирочкиного размера. Полная любви к Мари Ирочка старалась изо всех сил и в каждый приход готовила все более экзотические блюда, которые Мари при желании могла бы выдавать за ресторанные. Постепенно из подростка Ирочка превратилась в девушку и к семнадцати годам могла похвастаться совсем не отталкивающей внешностью — неплохая кожа, модная стрижка, вещи по фигуре, хорошо наложенный макияж. У своей хозяйки Ирочка переняла некоторые жесты и выражения и с огромной гордостью рассказала Мари, что на том же Арбате ее принимают за девушку из хорошей семьи, даже думают, что у нее богатенькие родители. Мало кто распознает в ней провинциалку, не зря Мари так старательно поправляла все просторечные Ирочкины фразы. Конечно, девочка слегка преувеличивала, но Мари все равно проделала очень большую работу.

После того как пропал Митя, Мари только один раз позвонила Ирочке, чтобы отказаться от ее услуг (на какие деньги держать домработницу? Да и что убирать в абсолютно пустой и разрушенной квартире, где нет даже люстры и отодраны плинтуса?), но не застала девушку дома. Передала через напарницу (Ирочка давно снимала квартиру вместе с двумя приятельницами), чтобы девушка не приходила во вторник убираться, и завертелась. Рассчиталась она с домработницей накануне (удачное совпадение), дел и проблем у нее хватало своих, она долго не думала, почему Ирочка ей не перезвонила. Несколько месяцев спустя Мари вдруг вспомнила про бывшую домработницу и с обидой решила, что порядочные люди так не поступают. Девочка проработала у нее полтора года. Мари всегда регулярно и не скупясь ей платила. Подбрасывала маленькие подарочки и премии ко всем праздникам. Учила следить за собой, помогала. С пониманием относилась к болезням и личным трудностям, охотно шла навстречу, когда нужно было перенести уборку на другой день. И вот, узнав от напарницы, что к Мари не нужно приезжать убираться, девочка пропала навсегда. Даже не узнав — может быть, Мари попала в какую-то беду. Даже ни разу за полгода не поинтересовавшись, как дела у бывшей хозяйки. В общем, Мари сочла Ирочку неблагодарной и непорядочной и тему о ней закрыла, надеясь, что после родов с деньгами будет получше и она найдет замену. Теперь Мари четко решила брать женщину в возрасте — дабы второй раз не попасться на удочку жалости и приятельского отношения.

Услышав правду об Ирочке, сбежавшей вместе с Дмитрием, Мари на минуту почувствовала, что лишается рассудка. Как такое могло случиться? Красивой, умной, умеющей очаровать собеседника, интеллигентной и воспитанной Мари предпочли невзрачную, глупенькую девочку из глухого далекого поселка. Девчонку, которая не закончила даже девять классов и продавала свое тело по дешевке, шляясь темными ночами по арбатским подворотням. Это не укладывалось в голове, это казалось кошмарным сном, но у следователя на столе лежали документы, делающие кошмар явью.

Мари вернулась в кабинет. Она понимала, что должна идти до конца. Испить чашу до дна, так сказать.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил Михаил.

Мари в очередной раз удивилась, почему среди ее знакомых принято считать работников милиции людьми второго сорта, бесчувственными, жестокими и патологически злобными. Девушка уже второй раз приходила в милицию, и к ней относились совершенно нормально, если не сказать больше — заботливо.

Разговаривали всегда вежливо, даже чай предлагали. Послушать знакомых — так милиционеры, кроме мата, и слов не знают, с порога на всех кричат, а свидетелей и потерпевших зверски избивают. Ничего подобного Мари не заметила и решила, что доверять слухам в наше время точно нельзя.

— Все в порядке, — сказала девушка.

Михаил еще раз скосил глаза на ее живот и поинтересовался:

— А папа — Александров?

— Да. Мальчишку жду. Назову Ярославом, — поделилась Мари. — А у вас есть дети?

— Пока нет, — улыбнулся Михаил.

— Но вы хотите?

— В принципе я не против. Но так серьезно пока об этом не думал.

— А Митя очень хотел ребенка. Девочку хотел. Я для него и решила родить — он так трогательно рассказывал, как мечтает о дочке.

— Мария Михайловна, вы понимаете, вам придется давать показания… может быть, прийти на суд.

— Да-да, конечно, я все понимаю.

— Поэтому я вам сразу все скажу. У вашего мужа нет шансов уйти от уголовной ответственности. Против него и его приятеля веские улики — в мусоропроводе нашли ключи с отпечатками пальцев, у них в сумке были вещи, принадлежавшие потерпевшим, а на квартире, которую они снимали с Красновой…

— Он снимал с Ирочкой квартиру?

— Их было четверо. Александров, Краснова, еще один молодой человек, Пименов — и его девушка, Бахметова. На четверых и снимали. Бахметова незадолго до кражи уехала к родителям в Алма-Ату, поэтому снять с нее показания проблематично. На квартире мы нашли краденые вещи, на них есть отпечатки Красновой. Плюс свидетельские показания, что похожую на Краснову девушку тоже видели в день кражи возле того дома — она качалась на качелях во дворе.

— Как это похоже на Ирочку, — пробормотала Мари машинально.

— Вы близко знаете Краснову?

— А разве она не сказала? Она полтора года работала у меня.

— Кем?

— Убиралась, готовила… Домработница, помощница по хозяйству.

— Краснова отпущена под подписку о невыезде. Пименов тоже — он несовершеннолетний, за ним приехали родители. А вот ваш муж, к сожалению, под подписку не уйдет — у него не первая судимость, да и в этой компании он главный.

— Всех отпустили, кроме Мити?

— Да. И Краснова утверждает, что она беременна от вашего мужа. Справки у нее нет, но проверить это очень легко.

— Что, простите? — Мари решила, что ослышалась. — Что Краснова? Ирочка…

— Краснова утверждает, что беременна от Александрова, вашего мужа.

— Но как же она беременна? — залепетала Мари. — Я за ним замужем, у нас в сентябре свадьба была, он ребенка хотел, девочку, вот я собираюсь родить в июне, правда, это будет мальчик, Ярослав, красивое имя, Ярослав Дмитриевич, я Мите все простила, я его люблю, как же это Ирочка может быть от него беременна, вы что-то путаете…

Михаил с жалостью посмотрел на девушку, сказал:

— Мария Михайловна, успокойтесь. Чего стоит ваш муж — вы уже поняли. Вам нельзя волноваться, это может повредить ребенку. Давайте я попрошу ребят отвезти вас домой, машина найдется. Вы ляжете, поспите, а потом днем, завтра или послезавтра, когда вам будет удобно, подъедете — и я запишу ваши показания. Мы закрываем дело и передаем его в суд — тянуть некогда.

— А что я должна рассказать?

— По личности в основном. Поскольку вы жена, то вы должны рассказать о характере подозреваемого, собрать справки разные, в частности, что он не состоял на учете, я вам дам списочек, принесите из консультации бумагу о беременности. О краже вас допрашивать вряд ли будут, поскольку Александров уже не жил с вами. Кстати, ваш ребенок по закону все равно будет иметь отца, а вот Красновой придется еще долго доказывать, что ее ребенок от Александрова, тут вы не волнуйтесь. Перед законом вы все еще жена Александрова, у вас все права.

— Толку-то мне от этого закона, — горько и со злостью сказала Мари, — какая я жена, если мой муж не живет со мной полгода и спал с моей же домработницей. Вы ее видели, да?

— Краснову? Видел.

— Неужели она… — Мари осеклась.

— Мария Михайловна, успокойтесь, пожалуйста, прошу вас. Не надо сравнивать. Я вас понимаю, как человек, и, как человек, скажу вам честно — никакого сравнения и быть не может. Могу дать совет — надеюсь, вы меня послушаете: забудьте про Александрова. Дайте показания и забудьте. Подайте на развод, не приходите на суд, если вызовут — пришлите взамен адвоката и подтвердите ранее написанное, а потом выкиньте этого человека из своей жизни. Вы знали, что у него три судимости?

— Нет. Точнее, не знала, когда выходила замуж, а потом узнала. Уже после, когда он от меня ушел.

— Вы понимаете, он рецидивист. Уголовник. Его уже ничего не исправит. Он будет снова и снова возвращаться в тюрьму, он уже не станет жить честно. Их тут много таких.

— Я могу его увидеть? — вдруг спросила Мари.

Михаил странно посмотрел на нее.

— Я не буду устраивать сцен, клянусь. Моему слову можно верить. Я не буду ни кричать, ни закатывать истерик, я просто поговорю с ним несколько минут. Пожалуйста! Я полгода об этом мечтала. Сделайте меня счастливой.

Михаил молчал.

— Я понимаю, что вы правы. Вы говорите очень разумные и верные вещи. Я очень благодарна вам за такое отношение, я очень вам благодарна. Разрешите мне хоть на несколько минут увидеть его, пожалуйста! Я все отдам, лишь бы его увидеть…

У Мари затряслись руки, когда она представила, что Михаил откажет. Глаза налились слезами, и она кусала губы, чтобы не заплакать и не выставить себя истеричкой.

— Пожалуйста! Всего несколько минут. Я ведь не могу повлиять на ход дела, не могу ему сообщить ничего секретного.

— Хорошо, — согласился Михаил. — Посидите здесь, я пойду вниз и все улажу. Не обещаю, поскольку это незаконно, но попробую.

Мари осталась в кабинете одна. Ее колотило мелкой дрожью и кидало из холода в жар. Она скрестила пальцы и напряженно ждала возвращения следователя. «Жаль, что я со своим пузом не могу его соблазнить, — мелькнуло у нее в голове, — может, он бы смог помочь Мите. Денег ему предложить? Но сколько? И удобно ли?» Скрипнула дверь. Мари повернулась, боясь вздохнуть, и жадно впилась глазами в лицо Михаила.

— Пойдемте, — сказал он, — но только несколько минут, вам повезло — сегодня нет начальства.

— Может, денег нужно? — спросила Мари.

Михаил как будто смутился:

— Если понадобится — я вам скажу. Пойдемте скорее.

Михаил повел Мари на самый нижний и самый грязный этаж. Лязгнули тяжелые железные двери. Раздвинулись решетки. Пожилой мужчина, звеня ключами, открыл очередную дверь и сказал:

— Проходите. Я ненадолго закрою вас в камере с мужем. Если что-то не так — подайте голос.

— Спасибо, — шепнула Мари и смело шагнула вперед, в полутьму.

Камера была крошечной. Тусклый свет еле-еле озарял грязные стены. Обстановка напоминала рублевые комнаты из Ильфа и Петрова: кровать, стол и стул. В углу журчала вода из трубы, пахло туалетом. Мари отметила все это машинально, увидела краем глаза, а сама почувствовала ослепительную вспышку счастья, когда ей навстречу встал из-за стола Митя. Уже много позже Мари заметила, что он сильно похудел, небрит, грязные волосы повисли сосульками, одежда тоже не первой свежести. А тогда Мари с порога кинулась к нему. Митя, сильно хромая, сделал два шага навстречу и улыбнулся. По лицу, озаренному улыбкой, расплывался огромный кровоподтек.

— Господи! — ахнула Мари. — Они били тебя? Они тебя били? — И кинулась обнимать мужа, которого не видела полгода.

Митя гладил Мари по спине и что-то нежно шептал ей в волосы, а она все продолжала повторять:

— Они били тебя? Они посмели тебя тронуть?

Мари не могла оторваться от мужа. Он что-то хотел сказать ей, но девушка не слушала. Она не знала, как заставить себя сосредоточиться на словах, она судорожно гладила его по щеке и пыталась целовать ему руки. Митя отстранял Мари, а та бормотала:

— А ведь у нас не девочка. У нас будет сын. Как они посмели до тебя дотронуться? Я не верю, что они посмели это сделать.

Только через несколько минут Мари немного успокоилась. Митя посадил жену на стол, а сам уселся у ее ног прямо на грязный пол, она крепко держала его за руки. Мари не стеснялась своих слез. Она не могла собрать мысли воедино, чтобы упрекнуть Митю за его предательство, и в итоге сумела только прошептать:

— Митя, за что?

— Девочка моя любимая…

— Митя, ты мне одно скажи — за что? Я после этого даже умереть смогу — спокойно. Просто ответь — за что? За что?

— Милая, прости меня. Я не знаю, что на меня нашло. Наверное, у меня в голове помутилось. Ну, помнишь, мы с тобой читали новую версию легенды про Пигмалиона, ты же сама подсунула мне эту книжку?

Мари помнила… Ей очень понравился рассказ о Пигмалионе, в котором начало полностью отражало классический миф: гениальный скульптор создал прекрасную статую, потом полюбил ее, потом боги оживили творение. Но в рассказе было и продолжение. Ожившая Галатея стала Пигмалиону верной и нежной женой. Абсолютно идеальной, поскольку он воплотил в ней все свои мечты, ожидания и надежды. Они жили очень дружно, Галатея умела любить своего создателя как никто другой. Она стала музой Пигмалиона, и его скульптуры становились все прекраснее. И вот однажды он не пришел вечером домой. Галатея заволновалась и побежала искать любимого. Она долго бегала от дома к дому и в конце концов оказалась в самом грязном и гадком трактире. Там собиралось отребье, там было противно находиться, но именно там Галатея нашла Пигмалиона. Он пил дрянную бурду, у него на коленях сидела старая, грязная, отвратительная шлюха, скульптор нежно целовал ее. Галатея вернулась домой, а на следующий день спросила создателя, почему он так поступил с ней и чем она это заслужила. Пигмалион искренне раскаивался. Но сказал, что все закономерно. Создавая Галатею, он вложил в нее самое чистое и самое лучшее, что было в его душе. Галатея заставляла его стремиться вверх, требовать от себя многого, не останавливаться в развитии. Но в душе скульптора не все уголки белые. Темные стороны периодически брали верх. Пигмалион оказался недостоин своей Галатеи — слишком трудно жить с идеалом.

В рассказе Галатея снова стала статуей. Мари повторить этого не могла.

— Я люблю тебя! — горячо клялся Митя и жарко целовал жену.

— А Ирочка? — спросила Мари.

— Ирочка — это ерунда. Кому эта корова нужна. Забудь про нее. Я тебя люблю, ты моя жена.

— Но она ждет от тебя ребенка!

— Да наплевать! И вообще, она врет. У меня с ней ничего не было. Я тебе потом объясню. Не морочь себе голову ерундой! Я тебя люблю! Мне дадут мало, там у меня связи и знакомые, я скоро выйду, может, вообще через год. Ты же меня дождешься, ты же моя самая лучшая в мире девочка. — И Митя крепко обнял Мари, прижал ее руки к губам. — Ты ведь меня любишь, да?

— Люблю, — обреченно ответила Мари, но Митя не услышал горечь в ее голосе.

— Вот и прекрасно! Слушай, Мари, скоро конвойный придет. Если что — ты ничего не знаешь, естественно, но у нас прекрасные отношения, мы поссорились, я уходил, но вернусь, поскольку у нас ребенок, я его кормилец и все такое. Хорошо?

— Да.

— И характеристику будут просить на меня. Кстати, адвоката у меня нет, поскольку нет денег. И попросить некого. Ты не поможешь?

— А сколько стоит адвокат?

— Я не знаю… ты узнай, пожалуйста…

— Что еще?

— Да, по мелочи… Если есть возможность, передай сигарет, еды какой-нибудь, только тут не все можно, а что можно, узнать надо у того же следака. Одежду бы еще потеплее.

— Но у меня нет твоей одежды.

Митя призадумался:

— Совсем нет?

— А ты что, не знаешь? Ты ушел, и в квартире ничего не осталось, даже занавесок.

— Родная, но…

— Я знаю, что это сделал ты.

— Но, любимая, ты пойми…

Скрипнула дверь.

— Выходите, — твердо объявил дежурный.

