Евгения Марлит, Селена де Шабрильян, Адольф Бело

Златокудрая Эльза. Грабители золота. Две женщины

Евгения Марлит

Златокудрая Эльза

1

В течение всего дня беспрерывно валил снег, покрывший крыши и подоконники толстым безупречно–чистым снежным слоем. Разразившаяся с наступлением вечера метель гнала кружившиеся хлопья и с яростью налетала на мирную стаю голубей. Однако погода, в которую, как говорится, хороший хозяин не выгонит из дома и собаки, не отразилась заметно на уличном движении столичного города Б. между шестью и семью часами вечера.

Газовые фонари горели, а экипажи выезжали из–за углов с такой скоростью, что пешеходы должны были опасаться за свою жизнь и, желая ее сохранить, совершали скачки в сторону домов. Град крепких словечек сыпался вслед кучеру и экипажу, за плотно закрытыми занавесками которого виднелись украшенные цветами головы дам, утопавших в волнах тонкого газа, шелка и не подозревавших, какие «лестные» пожелания осыпали их изящные головки. В окнах магазинов, отбрасывающих яркий свет – завитые манекены с темными или светлыми шевелюрами, которые способны внушить зависть дикарю – собирателю вражеских скальпов; прилежно работающие часовщики; улыбающиеся лица; руки, перебирающие пышные ткани и наряды. Искусственные цветы, сложенные в гирлянды и букеты, соседствовали с живыми цветами, служившими моделью для них.

Из переулка на одну из главных улиц вышла упругим и легким шагом женская фигура. Поношенное пальто плотно облегало стройные формы, она крепко прижимала к груди старую муфту, придерживая свесившиеся концы вуали, из–под которой сверкала молодым задором пара блестящих голубых глаз. Они весело смотрели на пелену снега и с удовольствием останавливались на розах и темных фиалках в витринах магазинов, и только тогда прятались в тени густых ресниц, когда среди снежных хлопьев неожиданно попадалась колючая градинка. Кому приходилось когда–либо слышать, как женские руки начинают бойко играть на рояле знакомую мелодию, но тотчас же фальшивят, берут всевозможные ноты, кроме тех, которые нужны в настоящую минуту, затем быстро мчатся дальше, вставляя или пропуская несколько легких тактов, чей слух подвергался подобным пыткам, тот легко может понять, с каким наслаждением молодая девушка, только что дававшая в институте уроки музыки, подставляла снежным хлопьям и свежему ветру свое разгоряченное лицо.

Пока она легко и быстро движется среди густой толпы, я хочу немного познакомить читателей с ее прошлым.

Вольф фон Гнадевиц был последним представителем славного рода, ведущего свое начало с того доброго старого времени, когда проезжавшие по дорогам купцы подвергались нападениям рыцарей и отдавали свои дорогие ткани и прочие товары в обмен на жизнь. К тем временам относится и колесо в гербе Гнадевицей, на котором испустил свой геройский дух один из предков вследствие того, что, следуя рыцарскому правилу присвоения чужого имущества, пролил слишком много неблагородной купеческой крови.

Это была большая несправедливость, всколыхнувшая все дворянство страны, так как обычно колесование предназначалось лишь для людей низкого происхождения. Тем более, что «мученик» проливал только кровь торговцев и ремесленников, а она стоила дешевле воды. Итак, герой–разбойник не оставил темного пятна на своем генеалогическом древе, а его семья даже с какой–то бравадой включила в свой герб колесо, которое он облагородил.

Фон Гнадевиц, последний отпрыск своего рода, камергер при княжеском дворе X., был кавалером многих орденов, обладателем нескольких имений и всех свойств характера, присущих, по его мнению, лицам аристократического происхождения и называемых им благородными, потому что пониманию простого смертного, при его узких взглядах на нравственность под давлением условий жизни и нравов, были недоступны неподражаемая грация и изящество порока.

Вольф фон Гнадевиц, который подобно своему деду, очень любил роскошь, покинул замок в горах Тюрингии, служивший колыбелью его рода, и выстроил себе в долине совершенно сказочный дворец в итальянском стиле. Вскоре внук совсем забросил замок на горе, но значительно расширил и украсил этот большой итальянский дворец в долине. Казалось, Вольф фон Гнадевиц ни на минуту не сомневался в том, что его род будет продолжаться до Страшного суда: ведь для того, чтобы заселить все вновь возведенные пристройки дворца, старое генеалогическое древо Гнадевицей должно было дать бесчисленное количество новых побегов.

Однако судьба распорядилась иначе. У Вольфа фон Гнадевица был сын, который уже в двадцать лет являлся таким истым Гнадевицем, что даже предок, прибавивший к фамильному гербу колесо, должен был побледнеть в сравнении с ним. Однажды во время охоты молодой барин нанес одному из загонщиков страшный удар хлыстом только за то, что тот нечаянно отдавил ногу любимой хозяйской собаке. Некоторое время спустя Ганс фон Гнадевиц был найден на дубе в лесу с веревкой на шее. Избитый загонщик поплатился за это жизнью, но сия мера не воскресила последнего Гнадевица, и славный род угасал.

После этого страшного происшествия Вольф фон Гнадевиц немедленно покинул свой роскошный особняк в долине и перебрался в Силезию, в одно из своих многочисленных имений. Он взял к себе в дом дальнюю родственницу по боковой линии для того, чтобы та заботилась о нем. Однако, оказалось, что эта родственница – прелестная молодая особа. При виде ее старик забыл о цели ее приезда и решил, что его шестидесятилетний стан еще достаточно строен для того, чтобы облачиться в свадебный фрак. Но, к глубочайшему негодованию, ему пришлось узнать, что наступило время, когда даже Гнадевиц может получить отказ: он пришел в ярость, когда девушка созналась ему, совершенно забыв о своем высоком происхождении, что отдала свое сердце молодому офицеру недворянского происхождения, сыну одного из лесничих фон Гнадевица.

У молодого офицера Фербера не было ничего, кроме сабли и стройной фигуры. Но он был очень образован и обходителен и отличался прекрасным характером. Когда после этого признания Вольф фон Гнадевиц оттолкнул от себя прелестную Марию, молодой Фербер женился на ней, и первые десять лет своего брака не согласился бы поменяться местами ни с одним королем. Но тут наступил 1814 год, принесший с собой тяжелые испытания и произведший полный переворот в его жизни. Для Фербера наступил критический момент, когда ему пришлось выбирать между двумя чувствами: первое еще с колыбели внушалось ему отцом и побуждало его любить ближнего своего как самого себя и прежде всего своих соотечественников; второе же было чувством долга, и оно повелело ему взяться за оружие.

В этой тяжелой борьбе победило первое. Фербер не пошел против своих братьев, но эта победа стоила ему карьеры и лишила обеспеченного положения. Он ушел в отставку. Вскоре после этого простуда уложила его в постель, с которой он поднялся только спустя несколько лет. Потом он переехал с семьей в Б., где получил сносное место бухгалтера в одной крупной торговой фирме. Это подоспело как раз вовремя, так как капиталец жены пропал при банкротстве банка, и только многократная денежная помощь старшего и единственного брата Фербера, служившего лесничим в тюрингенском лесничестве, спасла несчастную семью от крайней нужды.

К сожалению, это счастье продолжалось недолго. Начальник Фербера был очень набожным и старался обращать на путь истины всех подчиненных. Фербер также не избежал этого, однако усердие Гагена, как звали хозяина фирмы, натолкнулось здесь на решительный отпор. Правда, отпор этот высказывался спокойно и основывался на глубоких научных знаниях, однако это страшно возбудило набожную душу купца. Мысль о том, что он дает хлеб вольнодумцу и тем способствует гибели царства Божия, не давала Гагену покоя, пока он, наконец, не избавился от этой тяжести, написав приказ об увольнении Фербера и выгнав заблудшую овцу из своего стада.

В это время Вольф фон Гнадевиц отправился к праотцам и, так как он строго придерживался правил своих предков – никогда не оставлять ни одной обиды неотмщенной, то жизнь старика закончилась достойным его завещанием, написанным им собственноручно. Этим завещанием, свидетельствовавшим о его родовой последовательности, он назначил дальнего родственника своей жены полным наследником всего имущества. Заканчивался документ следующими словами: «Вследствие того, что Анна–Мария Фербер, урожденная фон Гнадевиц, имеет неоспоримые права на наследство, я завещаю ей замок Гнадек в Тюрингии. Анна–Мария не может не сознаться в том, что я оказываю ей благодеяние, оставляя ей приют, с которым тесно связаны воспоминания нашего благородного рода, к которому она также принадлежит. Зная хорошо, что в этом замке всегда царили счастье и благоденствие, и обстоятельно взвесив сей неоспоримый факт, я нахожу излишним присоединять еще что–либо к этому подарку.

Если же она не сумеет оценить мой дар и пожелает продать его, то она тотчас же лишается своих прав на замок, который переходит, тогда в собственность сиротского дома в Л.»

Вольф фон Гнадевиц на своем смертном одре приготовил этим завещанием самую язвительную насмешку.

Ни Фербер, ни жена его никогда не видели этого старинного замка, но им, как и всем, было известно, что он представляет собою груду развалин, до которых в течение последних пятидесяти лет не дотрагивалась рука человека.

– Вся домашняя утварь, панели и даже медная крыша с главных строений были сняты и перевезены в новый особняк в долине еще в самом начале его постройки.

– С тех пор тяжелые запоры и висячие замки на громадных дубовых воротах запылились и заржавели, столетние деревья спокойно росли около серых зданий, и скоро старый покинутый замок, скрывавшийся за зелеными ветвями, стал походить на древнюю мумию в гробу.

Счастливый наследник всего имущества фон Гнадевиц, которому неожиданное наследство – владение среди леса – было крайне неприятно, охотно продал бы за хорошую цену старый замок, но предусмотренная в завещании оговорка не допускала никаких своеволий.

Госпожа Фербер, прочитав доставленную ей копию завещания и уронив на нее несколько горьких слезинок, молча положила ее на письменный стол мужа и снова с рвением принялась за свое вышивание.

Фербер, несмотря на все старания и хлопоты, не мог получить никакого места и принужден был зарабатывать кусок хлеба для семьи дурно оплачиваемыми переводами и перепиской бумаг и нот. Жена помогала ему рукоделием.

Каким бы мрачным не было небо, распростершееся над этой семьей, все же в нем засверкала звездочка, казавшаяся залогом и обещанием благословения, заменяющего все земные блага. Фербер ощущал на себе ее благотворное влияние, когда впервые приблизился к колыбели своей дочурки и бросил нежный взгляд на ее тонкое личико с великолепными глазами, казалось, уже улыбавшимися ему.

Прошло несколько лет. Подруги, держа у купели девочку, спорили, кто из них больше любит крестницу, клялись не забывать этого дня, но когда дела Фербера стали совсем плохи, то от обещаний и воспоминаний не осталось и следа.

Этот грустный опыт, приобретенный Елизаветой на девятом году своей жизни, нисколько не обеспокоил ее. Добрая фея наделила ее веселым, ровным характером и большой силой воли.

Фербер сам учил свою дочь. Она никогда не ходила ни в школу, ни в институт. Умственные способности Елизаветы быстро развивались под руководством даровитых родителей. Науками она занималась очень серьезно с горячим стремлением основательно знать все, за что она бралась. Музыкой она занималась усердно и с любовью, с какой обыкновенно человек отдается тому предмету, в котором видит свое призвание.

Вскоре она далеко превзошла свою учительницу – мать, и несмотря на то, что была еще ребенком, заметив мрачное облачко на лице отца, она тотчас же бросала свои игрушки, садилась к нему на колени и рассказывала ему чудные сказки собственного сочинения. Позднее она изгоняла демонов тоски из души отца чудными мелодиями, зарождавшимися в ее душе и переливавшимися, как блестящий жемчуг. Прекрасная игра молодой девушки в мансарде привлекла внимание других обитателей дома. Елизавета получила несколько уроков, а затем ей предложили занятия в институте, благодаря чему она могла значительно облегчить заботы родителей о насущном хлебе.