— Я люблю тебя, — быстро бормотал Митя, — никому не верь, никого не слушай, ты — моя жена, и я тебя люблю, дождись меня, я скоро вернусь, и обязательно пришли еды, сигарет и адвоката.

Мари вышла и долго плакала прямо в коридоре. Потом пришел следователь, и она подняла на него несчастные глаза:

— Спасибо большое. Я столько месяцев мечтала об этом.

— О чем? — не понял Михаил.

— Увидеть Митю. — И Мари улыбнулась сквозь слезы. — Я так боялась, что никогда больше не коснусь его руки. Что мне придется жить, не видя его лица.

ГЛАВА 16

Следствие закончилось быстро — в общем-то все было ясно. Улики, свидетели, четко опознавшие Митю и его спутника, — и никакого алиби. Дело почему-то передавалось нескольким разным людям — худенького Михаила сменил пожилой и грузный Олег Сергеевич, а его, в свою очередь, высокий и голубоглазый Арсений Петрович. Каждому из них Мари пыталась дать ложные показания — начиная с того, что Митя был с ней дома и никакой Красновой нет вообще, и заканчивая версией, что все украла сама Мари, пытаясь подставить неверного мужа, дабы отомстить. Слыша последний вариант, следователи выпучивали глаза, как раки, но почему-то отказывались подшивать признание в дело. Отказывались даже за пятьсот долларов, а больше у Мари просто не было, она обещала потом, но ей не давали договорить. Каждый из неподкупных (почему же в газетах герои статей постоянно натыкаются на взяточников — везение?) следователей, так или иначе, пытался воззвать к разуму девушки. Самым откровенным был Олег Сергеевич.

— Девочка, ты с ума сошла?

— Нет, я совершила кражу, раскаиваюсь, готова возместить ущерб и понести наказание. А мой муж ни при чем.

— Мария Михайловна, Маша, можно я уж по-простому, я тебе в отцы все-таки гожусь. Его потерпевшие опознали. Его соседи опознали.

— А вы мне скажите их телефоны, и мы с ними договоримся. Они еще разик посмотрят и поймут, что ошиблись. И вспомнят, что это я на самом деле была. Могу отпечатки пальцев где надо оставить.

— Даже если бы я имел право это сделать — убери свои деньги! — все равно бы ни за что не стал.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь, на что ты набиваешься. Ты хочешь в тюрьму?

— Нет. Не хочу. Мне очень страшно. Но еще страшнее, что Митю били и что он будет заперт в тюрьме. Знаете, на него нельзя надевать наручники — у него слишком тонкие и красивые руки.

Олег Сергеевич смотрел на одухотворенно-бледное лицо Мари, в ее горящие глаза и жалел, что у них нет штатного психиатра. Он, конечно, знал, что беременные женщины не совсем вменяемы, помнил даже по жене. Но его жена, когда носила старшего сына, просила ночью квашеной капусты и клубники — непременно вместе, а когда носила младшего, лизала стенку и грызла школьный мел. В тюрьму она не рвалась. Может ли беременность настолько отразиться на психике, чтобы женщина добровольно захотела отправиться на зону за чужое преступление, следователь не знал. Таких декабристок, как Мари, ему раньше не попадалось.

— Твой Митя в тюрьме, как дома. Он — уголовник-рецидивист, кстати, и статус у него далеко не самый низкий, и связи есть. Никто его пинками на кражу не гнал, с голоду он не умирал, мужик здоровый, мог и работать. Еще раз говорю — убери деньги, все равно не возьму и делать ничего не стану. Лучше адвоката хорошего найми — может, срок меньше дадут.

Следователь налил себе и Мари по чашке чая и, еще раз заглянув девушке в глаза, продолжил:

— Вот что я тебе скажу, девочка, ты меня послушай внимательно, я ведь в жизни очень много повидал, а уж уголовный мир знаю явно получше тебя.

Посмотри на себя. Ты молодая, красивая, у тебя образование, хорошая работа, ребеночка скоро родишь, квартира есть. Ты девочка умная, добрая, очень преданная, тебе муж нужен хороший, и жизнь наладится. А ты ради кого размениваешься? Уголовник, вор, но квартирам лазил, у людей последнее отбирал, да еще и любовницу себе завел малолетнюю. И ты из себя для него половую тряпку делаешь? Он все равно не оценит. Он думает, что все бабы дуры, он эту жертвенность за глупость принимает, узенький у него мирок, дальше собственного носа он не видит. Забудь про него. Если хочешь помочь — возьми ему адвоката и дай хорошую характеристику на суде, И не лезь в это дело больше.

Найди нормального мужчину, который будет тебе настоящим мужем, а ребенку станет отцом. Подай на развод. И выбрось этого Митю из головы, как кошмарный сон. Потом в старости будешь вспоминать — сама удивишься, что так мучилась ради полного ничтожества.

Мари молчала.

— Ты послушай старика, послушай. Старики не все из ума выживают. Тебе сейчас больно и обидно, но ты уверена, что все знаешь лучше. Уверена, что вот ты пожертвуешь собой ради него — и он изменится, он раскается и станет другим. Не спорю — иногда люди меняются. Но человек, который провел в тюрьме пятнадцать лет жизни и которому там явно нравится — уже не изменится.

Мари внимательно выслушивала всех советчиков и делала по-своему. Родители узнали обо всем от Жанны или от Кати, а остальная родня от тети Ани, ее мамы, — и вскоре желающих поучить девушку жить набралось больше десятка. Мари стала выключать по вечерам телефон, не брала мобильный, если звонили очередные макаренки, как прозвала их Катя. Сама Катя действия Мари не одобряла, но считала, что это ее личное дело — раз, и чего хочет беременная женщина, того хочет Бог — два. А про признания в воровстве и попытки сесть в тюрьму Мари рассказала только Наташе.

Наташа была самой близкой подругой Мари, хотя срок их общения не насчитывал и трех лет. Они познакомились в Интернете, Мари появлялась там практически каждый вечер, общалась на форумах и читала новости, чтобы не смотреть их по телевизору. Как-то раз, по какой-то случайной ссылке, Мари попала на родительский сайт — там общались беременные и мамочки с детьми, а заодно несколько папочек и почему-то мальчишка лет пятнадцати — шестнадцати, к месту и не к месту шустрый подросток упоминал свою мать как образец всех добродетелей и знатока педагогики. Девушка почитала несколько забавных дискуссий и что-то кому-то ответила. Слово за слово — появились постоянные знакомые, потом почитатели и недоброжелатели, потом неплохая репутация среди форумчан. Мари прижилась. Пару раз побывала на встречах (встречи, кстати, ее разочаровали — мамы были заняты только малышами, ревниво убеждались, что их дети явно лучше остальных). Выиграла местный фотоконкурс, узнала кучу полезных и бесполезных сведений о беременности, памперсах, грудном вскармливании и приучении к горшку. Почему-то почти у всех посетительниц дети были совсем-совсем маленькие, и Мари часто посмеивалась, обещая себе на будущее, что не будет придавать столько значения мировым проблемам отвыкания от соски и продолжительности дневного сна. Наташа, будущая подруга, сначала не очень понравилась Мари — она вела себя довольно нагло, не стеснялась в выражениях, часто пыталась обидеть собеседников и рьяно отстаивала каждую ерунду, лишь бы за ней осталось последнее слово. А потом в какой-то биографической теме Наташа вдруг разоткровенничалась и рассказала о себе — рассказала длинно, подробно, искренне, и у Мари буквально навернулись слезы на глаза. Она написала Наташе письмо — и они стали общаться. Наташа жила в подмосковном городке в маленькой двухкомнатной хрущобе, где в крошечной кухне из одной стены выпирала шахта лифта. Одну, большую, комнату метров в двенадцать занимала Наташина сестра Нина с любовником, в меньшей — девятиметровке обитала сама Наташа с маленьким сыном, собакой, двумя огромными попугаями, аквариумом и черепахой. Так называемый гражданский муж бросил беременную Наташу, когда она сообщила радостную весть, что ему предстоит сделаться отцом. На прощание муж не забыл прихватить деньги, мобильный и кое-какие украшения. После этого он не появлялся на горизонте, а Наташе было не до розысков блудного папаши, ей предстояло как-то выжить на оставшиеся в карманах пятьсот рублей, найти работу и родить ребенка. Самым простым оказалось последнее — несмотря на бесплатный роддом, на хамство персонала, на нечеловеческие условия, на мат, на тяжелые роды — все равно обеспечить себя и сына оказалось труднее. Во время беременности Наташа часто недоедала — питалась крупой, ходила обедать по гостям. Сестра Нина сама сидела без копейки, а любовник хоть и кормил, но бил ее и периодически ударялся в загулы. А мама, которая удачно вышла замуж и уехала жить в Москву, помогать вовсе не стремилась. Гражданский муж Наташи никогда матери не нравился, она была против него и против его ребенка и, поскольку дочь не пожелала сделать аборт, предоставила ей возможность и дальше разбираться во всем самостоятельно. Потом родился Максим — сильно недоношенный, слабенький, болезненный, и Наташа долго лежала с ним по больницам, перебиваясь подачками от Нины. Вернулась изможденная, злая на весь мир, уставшая — и тут же вышла работать. Не перебирала, хотя образование было хорошее и опыт тоже был — пошла туда, где согласились взять маму-одиночку с ребенком меньше года. Платили копейки. Работать приходилось полный день, да еще нередко задерживаться, а раз в неделю полагалось суточное дежурство. Наташа работала выпускающим редактором довольно известного издания с большим количеством рекламных объявлений, модули этих объявлений она и вычитывала и проверяла до бесконечности. Даже внештатные авторы, писавшие по пять статей в месяц из дома, получали больше старательной Наташи. К тому же большая часть зарплаты все равно уходила на няню, полегче стало только после полутора лет, когда удалось отдать ребенка в детский сад, и няня нужна была уже ненадолго. Естественно, Наташа жила очень бедно. Максим был одет в вещи, собранные у всех добрых людей, — порой линялые, растянутые, явно ношеные, игрушки — только самые необходимые и копеечные, кроватка — та, в которой выросла сама Наташа — и никаких серьезных трат. Фрукты, йогурты, сладкое и какие-то вкусности покупались только для ребенка. Одежду для себя Наташа не покупала совсем, носила старое. Неудивительно, что Мари, сразу разглядевшая яркую и эффектную внешность подруги, поняла, почему ей не везет с мужчинами. Наташа была девушкой небольшого роста и очень крупной — не то чтобы толстой до безобразия, скорее полной, ширококостной. Если бы она одевалась в красивые летящие ткани, умело маскирующие недостатки и подчеркивающие достоинства (например, большую грудь или округлые плечи), она выглядела бы статной дамой, а в старых дешевых вещах подруга создавала эффект тумбочки на ножках. Вкусом Наташа не обладала — даже те немногие приличные блузки, которые у нее были, покупались как будто без учета ее фигуры — с рюшечками, оборочками и пышными воланами, что еще больше подчеркивало полноту. Наташины яркие синие глаза создавали красивый контраст с черными волосами, но неухоженные жидкие волосы портили впечатление. Мари считала, что, если Наташу нормально одеть, убрать второй подбородок и сделать модную стрижку — подруга станет просто неотразимой. Даже без косметики, а уж если еще и аккуратно подкрасить глаза и губы, завить реснички — то и вовсе королевой.

Наташа грустно улыбалась. У нее никогда не было ни дорогой одежды, ни модной стрижки, ни хорошей косметики, ни мужского внимания. С раннего возраста ее дразнили «коровой», «жирдяйкой», «уродиной», никто не собирался за ней ухаживать — хотя бы дергать за косички и лупить портфелем, а на дискотеках она стояла у стенки, и даже в последнюю очередь ее не приглашали, а на ее робкие приглашения отвечали язвительными отказами — дескать, кто же с такой чучундрой танцевать пойдет. Мальчик, которого она безответно любила все школьные годы, вдруг проявил к ней интерес в институте, и Наташа, едва поверив своему счастью, летала на крыльях, расцвела, похорошела и даже как-то удостоилась комплимента старого знакомого: «Слушай, а что-то в тебе такое есть, чертовщинка какая-то». Готовила Наташа прекрасно, хозяйкой была отменной, поэтому превратила квартиру любимого в настоящий образец уюта и чистоты. После института она первым делом прибегала к нему и бросалась мыть-чистить-жарить-парить — мальчик с нерусским именем Иман обожал вкусно покушать и не выносил неаккуратности. Изредка он оставлял Наташу ночевать, но в основном провожал ее поздним вечером до автобусной остановки — и Наташа ехала в свое Подмосковье — полтора часа не так уж и много по сравнению со счастьем обрести любимого. Наташа мечтала о том, как они с Иманом поженятся и она родит мужу троих, а лучше — пятерых детей, будет сидеть дома и заниматься хозяйством, ждать его вечерами с горячим ужином и разводить цветы, чтобы квартира выглядела садом. Иман же станет отличным специалистом, руководителем, со временем — обязательно директором. Чтобы помочь будущему мужу стать директором, Наташа делала за него рефераты и курсовые, переписывала ему лекции (он посещал институт далеко не каждый день) и даже написала диплом (куда более интересный, чем свой, — он защитился на пять, и его работу хвалили как оригинальную и проработанную до деталей, ей поставили тройку с комментарием, что явно видно наплевательское отношение к делу). Наташа была счастлива, когда Иману торжественно вручили его красный диплом, и вместе с однокашниками веселилась на прощальной вечеринке. Именно на этой вечеринке и закончились ее мечты о свадьбе и белом платье. Подвыпивший любимый активно флиртовал с признанной королевой курса — крошечной, похожей на балерину, — и Наташа, тихонько подкравшаяся к парочке, услышала, как Иман уговаривает девушку поехать к нему ночевать.

Наташа не смогла сдержаться — разрыдалась прямо в кафе. Ее утешали девчонки, уверяли, что она просто недослышала или не так поняла, убеждали не лезть в бутылку и выяснять отношения, когда Иман будет трезвый и сможет отвечать за свои действия, но Наташа не послушалась. Девушка решительно направилась к Иману и спросила:

— Зачем она тебе? У тебя есть я. И это я буду у тебя ночевать.

Характер у Имана всегда был вспыльчивый. Ему случалось кричать на Наташу по пустякам, а потом, остыв, просить прощения, пару раз он даже бил девушку, когда выпивал, а наутро сильно раскаивался. На этот раз Иман не изменил себе, он дал Наташе пощечину, правда, не рассчитал сил, и она отлетела к стене, ударилась головой. Из носа побежала тоненькая струйка. Девчонки дружно ахнули, танцующие пары остановились и замерли в изумлении. Повисла мертвая тишина. В этой тишине Иман вполне отчетливо, трезвым голосом сказал:

— Отвали от меня, корова. Ты на себя посмотри — кому ты нужна такая. Радуйся, что столько времени держал тебя рядом, а теперь ты мне надоела.

После чего уверенно обнял за плечи новую пассию и ушел. Иман был мальчик красивый, восточного типа — невысокий, тоненький, смуглый, с огромными черными глазами и длинными ресницами — ему не приходилось подолгу уговаривать девушек. Кстати, идея жениться на русской, какая бы она ни была красивая, умная и хозяйственная, никогда не посещала его — не так его воспитывали, чтобы он взял в жены русскую.

Наташа очень долго была в депрессии — правда, такого умного слова она к себе не применяла — она просто чувствовала, что мир рухнул. Хорошо, что ее отец, пока не умер, пил запоями — Наташа видела, во что превращает человека алкоголь, — и искушения напиться у нее не возникало. Но себя она запустила окончательно — еще сильнее поправилась, перестала покупать нарядную одежду, влезла в кроссовки, забросила косметику, волосы вечно свисали неухоженными сосульками. Она работала в местной газете, а выходные просиживала дома и смотрела телевизор или писала рассказы — настолько слезливые и романтичные, что даже перечитывать их без отвращения не могла. Тем не менее один из них опубликовали в той самой газете — другие материалы, присланные читателями, оказывались еще хуже. Подруг у Наташи почему-то не осталось — сначала ей звонили, звали ее на дни рождения, вечеринки и просто встретиться, но она постоянно отказывалась, сама никому не звонила — и в результате телефон замолчал. А на работе Наташа ни с кем не общалась — она вообще плохо сходилась с людьми, хотя была хорошим, внимательным собеседником.