Теперь мы можем снова продолжать начатый рассказ и последуем за молодой девушкой, спешившей в бурный зимний вечер под родительский кров.

2

Во время бесконечного пути по улицам Елизавета переживала то наслаждение, которое испытывала каждый раз, входя в свою уютную комнату. У письменного стола, освещенного небольшой лампой, сидел отец, с улыбкой подымавший бледное лицо при звуке шагов дочери. Он брал перо, неутомимо скользившее весь день по бумаге, в левую руку, а правой привлекал к себе дочь и целовал ее в лоб. Мать, сидевшая возле него с рабочей корзинкой в ногах, приветствовала дочь нежной улыбкой и указывала на домашние туфли Елизаветы, заботливо принесенные ею в теплую комнату. В горячей печной трубе пеклись яблоки, а в уютном уголке возле печки, на деревянном столе шипел чайник. Синее пламя спиртовки освещало целый полк оловянных солдатиков, расставленных шестилетним Эрнстом, единственным братом Елизаветы.

Молодая девушка должна была взобраться на четвертый этаж, чтобы достичь узкого темного коридора, ведущего в квартиру ее родителей. Здесь она, сняв шляпу, достала из–под пальто новую детскую шапку, надела ее и в таком виде вошла в комнату, где маленький Эрнст с криком радости бросился ей навстречу.

Сегодня темный уголок у печки был ярко освещен, а на письменном столе было темно. Отец сидел на диване, обняв жену. На их лицах было какое–то необычное выражение, глаза матери были заплаканы, но Елизавета увидела, что это слезы радости. Она с изумлением остановилась в дверях: удивленное лицо и съехавшая набок шапка, вероятно, придавали ей очень комичный вид, так как родители громко расхохотались. Елизавета присоединилась к ним и надела шапку на темные локоны маленького брата.

– На, голубчик, – сказала она, нежно взяв личико мальчика обеими руками и целуя его, – это тебе. Мамочке я тоже кое–что принесла, – с радостной улыбкой продолжала Елизавета, положив на руку матери четыре новеньких талера. – Сегодня я получила свое первое жалованье в институте.

– Ну, что ты! – сказала мать молодой девушке, привлекая ее к себе, – прошлогодняя шапка Эрнста еще совсем прилична, а тебе самой нужны теплые перчатки.

– Мне, мама? Пощупай мои руки, я только что с улицы, а они совсем теплые, как будто грелись у печки. Нет, это было бы излишней роскошью. Наш мальчик так вырос с прошлого года, а его шапка осталась того же размера, а потому этот расход был в данный момент самым необходимым.

– Ах ты, милая, хорошая Эльза! – с восхищением воскликнул мальчуган, – такой чудной шапочки нет даже у маленького барона с первого этажа. Я ее надену, когда пойду на охоту, правда, папа?

– На охоту? – рассмеялась Елизавета. – Уж не собираешься ли ты стрелять по несчастным воробьям в парке?

– Не угадала, Эльза, – возликовал мальчик и серьезно добавил: – в парке мне этого не позволили бы. Нет, в лесу, в настоящем лесу, где оленей и зайцев не перечесть, так что, когда захочешь застрелить одного из них, даже целиться не надо.

– Я очень хочу знать, как отнесся бы дядя к подобному взгляду на этих благородных животных, – с улыбкой проговорил отец и, взяв со стола письмо, подал его Эльзе со словами: – Прочти его, милое дитя. Это от «лесного» дяди, как ты его называешь, из Тюрингии.

Елизавета пробежала глазами несколько строк, затем стала читать вслух:

«…Князь, которому, по–видимому, кислая капуста с ветчиной кажется более вкусной, чем паштеты, изготовляемые французом–поваром в его замке Л., провел третьего дня в моем доме много часов. Он был очень хорошо настроен и сказал, что думает взять мне в помощники письмоводителя, так как видит, что на меня возложено слишком много. Тут я воспользовался случаем и рассказал ему о том, как жестоко тебя потрепала судьба в последние годы, так что, несмотря на все твои таланты и познания, тебе приходится класть зубы на полку. Старик сейчас же понял, к чему я веду, и сказал, что готов взять тебя письмоводителем, потому что он меня… Тут он наговорил мне разных разностей, которые тебе совершенно незачем знать, но которым я, старый дед, так же обрадовался, как на экзаменах в школе, когда наш учитель сказал мне: «Молодец, Карл, ты хорошо сделал свое дело“. Ну–с, его светлость поручил написать тебе об этом и отдал соответствующие распоряжения. Содержание – 350 талеров и готовые дрова. Подумай об этом – все вовсе не так плохо! А зеленый лес, по–моему, во сто крат лучше, чем ваша распроклятая каморка на чердаке, где вечно мяукают кошки и дым из целого мильона труб постоянно ест глаза.

Только не воображай, пожалуйста, что я тоже из таких подлиз, которые пользуются расположением хозяев, чтобы пристроить своих родственников к теплому местечку. Знай, что если бы ты был не тем, что ты есть, т. е. если бы ты не знал прекрасно своего дела, я скорее откусил бы себе язык, чем стал просить за тебя. Но вместе с тем, я точно так же стал бы ходатайствовать за всякого совершенно постороннего человека, обладающего такими же знаниями, как ты. Не сердись, но ты знаешь, что я враг всего недосказанного и невыясненного.

Однако тут возникает загвоздка, которую следует обсудить. Собственно говоря, ты должен был бы жить у меня. Это оказалось бы вполне возможным, если бы ты был холостякам, которому нужно только четыре стены для собственной персоны и ящик в комоде для воротничков и другой дребедени. Однако для целой семьи не найдется места в моей старой берлоге, которая уже давно нуждается в основательном ремонте, хотя высшие мира сего и не подумают об этом, пока она не развалится. Ближайшая деревня находится на расстоянии получаса, а город – в часе ходьбы от лесничества. Это совершенно не подходит, так как ты не можешь бегать в такую даль по скверной погоде, которая часто бывает у нас.

Вследствие этого моей старой домоправительнице Сабине, родившейся в соседней деревне, пришла в голову весьма нелепая мысль. Старый замок Гнадек, «блестящее» наследие покойного фон Гнадевица, находится близко от нас. Сабина, будучи еще молодой девушкой, что, кстати сказать, было более четверти века тому назад, служила горничной у Гнадевица. В то время новый замок еще не был достроен, и в нем не хватало места для множества гостей, приезжавших каждый год для большой охоты. Тогда немного приводилось в порядок так называемое «среднее здание» замка Гнадека, это была, вероятно, какая–нибудь постройка, соединяющая два флигеля главной части замка. Сабине приходилось стлать постели и проветривать эти комнаты, причем у нее всегда уходит душа в пятки от страха. Ну, да это на нее похоже, потому что в ее голове целый ворох всяких страшных сказок о ведьмах и нечистой силе, хотя в остальном Сабина – очень порядочная женщина и держит мое хозяйство в образцовой чистоте. Она уверяет, что это среднее здание еще не могло придти в полное разрушение, потому что в то время было в довольно хорошем состоянии. Возможно, еще удастся устроить там сносную квартиру для тебя и твоей семьи. Но, может быть, твоим детям будет страшно жить в этих дряхлых стенах?

Ты знаешь, как я злился на завещание «блаженной» памяти господина фон Гнадевица, а потому никак не мог заставить себя пойти посмотреть эту развалюху хотя бы только один раз. Однако после уверений Сабины один из моих лесников должен был вчера влезть на дерево, чтобы заглянуть в это совиное логово. Он сказал, что там черт ногу сломит – так все заросло. Тогда я сегодня утром отправился в городской суд. Однако там без доверенности твоей жены ключей не выдали и вообще, вели себя так, будто в этой старой развалине хранятся невесть какие сокровища. Никто из тех, кто в свое время накладывал печати, не мог сказать мне, что делается в доме, потому что все они предусмотрительно туда не входили из боязни, что какой–нибудь потолок пожелает обрушиться на их мудрые головы, и ограничились тем, что налепили на ворота дюжину печатей с ладонь величиной. Я очень хотел бы осмотреть все это вместе с тобой, а потому решайся скорее, забирай своих и собирайся в путь…»

Тут Елизавета опустила письмо и, затаив дыхание, устремила горящий взор на отца.

– Ну, что же ты решил, дорогой отец? – задыхаясь, спросила она.

– Мне довольно тяжело сообщать тебе свое решение, – серьезно проговорил он, – потому что я ясно вижу по твоему лицу, что ты ни за что на свете не согласишься променять прекрасный шумный Б. на лесное уединение. Но, несмотря на это, ты должна узнать, что вот там, на столе, лежит уже запечатанное в конверт мое прошение князю Л… Однако мы готовы принять во внимание и твое желание, а поэтому согласны оставить тебя здесь, если ты…

– Если Елизавета не поедет, так я лучше тоже останусь здесь, – перебил его маленький Эрнст, боязливо прижимаясь к сестре.

– Успокойся, голубчик, – со смехом проговорила Елизавета, – мне уж, наверное, хватит места в экипаже, а если нет, то ведь ты знаешь, что я отважна, как солдат, и умею бегать, как заяц. Компасом мне послужит моя любовь к зеленому лесу, уже с детства занимающая немалый уголок в моем сердце. Таким образом, я мужественно отправлюсь в путь на своих двоих. Ну, что вы сделаете, когда в один прекрасный вечер бедный усталый путник в истоптанных башмаках и с пустыми карманами постучит в старые ворота замка и попросит приюта?

– Конечно, нам придется впустить его, вернее ее, – с улыбкой ответил отец, – если мы не хотим навлечь на свой ветхий дом месть всех добрых духов, охраняющих отважные сердца… Впрочем, тебе, вероятно, придется пройти мимо старого замка и остановиться у некой одинокой избушки в лесу, если ты захочешь найти нас, потому что вряд ли нам удастся устроиться в этих развалинах.

– Этого я тоже побаиваюсь, – заметила мать. – Мы с громадным трудом проберемся сквозь чащу и заросли, как некогда несчастные женихи Спящей красавицы, и наконец найдем…

– Да это поэзия! – воскликнула Елизавета. – Ах, часть очарования нашей жизни в лесу уже исчезнет, если мы не сможем поселиться в старом замке! В какой–нибудь башне, наверное, найдутся четыре крепкие стены и хорошо сохранившаяся крыша, а остальное, поразмыслив хорошенько, можно всегда устроить. Мы заткнем щели мхом, заколотим досками ненужные двери и сами оклеим стены обоями. Растрескавшийся пол мы заклеим собственноручно сплетенными матами из соломы, объявим войну лакомкам в сереньких шубках, которые вздумают сделать набег на нашу кладовую и, вооруженные метлами, смело ринемся на огромных пауков, которые будут висеть над нашими головами.

Погрузившись в мечты о предстоящей жизни в лесу, Елизавета с горящими глазами подошла к роялю и открыла крышку. Это был старый инструмент, издававший старые, хриплые звуки, но «Весенняя песнь» Мендельсона с чарующей нежностью полилась из–под пальцев девушки.

Родители молча сидели на диване, слушая музыку почти с религиозным восторгом. Маленький Эрнст уснул. Буря улеглась, но в окнах виднелся снег, падавший на землю большими хлопьями. Трубы соседних домов, из которых больше уже не шел, клубясь, дым, медленно надевали белый ночной колпак и мрачно смотрели в окна маленькой комнатки, где среди зимней вьюги ликовала радостная весна.

3

Троица! Слово, которое будет производить чарующее впечатление на человеческие души до тех пор, пока будет цвести хоть одно дерево, раздаваться песнь хоть одного жаворонка и сиять безоблачное голубое небо. Даже под кирасой эгоизма, даже под снегом старости, даже в безразличном усталом сердце, отягощенном заботами и горестями, это слово еще находит отклик.

Троица на дворе! В горах Тюрингена веет теплый ветерок, сдувает с их вершин последние остатки снега. Там, где еще несколько недель тому назад гневно бурлили весенние потоки, уже зеленеют яркие ковры мхов, бережно накрывающие наболевшие за зиму раны дряхлых гор и пересекаемые серебристыми нитями веселых ручейков.