Так и дожила до двадцати шести лет неким гибридом старой девы и синего чулка, стала даже с тоски почитывать любовные романы и писать собственные вещички того же качества. Карьера Наташе не светила: несмотря на старательность и трудолюбие, она не умела подать себя, не была активной и амбициозной. Она погрузилась в некое подобие летаргического сна, когда каждый день похож на предыдущий, и все они одинаково серые и скучные.

Однажды Наташа в обычное время шла обычной дорогой от станции к дому, смотрела под ноги и думала о чем-то вязком, как туман. Когда откуда-то из-за угла вынырнули три темные фигуры, она даже не сбилась с шага. А подростки направились прямо к ней.

— Эй, тетка, — развязно сказал самый высокий прерывающимся голосом, — давай деньги, уйдешь живая.

Наташа изумленно смотрела, как он достает из кармана нож, а самый маленький мальчишка крутит в руках толстую цепь. Нереальность происходящего прямо на улице далеко не маленького города, в восемь часов вечера, при свете фонарей мешала Наташе что-то предпринять.

— Давай быстрее, отмороженная! — выкрикнул подросток и добавил несколько непечатных ругательств.

Девушка очнулась и громко завизжала на одной ноте, перекрывая голоса грабителей, требовавших заткнуться и отдать деньги по-хорошему, пока ее не закопали под кустиком.

Наташе казалось, что она орет целую вечность, горло свело судорогой, но вдруг быстрым шагом приблизился незнакомый мужчина и, шикнув на ребят, разогнал их.

— Вот и все, не бойся, — повернулся он к Наташе, — это просто мелкая шпана. Меня Толиком зовут, а тебя?

— Наташа.

— Вот и прекрасно. Наташ, давай отметим наше знакомство? Пойдем, что ли, в кафешку?

Потерявшая всякую опору под ногами девушка согласилась. Она только попросила, чтобы Толя подождал, пока она отнесет домой пакеты с продуктами и переоденется. Толя охотно проводил ее до подъезда и уселся на лавочке, а Наташа с судорожно бьющимся сердцем искала свое нарядное платье и яркую помаду.

Назвать ее спасителя красивым могла бы только слепая от рождения особа. Толик был невысоким, коренастым, с короткими кривоватыми ногами и явно намечающейся проплешинкой. Грубоватые черты лица, маленький низкий лоб и выступающий подбородок делали его похожим на киношного бандита или мента. Тем не менее Наташа справедливо рассудила, что с лица воду не пить: красивый Иман пользовался ею больше трех лет и вместо благодарности отделался от подруги, как только она перестала быть нужна, при этом бил, ругался, ни разу не сделал подарка, не принес букетика цветов, а некрасивый Толя в первые же минуты знакомства спас от грабителей и пригласил в кафе.

Наташа собиралась впопыхах, постоянно выглядывала в окошко — не ушел ли Толя. Пробудившись ото сна, она боялась, что неожиданно явившийся принц растворится в туманной мгле.

Принц никуда не делся. Они пили водку и ели шашлык в местной довольно грязной забегаловке, и Наташе льстило, что и персонал, и посетители здороваются с Толей и отпускают комплименты его даме. Она цвела, как школьница, прятала глаза и стеснялась танцевать, сбивая шаг от волнения, — Толина рука на талии прожигала ткань платья. К концу вечера Наташа была пьяна и от водки, которой не пила много месяцев, и от внимания мужчин, которого у нее не было никогда, и от Толиных сильных рук. Естественно, спаситель остался ночевать, и Наташа впервые прогуляла работу — начальник охотно поверил, что умершая бабушка требует немедленных похорон.

Вечером Толик снова повел Наташу в кафе и снова остался ночевать. А еще через неделю просто переехал к ней, чему Наташа была очень рада. Правда, сестра Нина не пришла в восторг от появления четвертого взрослого человека на пятиметровой кухне, но с сестрой Наташа прекрасно умела разобраться с детства. Иногда даже без драки — поорали друг на друга, разрядились — и разошлись, успокоенные. В конце концов, Нинкин любовник живет в квартире — значит, и Наташин ничуть не хуже. Более того — Толя решительно заявил, что потерял паспорт, но получит новый — и они с Наташей поженятся, то есть его статус поднялся намного выше — не банальный сожитель, а полноценный жених.

Первым делом Толя решительно избавился от большей части Наташиного гардероба — все ее мешковатые или слишком открытые вещи куда-то забрал — сказал, что отнес и отдал бедным. Потом заставил девушку привести в порядок волосы, регулярно подкрашивать губы — и даже потребовал сесть на диету. Наташа мужественно считала калории и постоянно ходила голодная — правда, помогло мало, сбросила она всего два килограмма, да и те быстро набрала обратно, как только отметили у друзей Новый год. Толя в быту оказался не таким прихотливым, как Иман, и Наташа очень этому радовалась, ведь после работы тяжеловато готовить сложные блюда и идеально вылизывать квартиру, да еще гладить брюки со стрелочками. С Толей было просто — он носил джинсы, охотно ел банальную картошку с мясом и грязь замечал, когда она уже начинала отваливаться от стен. Кстати, и в постели Толя оказался лучше Имана — его не тянуло на изыски, он никогда не критиковал Наташину фигуру — это и составляло предел Наташиных мечтаний. А еще Толя два раза без всякого повода подарил ей цветы и порой приносил какие-то подарки — диски, игрушки, даже чехол для мобильного телефона. Перед друзьями Толя Наташей гордился, и стоило ему немножко выпить, как он начинал всерьез ревновать ее ко всем встречным и поперечным.

Жили довольно дружно. Недостатки у Толи обнаружились быстро, но влюбленная и окрыленная предложением замужества Наташа списывала их на сильный характер настоящего мужчины. А настоящий мужчина, во-первых, сидел без работы. Он был строитель — и периодически перебивался разовыми подработками, но найти нормальную постоянную работу ему мешала лень, неорганизованность и склонность к алкоголю. Во-вторых — переехав к Наташе, Толя не прекратил регулярных посиделок с возлияниями все в той же забегаловке, только теперь уже не с ней, а с друзьями-приятелями. Наташу он перестал звать с собой — ей полагалось ждать любимого дома с горячим ужином. И в-третьих — Толя любил нарываться на скандалы и даже драки — часто приходил домой с кровоподтеками и фингалами, а как-то раз ему сломали руку и пришлось среди ночи везти его, далеко не трезвого, в больницу — накладывать гипс. С Ниной и ее любовником он испортил отношения с самого начала, и они жили в состоянии коммунальной войны. Естественно, что и отношения Наташи с сестрой тоже перестали быть близкими и дружественными.

Но все это казалось Наташе мелочами по сравнению с немыслимым счастьем обрести настоящую семью. Толя называл ее женой, а на робкий вопрос о ребенке благодушно ответил: «Пускай будет мальчишка, я не против». К тому же Толик считал, что на работе Наташу недооценивают, платят жалкие копейки и такой классный специалист, как она, может найти себе место намного лучше.

Наташа оставила работу, стала рассылать резюме в журналы и газеты. Тут их с Толей идиллия на глазах начала давать трещины. У Наташи появилось больше времени, она уже не так уставала от работы и хозяйства, поэтому стала бороться с регулярными вечерне-ночными отлучками и пьянками-гулянками и попыталась привлечь любимого к помощи по дому. От скандалов затряслись стены — Толик орал благим матом, и вспыльчивая Наташа долго не выдерживала — тоже начинала визжать. Один раз Толя даже замахнулся на нее, правда, не ударил — спохватился, швырнул в стенку чашкой и ушел, а утром явился пьяный, веселый и жаждущий любви. Выяснилось, что жили преимущественно на деньги Наташи, и Толиных периодических доходов-расходов едва хватает на еду. Толя попытался решить проблему, стал подворовывать продукты у Нины и ее сожителя, но после драки и обещания выставить его с милицией понял, что это не лучший выход. Толя стал приходить домой все позже и позже, как-то раз пропал на трое суток, а вернувшись, объявил, что попал в милицию и сидел в обезьяннике, потом поехал на неделю в Питер по важному делу, а потом, когда Наташа объявила ему о беременности, нежно поцеловал девушку, попросил ее сходить занять немного денег у подруги — отметить событие, и, собрав все попавшиеся на глаза деньги и ценности, исчез навсегда.

В момент знакомства Мари и Наташи с того времени прошло три с лишним года. Наташина жизнь более-менее наладилась. Девушка снова имела стабильную работу и из состояния глубокой нищеты перешла в состояние аккуратной бедности. Трехлетний сынишка ходил в садик, постоянная няня сидела с ним вечерами и ночью, и еще у Наташи был эпизодический мужчина «для радостей секса», как она сама говорила — конечно, женатый, поэтому они встречались раз в две недели примерно на пару-тройку часов — как раз достаточно, чтобы не спеша заняться любовью и разойтись, не заморачиваясь лишними разговорами.

История Наташиной жизни была рассказана за бутылочкой мартини у Мари в гостях, нелицеприятные моменты затушеваны, собственные глупости завуалированы, а подлости мужчин выставлены в ярком черном цвете. Мари чуть не прослезилась, поражаясь силе своей новой знакомой, которая сумела пережить все удары судьбы, ужасаясь глубине подлости мужского рода и проникаясь глубокой нежностью к девушке, которая так с ней откровенна. Узнав, что подруг у Наташи нет, эксцентричная Мари возомнила это знаком свыше: небо посылает Наташу ей в подруги, и судьба свела их на форуме не случайно.

Девушки начали созваниваться. Мари очень расстраивалась, что Наташу проблематично куда-либо вытащить вечером (если она задерживалась — няне приходилось платить больше), а в выходные надо было или ехать к ней, или приглашать ее вместе с Максимом, потому что оставить сына было не с кем. Детей Мари не то чтобы не любила — скорее была к ним равнодушна, и маленький ребенок, резвящийся в ее квартире среди дорогой мебели и любимых хрупких безделушек, ее не радовал. Она решила платить Наташиной няне за выходные, но Наташа была девушкой гордой и категорически отказалась. Денег она у подруги не брала ни при каких обстоятельствах. Сначала Мари расстраивалась, а потом нашла выход — куда-то приглашала Наташу за свой счет, покупала Максиму хорошую одежду и игрушки, приезжала в гости с мешком деликатесов на неделю вперед и даже несколько раз «забывала» среднего размера суммы в разных ящичках и тумбочках Наташиного дома. Мари очень хотелось помочь Наташе найти другую работу — но, увы, не получалось. Несмотря на диплом и профессионализм, на собеседованиях Наташа все равно выглядела толстой и глупой бабой: неуклюже входила, вертелась на стуле, отвечала невпопад, краснела, говорила ерунду и волновалась так, что тряслись руки. Ни один работодатель не соглашался поверить бумагам и уверениям Мари, что на самом деле такое нервное и неприглядное создание — блестящий работник, исполнительный, трудолюбивый, старательный и очень грамотный. Наташе не давали возможности попробовать себя. Но Мари верила, что рано или поздно все получится. Ей несколько раз удалось пробить для подруги публикации в журналах, где она печатала свои рабочие материалы, и договориться о максимальном гонораре, чтобы хоть немного облегчить Наташе жизнь.

На форумах они выступали единым фронтом. К сожалению, для Мари единый фронт с Наташей обходился очень дорого. Стоило где-либо кому-либо недостаточно корректно заспорить с Мари или даже употребить в ее адрес какое-либо язвительное замечание — Наташа тут же бросалась на защиту подруги. Причем по-прежнему вела себя как рыночная торговка — хамила собеседникам, выворачивала их слова наизнанку, поливала людей грязью и призывала восхищаться Мари, перечисляя ее бесчисленные добродетели. Результат оказывался вполне предсказуемым — собеседники или звали на помощь модераторов, и те выгоняли Наташу (а Мари приходилось уходить из солидарности), или начинали писать гадости в ответ, причем Мари доставалось ничуть не меньше, чем подруге: и ее внешность, и обстановка на ее фотографиях, и ее умственные способности подвергались тщательнейшему издевательскому анализу. После чего беседа окончательно перерастала в базар силами Наташи, которая не терпела ответных действий. Приходили модераторы. Закрывали тему. Наташу и главных участниц предупреждали, что они нарушили правила. Наташа оскорблялась и хамила модераторам. Ее выгоняли — Мари покорно уходила следом. Она понимала, что Наташа во многом не права, но искренне верила, что подруге мешает быть корректной слишком большая любовь к ней. А за большую любовь в наше время можно многое простить — уж хамство и агрессивность, направленные на других, — точно.

Мари думала, что у Наташи есть четкое разделение на «свои-чужие». И ради своих Наташа выложится вся — сделает возможное и невозможное, а если своих обидят — порвет на мелкие клочья любого. Чужим же можно и хамить, и посылать их куда подальше, и вообще не затруднять себя особой вежливостью. Честно говоря, Мари коробило, когда она видела, как Наташа ведет себя в общественных местах, с чужими, ради которых не стоит стараться. Даже пожилым людям Наташа никогда не уступала место в транспорте.

— Это еще надо разобраться, кто больше устал, — объясняла она Мари. — Я с работы, например, еду, а бабка куда прется в час пик? Ей что, другого времени нет в вагон лезть?

Мари вздыхала, но знала, что недостатки есть у всех, к тому же жизнь очень сильно обидела Наташу, вот она и превратилась в ежика с колючками, а внутри-то она настоящая — нежная, мягкая, заботливая. Мари искренне удивлялась, почему мужчины не ценят многочисленных добродетелей ее подруги — и умная, и хозяйственная, и кулинарка знатная, и детей обожает, и мужчинам многое прощает, и деньги зарабатывает, а если ею заняться, будет очень красивая и сексуальная. К тому же Мари была уверена, что, если издать Наташины любовные романы — эффект будет ничуть не хуже, чем с сотнями других томов, захламляющих прилавки, — у Наташи, по крайней мере, нормальный язык и грамотная редакторская правка — она все-таки профессионал.

Мари часто звонила подруге — в основном просто поболтать о жизни или поделиться какой-нибудь радостью — ведь в легкой жизни Мари одна радость сменялась другой. Девушке очень льстило, что Наташа охает и ахает над ее рассказами, называет ее самой умной и самой обаятельной среди всех, кого она встречала в жизни, и по-доброму завидует ее внешности и успеху у мужчин. Другие подруги Мари, наоборот, готовы были поддержать в неприятностях и даже помочь решить проблемы, но радоваться ее успехам не могли: или быстро сворачивали разговор, или пытались «раскрыть глаза», «спустить с небес на землю», то есть искали в происходящем что-нибудь плохое и пророчили трагический исход. В зависти они не признавались, наоборот, оскорблялись за такие предположения и быстро рвали с Мари. А Мари не хотела жить, как учила ее мама, скрывая свои успехи, не хвастаясь и не делясь с кем-то откровенно. Может, так и проще — но ведь скучно.

Митю Наташа оценила сразу. С первой же встречи. Незаметно показала большой палец, а попозже, пока он ходил за тортиком к чаю, честно призналась:

— Просто супер. Лучший мужчина, которого я встречала в своей жизни.

— Льстишь? — промурлыкала Мари, веря подруге на сто процентов.

— Ни капельки. Он действительно очень классный — и красивый, и умный, и поет так, что сердце заходится, и заботливый, и смотрит на тебя… Короче, видно, что вы — отличная пара.

— Мне с ним повезло.

— На редкость. Но ты это заслужила — ты тоже красивая, умная и самая лучшая в мире.

Мари рассказала Мите о Наташе и попросила его что-нибудь придумать, чтобы помочь, — холостой друг, а лучше несколько, чтобы выбрать — и таких, которые реально хотят завести семью, которым нравятся полненькие уютные девушки. Митя сказал, что такие есть, и вообще, большинство его друзей любят как раз полных и хозяйственных — и обещал вопрос решить. Не успел.

Когда у Мари случилась трагедия, первым делом она вспомнила именно про Наташу — если подруга лучше всех умела разделить счастье, значит, она утешит и в горе. Действительно, Наташа бросила все дела, мгновенно прилетела по первому звонку, разобралась с милицией, кое-как прибрала в разрушенной квартире, сделала что-то поесть, а потом сходила с Мари в отделение. А потом у Наташи наклюнулась какая-то новая перспективная работа, и она сказала, что приезжать больше не сможет и в гости временно тоже не зовет — очень важные дела, постоянно занята. Мари стала ей звонить и рассказывать, как идут дела, тем более что подруга во всех подробностях расспрашивала о каждом эпизоде: кто что сказал, что сделала Мари, что из этого вышло.

Потом назначили первое заседание суда, и Наташа выкроила время, чтобы прийти и поддержать подругу. Мари в очередной раз поразилась, сколько вокруг нее собралось хороших и чутких людей, чуть не расплакалась и только усилием воли сдержала порыв.

Какой же хорошенькой была Мари, когда маленькими, но уверенными шажками, с гордо поднятой головой вошла в зал суда! Совсем еще девочка — с нежным личиком и крошечными ручками-ножками, тоненькая, как стебелек, она несла перед собой большой круглый животик. Мари казалась ожившей куклой в своих розовых плюшевых вещичках, с серьезно-надутыми губками и смоляными локонами. Наташа торжественно вела ее под руку, как жених невесту к алтарю. Пожилой прокурор внимательно посмотрел на девушек и закопался в бумаги, периодически продолжая коситься на Мари. Адвокат, нанятый по совету знакомых, занял свое место, еще раз сказал перед этим, что дело не безнадежное и сделать кое-что можно. Вскоре конвойные привели Митю — уже с чистыми, хорошо уложенными волосами, гладковыбритого, в новой, слишком яркой майке и обтягивающих джинсах, незнакомых Мари.

— Наверное, Ирочка ему покупала, — шепнула Мари Наташе, — я бы ни за что не выбрала такую пеструю, да еще к ярко-голубым джинсам.

Наташа промолчала и ободряюще сжала пальцы подруги. Ладошка Мари тонула в ее крупной руке.

Ирочка прибежала буквально за две минуты до того, как прозвучало традиционное: «Встать! Суд идет!» С ней прибежал мальчишка лет пятнадцати, с жидкими длинными волосенками и остановившимся взглядом олигофрена. Мари и Наташа жадно впились глазами в бывшую домработницу. Но Ирочка почти не изменилась, только подурнела. Под глазами лежали круги, лицо слегка вытянулось, как будто она голодала или пережила стресс. От уроков Мари не осталось и следа — опять волосы, завязанные в хвост, и щеки, которые можно увидеть со спины (хорошо хоть волосы покрашены в каштановый, а не родного серого цвета). Опять никакой косметики на маленьких глазках и бледных губах, опять прыщи россыпью не замаскированы тональным кремом, опять бесформенные брюки и балахонистая кофта на плосковато-широкой фигуре. Мари ощутила радостное злорадство и следом за ним ужас — она всерьез пыталась сравнить себя с Ирочкой.

— Не сравнивай, — шепнула все понимающая Наташа. — Ты — королева, а она — поломойка.

Мари стала смотреть только на Митю. Ирочка тоже крутилась и вертелась на своей передней скамейке. Но Митя сделал вид, что не заметил любовницы. Он делал Мари знаки разной степени понятности, изображал радость от встречи с ней, большую любовь, мечту вернуться домой и светское удовольствие от визита Наташи. Ни подавленным, ни несчастным Митя не выглядел, и Мари вспомнила слова следователей, что тюрьма для него — естественное место обитания, дом родной, как говорится, и со страхом поняла, насколько они правы.

Ирочка продолжала вертеться и бросать на Митю пламенные взгляды до тех пор, пока не вышла судья. Затем Мари пропустила довольно большой кусок заседания, когда всех подряд о чем-то спрашивали, — она неотрывно смотрела на мужа. Очнулась от Наташиного толчка в бок — судья что-то хотела от нее. Мари на всякий случай встала. Оказывается, только что судья (женщина лет сорока, со строгим лицом, аккуратным каре и в очках) предложила допросить беременную жену обвиняемого, пока та не устала, чтобы она могла дать показания и уйти, если захочет.

Мари мысленно поблагодарила судью, расписалась у секретаря, что не будет давать ложных показаний, набрала воздуха в легкие и стала отвечать на вопросы. Сторонний слушатель мог бы подумать, что апостол Петр решает, впустить ли Митю в рай. Потому что красноречие Мари было неисчерпаемо. Она наделила Митю всеми возможными добродетелями, как личность, гражданина, мужа, отца, прославила его тонкий ум, замечательный характер, патологическую честность и даже потрясающую красоту. Совершенно обалдевший Митя слушал ее, слегка приоткрыв рот от изумления. А Мари несло — остановиться она уже не могла и продолжала изливать на остолбеневший суд все новые и новые похвалы своему супругу. Первым не выдержал прокурор:

— Простите, пожалуйста, Мария Михайловна, вот здесь написано, что Александров не жил с вами в течение полугода, а жил с Красновой, это верно?

— Верно, что он не жил со мной. Знаете, всякое в жизни бывает. Я ведь далеко не идеал, характер у меня нелегкий, а с беременностью и вовсе стал тяжелый, поэтому Мите захотелось от меня отдохнуть. Со мной непросто. Я, конечно, стараюсь, но не всегда получается. — И Мари посмотрела на прокурора такими чистыми глазами, а ее животик под кофточкой так очевидно колыхнулся, что прокурор проглотил следующий вопрос и уткнулся в бумаги.

Судья повернулась в сторону клетки и сказала Мите:

— Вам такой женой гордиться надо бы. Повезло вам, что жена у вас такая.

— Я и горжусь, — ответил Митя твердо, широко улыбаясь.

— Что-то как-то странно вы гордитесь. Раньше надо было гордиться-то.

— Я и раньше гордился.

Прокурор чуть слышно пробормотал:

— Вот и сидел бы дома.

— И вообще, гордость — грех, — неожиданно объявил Митя.

Судья с жалостью посмотрела на Мари и стала расспрашивать об остальных задержанных. Семнадцатилетнего мальчика по имени Денис, у которого действительно оказалось замедленное развитие, она видела впервые в жизни, а вот про Ирочку могла кое-что рассказать. И, соблюдая внешнюю вежливость и корректность, рассказала так, что, если у кого из членов суда и были сомнения относительно подсудимой Красновой, теперь они исчезли окончательно.

Мари довольно быстро отпустили — про саму кражу она ничего не знала. Судья разрешила ей уйти, но Мари была не в силах оторваться от мужа. Она продолжала держать Наташу за руку и смотрела на Митю, тонула в его глазах, поэтому большая часть заседания все равно прошла мимо ее ушей. Запомнился только разговор судьи со свидетелем — одним из милиционеров, которые приехали на задержание:

— Как вас зовут?

— Силантьев Юрий Викторович.

— Место прописки?

— Это где живу, что ли?

— Ну, если живете там, где прописаны.

— А-а.

— Так вы будете говорить?

— Да почему бы не сказать?

— Так говорите!

— Что?

— Место прописки!

— Черноморский бульвар, дом двадцать три, корпус один, квартира девять.

— Вы работаете?

— Нет, на пенсии я.

— А на момент четырнадцатого февраля работали?

— Да.

— Кем?

— Не помню.

— Но вы же давали показания на следствии!

— Не помню.

— У вас хоть варианты есть, кем вы могли работать?

— Командиром экипажа.

— Космического корабля? — не выдержала судья.

— Нет. Экипажа. Обычного.

— Водитель? — помог прокурор.

— Ну да. Командир экипажа.

— Хорошо, давайте перейдем к событиям четырнадцатого февраля. Что вы можете рассказать?

— Так я не помню ничего, срок-то какой.

— Но вы задерживали этого молодого человека? — Раздраженная судья показала на Митю.

— Не помню. Кого-то задерживал.

— Опознать не можете?

— Волосы длинные, как и у того. Но не помню.

Судья вытерла пот. Со свидетелем она билась больше двадцати минут, и в результате так ничего путного сказано не было. Судья объявила перерыв и отправилась в маленькую комнату пить чай.

Ирочка попыталась прорваться к клетке и, грубо посланная конвойными — молодыми ребятами, — в слезах убежала на улицу курить. Денис побрел за ней. А Мари передвинулась как можно ближе к Мите и продолжала смотреть на него.

— У тебя есть с собой фотография? — спросил Митя.

— Моя?

— Твоя. И сына на УЗИ.

— Нет, — произнесла Мари растерянно.

— Принеси мне, пожалуйста! Я очень хочу твою фотографию и фотографию сына.

— Хорошо… я обязательно принесу. Можно будет передать? — спросила Мари у конвойных.

— Думаю, разрешат, — сказал старший из двоих, — мы же тут не звери.

Митя подошел к решетке и протянул к Мари руки, пальцы обняли железные прутья. Мари робко взглянула на конвойного, он кивнул, отвернулся. Девушка схватила мужа за кисти. В их объятии третьим неумолимо присутствовало железо, как символ конца — так показалось Мари. Митя положил руку ей на живот и пытался почувствовать движения маленького Ярослава, но ребенок, видимо, спал или просто затаился — не отвечал.

— Не узнал папку, — сказал Митя, улыбаясь.

Мари не вытирала слезы, они бежали по щекам солеными ручейками.

Суд запомнился ей как непрерывный фарс, клоунада, в которой главным клоуном был Митя. На каждом заседании он вел себя как на дружеской вечеринке, и несколько раз девушка краснела за его развязность, нагловато-самоуверенные манеры и панибратское обращение ко всем участникам процесса. Один раз адвокат позвонил Мари — отчитаться о работе — и откровенно сказал:

— Знаете, Мария, я, наверное, откажусь работать с вашим мужем — это просто невозможно.

— Что случилось?

— У него с головой все в порядке?

Мари замешкалась. Оказывается, адвокат был у Мити в Бутырке, объяснил, в каком направлении работает, что надо сделать, как уменьшить ущерб, что требуется от самого Мити и как движется линия защиты. Поскольку вариантов предлагалось два, решение адвокат оставил за Митей. Митя помолчал-помолчал и выдал:

— Да какая разница, что вы будете делать. Мне больше трех лет все равно не дадут.

Адвокат решил, что Митя невнимательно читал уголовный кодекс, и еще раз обрисовал перспективы — с учетом крупных размеров кражи и предыдущих судимостей, да еще отягчающих обстоятельств тянуло лет на восемь. Митя продолжал улыбаться и повторять свое:

— Да не дадут больше трех лет, точно-точно.

— Почему же? — взвыл наконец взмокший от повторения очевидных вещей адвокат.

— А судья хорошая… Веселая такая.

Отрабатывать ответы на возможные вопросы Митя с адвокатом отказался:

— А зачем? Все равно у нас система дурацкая. Вся судебная.

Мари долго уговаривала обиженного адвоката не бросать дело, но сама осталась в полном недоумении по поводу поведения мужа. Разумный человек так не поступает — правда, разумный человек не ворует по чужим квартирам.

Преступная группировка Мити (так сформулировал прокурор) вела себя еще глупее своего лидера и идейного вдохновителя. Ирочка постоянно плакала, размазывала сопли рукавом (судья брезгливо морщилась), продолжала бросать на Митю пламенные взгляды и говорила преимущественно о любви. Вывести ее на тему кражи удавалось очень ненадолго — при первой же возможности она заводила коронную песню о том, как именно Митя ее любил. Сам Митя демонстративно отворачивался, а когда Ирочка взывала к нему с просьбами подтвердить рассказы про великие чувства, презрительно бросал: «Она врет» — в сторону прокурора. Кроме факта знакомства с Ирочкой, Митя отрицал все — от отношений до совместной кражи.

Последний участник, Денис, и вовсе не способен был собрать мысли в кучу и выдать несколько связных предложений. Он очень интересно ответил на просьбу охарактеризовать Митю:

— Митя… Митя хороший человек.

— А в чем это выражается?

— Ну… — Денис глубоко задумался, посмотрел на потолок, потом на прокурора, потом еще раз на потолок и добавил: — Он нам деньги давал. Ну, если очень нужно было.

Судья пыталась придать заседаниям хоть какую-то серьезность, но и прокурор, и адвокат, и заседатели постоянно смеялись и сбивались на шутки и легкий тон общения. Мари никогда раньше не бывала на судах — и это давало ей надежду на благополучный исход — может быть, симпатии окажутся на стороне Мити, и в законе найдется какое-нибудь исключение, чтобы не наказывать его сильно. Адвокат отрабатывал свой гонорар добросовестно, превращал показания свидетелей в бред (надо признаться, что и без него свидетели несли порядочно ерунды), а улики — в совершенно посторонние предметы. Даже ключи с отпечатками Митиных пальцев — главный козырь обвинения — он ухитрился вывести из дела, поскольку экспертизу неправильно оформили. Из документов получалось, будто приняли на экспертизу три ключа, а обратно в конверте с выводами отправили четыре — и адвокат раскопал это в толстой папке с делом. Кроме ключей из списка улик ушел фонарик, который потерпевшие на протяжении всего следствия и суда то опознавали, то не опознавали, то опять опознавали — и окончательно всем надоели.

Кстати, о потерпевших. Как на грех, потерпевшие попались ужасно несимпатичные, что роднило ситуацию с книгами про Остапа Бендера, где Бендер, конечно, был мошенник и вор, но те, у кого он воровал, оказывались «жалкими и ничтожными личностями». Мари заставляла себя искать в потерпевших хорошие черты, жалеть их, сочувствовать им, чтобы не уподобляться мужу (ведь оправдать кражу — первый шаг по пути, на котором ты и сам украдешь, а Мари считала себя безупречно честным человеком), но это оказалось тяжело. Потерпевший глава семейства имел широкую красную физиономию с маленькими заплывшими глазками и огромные волосатые ручищи. Он жаловался на бедность, называл себя безработным с периодическим доходом около пяти тысяч рублей в месяц и ставил во дворе суда черный «бумер». Потерпевшая-супруга, дама средних лет, говорила быстро-быстро, визгливым голосом, от которого у Мари раскалывалась голова, записалась в протокол домохозяйкой, поминутно жаловалась на беспросветную нищету и призывала на Митину голову все возможные и невозможные несчастья. Она оценила украденные вещи в несколько миллионов, рыдала по украшениям, которые хранились в семье поколениями и без которых ей нечего надеть, но тем не менее была увешана золотом как новогодняя елка и однажды приехала на заседание без мужа за рулем «шевроле». Короче, потерпевшие и подсудимые друг друга стоили — их бесконечное вранье, взаимные претензии, наглый тон, глупые ответы и дурные манеры выдавали людей одного круга и уровня, волею судьбы временно оказавшихся по разные стороны баррикад.

Адвокат уверял Мари, что надежда есть и Митя может получить небольшой срок. По меркам адвоката три-четыре года были большой удачей, а по мнению Мари, это было триста шестьдесят пять умножить на три или даже на четыре — то есть целой вечностью. Не говоря уже о Ярославе, самые важные годы жизни которого пройдут без отца — для него это не небольшой срок.