По шоссе, вьющемуся в живописной долине тюрингенского леса, мчалась нагруженная почтовая карета, в которой семья Фербера направлялась в свое новое жилище. Стояло раннее утро, и ранний звон с какой–то маленькой колокольни возвестил три часа. Елизавета высунулась из душного экипажа и жадно вдыхала свежий лесной воздух, который, как она утверждала, сразу очистил глаза и легкие от городской пыли. Фербер задумчиво сидел напротив дочери. Он наслаждался красотой местности, но еще больше его трогали сияющие глаза молодой девушки, которая удивительно глубоко чувствовала чарующую прелесть природы и была бесконечно благодарна за наступившую перемену обстоятельств.

С каким рвением работали ее прилежные руки, когда, наконец, она получила долгожданную бумагу о назначении Фербера! Елизавета взяла на себя все хлопоты по переезду.

Князь, правда, ассигновал приличную сумму своему новому служащему на дорогу, да и дядя оказал посильную помощь, однако, несмотря на всю расчетливость, этого далеко не хватало, поэтому Елизавета в немногие свободные часы, предназначенные для отдыха, исполняла швейную работу для бельевого магазина и проводила за нею даже многие ночи, о чем и не подозревали мирно спавшие родители.

Эта неустанная деятельность была омрачена лишь одним обстоятельством, стоившим Елизавете немало горьких слез. Оно состояло в том, что пришли два работника и взвалили на плечи ее милый рояль, чтобы отнести его новому владельцу. Его пришлось продать за несколько талеров, потому что ввиду его преклонного возраста он не выдержал бы далекой перевозки. Ах, он был всегда таким верным другом их семьи! Его слабый дрожащий звук был так же мил сердцу молодой хозяйки, как голос ее матери, а теперь по его почтенным клавишам, быть может, будут колотить какие–нибудь шаловливые детские руки и замучают старый инструмент, пока он не заглохнет навеки.

Путешественники в течение получаса ехали по ровному шоссе, затем свернули на проселочную дорогу в густом лесу. Солнце сияло во всей красе и весело смотрело на землю. Около полуночи над этой местностью пронеслась гроза с проливным дождем, и крупные капли еще висели на деревьях и кустах и с шумом падали на крышу экипажа, когда возница задевал кнутом свесившуюся ветку.

Вскоре лес стал редеть, и через некоторое время показался охотничий домик, стоявший на большом зеленом лугу. Возница затрубил в рог, в ответ на это раздался лай собак и большая стая голубей, испугавшись, с шумом поднялась с крыши.

В дверях дома стоял человек в форме лесничего. Это был богатырь с громадной бородой. Мужчина внимательно всмотрелся в экипаж, а затем с громким возгласом сбежал с лестницы, распахнул дверцы кареты и прижал выскочившего Фербера к своей груди. Братья несколько мгновений простояли, обнявшись, затем лесничий, отстранив от себя брата, положил ему руки на плечи и окинул всю его тщедушную фигуру внимательным взглядом.

– Бедный Адольф! – наконец проговорил он, причем его низкий голос слегка дрогнул, – во что превратила тебя жизнь! Ну, подожди, ты поправишься, тут у меня и будешь как рыба в воде – еще время не ушло… – Стараясь совладать со своим волнением, лесничий принялся высаживать из экипажа свою невестку и маленького Эрнста, которого осыпал ласками. – Вы спозаранок двинулись в путь, надо сознаться, что это под силу настоящим мужчинам!

– Какое у тебя мнение о нас, дядя! – отозвалась из экипажа Елизавета. – Мы вовсе не такие сони и прекрасно знаем, каково солнышко, когда оно шлет земле свой утренний привет.

– Вот тебе на! – изумленно воскликнул дядя. – Что это там вздумало рассуждать в углу? Ну–ка, вылезай, маленький мышонок!

– Я – маленькая? Ну, дядечка, ты очень удивишься, когда увидишь, какая я большая девица. – С этими словами Елизавета выскочила из экипажа и, вытянувшись во весь рост, стала на цыпочки около него. Несмотря на то, что ее фигурка было выше среднего роста, получилось впечатление, будто изящная трясогузка вздумала тягаться с величественным орлом.

– Видишь, – добавила она, слегка сбавив тон, – я почти достаю до твоего плеча, а этого для порядочной девушки более чем достаточно.

Дядя, весело улыбаясь, несколько мгновений смотрел на нее сбоку лукавым взглядом, а затем взял ее, как перышко, на руки и под веселый смех остальных понес в дом, где закричал громким голосом:

– Сабина, иди, я покажу тебе, каковы в Б. маленькие птички!

В сенях он осторожно, словно хрупкую игрушку, поставил перепуганную девушку на пол, нежно взял ее голову своими громадными руками, несколько раз поцеловал ее в лоб и воскликнул:

– И этакий лилипут, этакий эльф воображает себя такой же большой, как ее дядя! Маленькая волшебница, тебе немудрено знать, каково солнце, когда у тебя вся голова покрыта солнечными лучами.

Благодаря быстрому аллюру, которым дядя умчал молодую племянницу, шляпа слетела у нее с головы, так что стали видны необычайно густые белокурые волосы, золотистый оттенок которых резко отличался от совершенно черных бровей и ресниц.

Между тем из боковой двери вышла старушка, а наверху, на площадке лестницы, показалось несколько мужских лиц, но они исчезли тотчас, как только лесничий взглянул наверх.

– Нечего прятаться, я все равно уже видел вас, – со смехом воскликнул он и добавил, обращаясь к брату: – это мои молодцы, они любопытны, как воробьи. Сегодня, положим, их нельзя упрекать за это! – с улыбкой заметил он, искоса посматривая на свою племянницу, которая закладывала распустившиеся косы. Затем, взяв за руку старушку, с комической торжественностью представил ее:

– Девица Сабина Гольцин – министр внутренних дел нашего дома, высшая полиция для всего живущего во дворе и на конюшне лесничества и неограниченная правительница кухонного департамента. Когда она приносит на стол обед, вы смело можете следовать ее зову. Но когда она, чего доброго, начнет вам выкладывать свои россказни о нечистой силе, бегите от нее, что есть мочи, потому что им не будет конца. – А теперь, – обратился он к смеющейся старухе, которая была чрезвычайно некрасива, но располагала к себе открытым взглядом, неуловимой черточкой веселости у рта и безукоризненной чистотой костюма, – неси скорее сюда все, что у тебя есть! Ведь ты уже испекла пирог, чтобы гостям было что–нибудь свежее к кофе.

С этими словами он указал на кухню и открыл дверь в просторную, светлую угловую комнату.

Все вошли в нее, только Елизавета не могла удержаться, чтобы еще раз не выглянуть в дверь, ведущую во двор. Сквозь белый забор, ограждавший со всех сторон пространство, населенное всякого рода птицей, виднелись пестрые цветочные клумбы, а несколько яблонь, стоявших уже в полном цвету, простирали далеко во двор свои развесистые ветви. Большой сад подымался в виде террасы по склону горы и, заканчиваясь группой старых буков, примыкал к лесу.

В то время, как Елизавета, замечтавшись, стояла на пороге дома, одна из дверей открылась и из нее вышла молодая девушка замечательной красоты. Она была немного мала ростом, зато пара громадных глаз сияла, как звезды, на ее личике. Черные волосы были с видимым кокетством зачесаны кверху; несколько завитков ниспадало на белый лоб классической формы. В костюме проглядывало большое внимание к туалету, а из–под красиво подобранных складок виднелись две изящные ножки, которым, конечно, незачем было прятаться под длинным платьем.

Молодая девушка держала в руках корзину и, доставая из нее хлебные зерна, стала бросать их на землю. Во дворе тотчас же поднялся шум и гам, с крыши прилетели голуби, куры с кудахтаньем оставили свои насесты, а дворовая собака также сочла обязанностью принять участие в общем переполохе и залаяла. Елизавета была изумлена. Дядя, правда, имел жену, но у него никогда не было детей. Кто же эта девушка, о которой он никогда не упоминал даже в своих письмах?

Она спустилась со ступенек и подошла ближе к молодой незнакомке.

– Вы тоже здесь живете? – приветливо спросила она. Черные глаза пристально уставились на Елизавету, и в них на минуту появилось выражение большого удивления, но тотчас у рта возникла высокомерная складка и тонкие губы сжались еще плотнее. Незнакомка опустила веки и молча спокойно продолжала бросать зерна, как будто никого не было около нее.

В эту минуту Сабина, неся в руках поднос с кофейными чашками, прошла мимо дверей и поманила к себе глубоко пораженную Елизавету. Когда та подошла к старухе, последняя, взяв ее за руку, заставила войти в дом, проговорив:

– Идите сюда, деточка, вам тут нечего делать.

В столовой все сидели уже так дружно и непринужденно, как будто собирались там изо дня в день. Мать поместилась в удобном кресле, пододвинутом ее зятем к окну, из которого открывался прекрасный вид на лес. Большая кошка устроилась у нее на коленях, с видимым удовольствием давая себя гладить. Все стены столовой являлись для Эрнста сокровищницей различных интересных предметов. Он лазил со стула на стул и в эту минуту стоял в безмолвном восторге перед большим стеклянным ящиком, заключавшим в себе прекрасную коллекцию бабочек… Оба брата сидели на диване, беседуя о будущем местожительстве вновь прибывших. Елизавета услышала, как дядя сказал:

– Если на горе нельзя будет устроить квартиру, вы пока поместитесь наверху, в моей комнате. Я перенесу свой письменный стол и другие пожитки вниз и буду так долго надоедать в городе, пока мне не надстроят во флигеле второго этажа.

Елизавета сняла дорожный плащ и стала помогать Сабине накрывать на стол. Радостное настроение было только что омрачено – к ней еще никто и никогда не относился так недружелюбно, как черноглазая девушка во дворе. Она так обрадовалась и удивилась, встретив здесь девушку своих лет, что отпор, данный ей, причинил сильную боль. Но красота незнакомки возбудила в ней живейший интерес.

Задумчивое выражение лица Елизаветы тотчас же обратило на себя внимание матери, она подозвала к себе дочь, и та начала рассказывать о своей встрече. При первых же словах племянницы лесничий обернулся к ней, и его лицо помрачнело.

– Так ты уже видела ее? – спросил он. – В таком случае, расскажу вам, кто она. Я взял ее к себе в дом в помощь Сабине несколько лет тому назад. Зовут ее Берта. Это дальняя родственница моей жены, круглая сирота. Я хотел сделать доброе дело, а вместо этого надел себе петлю на шею. Уже с первых дней я заметил, что у нее в голове нет ни одной здравой мысли, все только нелепости и высокомерие. Мне хотелось отправить ее обратно туда, откуда она явилась, но за нее стала просить Сабина, хотя у нее не было для этого ни малейшего основания, так как девчонка доставляла ей много хлопот и на каждом шагу давала ей почувствовать, что она родственница барина. Я старался заставить ее больше работать, чтобы изгнать из нее беса высокомерия, и дело как будто наладилось. Но по соседству в Линдгоре (это бывшее владение Гнадевицев, которое наследники продали некоему господину фон Вальде) с год тому назад поселилась баронесса Лессен. Сам владелец человек холостой, какой–то археолог, который почти все время путешествует и оставил свою единственную незамужнюю сестру на попечении этой баронессы. Не дай, Господи! С тех пор там все идет шиворот–навыворот. Баронесса мнит себя очень благочестивой и от ханжества стала жестокой, черствой и бессердечной. Всех, кто постоянно не опускает глаз к земле, а подымает их вверх, где ищут своего Господа, она злобно преследует, как собака дичь. Она познакомилась с одной из горничных и стала проводить там все свободное время. Сначала я не обратил на это внимания, но тут она вздумала наставлять на путь истинный и нас. Сабина оказалась недостаточно набожной, потому что по десяти раз в день не бросала своей работы и не начинала молиться. Мне она тоже попробовала проповедовать, но я в ответ на это запретил ей всякое общение с Линдгофом. Это, конечно, мало помогло, потому что племянница пользуется каждым удобным моментом, чтобы потихоньку сбежать туда. О какой–нибудь благодарности за то, что я о ней забочусь, и помышлять нечего. Между мною и ей нет ничего общего, а потому вдвойне тяжело опекать ее, Бог знает, что за нелепая мысль пришла ей в голову, но вот уже два месяца она совершенно нема, не произнесла ни звука. Ни строгости, ни убеждения – ничего не помогает. Она по–прежнему исполняет свои обязанности, ест и пьет, как и всякий здоровый человек и ни на йоту не стала менее тщеславной, чем прежде. Ввиду того, что она немного побледнела, я обратился за советом к врачу. Он сказал мне, что физически она здорова, но очень экзальтированна, и так как в ее семье было несколько случаев умопомешательства, то лучше предоставить ей свободу. Со временем ей самой надоест молчать, и она начнет болтать, как сорока. Ну, милая златокудрая головка, – обратился он к Елизавете, проведя рукой по ее лбу, как бы желая отогнать от нее все мрачные мысли, – отодвинь–ка кресло своей мамы сюда, подвяжи салфетку этому молодцу и будем завтракать. Потом отдохнете немного после утомительного пути. А после обеда мы отправимся наверх, в Гнадек. Будет очень полезно, если ваши глаза сначала подкрепятся сном, а то, пожалуй, они не перенесут блеска, который нам, вероятно, придется там увидеть».