Адвокат разводил руками и объяснял то, что Мари и сама прекрасно понимала, — уголовнику-рецидивисту но такой статье могут дать и шесть лет, и семь, и восемь, и если удастся добиться всего трех-четырех — прекрасно.

Ярослав всех этих тонкостей не понимал, но очень не любил, когда Мари плакала, и сразу начинал больно бить ее ногами в живот, требуя успокоиться.

До родов оставалось совсем немного — буквально через три недели Мари собиралась заключить контракт с «Евромедом» и уйти в декретный отпуск.

ГЛАВА 17

Жанна боялась сказать это вслух, но у них с Александром отношения развивались по нарастающей. Правда, никакого ухаживания в стиле глянцевых журналов она не получила — ни щитов «я люблю тебя» по всему городу, ни кольца с бриллиантами в бокале с шампанским во время посещения самого модного ресторана, ни даже неожиданного уик-энда в Париже. Видимо, Александр женские журналы не читал. Зато оказался довольно хозяйственным, заботливым и даже нежным: не носил розы охапками, но подвозил Жанну на работу, если она оставалась у него ночевать, не давал носить тяжелые сумки, без проблем готовил ужин, а иногда даже завтрак, пока Жанна плескалась под душем. Более того — следователь (в чине, кстати, подполковника) любил маленьких детей, соседка даже пару раз по вечерам оставляла ему трехлетнего сынишку, чтобы сбегать в магазин. Жанна, чтобы не сглазить, даже про себя не произносила слов «свадьба», «семья», «дети», а Александр тем временем предложил перевезти часть ее вещей к нему или даже снять квартиру — его комнату сдать, доплатить — и вселиться в симпатичную однушечку. Девушка решила познакомить его с родителями, в конце концов, мама уже давно спрашивала, почему Александра от нее скрывают, если отношения вполне серьезные.

С тех пор как жалость к отвергнутому Мари мужчине перешла во взаимную симпатию, а потом и в регулярные встречи, Жанна просто расцвела. Она перестала мучиться проблемами мифического лишнего веса (и, кстати, за два месяца без подсчетов калорий и диет похудела на три килограмма), начала наряжаться на работу, флиртовать со случайными прохожими во время съемок, а генеральный директор предложил ей стать соведущей передачи «Гостиная со звездами» — очень рейтинговой и популярной. Основная ведущая, Ольга, была настолько обаятельна и женственна, что раньше считалась в принципе неподражаемой.

Успехами Жанна делилась с Александром, заново открывая, насколько приятнее получать похвалы от мужчины, чем от подруг, насколько это важнее и насколько стимулирует. А неудачи… к неудачам девушка стала относиться проще. По методу Карлсона — «пустяки, дело житейское». В тот день, когда Жанна пригласила Александра знакомиться с родителями, придя на работу, она увидела на стенде с расписанием три съемки подряд. Последняя называлась: «Открытие окружной творческой выставки», начало в восемнадцать ноль-ноль. Жанна попросила водителя приехать пораньше, чтобы до начала торжества успеть взять все нужные интервью, поснимать интерьер, а потом пятнадцать минут самих речей и перерезание ленточки (или вручения диплома — что там обычно бывает на всех подобных мероприятиях) — и быстро освободиться. Съемка была внеплановая, время поджимало, Жанне хотелось поскорее закончить. И вот они с Костей, оператором, оказались в холле совершенно пустого дома детского творчества — ни единого человека, даже вахтера, абсолютная тишина. Перепроверили по бумажке адрес, уточнили у водителя, потом для верности позвонили на студию и узнали, откуда заказывали съемочную группу. Выходило, что все-таки они приехали правильно.

— Наверное, перенесли мероприятие, — догадался Костя, — пойдем побродим по этажам, найдем какого-нибудь завхоза или секретаря и узнаем, куда перекочевала выставка.

Бодрым шагом они направились в узкие коридоры здания и долго стучали во все возможные кабинеты, параллельно прислушиваясь к шорохам на лестницах. Наконец появилась первая живая душа — опрятная старушка лет семидесяти в огромных очках. Она сидела перед кабинетом, читала книжку. На двери гордо красовалась вывеска «Администрация». Жанна заглянула — и увидела кругленькую румяную пятидесятилетнюю даму, быстро-быстро заполняющую какие-то бумаги.

— Простите, пожалуйста, — начала девушка.

— Да-да? Что вы хотите? — Дама отвлеклась от работы и подняла приветливое лицо.

— Вы понимаете, мы — съемочная группа с кабельного телевидения, нас вызвали по этому адресу снимать открытие окружной выставки народного творчества. Не подскажете, где она будет проходить?

— Здесь, здесь будет проходить, — радостно сказала кругленькая дама. — Меня зовут Елена Николаевна, я — организатор выставки, работаю здесь, в доме детского творчества. Это я просила прислать съемочную группу.

— Простите… — Жанна растерялась, — наверное, мы перепутали время.

— Нет-нет, все правильно. Сейчас, я при вас все открою, чтобы вы сняли.

— А где народ? — спросила Жанна растерянно.

— А мы без народа. Хотя… если народ нужен, мы Марию Федоровну позовем, она в коридоре сидит. Мария Федоровна — это наш ветеран, очень активный участник всех творческих вечеров, встреч, сама шьет и вяжет, потрясающе одаренная женщина.

— А выставка-то где? — не выдержала Жанна.

— Так вот же! — И организатор Елена Николаевна с торжествующим видом показала на кресло в углу комнаты.

Жанна присмотрелась. На кресле валялось с десяток вязаных и вышитых вещичек — салфеточки, юбка и, кажется, даже скатерть.

— Вот она, наша выставка народного творчества. Это сделали жительницы нашего округа. Наши бабулечки связали. Вы снимайте, это очень интересно, особенно молодежи.

Жанна молча вышла в коридор. Еще несколько месяцев назад она бы сказала какую-нибудь грубость, но сейчас сумела сдержаться.

— И куда ехать? — спросил Костя.

— Никуда. Иди поговори с тетенькой. Ее зовут Елена Николаевна. Она тебе объяснит, что снимать и где выставка.

Через минуту из кабинета выскочил красный от злости Костя (отказавшийся из-за внеплановой съемки от встречи со школьным другом), а за ним выбежала недоумевающая организатор. Костя развернулся к ней и изрек:

— Знаете что… Если вы с вашей Марией Федоровной в буфет соберетесь сходить или в туалет — вы опять вызывайте съемочную группу, не стесняйтесь. Это очень интересно для молодежи. А мы приедем, снимем, нам ведь делать-то больше нечего.

С перекошенным лицом Костя зашагал по коридору, а Жанна, подхватив накамерный свет и сумку с микрофоном, засеменила следом. Идти было очень неудобно из-за высоких каблуков — раньше девушка носила на работу только кроссовки, джинсы и удобные свитера или пиджаки в особо торжественных случаях, но с появлением Александра перешла на более женственные вещи.

На следующий день пришла жалоба. Очаровательная Елена Николаевна жаловалась на неслыханное хамство оператора, срыв мероприятия и безобразнейшее поведение сотрудников студии. Про Жанну в жалобе не было ни слова, но ей попало за компанию. Девушка опять не сумела расстроиться по-настоящему, впрочем, после встречи Александра с родителями весь мир представлялся ей в розовом свете.

Александр понравился и Елизавете Аркадьевне, и Анатолию Сергеевичу. Тем более что он старался изо всех сил — явился нарядный, принес букет роскошных лилий хозяйке дома и бутылку хорошего коньяка хозяину, воздавал бесчисленные хвалы их потрясающе умной, красивой и доброй дочери, кулинарным способностям ее матери и умелым рукам отца. Поскольку Елизавета Аркадьевна, волнуясь перед «смотринами», действительно провела на кухне несколько часов, а Анатолий Сергеевич искренне считал себя талантливейшим дизайнером и мастером на все руки, комплименты попали точно в цель. Вскоре оживленная беседа за коньячком и вином для женщин перестала нуждаться в тактичном светском подогревании и стала дружески-активной.

После ухода Александра Елизавета Аркадьевна выразила общее мнение:

— Хороший мужик этот Александр. А что постарше тебя — так оно и к лучшему. Молодые мальчишки — к семье не готовы, они еще не чувствуют ответственности, да и дети для них — только помеха. С этим же — можно и семью строить.

— Он мне пока не предлагал, — буркнула Жанна, смущаясь.

— Куда тебе спешить, — сказал Анатолий Сергеевич, — вы еще и трех месяцев не встречаетесь. Скорые браки к добру, как известно, не приводят.

Все помолчали.

— Как она там? — спросила мать. — Ты давно ей звонила?

— На прошлой неделе. Вроде нормально. Сейчас у Мити суд начался — она на суд ходит. Я все никак не могу вырваться, с ней пойти — у нас съемок чуть ли не по пять в день стало — Наташка в декрет ушла, Алиса болеет, а праздники сыплются, как из дырявого мешка.

Анатолий Сергеевич поинтересовался:

— Твоя Мари, она что, ждать его собирается?

— В смысле?

— Ну, вот ходит она сейчас на суд, передачи наверняка таскает, адвоката взяла, ты говорила, еще на свидания бегает — с ее пузом только по тюремным коридорам бегать, а потом его отправят на зону — а она ждать будет.

— Похоже, что да. Она прямо не говорила, но я так поняла, что она его еще любит и надеется, — пробормотала Жанна.

Елизавета Аркадьевна только вздохнула. Муж Мари потряс ее до глубины души. Она считала себя опытной зрелой женщиной, которая прекрасно разбирается в людях, но веселый уголовник с лучистым взглядом сумел обвести ее вокруг пальца. Елизавета Аркадьевна никогда бы не поверила в его прошлое, скажи нечто подобное соседка или знакомая, и, откровенно говоря, Митя вообще ей понравился. У нее даже мелькнула мысль, что вот бы такого мужа ее Жанночке или Катюшке, и почему Мари так везет, та же Катюшка красивее, да и в Жанне есть обаяние, а уж характер у обеих девочек выигрывает по всем статьям. Оказывается, повезло как раз Жанне с Катей, кто бы мог подумать, что такой милый мальчик — вор…

Тихий семейный вечер для Жанны и Елизаветы Аркадьевны закончился далеко за полночь. Анатолий Сергеевич ушел смотреть телевизор, а мама с дочкой еще долго обсуждали Александра, его работу, характер, перспективы семейной жизни и даже возможность в ближайшее время забеременеть — если Александр и откажется от отцовства, все равно ребеночек будет желанным. А потом Жанна призналась матери, как подозревала ее в адюльтере с молоденьким мальчиком. Елизавета Аркадьевна сначала тихонько ахнула и захлопала глазами, но по мере Жанниного рассказа о слежке и о творческих идеях тандема Жанна — Катя начала улыбаться, а над финальным объяснением в «Елках-палках» хохотала от всей души.

— Почему же ты у меня напрямую-то не спросила? Зачем такие сложности выдумывать?

— А что я у тебя должна была спросить? Дескать, дорогая мамочка, а не спишь ли ты с мальчиком, который тебе в сыновья годится, а то я вас вместе увидела? И знает ли об этом папочка?

Обе засмеялись.

— Кстати, я только на днях была у Веры. И Сережа мне ничего не рассказал.

— Обижать, наверное, не хотел. Он хороший мальчик, ты была права, когда мне про него рассказывала.

— Если честно, я не случайно рассказывала. Я думала вас познакомить — может, что и вышло бы. Ну, впрочем, теперь это не важно — у тебя есть Александр.

— Главное, чтобы все было нормально. Знаешь, мама, я даже боюсь верить, что у нас с ним по-настоящему. Что я еще могу выйти замуж, нарожать детей и жить нормальной семейной жизнью. Наши девчонки на студии иногда разведут скулеж: ой, быт заел, ой, каждый день одно и то же — мужу ужин, детям уроки проверять, ой, никакой романтики, а я им так завидую. Я хочу, чтобы меня тоже быт заел. Пусть быт меня заест, пусть, пусть!!! С мужем, детьми — и их уроками и даже пресловутыми носками. А вся эта свободная жизнь с ее мнимой романтикой… когда вечером после работы даже поесть лень себе одной приготовить. И никуда не хочется идти, потому что достали мероприятия и праздники вместе с ресторанами и театрами.

— Я думаю, у тебя все получится. Александр — надежный, по нему видно. Уверена, что он тоже хочет нормальную семью и детей — у него работа тяжелая, и свобода ему тоже вряд ли приносит что-то романтическое.

Жанна загадала: если Александр сделает ей предложение до Нового года — значит, все будет хорошо. А если не сделает — она сама предложит ему пожениться — и все равно все будет хорошо.

ГЛАВА 18

Результатами судебного процесса остались довольны все, кроме Мари. Чтение приговора стараниями Мити опять превратилось в балаган. Ирочка и Денис не знали, куда деться от счастья — оба получили условные сроки. Адвокат гордился собой, ему удалось сбавить срок до минимума и срезать материальный ущерб. Потерпевшие цвели потому, что им должны были выплатить почти пять тысяч долларов. А Митя продолжал веселиться — значит, его тоже все устраивало. Он получил три с половиной года строгого режима. Мари даже представить себе боялась, что такое строгий режим, если ужасы, которые показывали по телевизору и описывали в СМИ, — обычный. Она не представляла, как ее муж выдержит такие испытания, хотя Митиного отличного настроения приговор почему-то не испортил ни на йоту.

Не видя дороги за потоком слез, Мари села на лавочку у здания суда. Вскоре выпорхнула девочка-секретарь и посоветовала:

— Идите возьмите у судьи разрешение на свидание. Она сама предложила.

Мари, естественно, пошла за разрешением. Судья пила чай в маленькой комнате, жестом предложила Мари сесть. Сняла свои строгие очки на пол-лица и оказалась еще молодой женщиной с красивыми карими глазами.

— Знаете, Мария Михайловна… вы, наверное, уже не раз это все слышали, но я не могу удержаться…

— Вы хотите посоветовать мне, чтобы я бросила мужа? — спросила Мари.

— Да. Это будет называться не «бросила», а «спасла свою жизнь». Это надо сделать хотя бы ради ребенка. Думаете, Александров, он же Игнатьев, последний раз в тюрьме? Нет, конечно. Он выйдет досрочно, погуляет на свободе полгода-год и сядет опять. А у ребенка всю жизнь будут неприятности — папа-уголовник. Можно переехать — и соседи знать не будут. Но работать в приличную фирму его уже никто не возьмет. У вас мальчик или девочка?

— Мальчик. Ярослав.

— Тем более. А вдруг он захочет быть военным? Работать в банке? Заниматься политикой? Вы понимаете, что закроете ему эти возможности? Нужно срочно оформлять развод, пока не поздно. Поскольку муж в тюрьме — это будет сделать несложно.

Мари обещала подумать над советом судьи — ее, кстати, звали Надеждой, Мари потом прочла на доске с расписанием. Девушка никогда не думала о муже в социальных характеристиках. Она очень переживала, когда узнала, что он совершил кражу — но не из-за статуса, а из-за врожденного отвращения к воровству.

Мари решила посоветоваться с адвокатом — в конце концов, он, наверное, знает, надо ли оформлять развод, как это сделать и можно ли потом все вернуть обратно. Или не оформлять никакого развода, чтобы Митя не обиделся (он же может не понять, что это фиктивно), а просто не записывать его отцом ребенка. Но можно ли, чтобы в свидетельстве не было отца? Или отцом надо фиктивно записать кого-то другого? Мари не знала, но старательно выдумывала новые и новые варианты, чтобы отвлечь себя от главного — Мите дали три с половиной года строгого режима. Три с половиной года разлуки. Ребенок не увидит папу три с половиной года. Он еще даже не родился — а его уже лишили отца.

Мари шла по улицам и плакала. Прохожие смотрели на ее слезы и на ее живот и деликатно отводили глаза в сторону. Две женщины, а потом старичок с орденскими планками на груди предложили свою помощь. Мари не нужна была помощь. Мари нужен был Митя.

Из дома девушка позвонила Жанне — Жанна работала допоздна. Потом Наташе — никто не взял трубку. Потом Кате — ответил незнакомый мужской голос. Мари, которой хотелось человеческого присутствия, полезла на форумы, где не была уже целую неделю. Она, кстати, очень активно общалась в сетке — и на трех форумах числилась в старожилах, ее мнение имело вес. Мари не собиралась рассказывать о своей боли, она просто хотела поговорить о чем угодно — лишь бы создать иллюзию общения.

Первый же форум, послушно открывшийся в избранном, опалил Мари незнакомым доселе огнем — сердце пробило жаркой иглой, к щекам прилила краска, и перед глазами поплыли разноцветные круги. Девушка судорожно кинулась в остальные любимые местечки — и везде натыкалась на одинаковые темы с названием: «Мари Мишон — врунья и уголовница». Мари Мишон — под этим ником Мари уже несколько лет общалась в Интернете, и второй не было, или, по крайней мере, она не была так известна на любимых форумах Мари.

Девушка видела, кто автор тем, но до последнего момента хотела ошибиться. Она медленно читала злорадный текст, обильно насыщенный смайликами, и понимала только отдельные фрагменты, которые отчетливо помнила спустя много лет.

Ее супермуж, которым она тут хвасталась, на самом деле вор-рецидивист, по квартирам лазил и саму эту дуру обокрал тоже, а она его простила, сюси-пуси-Митенька, будет ему теперь помогать.

Я с ней общалась потому, что не знала, какая она на самом деле. Зато теперь у меня открылись глаза. Кто еще верит, что Мари Мишон — а в жизни просто Машка — это достойный человек — смотрите, обчистит вашу квартиру, тогда поздно будет.

Она — просто мелкая шлюшка, у нее мужиков было не один десяток, она только ноги и умеет раздвигать. И на работу ее любовник устроил, сама она ни черта делать не умеет, и живет на деньги мужиков.

А уж гонору, гонору — как будто такая красавица неписаная, на самом деле — кошка драная. Ни фигуры, ни лица, волосы жидкие, ноги кривые.

Кстати, ублюдка своего она наверняка не от мужа нагуляла. Такие долго не могут с одним мужиком.

И все она всем врет — убедитесь сами, — и муж у нее уголовник, и на работе ее из-за любовника держат, и ложится она под каждого, и фотографии на самом деле в фотошопе. И гадости про всех говорит.

Дальше шел подробный список гадостей, которые Мари якобы говорила про некоторых форумчан, а заодно подробности про ее трусы, которые она однажды забыла в гостях, про то, сколько она может выпить на вечеринке, и даже про то, как в первом классе она нажаловалась на соседку по парте учительнице, а в классе подумали на другого человека и объявили ему бойкот. Из всех этих откровений следовало, что Мари — средоточие всех возможных пороков и лучше держаться от нее подальше.

Несколько человек радостно поддакивали автору, картинно ахая и намекая, что они уже давно чувствовали за персонажем Мари Мишон какие-то ужасные злодеяния. Более культурные и умные участники призывали перестать перемывать кости отсутствующему человеку, да еще беременной девушке. В общем и целом топик сильно напоминал помойное ведро, и сюда охотно сливались все, кому Мари не нравилась или с кем спорила в других темах, — здесь они имели возможность охаять ее с головы до ног.

Мари открыла темы на других форумах — там было то же самое.

Она читала, продолжая понимать только отдельные грубые фразы и каменея животом. Из жара ее бросило в холод — она сжимала ставшие ледяными руки и пыталась согреться.

Автором этих тоников, человеком, который вытряхнул на публичное обозрение все тайны Мари, исказил ее слова, сказанные наедине, а местами и придумал поступки и речи, была… Наташа. Та самая Наташа, которая горько рыдала на плече у Мари и жаловалась, что у нее всегда плохо складывались отношения с женщинами: женщины — сплетницы, не умеют хранить тайны, строят гадкие интриги, завидуют, плетут сети, а она, прямая и открытая, не умеет играть в эти игры, и ее вечно подставляют.

Видимо, Наташа научилась. Или Мари слишком хотела поверить, что ее подруга — прямая и открытая, а отсутствие вокруг нее людей (и массовая нелюбовь к ней практически всех общих знакомых) — случайность.

Мари ощущала боль от предательства всем телом — каждой клеточкой кожи, каждым волоском, каждым ногтем. Боль не ослабевала. Буквы на экране расплывались, а потом снова соединялись в уже новые гадости. Оказалось, что Наташа читала почту Мари — и теперь отдельные куски личной переписки стали доступны всем — и, естественно, не самые лучшие отрывки — там, где Мари делал замечание начальник, там, где ей кто-то отказывал, там, где она о ком-то сплетничала. Местами Наташа дописала другие имена, чтобы от Мари отвернулись ее доброжелатели, и с некоторыми ей это удалось — они громко возмущались лицемерием Мари, которая в глаза хвалила их, а за глаза ругала последними словами.

Боль долго бродила по телу, а потом локализовалась внизу живота. Было похоже на схватки, как их описывали в литературе, но у Мари шла только тридцать четвертая неделя, и даже контракт с «Евромедом» она еще не подписала. Почему-то именно отсутствие контракта и придавало ей уверенности, что никаких схваток нет.

Что делать, Мари не знала. Она набрала Наташин номер — и услышала голос подруги, радостный, звонкий. У Мари мелькнула счастливая мысль, что все — ошибка и сейчас она как-нибудь разъяснится.

— Наташ, привет, — сказала Мари.

— А, вот и ты! Вспомнишь говно — вот и оно! — еще более радостно объявила Наташа и быстро затарахтела: — Что, видела? Наконец-то все перестанут сюсюкать: ах, наша Мари Мишон, ах, наша девочка, ах, наша умничка. Пусть все знают, какая ты дрянь, какая ты врунья.

— Но…

И Мари поняла, что она не может подобрать слов. Ни сказать — ни спросить. Таких слов еще просто не придумали, чтобы суметь передать боль от предательства или объяснить подлецу, почему его поступок бесчестен.

Под воркование Наташи: «Что же ты не оправдываешься, что же молчишь, я ведь еще не все сказала, они еще про тебя не знают, что…» — она положила трубку. И набрала телефон Жанны.

— Знаешь, я, кажется, рожаю, — спокойно сказала Мари.

— Как рожаешь? — истошно завопила Жанна. — Еще рано!!! Я на съемках!!!

— Тем не менее. Приезжай скорее, потому что очень больно. Я вызываю «скорую».

«Скорая», Жанна и родители Мари, которым Жанна позвонила по дороге, приехали одновременно. К этому времени боль возобновлялась каждые пять минут, и Мари металась по комнатам загнанным зверем, тихонько воя и заламывая руки. Она уже предчувствовала, что не попадет в тот счастливый процент женщин, которые то ли в силу удачного болевого порога, то ли чудом рожают сравнительно легко и называют свои ощущения вполне терпимыми.

О «Евромеде», ЦПСиРе и всех приличных контрактных местах можно было забыть. «Скорая» повезла Мари в роддом, где имелись условия для недоношенных младенцев, и, хотя такой роддом в Москве был не один, никакого выбора не оставили. Жанну и родителей моментально выставили за дверь, предварительно обругав за «идиотскую» идею пойти на роды «партией поддержки». А Мари в предбаннике начали задавать вопросы для анкеты страниц на пять. При всем ее желании она не помнила ни номера, ни адреса ЗАГСа, где они с Митей расписывались. Ей хотелось грызть кафельный пол и кидаться на унылые ободранные стены от боли, потому что схватки усиливались. У девушки катились слезы — не столько от физических мучений, сколько от понимания, что ничего хорошего впереди нет. Не будет ни внимательного врача, ни ласковых медсестер, ни уютного родильного зала, ни помощи — ничего. В лучшем случае ей повезет, и она окажется достаточно крепкой, чтобы родить здорового мальчика, которого не угробят даже здешние врачи.

Мари не ошиблась. Следующие шесть часов она провела в полном одиночестве в темном зале со слепой лампочкой прямо над головой. Врач забежала один раз, чтобы осмотреть, — это заняло три секунды. Через шесть часов появилась медсестра с ворохом бумажек, села за стол в дальнем углу и принялась что-то заполнять. Мари умоляла принести попить или хотя бы смочить губы — девушка велела дышать носом и посоветовала не отвлекать ее от важного дела.

Ничего более ужасного Мари не приходилось испытывать. Боль рвала ее на части, заставляла кричать, а появившаяся врач явно неодобрительно наблюдала за ее страданиями. Если бы Мари не знала, что во время родов женщинам свойственно кричать — она бы решила, что до нее все молчали как рыбы и не отвлекали никого от важных дел.

Мари думала, что сердце остановится от боли, а горло сгорит от крика, когда услышала — кричат двое. Она быстро и удивленно закрыла рот, пытаясь изогнуться и посмотреть на свое творение, но ребенка унесла одна из безмолвных фигур в белых халатах. Мари порывалась встать, требовала, чтобы ей немедленно дали сына — приложить к груди, но дождалась только грубого окрика. Потом она три часа лежала на каталке около лифта и плакала — Ярослава с ней не оставили. О девушку спотыкались все проходящие мимо, а какая-то очередная тетка с крошечным ребеночком на руках посмотрела на Мари и поинтересовалась в пространство: почему у нормальных женщин рождаются мелкие дети, а у таких глистов, как Мари, — пухленькие и крупные. Мари стало еще больше жалко себя, и она разрыдалась в голос.

Палата оказалась длинным пеналом — темным, тесным и грязновато-неуютным. Естественно, никаких удобств. Почему-то именно в эту палату клали девочек с выкидышами и мертворожденными, и с утра до вечера кто-то скулил, выл в подушку и поднимал к потолку измученное лицо с остановившимися глазами. Под окно к Мари приходили Жанна с Александром, родители, Елизавета Аркадьевна и Катя — но Мари боялась даже крикнуть, как поживает Ярослав — было стыдно перед соседками (рост у ребенка, кстати, был сорок восемь сантиметров, а вес почти три килограмма, и никаких особых проблем с ним не предвиделось). У самой старшей соседки родились девочки-близняшки и умерли через полчаса — едва завидев Мари у окна, она начинала биться в истерике, выкрикивать проклятия и до крови кусать запястья.

На третий день Мари, наплевав на все больничные правила, устои, запреты и традиции, попросила одну из девочек заманить медсестру с поста в туалет под предлогом показать засор, схватила Ярослава и вылезла в окно на первом этаже. Перекидывать ногу через подоконник было очень больно, Ярослав весил как будто целую тонну, но мыть голову в биде, терпеть бесконечное хамство, слушать вой несчастных матерей и трястись, как бы легкомысленные медсестры невзначай не сотворили что-то страшное с ребенком — казалось тяжелее. Мари прямо в старом задрипанном халате на голое тело (свои вещи проносить в роддом не разрешили — видимо, для полноты унижения), крепко сжимая сына в ворохе пеленок (такими тряпками Ирочка мыла у Мари полы), побежала к выходу. Немногочисленные посетители смотрели на нее с нескрываемым изумлением, а очередная женщина в белом халате даже крикнула вслед: «Девушка!», но Мари только прибавила шагу. Она с трепещущим сердцем выбралась из больничных ворот (путь на свободу показался ей бесконечным) и почти кинулась под первую же черную «Волгу». Пожилой водитель резко затормозил, Мари прыгнула на переднее сиденье. Ярослав завозился, начал хныкать, Мари, не стесняясь постороннего мужчины, быстро расстегнула халат и приложила сына к груди.

— Вот теперь, — мечтательно сказала девушка, — я буду кормить его, когда он захочет. Столько времени, сколько нужно ему и мне. Хоть целые сутки подряд буду кормить. И никакая сволочь не станет мне указывать, в какие часы мне надо это делать. И Ярослав больше не будет плакать от голода.

Мари улыбнулась водителю, как Мадонна с итальянских картин. Водитель спросил адрес и осторожно перестроился в самый тихий ряд. Все документы Мари, ее вещи, одежда, которую она взяла для ребенка, бутылочки и даже несколько игрушек — все осталось в роддоме.

Когда девушка позвонила в квартиру родителей (кстати, водитель по имени Андрей Михайлович остался внизу — не для того, чтобы дождаться денег, а чтобы везти ее дальше, если родителей не окажется дома), она не знала, что скажет. Авантюра с побегом из роддома была вполне в ее стиле, но мама вряд ли одобрила бы подобное, а отец и вовсе пришел бы в ужас.

Как ни странно, упреков не последовало. Охи и ахи на тему злоключений бедной девочки сменились агуканьем над Ярославом — безусловно, самым красивым и самым лучшим младенцем в мире.

Выручать из роддома вещи поехали Жанна и Катя. В паре они громко визжали, трясли корочкой «Пресса», пугали съемками и судом — и им швырнули все, что они требовали. Конечно, кое-что пропало — от пары авентовских бутылочек до дорогой помады, но Мари махнула рукой — по сравнению со спокойствием ребенка все на свете было мелочью.

— Я так боялась… когда Ярика приносили кормить, я боялась, что кто-то из соседок сейчас вырвет его и ударит головой об стенку — они были ненормальные. Потом медсестра несла какого-то ребенка с огромной гематомой на голове и ругалась, что у него плохие вены — видимо, она таким садистским способом брала у него кровь. А уж когда я услышала историю, как в прошлом году все дети подхватили стафилоккок, я поняла, что надо уносить ноги. Нельзя испытывать судьбу дважды — достаточно того, что я попала в этот роддом — но тогда я была беспомощна, а оставаться в нем, когда я могу ходить…

На всякий случай созвонились с ближайшим медицинским центром, вызвали на дом врачей. Педиатр посмотрела Ярослава, похвалила мальчишку, взяла анализы и успокоила народ — за три дня ребенка испортить не удалось. Мари после первых часов эйфории вдруг почувствовала страшную слабость и усталость, осталась ночевать у родителей, и ночью тетя Аня тихонечко подкладывала ей Ярослава — Мари кормила его в полудреме, практически не просыпаясь.

Утро стало самым счастливым в жизни Мари. У нее теперь был лучший в мире сын. Он сопел, чмокал и пускал во сне сладкие слюнки, а еще от него вкусно пахло молочком. Секрет улыбки Джоконды Жанна и Катя разгадали после первого же визита к племяннику — Джоконда наверняка была молодой мамой, кормившей первенца и позировавшей художнику в перерывах между кормлениями.

В мире все оказывается устроено просто — он делится на «до» и «после», а ключевой момент — появление на свет ребенка. Мари перешагнула порог.

ГЛАВА 19

Окончательно Жанна переехала к Александру неожиданно. Она и так жила у него практически всю неделю — по крайней мере, ночевала три-четыре раза, а в выходные они вместе ездили в гости или за город. Но вещи девушки оставались у родителей, и каждый вечер Жанна продолжала докладывать — придет домой или останется у Александра. До тех пор, пока неожиданно на пороге не материализовалась Катя — перекошенная от злости, с красными пятнами на лице и огромной спортивной сумкой в руках. Сумка удивительно не сочеталась с ее высокими каблуками и короткой юбкой — просто у Кати в гардеробе не было вещей другого стиля, а носить тяжести ей обычно не приходилось.

— Козлы, — объявила Катя.

— Есть будешь? — спросила Елизавета Аркадьевна, машинально включая греться макароны. — Кто козлы?

— Мужики. Все мужики козлы. Все, — четко сказала Катя, пнула сумку в угол и села в красный угол, — но сегодня в моей жизни произошло большое и счастливое событие — в ней стало на одного козла меньше.

— Ты рассталась с Лешей? — ахнула Жанна.

— Да. Я послала его очень далеко. И за вещами к нему не поеду — попрошу, чтобы папа заехал на машине и забрал. Козел!