После завтрака, пока отец и мать отдыхали, а маленький Эрнст видел во сне все чудеса, встреченные им в домике лесничего, Елизавета раскладывала вещи. Она не могла уснуть, беспрестанно подходила к окну и смотрела на покрытую лесом гору, возвышающуюся за домом дяди. Там, наверху, среди деревьев виднелась на ярком голубом небе черная полоса. Это был, как сказала ей Сабина, возвышавшийся на крыше замка Гнадек железный стержень, на котором в былые времена гордо развевался флаг Гнадевицев. Найдется ли там, за деревьями, так горячо желанный приют, где ее родители смогут отдохнуть после многолетних, утомительных скитаний?

Взгляд Елизаветы временами скользил и по двору, но безмолвная девушка больше не показывалась. Она не появилась и за обедом, и, казалось, решила избегать всякого общения с гостями. Елизавете было очень жаль Берту: рассказ дяди произвел на нее неприятное впечатление, но молодость не так легко отказывается от своих иллюзий и предпочитает разочаровываться, видя, что они разлетаются, как мыльные пузыри, чем принимать к сведению слова старших.

Молодая немая девушка приобрела в глазах Елизаветы только еще больший интерес, и она терялась в догадках относительно причин ее загадочного молчания.

4

После обеда Сабина взяла с полки туго набитую трубку и с зажженной бумажкой подала ее дяде.

– Что ты, Сабина? – воскликнул тот с комическим негодованием. – Неужели ты думаешь, что я буду в состоянии спокойно выкурить трубку, когда у маленькой Эльзы уже ноги не стоят на месте от нетерпении поскорее подняться на гору и сунуть носик в замок? Нет, я думаю, теперь мы можем отправиться в путь.

Все начали готовиться к отправлению. Лесничий предложил руку невестке, а остальные двинулись за ним. На дворе присоединился еще один человек – каменщик, которого дядюшка на всякий случай хотел иметь под рукой.

Пришлось подниматься в гору по крутой дорожке, однако она стала постепенно расширяться и, наконец, закончилась небольшой площадкой, за которой возвышалась, как казалось на первый взгляд, большая скала.

– Имею удовольствие представить тебе наследие блаженной памяти господина фон Гнадевица во всем его великолепии, – с саркастической улыбкой проговорил лесничий, обращаясь к изумленному Ферберу.

Они стояли перед высокой стеной, производившей впечатление одной целой гранитной громады. От зданий, лежащих позади нее, не было видно и следа, потому что их закрывали подступившие вплотную деревья. Лесничий пошел вдоль стены и остановился, наконец, около огромных дубовых ворот, заканчивавшихся железной решеткой, где он уже накануне приказал расчистить кусты. Здесь он достал из кармана связку ключей, которую госпожа Фербер получила проездом через Л.

Понадобилось немало усилий для того, чтобы очистить от ржавчины замки и засовы. Наконец, ворота поддались, подняв облако пыли. Вошедшие очутились во дворе, с трех сторон окруженном зданиями.

Перед ними возвышался величественный фасад замка, к которому вела широкая каменная лестница с тяжеловесными железными перилами. Вдоль боковых флигелей тянулась мрачная колоннада, гранитные колонны и арки которой, казалось, решили оказать сопротивление времени. Несколько старых каштанов посреди двора простирали свои тощие ветви над громадным бассейном, в центре которого возвышались четыре каменных льва с разинутыми пастями. В былые времена здесь, вероятно, били четыре фонтана, теперь же меж зубов одного из грозных чудовищ бежала лишь тоненькая струйка, своим тихим меланхоличным журчанием вносившая некоторое подобие жизни в эту картину полного упадка. Наружные стены зданий и колоннады были единственными предметами, на которых мог безбоязненно остановиться взгляд. Окна без стекол давали возможность видеть ужасное разрушение внутри зданий. В некоторых комнатах обвалились потолки, в других висели балки, готовые обрушиться при малейшем прикосновении. Лестница местами угрожающе висела в воздухе; некоторые большие, поросшие мхом камни, оторвавшись, докатились до самой середины двора.

– Тут ничего не сделаешь, пойдем дальше, – сказал Фербер.

Миновав арку, они прошли во второй двор, который был гораздо больше первого, но вследствие своей неправильной формы производил еще худшее впечатление. Большое, мрачное, полуразвалившееся строение далеко вдавалось в этот двор и образовало совершенно темный угол, куда не проникал ни один луч солнечного света. Тут возвышалась неприветливая башня, бросая густую тень на прилегающий боковой флигель. Старый куст бузины, листья которого были покрыты осыпавшейся известкой, и несколько пучков жухлой травы придавали этому месту еще более унылый вид. Ни один звук не нарушал мертвой тишины, царившей здесь, а потому даже шорох собственных шагов, гулко раздававшийся на мостовой, произвел на вошедших жуткое впечатление.

– Эти могущественные господа возводили каменные громады, думая, что колыбель их рода нерушима и будет во все времена возвещать миру славу их имени, – вздохнул Фербер, на которого столь полный упадок произвел сильное впечатление. – Каждый из них, как это видно по различным стилям построек, устраивал родовой замок сообразно своим вкусам и потребностям, не думая, что этому когда–то наступит конец.

– И все же ему пришлось прожить лишь краткое мгновение, – перебил его лесничий. – Но пойдем дальше. Бр–р… Мне холодно… Здесь царит смерть и запустение…

– Ты называешь это смертью, дядя? – внезапно подала голос Елизавета, указывая на одну из арок.

Там за решеткой виднелась залитая солнцем яркая зелень, и между железными прутьями выглядывали душистые цветы шиповника.

Елизавета в несколько прыжков очутилась около ворот, и, сильно дернув, отворила их. Довольно большая площадка, на которой она очутилась, видимо, представляла собою когда–то сад. Теперь уже нельзя было дать это имя чаще, сквозь которую никто бы не продрался. Кое–где сквозь заросли кустов, переплетенных вьющимися растениями, виднелись изуродованные статуи. Дикий виноград покрывал до самого верха стену прилегающего здания, обвивая подоконники и ниспадая оттуда зеленым дождем на одичавшие кусты роз и сирени. Над этим отрезанным от мира кусочком земли раздавалось невообразимое жужжание, в воздухе носилось бесчисленное множество бабочек, а по гигантским папоротникам бегала масса блестящих жучков. Сад был с трех сторон окружен двухэтажными зданиями, а с четвертой замыкался валом, за которым виднелся лес. Постройки и тут носили тот же характер – довольно хорошо сохранившиеся стены снаружи и полнейшее разрушение внутри. Только единственное одноэтажное здание, стиснутое двумя высокими флигелями, имело совсем другой вид. Оно не было прозрачным, как другие постройки, лишенные окон и дверей. Плоская крыша с кружевными каменными выступами, очевидно, одержала победу над бурями и непогодой. Лесничий высказал предположение, что это, очевидно, и есть то самое хваленое «среднее здание» Сабины. Может быть, оно и внутри не было в таком безнадежном состоянии, как остальные постройки. Только дядя совершенно не мог постичь, каким образом можно было добраться до этого «ласточкиного гнезда», так как нигде не было видно ни лестницы, ни дверей – все покрывала непроницаемая зеленая стена. Вследствие этого приехавшие решили подняться по лестнице одного из боковых флигелей, еще довольно крепкой, и таким образом добраться через обветшавшие постройки до цели, составлявшей главную надежду семьи. Это им удалось.

Все вошли в большой зал, потолком которому служило голубое небо, а единственным украшением – несколько зеленых кустов, выросших на стенах. Разрушенные балки, части крыши, куски потолка со следами живописи образовали целые завалы, через которые пришлось перелезать нашим путешественникам. Затем последовал ряд комнат, в таком же «блестящем» состоянии. На стенах виднелись клочки семейных портретов, на одних из которых оставался только глаз, на других – две скрещенные женские руки или мужская нога в театральной позе, что производило комичное и вместе с тем жуткое впечатление. Наконец, добрались до последней комнаты и очутились перед заложенной дверью.

– Ага, – сказал Фербер, – тут хотели предохранить среднее здание от всеобщего разрушения. Я думаю, разумнее разобрать эти кирпичи, чем продолжать наши опасные изыскания.

Это предложение было одобрено, и каменщик приступил к делу. Оба брата усердно помогали, и вскоре в полуразрушенной стене показалась толстая дубовая дверь, которая легко поддалась напору мужчин. Все вошли в темное, затхлое помещение. Только слабый луч света проникал в узкую щель и указывал направление, в котором находилось окно. Оконная задвижка и ставни, плотно прижатые снаружи ветвями деревьев, оказали упорное сопротивление усилиям лесничего, но наконец они с визгом зашатались и в окно ворвался яркий солнечный свет, озарив очень глубокую комнату, окна которой завешивались гобеленами. На потолке красовался в каждом углу герб Гнадевицев.

К всеобщему удивлению, комната оказалась полностью меблированной спальней. У стены стояли две постели под пологом, на них лежали шелковые стеганые одеяла и полотняное белье. Все предметы, необходимые для удобства богатых людей, были здесь налицо, хоть и покрытые слоем пыли, но вполне годные к употреблению. К этой комнате примыкала другая, с двумя окнами. Она также была обставлена, причем мебель, как видно, привозили отовсюду. Старинный письменный стол с вычурными точеными ножками и художественной мозаичной доской не подходил к обитому красной материей дивану гораздо более современного фасона. Золотые рамы картин, висевших на стенах и изображавших сцены из охотничьей жизни, не гармонировали с посеребренной оправой большого венецианского зеркала. Но тем не менее, в комнате было все необходимое для того, чтобы сделать ее уютной. На полу даже лежал ковер, хотя и немного поблекший, а под зеркалами стояли красивые старинный часы. Затем следовал небольшой, также меблированный кабинет, дверь из которого вела в переднюю, на лестницу. Позади этой комнаты находились сени, два окна выходили в сад. В одной из боковых комнат, предназначавшейся, очевидно, для прислуги, стояла простая сосновая мебель и две кровати.

– Черт возьми! – поразился лесничий. – Мы нашли тут такие богатства, о которых и мечтать не смели. Если бы покойник узнал это, то, наверное, перевернулся бы в своем гробу. Всеми этими сокровищами мы обязаны, видно, какой–нибудь нерадивой ключнице или забывчивости дворецкого.

– А можем ли мы взять их себе? – в один голос спросили Елизавета и госпожа Фербер, которые до сих пор не могли вымолвить ни слова от радостного изумления.

– Конечно, милая, – успокоил жену Фербер. – Дядя завещал тебе замок со всем, что в нем находится.

– Нельзя сказать, чтобы это было слишком много, – проворчал лесничий.