Жанна очень удивилась — ничто в отношениях Кати и Леши не предвещало разрыва — наоборот, они почти набрали денег на свадьбу и осенью собирались подавать заявление, жили вместе три года, а знакомы были больше пяти. Леша начал ухаживать за Катей еще в институте, и она, первая красавица, модница и легкомысленная дама, неожиданно ответила взаимностью. Хотя ни красотой, ни особым обаянием Леша похвастаться не мог, душой компании никогда не являлся и лучшей характеристикой для него являлись бы слово «незаметный»: Леша собирался стать программистом — и выглядел как типичный программист. Конечно, с годами Катя скорректировала его гардероб и манеры, но первое время окружающие переживали шок от Катиного выбора.

Жанна и родители, естественно, понимали, в чем дело. Красивую, но не особо обремененную интеллектуальным багажом Катю молодые люди воспринимали именно как куклу. Все ее знакомства развивались по очень похожей схеме. Сначала знакомство в общественном месте — сраженный Катиной яркой внешностью мужчина падал к ее ногам и просил разрешения еще раз увидеть прекрасного белокурого ангела. Разрешение выдавалось. Тем же вечером (или на днях) новый знакомый приглашал Катю в ресторан (бар, боулинг, кафе, на вечеринку), далее следовали пьянка — брудершафт — совместная ночевка — утренняя прохлада и выпихивание вчерашнего ангела за дверь под предлогом крайней спешки. Разнообразие вносилось в привычную схему нечасто — пару раз Катя с утра быстро убегала сама и пару раз пробовала не пить или хотя бы не заканчивать вечер совместной ночевкой. Заканчивались эксперименты плачевно: глубоко оскорбленные в лучших чувствах мужчины, выяснив на сто процентов, что Катя не собирается проводить с ними ночь, мгновенно становились из галантных кавалеров базарными торговцами. Один раз девушку бросили в центре города ночью, пару раз попытались ударить, грубо хватали, пытались применять силу и неизменно крыли матом, как будто поймали на мелком воровстве. Катя пыталась жаловаться Жанне — Жанна не понимала, почему так происходит. А Мари честно выдала:

— Извини, Кать, но ты так выглядишь. Ты вдоль дороги идешь — иномарки тормозят? Тормозят. К тебе пристают? Пристают. А ты что делаешь? Ты знакомишься. Знакомишься с мужчинами, которые даже задницу оторвать от сиденья не могут ради красивой девушки — им лень совершать усилия, куда проще открыть дверцу дорогой машины — и девушка должна согласиться. Ты принимаешь условия игры.

— Но…

— Не перебивай. По их мнению, ты принимаешь условия игры. Ты идешь вдоль дороги в короткой юбке и прозрачной кофте, вся такая секси, как из глянцевого журнала, западаешь на машину (ведь не посылаешь же за хамство, а оставляешь телефон) — с такой девушкой все понятно. Такую девушку ведут в ресторан либо похвастаться друзьям — а потом берут с нее плату натурой. И утром выставляют за дверь, пока не начала предъявлять каких-то претензий и не испортила впечатление. Очень удобно. Куда дешевле профессионалки, намного приятнее для самолюбия, и никаких проблем, как с девушками посложнее, за которыми ухаживать надо.

— И что, теперь короткие юбки не носить?

— Носить, дорогая, носить — у тебя прекрасные ноги, их стыдно прятать. Но носить эти юбки и эти ноги ради своего удовольствия, а хамов четко посылать куда подальше. Ты — это приз. Если мужчина желает тебя получить — пусть поднапряжется, тем более что это требует всего лишь небольших усилий по приличному поведению. И никаких товарно-денежных отношений. Надо четко осознавать (и твоя уверенность передастся мужчине): твое время стоит дорого, потому что ты — уникальна. Ты соглашаешься провести с ним время, если он ведет себя культурно и порядочно — за это ты имеешь право на уважение, благодарность и нормальное отношение. И ты должна сразу вставать и уходить, как только что-то не так.

— Но…

— Не но… Ты должна понимать, что мужчины садятся на шею мгновенно. В первую минуту знакомства ты позволила ему обращаться к тебе на «ты» — а через час он будет ковырять при тебе в носу, через день обругает матом, если ты откажешься с ним спать. Знаешь поговорку, что как себя поставишь — так с тобой и будут обращаться?

— Знаю.

— Вот это про мужчин. Ты пойми, за то время, которое ты идешь но обочине, а они тебе сигналят, свистят и чмокают, они не в состоянии оценить твой ум, характер, кулинарные и прочие способности. Только внешность. И если ты не даешь понять, что кроме внешности в тебе есть что-то еще и ты ждешь уважения — то пиши пропало.

Пошли ли Кате на пользу советы Мари, или просто очередной выкинувший ее с гадким комментарием мальчик-мажор обидел сильнее прочих, но девушка взялась за ум. Начала игнорировать бурные реакции ухажеров, перестала принимать приглашения от кого попало, а внимание обратила на Лешу — он уже давно дружелюбно заговаривал с ней в институте. С Лешей Катя впервые узнала, что такое ухаживание — не дежурный букет роз и ресторан, а забота, внимание, интерес к ее переживаниям. И отношения потихонечку переросли в длительные — Катя с удивлением считала каждую неделю и хвасталась Жанне и Мари:

— Представляешь, уже месяц мы вместе! У меня больше двух недель ни с кем не было.

— С ума сойти! Четыре с половиной месяца мы с Лешей!!! Сама не верю.

Потом Леша сделал Кате предложение. Обсудили с родителями, решили отложить на пару лет — родители обещали к этому времени сделать подарок — первый взнос в ипотеку за квартиру, а ребята должны были накопить денег на свадьбу. Желалось много — Катя не могла лишить себя возможности целый день ходить королевой — и самого красивого белого платья, и лимузинов, и голубей, и ресторана, и колец, и всей прочей милой свадебной ерунды. Оставалось совсем немного до похода в ЗАГС…

— А что случилось? — спросила Елизавета Аркадьевна, помешивая макароны.

— Он мне надоел. Просто надоел.

— И вы не ругались, не ссорились, он ничего такого не говорил?

— Нет. Лешка вечером промочил ноги и не поставил ботинки сушиться. Утром обнаружил, когда мы собирались пойти в магазин — купить ему джинсы и мне сумку. А кроссовки у него порвались не так давно. Он собрался надевать мокрые, я, конечно, не разрешила. И предложила надеть мои. Он так странно на меня посмотрел и спрашивает:

— У тебя с головой хорошо? Они какого размера?

— Тридцать девятого.

— Издеваешься?

— Нет, почему. У тебя ножка маленькая, тебе как раз будут.

— У меня ножка маленькая? У меня ножка маленькая? — разорался вдруг Леша. — Да у меня сорок третий размер! Полный сорок третий!

— Леш, ну какой у тебя сорок третий? Мне твои ботинки не велики совершенно, я уже мерила.

— Ах, ты мерила! А кто тебя, деловую такую, просил??? У меня сорок третий размер!!! Не делай из меня идиота! Я и в магазине всегда брал сорок третий, никакого тридцать девятого.

И тут я поняла, что я его больше не люблю. И вряд ли любила, это на меня нашло непонятное затмение. Как можно любить человека, у которого в голове бегают такие крупные тараканы? Я понимаю, если бы я ему сказала, что у него член маленький, но нога! Что тут особенного? Короче, я с ним больше не могу, это была последняя капля.

Спать Катю уложили вместе с Жанной, девушки шептались полночи, как в далекой юности, жарко дыша и толкаясь под узким одеялом.

— Катюх, а Катюх, у тебя кто-то есть.

— С чего ты взяла?

— Да вот взяла… Может, Лешка и не подарок, и тараканов у него много, но ты бы не бросила его, если бы не влюбилась. Признавайся, кто наш принц? Какого цвета у него конь? Он хоть не женатый?

— Нет.

— Что — нет?

— Не женатый.

— А что с ним не так? Почему не хвастаешься?

— Все так… — Катя сердито пнула сестру в бок — за дотошность. — Это Сережа.

— Какой Сережа? — спросила Жанна. — Михей, что ли?

Сережа Михеев по кличке Михей был первой Катиной любовью. Дачной любовью. Безответной любовью, поскольку три года разницы для детей — это очень, очень много. Кате едва исполнилось шесть — а Михей уже ходил в третий класс, и девочка провожала его восхищенным взглядом, а он в упор не замечал «мелочь пузатую». Заметил он Катю лет в шестнадцать, когда она вытянулась, стала стройной белокурой красавицей и за ней стайками забегали мальчишки из двух соседних поселков. Увы, короткий платонический роман выявил полную несовместимость, но легкий флер влюбленности остался.

— Еще скажи — дядя Миша, — засмеялась Катя.

В дядю Мишу она была влюблена в три года и обещала выйти за него замуж, когда вырастет, а его старая жена умрет.

— А какой еще Сережа? Я его знаю?

— Знаешь, — буркнула Катя, — ты сама его и выслеживала с мамой… можешь теперь со мной выслеживать…

Жанна даже подскочила на кровати.

— Но как???

— Вот так… Русскую бабу губит жалость, как известно. Сначала мне стало стыдно, как я над ним издевалась, и я решила позвонить, попросить прощения. Потом мне стало его жалко, как он крутится со своим семейством, и я пригласила его на концерт — мы должны были с Ленкой пойти, а у нее дочка заболела. После концерта зашли в кафе. Через пару дней он мне позвонил и позвал… в парк Горького кататься на колесе обозрения… Честно говоря, на свидание я бы не пошла — и так уже один раз Лешке соврала, что я с Ленкой. А тут — колесо обозрения, что-то из детства, никакой дурацкой романтики из книжек. В результате до поздней ночи бродили по парку — в тире стреляли, вату красную на скорость ели, шарики покупали, еще какая-то ерунда… День пролетел незаметно… Лешку с его компьютером — не вытащишь, вечно сидит, уставится в ящик, слова не допросишься. А Сереже интересно — как в институте, как в детстве, как то-се, пятое-десятое. Я ему незаметно и про парней своих, козлов, рассказала, и про Лешку, все секреты. И вижу, что ему действительно хочется меня слушать. Лешка и в лучшие времена предпочитал сидеть за компом. Сережа, как ни позвонит, всегда куда-то позовет — то на выставку, то просто на речку купаться. И как-то незаметно… Короче, не могу я больше с Лешкой жить, я его не люблю.

— Но ведь три года…

— И что? Терпеть его еще тридцать три года в память об этих трех?

— Я просто… — смутилась Жанна. — Вроде бы и свадьбу назначили.

— Да и в баню свадьбу! Люди вообще из-под венца сбегают, подумаешь. Выйду за другого.

— Он зовет?

— Нет, — призналась Катя, помрачнев, — не зовет. Но лучше остаться старой девой, чем замуж за этого козла Лешу.

На этом и решили. А утром, когда Катя завела речь о некоторых, которые брыкаются по ночам, и о покупке раскладушки, Жанна, покраснев, сказала, что она будет жить у Александра.

Александр обрадовался, услышав про дефицит места в комнате сестренок, и быстро примчался забирать вещи.

— Спасибо тебе, Катюша, — галантно сказал он, демонстративно целуя Кате руку, — благодаря тебе Жанна наконец-то станет моей.

— Не станет, — заявила Катя и подмигнула Жанне, — она женщина свободная.

— На моей территории я как-нибудь ее свободу сумею ограничить — полушутя-полусерьезно парировал Александр.

— Свободу девушки ограничивает только одно, — томно произнесла Катя, красиво поправляя светлый локон, — и это… и это…

— Катя, не томи — что же это? — принял игру Александр.

— Ах, я стесняюсь!

— Да все свои!

— Открываю страшную тайну. — Катя перешла на патетический шепот. — Хочешь владеть моей сестрой — веди ее к алтарю. Обручальное кольцо поможет тебе ограничить ее свободу… Ах, белое платье так идет к ее русым волосам…

— Ладно, хватит, я тороплюсь. — Александр быстро подхватил сумки с вещами. — Как удержать девушку, разберусь, без белого платья твоя сестра не останется, окольцую своевременно, тебя возьму свидетельницей. Все, мы побежали, Елизавете Аркадьевне передайте, что привезу ей обещанные пряности.

Из всей пикировки Кати и Александра Жанна поняла только одно: Александр не против женитьбы. И твердо решила в самое ближайшее время сдать анализы и пройти все обследования, чтобы не медлить с ребеночком.

— Сашенька, — спросила она уже по дороге, — ты ведь не потребуешь, чтобы я бросила работу, верно?

Александр удивленно посмотрел на девушку и сказал:

— Мне и в голову не приходило… Если ты сама захочешь сидеть дома и заниматься хозяйством — то я не буду требовать, чтобы ты обязательно работала, но если тебе нравится твоя работа…

— Нравится, — сказала Жанна. — Иногда я ее ненавижу и даю себе клятвы, что обязательно уйду на другое место завтра же, но я слишком люблю нашу Тэвэшку.

«Наша Тэвэшка» была второй по счету организацией в жизни у Жанны. Едва окончив школу и подав документы на факультет филологии в педагогическом, девушка появилась на пороге крошечной районной студии, снимавшей местные новости для жителей буквально нескольких кварталов, и предложила свои услуги. Предложение отвергли в достаточно насмешливой форме, но Жанна не расстроилась, узнала адреса всех таких же маленьких каналов и методично обошла один за другим. Повезло ей достаточно быстро, и, пока ее одноклассницы отдыхали на даче, в Египте и на Бали, Жанна училась тележурналистике. Ездить приходилось далеко — практически на другой конец города, зато кабельное обслуживало целых два района и еще кусочек третьего. Помещение арендовали у ДЕЗа в обычном подъезде обычного дома — три крошечные комнатушки: в одной принимали гостей прямого эфира и записывали новости, в другой была аппаратная, а третья служила корреспондентской, редакторской, складом, столовой и подсобным помещением одновременно. Студия располагала двумя старенькими компьютерами, одной бетакамовской камерой и шестью сотрудниками — генеральным директором, главным инженером, выпускающим, редактором, оператором (он же монтажер) и беременной журналисткой, на место которой и согласились взять Жанну с символическим окладом и обязанностями прислуги. Впрочем, четкой иерархии все равно не было — генеральный директор вместе с главным инженером клеили обои и красили батареи, редактор бегала по съемкам, а девочка-выпускающая драила полы и приносила из дома борщи для уставшего от ремонта начальства. Жанна легко и быстро вписалась в коллектив, научилась озвучивать ролики и красить батареи примерно одновременно, оказалась телегеничной и уже через три месяца вела новости и две ею же созданные передачи, дипломатично лавировала между чиновниками разных рангов и изящно подавала чай высоким гостям. В день она успевала сбегать на три-четыре съемки (машины у студии не было, оператор носил камеру, а журналист — зарядное устройство и сумку оператора), написать новостной блок, а иногда, засидевшись за полночь, еще и доделать его. Ночевать частенько приходилось у девочки-выпускающей или у главного инженера (мальчишки на три года старше Жанны) — они жили поблизости. Такое «горение на работе» было для студии нормой, и родители часто ворчали, что у дочери нет никакой личной жизни. Впрочем, когда девушка поняла, что времени на учебу у нее совсем не остается, она подала заявление.

Уходила не по-хорошему. Ее назвали предательницей и наглой неблагодарной тварью, которую подобрали на помойке и обучили тайнам мастерства, а она испугалась трудностей и сбежала. Жанна краснела и бледнела, но заявление не забрала. Ее зарплаты хватало ровно на проездные и оплату своей части коммунальных услуг, три часа тратилось на дорогу и двенадцать — четырнадцать — на саму работу. На окружном же кабельном (двадцать минут пешком от подъезда) Жанне предложили должность корреспондента с окладом в пять раз выше плюс социальный пакет плюс премии плюс оплату переработок плюс разные бонусы плюс график с восьми до семнадцати или с тринадцати ноль-ноль до двадцати одного часа, неделя через неделю. Выбор был очевиден.