– Но сравнительно с нашими ожиданиями – настоящий клад, – проговорила госпожа Фербер, открывая красивый шкаф, где стояла различная фарфоровая посуда очень хорошего качества, – и если бы тогда, когда я еще бодро и с надеждой смотрела на жизнь, дядя оставил мне наследство, это, наверное, не произвело бы на меня большего впечатления, чем сегодняшнее открытие, избавляющее нас от многих хлопот.

Елизавета высунулась в окно первой комнаты и старалась раздвинуть руками ветви, загораживающие окно всего фасада и пропускавшие в комнаты только зеленоватый полусвет.

– Как жаль! – произнесла она, убедившись в тщетности своих попыток. – Мне хотелось хоть немного видеть лес.

– Неужели ты думаешь, что я оставлю вас за этими зелеными баррикадами, вовсе не пропускающими свежего воздуха? – ободрил ее лесничий. – Это сегодня же будет устранено.

Они спустились по лестнице, которая вела в большую комнату. Посреди нее стоял стол, окруженный высокими стульями. Пол был выложен плитками, а стены и потолок украшены затейливой резьбой. В этом зале были четыре окна и две двери. Одна из них вела в сад, а другая выходила на узкую площадку, лежавшую перед домом и совсем заросшую кустами орешника и сирени. Мужчинам удалось пролезть сквозь эту чащу и они очутились около небольшой калитки, ведущей через ограду в лес.

– Прекрасно, – обрадовался Фербер. – Теперь конец всем колебаниям. Этот выход имеет большое значение – нам не нужно будет переходить по дворам, пробираться окружным путем через ветхие строения, что было бы очень сложно да и не безопасно.

Квартиру обсудили еще раз, осмотрели и стали распределять комнаты. Каменщику было предложено на другой день заняться устройством кухни в одной из задних комнат. Тщательно заперев ведущую в большой флигель дверь, все отправились в обратный путь.

В саду лесничества вернувшихся встретили Сабина и оставленный на ее попечение маленький Эрнст, который с нетерпением ожидал их. Старушка накрыла стол для кофе на площадке перед замком, под буками. Ей очень хотелось знать, как обстоят дела наверху. Выслушав рассказ обо всем, она радостно воскликнула:

– Ах, господи! Видите, господин лесничий, ведь я была права! Видите, все эти вещи были позабыты. Ну, да это и не диво. Когда засыпали землей молодого господина фон Гнадевица, старый барин уехал сломя голову и забрал с собой всю прислугу. Остался только старый управляющий Зильбер. Он под конец совсем выжил из ума. Да и в новом дворце была такая масса всяких вещей, что ему было довольно заботы следить, чтобы ничего не пропало. А наверху все так и осталось, и ни одна душа про то не знала. Господи, помилуй, ведь все эти вещи прошли через мои руки, я вытирала пыль и чистила их. А этих часов я всегда боялась, потому что они играли какую–то печальную музыкальную пьесу, когда били, и она звучала уныло–уныло в этих комнатах, где я была одна–одинешенька. Да, тогда я была еще молода! И куда только ушло время!..

Все уютно устроились пить кофе и мирно обсуждали, что предпринять. Елизавета сказала, что не может представить себе ничего более восхитительного, как в первый день Троицы проснуться там, наверху, под звон колоколов, доносящихся из ближайших деревень. Мать присоединилась к ней, а потому было решено на следующий же день приступить к работе, чтобы уже накануне Троицы переехать в новую квартиру.

Сабина примостилась невдалеке на сосновой скамейке, чтобы быть под рукой, если что–нибудь понадобится. Она не любила сидеть, сложа руки и, вытащив из грядки пучок молодой морковки, принялась мыть и скоблить ее. Елизавета села возле нее. Старушка бросила лукавый взгляд на тонкие белые пальцы, взявшие у нее несколько морковок, и сказала:

– Оставьте, эта работа не для вас – от нее желтеют ладони.

– Меня это нисколько не смущает, – рассмеялась Елизавета. – Я помогу вам, а вы расскажите мне что–нибудь. Вы здешняя и, наверное, знаете кое–что из истории старого замка.

– А то как же, – с радостью отозвалась старая ключница. – Ведь Линдгоф, где я родилась, принадлежал Гнадевицам с незапамятных времен. Да и, видите ли, в таком маленьком местечке все вертится около господ, которым оно принадлежит. Тут уж ничего не упустят из того, что делается в господском доме, и рассказы об этом передаются из рода в род. Господ уже давно и в живых–то нет, а парни и девушки все еще рассказывают друг другу разные истории про них. Вот, например, моя покойная прабабушка, которую я еще хорошо помню, знала вещи, от которых волосы дыбом на голове становились. Она питала огромное почтение к господам и всегда заставляла меня кланяться чуть ли не до земли, когда они проезжали мимо. Она знала имена всех господ, живших в замке с самых незапамятных времен. Многое из того, что творилось там, противно законам Божьим и земным.

Когда я позднее попала в новый замок и должна была убирать большие залы, где находились все портреты, от которых и пылинки теперь не осталось, я часто стояла перед ними и удивлялась, что у них такой же вид, как и у других людей, а важничали они так, словно господь Бог собственноручно принес их на землю. Красавиц среди барынь тоже не было. Я по своей глупости часто думала, что если бы красавица Лиза, самая красивая девушка из нашей деревни, села бы в такую золотую рамку, нарядилась бы в такое платье да нацепила столько драгоценных камней на грудь и в волосы, и позади нее встал такой же арап с подносом, что был на портрете, она была бы в тысячу раз красивее, чем барыня, выглядевшая настоящим уродом. Но ею больше всего гордился весь их род. Она являлась графиней, богатой–пребогатой, но жестокой и бесчувственной, как камень.

Среди мужчин был только один, на которого я смотрела с удовольствием. У него на милом открытом лице сверкала пара глаз, черных, как уголь. Но на нем оправдалась поговорка, что хорошим людям больше всех приходится выносить на свете. Другим жилось прекрасно, хотя они много зла наделали на своем веку, а у Йоста Гнадевица была очень печальная судьба. Бабушка моей прабабушки знала его, когда была еще ребенком. Он, страстный охотник, весь день проводил в лесу. На портрете его изобразили в зеленом охотничьем костюме с белым пером на шляпе. Он был очень добр а никому не сделал зла. При нем в деревне жилось очень хорошо и все желали, чтобы всегда так было. Но вдруг он уехал и никто не знал, куда он девался, пока как–то раз темной ночью он не вернулся обратно. С той поры он совсем изменился, его никто больше не видел. Он удалил всю прислугу и остался в замке один со своим старым слугой. Тогда пошел слух, что он занялся чернокнижием, и все стали бояться ходить на гору даже днем, не говоря уж о ночи.

Моя старая прабабушка в молодости слыла очень бойкой и всегда пасла своих коз наверху, под стенами замка. Раз она, замечтавшись, сидела под деревом, смотрела на стены и думала о том, что там творится. Вдруг наверху показалась рука, белая, как снег, а затем лицо – прабабушка рассказывала, что оно было красивее солнца, месяца и звезд, – потом в окне появилась молодая девушка и что–то крикнула. Но прабабушка не могла понять, что же именно. Красавица хотела спрыгнуть со стены в ров с водой, который в те времена окружал весь замок. Но тут появился Йост, схватил девушку и стал бороться с нею, просить и умолять так, что камень сжалился бы над ним. Он взял ее на руки, как ребенка и исчез. Однако девушка потеряла свой шарф, который упал вниз и долетел до прабабушки. Он был очень красив и дорог, и прабабушка взяла его домой, но ее отец испугался, что он, может быть, заколдован, и сжег его в печке, а прабабушка не смела больше ходить на гору.

Прошел, вероятно, год с той поры, как Йост Гнадевиц стал жить уединенно. Как–то однажды он спустился с горы верхом на лошади, но никто не мог узнать его – так он изменился в лице. Он ехал медленно и печально кланялся всем, кто попадался ему навстречу. С тех пор он исчез и больше не возвращался. Его убили в сражении и его старый слуга тоже погиб… В то время шла Тридцатилетняя война.

– А девушка? – поинтересовалась Елизавета.

– Она бесследно исчезла. Пост оставил в ратуше, в Л., большой запечатанный пакет, сказав, что это его последняя воля, и велел вскрыть его, когда придет известие о его смерти. Но вскоре случился большой пожар. Много домов, церквей и ратуша сгорели дотла. Пакет конечно, тоже. Говорили, что в последнее время линдгофский пастор был наверху, в замке, проводя розыски, но он хранил гробовое молчание. Он был уже стар и скоро умер, унеся с собой в могилу эту тайну… Так что никто и никогда не узнает, что это была за девушка.

– Не стесняйся, Сабина! – крикнул ключнице лесничий. – Пусть уж Эльза сразу привыкает к твоим историям со страшным концом, так что говори уж. Ты ведь превосходно знаешь, что эта красавица в один прекрасный день вылетела на метле в трубу.

– Нет, господин лесничий, этого я не думаю. Если я…

– И могу поклясться, что все окрестности кишат ведьмами, которым только и место, что на костре, – перебил ее лесничий. – Да–да, – обратился он к остальным, – Сабина еще старой тюрингенской закваски. В общем нельзя сказать, чтобы у нее голова была не на месте, да и сердце тоже, но как только дело доходит до ведьм, она сразу теряет и то, и другое, и в состоянии прогнать какую–нибудь нищую старуху, не дав ей даже ломтя хлеба, только потому, что у нее красные глаза.

– Ну, до этого не доходит, господин лесничий, – обиделась старушка. – Я ее накормлю, но подожму большие пальцы рук и не стану отвечать ни да, ни нет, за это никто меня обвинить не сможет.

Все посмеялись над этим средством против колдовства, а старая ключница, стряхнув с передника остатки моркови, принялась готовить ужин.

5

Когда на следующее утро Елизавета открыла глаза, большие стенные часы в столовой били восемь и она убедилась, что проспала – в этом был виноват тяжелый сон, который девушка увидела под утро. Ей снилось, что она в страхе бегает по большим пустынным залам старого замка, потому что за ней гонится Йост фон Гнадевиц, черные глаза которого зловеще блестят, а волосы стоят дыбом над мертвенно–бледным лицом. Она в ужасе протянула руки, чтобы оттолкнуть его и… проснулась. Сердце Елизаветы усиленно билось, и она с содроганием думала о несчастной, которую прабабушка Сабины видела тогда в окне и которая в отчаянии искала там смерть, но в последнюю минуту была настигнута своим преследователем.

Елизавета вскочила с постели, освежила свое пылающее лицо прохладной водой и, открыв окно, выглянула во двор. Там, под развесистой грушей, сидела Сабина и сбивала масло. Вокруг собралась вся куриная армия и с ожиданием посматривала на нее, так как старушка время от времени бросала птицам кусочки хлеба с маслом, лежащим возле нее на столе, при этом усердно бранила дерзких и ободряла более робких. Увидев молодую девушку, Сабина приветливо кивнула ей и крикнула, что все в лесничестве, у кого только есть руки и ноги, уже с шести часов утра прилежно работают в старом замке. В ответ на упреки Елизаветы, почему ее не разбудили, она сказала, что это было желание мамаши, так как ее дочка и без того работала не по силам все последнее время.

Доброе спокойное лицо Сабины и утренний воздух тотчас успокоили нервы девушки и вернули ее к действительности. Быстро одевшись, выпив стакан парного молока, она поспешила на гору. Небо покрывали светлые облачка, предвещавшие светлый весенний день, птицы еще не закончили свой утренний концерт, а капельки росы еще сверкали на цветочных лепестках.

Как только Елизавета вошла во двор замка, ей тотчас же бросился в глаза большой зеленый холм, возвышавшийся над фонтаном. Сад совершенно преобразился. Значительная часть его была расчищена, и в ней виднелись остатки клумб и причудливых дорожек. По одной из них Елизавете удалось добраться до заросшего травой вала. По обеим сторонам его виднелись полуразвалившиеся лестницы, ведущие наверх, к большому парапету. Здесь деревья немного расступились и открывали прекрасный вид на долину, где на зеленом лугу виднелся большой дом лесничего и стая белых голубей на его крыше. У подножия вала, в конце дорожки, находился небольшой бассейн, в который поросший мхом каменный гном лил сильную струю чистой воды. Две старые липы склонились над ним и бросали благодатную тень на нежные незабудки.

Против этого вала находилось среднее здание, которое сегодня, благодаря открытым ставням и широко распахнутой двери, имело такой гостеприимный вид, что Елизаветой овладело приятное чувство при мысли, что она здесь дома. Она окинула взглядом весь сад и вспомнила свои детские годы, те минуты необъяснимой тоски, когда она, отстав во время прогулки от родителей, останавливалась у запертых калиток и заглядывала в барские сады. Там играли счастливые дети, они могли рвать только что распустившиеся розы и нарциссы, а как приятно, должно быть, гулять по красивым аллеям и прятаться от солнца в их густой тени. Тогда она могла только мечтать и тосковать.

Когда она подошла к валу, в одном из окон показался дядя. Он увидел племянницу, мечтательно смотревшую в сад, и на его лице появилось выражение теплой нежности. Елизавета тоже увидела лесничего, приветливо кивнула ему и направилась к дому. Навстречу ей выскочил Эрнст, и она со смехом схватила его в объятия.

Судя по рассказам мальчика, можно было заключить, что он уже успел выполнить гигантскую работу: он носил кирпичи печнику, складывающему кухонный очаг, помогал маме выколачивать мебель и с гордостью заявил, что дамы и кавалеры, изображенные на стенах, стали гораздо красивее и приветливее после того, как он почистил щеткой их пыльные лица. Он с восторгом обвил ручонками шею сестры, несущей его на руках по лестнице, и радостно уверял, что здесь в тысячу раз лучше, чем в Б.

Дядя встретил Елизавету в передней, он едва дал ей время поздороваться с родителями и повел ее в комнату с гобеленами. Какая перемена! Переплет зелени исчез с окон, по ту сторону стены лес расступился в обе стороны и открывал вид на прекрасную долину, казавшуюся молодой хозяйке сказочной.

– Это – Линдгоф, – объявил дядя, указывая на огромное здание в итальянском стиле, лежавшее у подножья горы, на которой стоял Гнадек. – Я принес тут тебе нечто такое, что поможет тебе рассмотреть всякое дерево на горах и каждую травинку в долине, – продолжал он, приставляя к глазам девушки подзорную трубу.

Елизавета увидела в нее высокие хмурые горы, по долине серебрилась речка и вилось обрамленное тополями шоссе. Деревушки оживляли задний фон долины.

На переднем плане находился особняк Линдгоф, окруженный обширным парком. Под окнами парка расстилалась лужайка, а на ней пестрели причудливые клумбы с яркими тюльпанами. Взгляд Елизаветы с удовольствием остановился на группе старых лип, густая и яркая зелень которых образовывала навес над темными стволами, дальше виднелся большой зеркальный пруд, окруженный парком. В его водах отражались прибрежные деревья, что придавало ему несколько меланхолический характер. Время от времени в таинственной тени аллеи по глади пруда проплывал белый лебедь, с любопытством протягивающий в воду шею и обдающий вековые стволы дождем серебристых брызг со своих крыльев.

Под последним деревом аллеи стояла кушетка, на которой лежала молодая женщина. Она откинула назад свою прелестную головку, так что волна длинных каштановых волос ниспадала на спинку кушетки. Из–под подола белого кисейного платья выглядывали стройные ножки в бронзовых туфельках. В тонких пальцах незнакомка держала какие–то странные предметы, которые машинально теребила. Ее лицо было белым, словно лилия, и только тонкие губы имели красноватый оттенок. Можно было усомниться, что это лицо живого человека, если бы не чудесные глаза на нем. Эти глаза были направлены на мужчину, сидевшего напротив и, по–видимому, читавший вслух. Его лицо Елизавета не могла рассмотреть, потому что он сидел к ней спиной. С виду это был высокий стройный молодой человек с густыми белокурыми волосами.

– Эта прелестная дама там, внизу – баронесса Лес–сен? – с живым интересом спросила Елизавета.

– Нет, – ответил лесничий, взяв подзорную трубу, – это барышня фон Вальде, сестра владельца Линдгофа. Ты назвала ее прелестной?.. Головка действительно очень красива, но она – калека и ходит на костылях.

В эту минуту в комнату вошла госпожа Фербер. Она тоже посмотрела в подзорную трубу и нашла молодую девушку хорошенькой, причем обратила внимание на выражение бесконечной доброты на ее лице.

– Да, – ответил лесничий, – говорят, она очень добра и кротка. Когда она поселилась здесь, все в один голос хвалили ее, но с тех пор, как баронесса Лессен забрала бразды правления в свои руки, все изменилось. Она повсюду сует свой нос. Горе бедняку, обратившемуся туда за помощью – он не получит ни гроша, но будет награжден потоком язвительных замечаний, если обнаружится, что он предпочитает ходить в церковь к нашему старому пастору, чем слушать в часовне замка проповеди кандидата, домашнего учителя баронессы, который каждое воскресенье посылает громы и молнии проклятий на головы безбожников.

– Такие принудительные меры – очень плохое средство для укрепления веры в народе, – заметила госпожа Фербер.

– Они совершенно убьют ее и разовьют только ханжество уже одним тем, что сами подают дурной пример, – с гневом воскликнул лесничий. – Они целыми днями читают в Библии о христианском смирении, а сами становятся все высокомернее. Они даже стараются уверить всех, что их благородное тело состряпано совсем по–другому, чем бренная оболочка их братьев во Христе. Они устраивают благотворительные лотереи, подписки и так далее, причем грабят всю округу, но чтобы взять из собственного кармана… Не тут–то было! О, как меня злит, когда люди выставляют всем напоказ свое мнимое благочестие! Там, в замке, поминутно звонит колокольчик, – тогда уже всем в окрестности известно, что «господа молятся». Хотел бы я знать, что чувствует при звуке этого колокольчика какая–нибудь горничная, у которой в руках раскаленный утюг, или повар, только что посадивший в печь нежное жаркое.

– Да, я очень сомневаюсь, в их молитвенном рвении в такие минуты, – с улыбкой заметила госпожа Фербер. – А господин фон Вальде одобряет эти нововведения баронессы Лессен?

– Судя по тому, что я о нем слышал, вряд ли. Но что из этого? Он в данное время исследует пирамиды, чтобы пролить свет на давно прошедшие времена; откуда он знает, что его достопочтенная двоюродная сестра в своем христианском усердии старается затушить сомнительный свет настоящего. Да он, кажется, тоже не без причуд. Князь Л., который к нему очень расположен, в былые годы весьма желал завлечь его сюда браком с одной придворной дамой, но фон Вальде отказался, как говорят, только потому, что у нее не было достаточного количества предков.

– Ну, тогда может случиться, что он привезет сюда какую–нибудь прелестную феллашку, предки которой покоятся среди мумий где–нибудь в Мемфисе, – со смехом воскликнула Елизавета.

– Не думаю, чтобы он вообще когда–нибудь женился, – возразил дядя. – Он уже не первой молодости, привык к кочевой жизни, да и, говорят, никогда особенно не возился с женщинами. Я готов отдать голову на отсечение, что этот, там, внизу, уже давно считает своей собственностью Линдгоф и все другие поместья в Саксонии и невесть еще где.

– Разве он имеет на них какие–то права? – спросила госпожа Фербер.

– Конечно, это сын баронессы Лессен. Кроме этой семьи у брата и сестры фон Вальде нет никаких родственников. Баронесса была раньше замужем за неким господином фон Гольфельдом, от этого брака у нее родился молодой человек, сидящий там, внизу. Ему после ранней смерти отца досталось громадное имение Оденбург по ту сторону Н… Молодая вдова скоро вторично вышла замуж за барона Лессена. Правда, его имя было окружено сомнительной славой, но это не имело большого значения, так как он являлся камергером и открыл своей супруге доступ ко двору. После десятилетнего супружества второй муж баронессы также скончался, оставив ей, кроме маленькой дочери, кучу долгов. Конечно, ей очень нравится властвовать в Линдгофе, так как, говорят, сын ни в грош не ставит ее.

Вошедшая служанка, вооруженная ведром и метлой, прервала разговор. Подзорная труба была поспешно сложена, лесничий снова принялся за очистку подоконников от остатков растений, а госпожа Фербер с Елизаветой занялись мебелью, стараясь при помощи тряпки и щетки вернуть ей прежний блеск.

6

Праздник Троицы миновал, но в старом замке еще парило праздничное настроение, несмотря на то, что Фербер приступил к исполнению своих обязанностей и ему предстояло делать неизбежные визиты в Л., а госпожа Фербер и Елизавета получили с помощью Сабины значительный заказ из бельевого магазина в Л., и, кроме того, усердно работали в саду, который должен был уже в этом году послужить им по мере сил. Это настроение, царившее в старых покоях, несмотря на неустанный труд, вызвано было тем обстоятельством, что семья Фербер, глубоко чувствовавшая перемену, прошедшую в ее положении, постоянно сравнивала настоящее с прошлым, что вместе с непривычной жизнью в лесу возбуждающим образом действовало на их души.

Заботливые родители предназначили для Елизаветы комнату с гобеленами, потому что из ее окон открывался самый красивый вид, и она при первом же осмотре замка больше всего понравилась молодой девушке. Дверь, ведущую в большой флигель, опять заложили кирпичом. В глубине комнаты красовалась одна из кроватей с балдахином, у окна стоял письменный стол, на котором, помимо старинного письменного прибора, стояли две хорошенькие маленькие вазы с цветами, а на широком каменном подоконнике среди нежной зелени сирени помещалась медная клетка, в которой кенарь Ганс распевал свои трели на зависть всем лесным виртуозам.

Когда обставляли комнату и госпожа Фербер поминутно приносила какую–нибудь вещицу, чтобы сделать ее как можно уютнее, отец, встав около самой длинной стены и загородив ее руками, изгнал в другую комнату диванчик, который только что собирались туда поставить.

– Нет, уж эту стену я оставляю за собой! – улыбнулся он, внося большую полку из темного дерева и прикрепляя ее к стене. – Здесь должен царить только он, – добавил Фербер, помещая на ней бюст Бетховена.

– Да, но ведь это совсем некрасиво! – промолвила жена.

– Подожди немного. Завтра или послезавтра ты убедишься, что у меня не такой уж дурной вкус.

На следующий день отец с братом уехали в город. Когда они вечером вернулись, то не прошли через калитку, а велели открыть большие ворота, и четыре носильщика внесли какой–то большой блестящий предмет. Елизавета стояла у окна на кухне и была занята в первый раз в новой квартире приготовлением ужина.

Она громко вскрикнула: это несли рояль, который был водворен в комнату с гобеленами под бюст Бетховена! Елизавета плакала и смеялась и в восторге бросилась на шею отца, который истратил на рояль все, что было выручено от продажи мебели в Б., чтобы возвратить ей то, что составляло радость в ее жизни. Это был инструмент гораздо красивее, чем прежний, и более новый. Она тотчас же открыла крышку, и в стенах, где так долго царило молчание смерти, раздались мощные аккорды.

Лесничий тоже пришел в замок, чтобы видеть радость племянницы, и молча прислонился к стене, когда из–под пальцев девушки полились дивные мелодии. До сих пор дядя и Елизавета обменивались лишь шуточками да острыми словечками. Он всегда называл ее «златокудрой Эльзой», утверждая, что ее волосы имеют такой золотистый цвет, что он увидел бы их блеск сквозь самую густую лесную чащу, как некогда Роланд – алмаз на щите великана. Когда она кончила играть и положила обе руки на рояль, как бы желая обнять его, лесничий тихо прошел по комнате, поцеловал ее в лоб и молча вышел. С этого дня он стал каждый вечер приходить в старый замок. Как только последние лучи солнца исчезали за лесом, Елизавета садилась за рояль. Маленькая семья помещалась в глубокой нише сводчатого окна и мысленно уносилась туда, куда ее звал великий композитор, бюст которого строго взирал на воодушевленное лицо молодой пианистки.