На окружном канале Жанна работала больше десяти лет. К этому времени она вполне могла бы претендовать на место где-нибудь в Останкине, но не хотела. Не только из-за надбавок за выслугу лет или дружного коллектива. Ее спокойному характеру куда более импонировала размеренная жизнь «нашей Тэвэшки», чем муравейник центральных каналов — те, кто уходил туда, часто жаловались на собачью жизнь. В принципе Жанна мечтала о карьере — но тоже в рамках знакомой работы — стать заместителем главного редактора, а потом и главным редактором канала.

Девушка не знала, как объяснить Александру, чем именно ей дорога работа. Почему лестно, когда на рынке тетки бесплатно бросают в пакет персики или творог и кричат соседкам: «Смотри, вот девочка, которая новости читает!» Почему нравится ездить по школам и смотреть, как дети репетируют спектакли. Почему приятно утром перекликаться на длинной лестнице и обгонять подруг, прыгая через ступеньки. Почему интересно бывать на встречах ветеранов, выпускных вечерах, детских праздниках. Жанна знала одно: за десять лет она сроднилась с «нашей Тэвэшкой» настолько, что уйти — означало отрезать от себя кусок.

— Жан, а расскажи, как ты стала диктором, — попросил Александр. — Вот пришла ты на студию, тебя взяли, ты писала тексты, красила батареи, брала интервью, это я знаю. А как ты появилась на экране?

Дома у Жанны хранились на кассетах ее первые ролики — на память, и Александр их видел. Правда, он сказал, что в жизни Жанна намного красивее, но девушка сочла это за комплимент.

— Тебе действительно интересно? Это длинная история.

После Антона Жанна не верила, что мужчина может интересоваться работой своей женщины, а не относиться со снисходительным презрением к ее занятиям.

— Конечно интересно! — с жаром произнес Александр. — Телевидение — это вообще безумно интересно! В молодости мой друг с ума сходил по одной телеведущей, не помню уже, как ее звали. А я даже не мечтал, что на меня обратит внимание девушка, которая ведет новости.

— Так это же кабельное, — смутилась Жанна, — это же не «Вести» и не «С добрым утром».

— Не важно. Кабельное весь округ смотрит. Тебя наш Лешка видел, так все наши теперь новости смотрят. И просят, чтобы ты к нам приехала про нас снимать, а у них интервью брала. Все мне завидуют, кстати.

Жанна окончательно покраснела и почувствовала удивительную радость от мальчишеского признания Александра.

— Ты просил рассказать, как я стала диктором. А история была такая: у нас на первой студии был руководитель, давний друг генерального, сам член союза журналистов и известный диктор. Очень громкое имя, у него и дочка тоже знаменитость. Мы его называли Евгением, а ему тогда уже семьдесят стукнуло. Он и рад бы сам у нас новости читать — да голос не тот — возраст не шуточки. Зато Евгений охотно обучал молодежь: и меня сюжеты писать, и монтажера со звуком работать, и оператора снимать — короче, всех понемногу. Мужик он был очень жесткий, грубый, мог и матом обругать, но в принципе не злой — и очень болел за дело. Мы его любили.

Короче, наша Танька ушла в декрет раньше времени — легла на сохранение. А я к тому времени хоть работу журналиста и освоила, но ни разу не была в прямом эфире и даже в кадре мало работала. Эфиры вызвалась временно вести главный редактор, но новости читать — категорически не согласилась. Все приуныли, а Евгений бодро заявил: «Жанна — девка отличная, не дура. Завтра же приеду и запишем с ней новости. Все будет оʼкей».

Я перепугалась больше всех. Приехала домой за полночь, устала после трех съемок, но заснуть не смогла. Так и прокрутилась до утра. Вскочила в шесть и побежала, даже синяки под глазами тональником не замазала — руки тряслись от страха. На студию явилась первая и села тексты писать. К восьми все остальные подтянулись. В девять явился Евгений и с порога громовым голосом заявил: «Ну, что ты там застряла? Иди быстро в павильон!!!»

Павильоном у нас называлась крохотная комнатушка, где мы записывали новости и прямые эфиры. Я быстро переоделась в тоненькую шелковую блузку, уселась за стол. Сижу, зубами стучу. Холодно, как на улице. Евгений зашел, повел носом, выгнал меня пить чай и потребовал прогреть павильон. Генеральный принес из дому обогреватель. Я опять переоделась, поскольку мне уже и на студии стало холодно — то ли от мороза, то ли от страха.

И тут выяснилось, что тексты на этот блок не готовы. В смысле предваряющие каждый сюжет несколько строчек. Евгений думал, что я знала сюжеты, я решила, что он их сам взял у главного редактора (она ездила на съемки и озвучивала) и написал. Главный редактор куда-то уехала. Пока Евгений до нее дозвонился, пока наорал, пока она продиктовала имена и события — время одиннадцать. К полудню я кое-как написала тексты, Евгению они не понравились — дескать, короткие. А мне надо было появиться на экране пять раз, и на каждый раз я написала по две-три строчки, а он настаивал, что надо не меньше пяти — семи фраз. Ругались-ругались, сошлись на четырех, не считая приветствия и прощания.

— А почему это был такой принципиальный вопрос? — не понял Александр.

— Смеяться будешь. Все из-за нашей бедности. На нормальных каналах ведущие читают свой текст с телесуфлера — такой специальный экранчик. А у нас на него денег не было, у нас ведущий заучивал все наизусть. И я боялась, что если два-три предложения еще смогу произнести не сбиваясь, то семь банально не запомню.

Короче, в час меня посадили за стол, главный инженер пошел помогать оператору настраивать свет и камеры, а генеральный директор стал пропихивать микрофон у меня под блузкой. Микрофон за белье цепляется, генеральный краснеет (а мужику уже за пятьдесят), я зубами стучу от страха, главный инженер отворачивается — стеснительный мальчик был, оператор хохочет, а Евгений ругается на нас матом и отнимает у генерального микрофон. В результате загоняет себе в палец иголку, генеральный вызванивает из дому жену — жена приходит с йодом, бинтами и пластырем. Общими усилиями микрофон кое-как занимает свое место на моем воротнике. Прожектор бьет мне прямо в глаза, а в камеру надо смотреть не моргая и не щурясь. Я старательно бубню свой текст, стараясь не заикаться и говорить твердо, доброжелательно и красиво, как настоящие дикторы. Кое-как первый дубль снят. Мы с оператором откололи микрофон обратно и перегнали то, что получилось, на большой экран, чтобы показать Евгению. Евгений бросает беглый взгляд и орет: «Переснять!!! Не годится!!! Почему ты башкой трясешь, овца бестолковая?»

— А что ты не так делала?

— Головой качала в такт словам. Натуральный китайский болванчик, а не ведущая. Возня с камерой, светом и микрофоном по новой, я ерзаю на ужасно жестком стуле, коленки у меня трясутся, руки трясутся, голос дрожит, и только с третьего раза мы делаем еще один дубль. Несем смотреть Евгению. Евгений просматривает первые две минуты и изрекает: «Распусти волосы, что ли… Голова какая-то пирамидальная, как у динозавра-недомерка».

Третий дубль снят за пятнадцать минут — я уже идеально вызубрила текст. Евгений задумчиво взирает на экран и опять взрывается: «Ни один идиот не поверит, что бывает такая кожа. Вашу мать, почему у нее кожа блестит и светится??? Она что — пришелец??? Или родители у нее марсиане??? Быстро припудрить морду до нормального цвета — и чтобы ничего не блестело и не переливалось!»

Генеральный снова вызванивает жену, и они оба начинают прыгать вокруг меня, пытаясь равномерно наложить тональный крем и пудру. У жены получается не очень, а у генерального еще хуже. Они переругиваются, а Евгений курит уже вторую пачку и интересуется, сколько можно возиться.

Наконец, снят четвертый дубль. Евгений бросает взгляд и начинает орать: «Косорукие!!! Вам только улицы мести, а не новости снимать!!! У нее что, шея от другого тела???»

На этот раз пудреницей и кисточкой орудует сам Евгений. Я до ушей покрыта белым налетом, а он переукладывает волосы, меняет местами кольца на моих руках, даже красит поярче губы, не забывая ругаться на неумех, которые простых вещей сделать не могут без старика. После пятого дубля Евгений приносит мне горячий чай, потому что в павильоне опять северный полюс. При просмотре на большом экране изображение оказывается серым.

— В смысле серым?

— Все серого цвета. Оператор забыл выставить баланс. Евгений выгоняет оператора и требует, чтобы снимал главный инженер. Главный инженер снимает шестой дубль, и перед самым окончанием падает на камерный свет. С перепугу я напарываюсь на булавку от микрофона и прикусываю язык, а главный инженер сбивает два стула.

К этому времени у меня уже нет никакого азарта. Я чувствую, что при слове «телезрители» начинаю подмигивать левым глазом и непроизвольно улыбаться от уха до уха. Евгений бегает туда-сюда и орет: «Дура!!! Перестань трястись!!! Я переживаю куда больше, чем ты!!! Я хочу сделать из тебя настоящую профи, телезвезду, а не Жанку со студии косоруких!!! Хватит психовать!!! Работай!!! Работай!!!»

К пяти часам мы сделали восемь дублей. Главный инженер перестал отворачиваться, когда вся студия, ругаясь, протаскивала микрофон у меня под блузкой. Оператор даже похвалил бюстгальтер — дескать, очень приятный на ощупь. Жена генерального, поправлявшая мне макияж после каждой съемки, машинально напудрила волосы — получилась отличная перхоть. Евгений разозлился и выгнал жену генерального. Причесываться мне запретили потому, что волосы наэлектризовались и стали вставать дыбом.

Последний вариант Евгению почти понравился. Он задумался и предложил: «Новый год скоро, красивый праздник, у нас новая красивая ведущая, надо елочку на стол поставить. Не хватает елочки. Жан, давай еще разик, с елочкой, чтобы супер было. Мы станем лучшим кабельным каналом, а там и больших обставим. Тендер скоро, кстати!»

Генеральный директор, главный инженер и оператор сбегали на рынок и купили елочку. Наряжали всей студией, переругались, в результате пришла девочка-выпускающая и сделала как надо. Это дивное украшение водрузили на стол, выставили свет с учетом елочки, поправили мой макияж, вернули на место микрофон, сделали девятый дубль, и Евгений погрузился в глубоко медитативное состояние минут на пять. Просмотрев трижды, изрек: «Вот теперь все хорошо. И камере ты нравишься, и говоришь как надо, и текст отличный, и елочка нарядная, но… но не чувствую я, как ты любишь телезрителей. Ты должна отношение передавать, понимаешь? Как ты их обожаешь, какие они чудесные, твои телезрители, как ты хочешь, чтобы они смотрели наши новости, какой чудесный ты им покажешь материал. Отношение надо… Давай еще раз — и с отношением».

Александр уже смеялся в голос.

— Тебе смешно, — протянула Жанна, а я тогда бегала по студии кругами и орала громче Евгения: «Не могу!!! Не могу!!! Я любила их на первом дубле, но на десятом я уже заикаюсь от этой любви!!! Меня тошнит любовью!!! Я замерзла! Я забываю текст! Я не хочу быть диктором!»

Генеральный предложил продолжить на следующий день, а Евгений хитро подмигнул и ушел. Вернулся с водкой и докторской колбасой, налил мне полный стакан и велел выпить залпом. Естественно, я подавилась после первых глотков, закашлялась, заплевалась, а он похлопал меня по спине и отправил в павильон записывать ролик еще раз. Пока мы с оператором возились, они с генеральным добили бутылку и, просмотрев итоговый вариант, сразу одобрили. Евгений нашел где-то икру и белый хлеб, а заодно вполне приличный коньяк и произнес прочувствованную речь о том, что именно так рождаются новые телезвезды. И мне стало так хорошо, тепло и уютно, я сразу поверила в себя и поняла, что нашла свое место в жизни. Пусть не стану Светланой Сорокиной — но буду делать любимое и полезное дело.

Уже дома Александр нежно обнял Жанну и сказал:

— Ты будешь жить так, как тебе удобно. Захочешь — будешь работать, захочешь — уволишься и займешься домом, или садоводством, или изучением языков — лишь бы тебе было хорошо. Я не стану пытаться навязывать тебе какой-то образ жизни. Как бы пафосно и глупо ни звучало, но я хочу, чтобы ты была счастлива.

И Жанна поняла, что этот мужчина действительно пришел в ее жизнь, чтобы остаться навсегда.

ЭПИЛОГ

Высокий худенький мальчишка пыхтел, сосредоточенно отнимая у троюродного брата красный совочек. В песочнице валялись самые разнообразные игрушки, но ему был нужен именно этот.

— Ярослав!!! Перестань немедленно!!! Отдай Сереже лопатку, он первый ее взял!!! И вообще, это Сережина лопатка!

Трехлетний Ярослав бросил уже почти отвоеванный трофей и заревел — демонстративно, громким басом.

Мари легко вспорхнула с лавочки и поспешила к мальчикам. Жанна, чья вторая беременность уже становилась заметной, с восхищением посмотрела кузине вслед. Материнство не изменило Мари внешне — она осталась такой же субтильной, похожей на подростка, угловатой, трогательной и юной — ее часто принимали за сестру Ярослава и порой отказывались продать сигареты.

Мари подхватила сына на руки и закружила. Ярослав перестал реветь и потребовал:

— А теперь за левую руку и за левую ногу. И гуди, как самолет.

Мари послушно крутила и гудела, как самый настоящий самолет. Сережа, недавно научившийся ходить, смотрел восхищенными глазами. Инцидент был исчерпан, мир восстановлен.

— И как ты не боишься? — сказала Жанна. — Пока ты его кружила, у меня сердце замирало. У нас, если Саша берется Сережку подбрасывать или вот так акробатничать, я сразу ухожу — не могу на это смотреть. Как тебе не страшно?

— А вот так, — неожиданно с грустью в голосе ответила Мари, — у меня нет выбора. Это у тебя есть Саша, поэтому ты можешь бояться. Он твердый, ты мягкая, он кружит, ты боишься. Баланс. А я одна. Мама плюс папа в одном флаконе. Мапа, как придумали еще в советские времена. Если я буду только бояться — что вырастет из Яра?

Жанна вздохнула. Ей давно хотелось откровенно поговорить с Мари о ее одиночестве, но она не решалась.

— Ну, давай, — уловила Мари, — скажи что-нибудь на тему, что нельзя так жить, что я плохая мать. Это я от своей мамы как раз недавно слушала.

— Ты замечательная мать, — убежденно сказала Жанна. — Если ты плохая мать, то всех моих знакомых и меня в том числе надо вообще лишить материнских прав. Я не о том. Тебе самой тяжело. Я же вижу.

— Тяжело. А кому сейчас легко?

— Если бы в твоей жизни появился хороший мужчина — тебе стало бы легче. У Александра, например, есть одинокие друзья — они прекрасные люди, просто из-за работы не успевают устроить жизнь. Давай мы тебя с кем-нибудь познакомим. Ну, просто в гости придешь, и все, чтобы не казалось сватовством. Или твой этот, как его… Игорь, кажется, который за тобой еще с института ухаживал. Чем не кандидат в мужья? Сама говорила, что он интересный, симпатичный, вполне успешный. И тебя давно любит.

Мари на мгновение отвернулась, а потом резко вскинула голову и, глядя сестре в глаза, сказала:

— Не надо мне кандидатов в мужья, понимаешь? Я уже замужем. В горе и радости, в здравии и болезни, пока смерть не разлучит нас. — Мари помолчала, перевела взгляд на детей, играющих в песочнице, и тихо добавила: — Митя вернется через сорок два дня.

Content

Стела Чиркова
Два берега

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ЭПИЛОГ