Однажды семья Фербер сидела за послеобеденным кофе. Дядя тоже поднялся наверх, захватив с собой газеты и трубку, чтобы получить из рук Елизаветы чашку горячего душистого кофе. Он только собирался прочитать вслух какую–то интересную статью, как вдруг у калитки послышался звонок. Эрнст открыл ее. Ко всеобщему удивлению вошел слуга замка Линдгоф с письмом для Елизаветы от баронессы Лессен. После целого ряда комплиментов по поводу игры молодой девушки, которую баронесса слышала, гуляя в лесу, Лессен обращалась к ней с предложением, не согласится ли та несколько раз в неделю играть в четыре руки с госпожой фон Вальде. Письмо было написано в очень вежливом тоне, но дядя, внимательно прочитав два раза, недовольно бросил его на стол, и, пристально посмотрев на Елизавету, проговорил:

– Ты на это не согласишься, надеюсь?

– А почему бы нет, милый Карл? – спросил Фербер.

– Потому что Елизавете там не место! – запальчиво воскликнул лесничий. – Если ты хочешь, чтобы то, что ты так старательно возделывал, было побито морозом, тогда делай, как знаешь.

– До сих пор, действительно, только я один лелеял душу моей дочери и прилагал все усилия к тому, чтобы старательно поддерживать каждый вновь пробивающийся росточек. Но, тем не менее, мне никогда и в голову не приходило воспитывать чахлое оранжерейное растение, и горе ей и мне, если то, что я холил и нежил в течение восемнадцати лет, не укоренилось и погибнет при первом дуновении ветра. Я воспитал свою дочь для жизни, так как ей придется вести борьбу с ней как и всякому другому человеку; и если я сегодня закрою глаза, она должна будет сама взять в руки руль, которым я до сих пор управлял за нее. Если обитатели особняка – неподходящее для нее общество, то это обнаружится очень скоро, или обе стороны, поняв, что между ними нет ничего общего, разойдутся, или Елизавета пройдет мимо того, что противоречит ее взглядам. Ты ведь сам принадлежишь к числу тех людей, которые никогда не бегут от опасности, а вступают в борьбу с нею.

– Ну, знаешь… На то я и мужчина, который должен уметь постоять за себя.

– А откуда ты знаешь, что у Елизаветы будет в жизни кто–нибудь, кто, кроме нее самой, захочет и сможет постоять за нее?

Лесничий бросил быстрый взгляд на молодую девушку, не сводящую с отца горящего взора.

– Отец, – проговорила она, – ты увидишь, что не ошибся и что я достаточно сильна. Та можешь спокойно отпустить меня в итальянский замок, дядечка, – лукаво обратилась она к лесничему, у которого между бровями легла хмурая складка, – если обитатели замка и бессердечные, то это вовсе не значит, что я должна тотчас превратиться в людоеда. Если же они захотят унизить меня своим высокомерием, то я облекусь в такую непроницаемую броню, что все их стрелы пролетят мимо. Если же они льстецы, яркий свет правды еще ярче засияет для меня, и тем я яснее увижу, как непривлекательны их черные маски.

– Прекрасно сказано, несравненная Эльза! Все это было бы легко исполнить, если бы эти люди имели любезность так явно носить свои маски. Ты будешь очень удивлена, найдя в один прекрасный день труху там, где искала золото.

– Но, дорогой дядя, неужели я буду настолько глупа, чтобы создавать себе такие иллюзии! Вспомни только, сколько печали выпало в детстве на мою долю… Вот, видишь, дядечка, что произошло благодаря твоим чрезмерным заботам о спасении моей души: твой кофе, вероятно скоро покроется льдом, а бедная пеньковая трубка едва теплится.

Лесничий рассмеялся, хотя, по–видимому, против воли, затем сказал Елизавете, когда она поспешно наполнила его чашку свежим кофе и разожгла трубку.

– Не думай, пожалуйста, что я ограничусь тем, что уже сказал. Ну, делай, как знаешь. Я, без сомнения, получу удовлетворение, увидев, как в один прекрасный день храбрый цыпленок испуганно прибежит под защиту родного крылышка.

– Ну, – рассмеялась госпожа Фербер, – этого тебе придется долго ждать. Ты совершенно не знаешь нашей маленькой гордячки. Однако, надо же придти к какому–нибудь решению. По–моему, было бы уместным, если бы Елизавета завтра же представилась дамам.

Фербер и его дочь присоединились к этому решению, тогда как лесничий вздохнул и что–то проворчал относительно людей, которые смущают порядочных граждан даже в их доме и надоедают им. Когда Елизавета снова разожгла ему погасшую трубку, он устремил на нее странный взгляд, в котором смешивались раздражение, нежность и восхищение.

Около пяти часов вечера следующего дня Елизавета спускалась с горы. Хорошо расчищенная дорожка вела через лес, примыкавший к парку, который никак не отделялся от него. Елизавета надела новое кисейное платье и круглую белую шляпу. Отец проводил ее до лужайки, а дальше она храбро пошла вперед. Ни одна душа не попалась ей навстречу на длинных, извилистых дорожка парка. Наконец, девушка добралась до главного здания и увидела первое человеческое лицо. Это был лакей, усердно старавшийся не производить ни малейшего шума и хлопотавший в вестибюле.

Елизавета попросила доложить о ней баронессе. Лакей побежал наверх по широкой лестнице, у подножия которой прятались в листве померанцев две высокие статуи. Очень быстро вернувшись, лакей доложил, что барышню просят и, едва касаясь ногами пола, ринулся вперед, показывая гостье дорогу.

Елизавета с бьющимся сердцем последовала за ним. Ее угнетала окружавшая не роскошь, а чувство полного одиночества в новой, незнакомой обстановке. Слуга повел ее по длинному коридору, в который выходил целый ряд комнат, обставленных чрезвычайно изысканно и богато, затем осторожно отворил большую двухстворчатую дверь и пропустил молодую девушку.

Недалеко от окна, как раз напротив Елизаветы, лежала на кушетке дама, очевидно, тяжело больная. Голова ее покоилась на белой подушке, но фигура, насколько можно было судить под окутывающими ее теплыми одеялами, была весьма солидной полноты. В руках она держала флакон. При виде Елизаветы дама несколько приподнялась, так что девушке стало видно ее лицо – полное и бледное, оно производило, на первый взгляд, довольно приятное впечатление, но при более внимательном рассмотрении оказалось, что большие голубые глаза с совершенно белыми ресницами и бровями имели почти ледяное выражение, которое еще более подчеркивалось надменной складкой около рта и носа и широким, выдающимся вперед подбородком.

– Ах, это очень любезно с вашей стороны, что вы пришли! – воскликнула баронесса слабым голосом и указывая при этом гостье на одно из стоящих подле нее кресел, жестом пригласила ее сесть. – Я просила мою кузину сговориться с вами у меня, потому что я, к сожалению, слишком слаба, чтобы проводить вас к ней.

Прием Елизавете оказали очень любезный, хотя в тоне и движениях нельзя было не заметить значительной доли милостивого снисхождения.

Елизавета опустилась на стул и только что собралась ответить на вопрос баронессы о том, как ей нравится Тюринген, когда дверь с шумом распахнулась, и в нее ворвалась маленькая девочка лет восьми с развевающимися волосами, прижимавшая к себе хорошенькую собачку, которая визжала и вырывалась.

– Али так непослушен, мама, он совсем не хочет сидеть у меня! – запыхавшись, воскликнула малютка, бросая собачонку на ковер.

– Ты, вероятно, опять дразнила собачку, – проговорила ее мамаша. – Ты мне мешаешь, Бэлла и очень шумишь, а у меня болит голова… Иди в свою комнату!

– Ах, там так скучно! Мисс Мертенс запретила мне играть с Али, и я все время должна повторять басни, которые я терпеть не могу.

– Тогда оставайся здесь, только сиди смирно.

Девочка прошла вплотную мимо Елизаветы, причем оглядела сверху донизу ее костюм, потом влезла на резную скамейку для ног, чтобы добраться до вазы со свежими цветами. Прелестный букет в одну минуту превратился в бесформенную массу в маленьких ручках девочки, которые усердно выдергивали цветы и втыкали их в тонкую вышивку занавесок. Во время этого занятия со стеблей стекали большие капли бурой жидкости, в которой стояли цветы, и падали прямо на платье Елизаветы, так что последней пришлось отодвинуться, потому что мамаша, очевидно, не собиралась положить конец этому занятию. Елизавета только успела ответить на следующий вопрос баронессы, что в Тюрингене она чувствует себя прекрасно, как больная быстро поднялась и приветливо закивала в направлении скрытой в обоях двери, бесшумно открывшейся в эту минуту.

На пороге ее появились двое молодых людей, которых Елизавета уже видела в свою подзорную трубу. Какой контраст представляли они рядом! Гольфельд должен был сильно склонить набок свой стройный стан, чтобы поддерживать маленькую ручку, лежавшую на его руке. У Сильфиды, покоившейся тогда на кушетке, была совершенно искалеченная детская фигурка. Хорошенькая головка совсем пропадала в высоко поднятых плечах, а костыль, на который она опиралась правой рукой, указывал на то, что и ноги ей плохо повиновались.

– Прости, дорогая Елена, – проговорила баронесса, обращаясь к вошедшей, – что я побеспокоила тебя, но видишь, я опять обратилась в бедного беспомощного Лазаря, к которому ты всегда так ангельски добра. Госполо Фербер, – представила она молодую девушку, которая, краснея, поднялась, – была так любезна, что в ответ на мою вчерашнюю записку пришла сама.

– За что я вам от души благодарна, – с приветливой улыбкой обратилась молодая особа к Елизавете, подавая ей руку. Ее взгляд с восхищением скользнул по фигурке Елизаветы и остановился на ее золотых косах, видневшихся из–под шляпы. – Да, я уже видела ваши чудные золотистые волосы, гуляя вчера по лесу, когда вы перегнулись через стену старого замка.

Молодая девушка покраснела еще больше.

– Но именно потому, что вы были на стене, – продолжала Елена, – мне пришлось лишиться удовольствия, ради которого я, собственно, и взобралась на гору. Я хотела послушать вашу игру. При такой молодости – и столь глубокое понимание классической музыки? Как это возможно? Вы доставите мне громадное наслаждение, если согласитесь иногда играть со мною в четыре руки.

По лицу баронессы скользнула легкая тень неудовольствия, и от внимательного наблюдателя не ускользнула бы презрительная улыбка, пробежавшая по ее губам. Елизавета совершенно не заметила этого, так как всецело была поглощена несчастной своей собеседницей, мягкий, серебристый голос которой исходил, казалось, из самого сердца.

Гольфельд тем временем пододвинул к кушетке кресло для госпожи фон Вальде и затем откланялся, не произнеся ни слова. Но так как он вышел в дверь, бывшую как раз напротив Елизаветы, то от нее не укрылось, что в то время, когда он медленно закрывал ее, взгляд молодого человека упал на гостью. Девушка испугалась этого взгляда и начала осматривать свой костюм, пытаясь найти в нем какой–то изъян.

Госпожа фон Вальде прервала размышления Елизаветы вопросом о том, какому учителю та обязана своей совершенной игрой, на что девушка ответила, что занималась только с матерью, и что родители учили ее всему сами.

Во время этого разговора Бэлла, поместившись на ковре, играла с собакой, причем та все время жалобно визжала, и госпожа фон Вальде всякий раз испуганно вздрагивала, а баронесса машинально замечала:

– Оставь эти проказы, Бэлла. Мне придется позвать мисс Мертенс.

– Ну, так что же! – пренебрежительно заметила, Бэлла, – она все равно не посмеет меня наказать: ведь ты сама запретила ей это.

В эту минуту в комнату вошла бледная, довольно пожилая особа. Почтительно поклонившись дамам, она робко проговорила:

– Господин кандидат ожидает Бэллу.

– Я не хочу сегодня учиться, – закричала девочка и, взяв со стола моток шерсти, бросила его в вошедшую.

– Нет, дитя мое, это необходимо, – произнесла баронесса, – иди с мисс Мертенс и будь умницей.

Бэлла уселась в кресло, как будто все это касалось ее столько же, сколько укрывшегося под диваном Али, и поджала под себя ноги. Гувернантка хотела было подойти к девочке, но гневный взгляд баронессы остановил ее.

Эта сцена, вероятно, еще долго бы продолжалась, если бы баронесса не прибегла к помощи конфет. Девочка, набив ими рот и карманы, покинула свое место. Англичанка хотела взять ее за руку, но Бэлла оттолкнула ее и выбежала из комнаты.

Елизавета совсем окаменела от удивления. На кротком лице фон Вальде лежало выражение неодобрения, но она не проронила ни слова.

Баронесса снова опустилась на подушки.

– Эти гувернантки вгонят меня в гроб, – со вздохом произнесла она. – Когда же, наконец, мисс Мертенс научится обращаться с Бэллой, как того требует ее впечатлительная и нервная натура… Она совершенно не считается с детским темпераментом и положением. Всех подгоняет под один шаблон – будь то дочь какого–нибудь лавочника или знатного лорда. Мисс Мертенс – отвратительный, педантичный педагог. Причем, ее выговор ужасен! Бог весть, из какой глуши Англии она явилась!

– Я не нахожу этого, дорогая Амалия, – сказала госпожа фон Вальде, в голосе которой звучала бесконечная доброта.

– Ах, это ты говоришь по своей ангельской доброте. Хотя я сама и не говорю по–английски, но прекрасно слышу, что твой выговор, милочка, несравненно элегантнее.

Елизавета мысленно усомнилась в справедливости этого суждения, а госпожа фон Вальде сделала отрицательное движение рукой и при этом слегка покраснела.

Баронесса же продолжала:

– Бэлла тоже прекрасно чувствует это. Она упорно молчит, когда гувернантка обращается к ней по–английски. Я вполне понимаю ее и всегда выхожу из себя, когда эта особа уверяет, что девочка упрямится.

Слабый вначале голос баронессы удивительно окреп во время произнесения этой тирады.

Она, казалось, сама заметила это и, вздохнув, утомленно закрыла глаза.

– О! Мои несчастные нервы снова расшатались. Я опять становлюсь раздражительной. Эти неприятности – сущий яд для тела и души.

– Я советовала бы тебе в те дни, когда ты так скверно себя чувствуешь, как сегодня, спокойно оставлять Бэллу на попечение господина Меренга и мисс Мертенс, – продолжала госпожа фон Вальде. – Я убеждена, что за нею будет хороший присмотр. Хотя я вполне понимаю твои трогательные заботы о ребенке, но все же должна заметить для твоего успокоения, что мисс Мертенс слишком хорошо воспитана, чтобы сделать девочке такое, что не послужило бы ей на пользу. У тебя совсем утомленный вид, – участливо сказала она. – Будет лучше, если я оставлю тебя одну. Госпожа Фербер, вероятно, будет настолько добра и проводит меня до моей комнаты.

С этими словами она встала, наклонилась к баронессе и поцеловала ее в щеку. Затем взяла под руку Елизавету, которую баронесса отпустила чрезвычайно благосклонным движением руки, и вышла из комнаты.

Во время продолжительного странствования по различным коридорам она сказала, что для ее брата, которого сейчас нет с нею, будет громадной радостью, если она опять начнет заниматься музыкой. Раньше он часами мог сидеть в темном углу и слушать игру, пока сильное расстройство нервов не заставило ее надолго отказаться от любимого занятия. Теперь она чувствует себя гораздо лучше, и доктор опять разрешил ей играть. Она будет усердно заниматься, чтобы сделать брату приятный сюрприз к его возвращению.

Елизавета мчалась, как на крыльях, по дорожке уединенного парка в гору. Наверху, у калитки, ее поджидали родители, а маленький Эрнст побежал ей навстречу. Каким уютным и родным казалось Эльзе все здесь, наверху. Родители встретили ее так, как будто давно не видели, у окна заливался от радости кенарь Ганс, а под развесистыми липами девушку ждал накрытый для ужина стол.

Итальянский дворец со всей его роскошью исчез для нее, как сон. Передав родителям все свои впечатления, она проговорила:

– Следуя тому, чему ты меня учил, папочка, я сегодня еще не должна делать какие–либо выводы относительно нового знакомства, потому что ты утверждаешь, что первое впечатление обманчиво, но когда я думаю об этих двух дамах, мне невольно представляется одинокая молодая березка, безропотно позволяющая налетевшему урагану трепать свои гибкие ветви.

7

С этого времени Елизавета стала два раза в неделю ходить в Линдгоф. Баронесса на другой день после визита своей молодой соседки написала очень нежное письмо, в котором назначила дни занятий и предложила ей очень приличный гонорар за ее труды. Эти уроки очень скоро сделались для Елизаветы источником высшего наслаждения. У Елены фон Вальде, вследствие того, что она не занималась несколько лет, сильно страдала техника, и она не могла соперничать с Елизаветой, но играла с глубоким чувством, обладая превосходным музыкальным чутьем и никогда не относилась отрицательно к тому, что было ей не по силам. Баронесса фон Лессен никогда не присутствовала при их занятиях музыкой, благодаря чему минуты отдыха приобрели особую прелесть для Елизаветы. Лакей мгновенно приносил какое–нибудь угощение, Елена располагалась в своем кресле, а молодая учительница садилась на скамеечке возле ее ног, с восхищением слушая, как она своим грустным меланхолическим голосом рассказывала о своем прошлом. Тут всегда выступал на первый план образ отсутствующего брата. Елена не могла нахвалиться им за его заботы о ней, говорила о том, что брат купил Линдгоф исключительно потому, что она, гостившая продолжительное время при дворе в Л., нашла, что тюрингенский воздух особенно хорошо действует на ее здоровье. Из этого следовало, что он нежно любит свою сестру.

Однажды после обеда, когда девушки особенно увлеклись музыкой, слуга доложил о приходе гостей.

– Останьтесь, пожалуйста, у нас пить чай, – обратилась Елена к Елизавете. – Приехал из Л. мой доктор, и хотели быть некоторые дамы из соседних имений. Я сейчас пошлю кого–нибудь к вашей маме, чтобы она не беспокоилась. Моя беседа с доктором не будет продолжительной, и я скоро вернусь к вам.

С этими словами она вышла.

Не прошло и десяти минут, как Елена снова вернулась, опираясь на руку господина, которого представила Елизавете как доктора Фельса из Л… Это был стройный мужчина с очень умным лицом. Он с интересом повернулся к молодой пианистке, услышав ее фамилию, и в юмористическом тоне рассказал о том изумлении и ужасе, в которое повергло почтенных жителей Л. известие о том, что в старом Гнадеке появились обитатели, и притом самые настоящие живые люди.

Вдруг в соседней комнате послышалось шуршание, и на пороге появились две дамы – старая и молодая. Сильное сходство лиц давало возможность безошибочно заключить, что это – мать и дочь. На обеих были темные платья, которые вопреки моде ниспадали почти до самого пола. Длинные мантильи из шерстяной ткани и круглые коричневые шляпы под подбородком были завязаны у матери черным, а у дочери лиловым бантам. Елена назвала их госпожами фон Лер. Позднее Елизавета узнала, что они, живя в Л., обыкновенно проводили лето в Линдгофе, где нанимали себе крестьянскую избу.

Непосредственно за вновь прибывшими вошла баронесса под руку с сыном в сопровождении молодого человека, которого все называли кандидатом Меренгом. Баронесса была в темном, но чрезвычайно элегантном платье и имела очень представительный вид. На пороге она на минуту остановилась и была, по–видимому, неприятно удивлена присутствием Елизаветы. Она смерила девушку высокомерным взглядом и ответила на ее поклон едва заметным кивком.

Елена уловила этот взгляд и, подойдя к ней, умиротворяюще шепнула:

– Я оставила сегодня свою любимицу у себя, потому что было уже поздно.

От тонкого уха Елизаветы не ускользнуло это извинение, она была возмущена и готова выскочить за дверь, если бы гордость не повелела ей остаться и принять высокомерный вызов баронессы.

Баронесса, очевидно, была удовлетворена раскаянием в совершенном за ее спиной преступлении и, обняв Елену, стала нежно гладить ее по голове и осыпать комплиментами. Затем она пригласила присутствующих последовать за нею в соседнюю комнату, где был накрыт стол. Она была очень любезной хозяйкой и проявила большой талант все время поддерживать разговор с ловкостью, достойной удивления. Она умела притворяться так, что Елена оставалась центром, на котором сосредоточивалось все ее внимание, не давая, однако, другим почувствовать себя сколько–нибудь обойденными.

Елизавета молча сидела между доктором и барышней Лер. Разговор представлял для нее мало интереса, потому что касался совершенно незнакомых ей людей и обстоятельств. Госпожа Лер говорила очень важно и казалась весьма осведомленной в том, что свершилось или говорилось, будь то тайно или явно, у гостивших в Линдгофе. Она сообщала обо всем удивительно жалобным голосом и, заканчивая пересказ какой–нибудь возмутительной новости, всякий раз смиренно опускала свое высохшее совиное лицо с таким видом, будто она – агнец, который должен нести на себе грехи всего мира. Время от времени она вынимала из своего огромного ридикюля бутылочку с укропной водой и смачивала свои больные глаза, постоянно устремленные к небу.

Какой контраст представляли собой эта госпожа и ангельское личико Елены, которая сегодня еще больше напоминала Елизавете водяную лилию благодаря какому–то особенному выражению, лежавшему на нем! Ее глаза сверкали счастливым блеском, на губах играла прелестная улыбка, всякий раз она брала в руки букет, который Гольфельд при своем появлении вложил ей в руку. Он сидел около нее и иногда принимал участие в разговоре. Когда он начинал говорить, все присутствующие умолкали и с видимым интересам слушали.

Хотя он вовсе не отличался красноречием и, как показалось Елизавете, не высказывал каких–либо оригинальных мыслей.

Это был красивый молодой человек лет двадцати четырех. Правильные черты его лица, имевшего очень спокойное выражение, говорили о твердости характера, но тот, кто внимательно присматривался к его взгляду, изменял свое мнение. Эти глаза были довольно красивы, но никогда не вспыхивали блеском, изо5ли–чающим умного, неординарного человека, даже когда он не произносит ни одного слова, и не наполнялись мягким светом, указывающим на глубокую натуру.

Однако только немногие делали подобные выводы, так как о Гольфельде почему–то установилось мнение, что это – оригинал, молчаливость которого исходит от слишком большой глубины его ума. Дамы в Линдгофе, очевидно, разделяли этот взгляд, что было особенно заметно по дочери госпожи фон Лер, которая всякий раз, как Гольфельд открывал рот, проявляла такое внимание, точно речь шла об ангельском откровении. Но, оказалось, и она была не прочь блеснуть своим красноречием.

– Вы, вероятно, тоже в восхищении от прекрасной проповеди, которой услаждает нас в праздники кандидат. Меренг? – спросила она, обращаясь к Елизавете.

– Очень сожалею, но я не слышала.

– Так вы совершенно не ходите в церковь?

– Нет, как же! Я с родителями была в церкви в Линдгофе.

– Так, – произнесла баронесса Лессен, в первый раз поворачивая голову к Елизавете. – Там, в Линдгофе, наверное, было очень назидательно?

– О да, – спокойно ответила Елизавета, хладнокровно выдерживая насмешливый взгляд баронессы. – На меня произвели сильное впечатление простые, но вместе с тем трогательные слова пастора, который, впрочем, проповедовал не в церкви, а на открытом воздухе, под дубами. Перед началом богослужения выяснилось, что маленькая церковь не могла вместить в себя всех слушателей, и тотчас же был сооружен алтарь под открытым небом, как уже происходило не один раз.

– Да, это, к сожалению, известно, – перебил ее кандидат, Меренг, который очень мало говорил до сих пор и довольствовался тем, что отвечал любезной улыбкой или кивком на сообщения госпожи фон Лер. Теперь же он покраснел до корней волос и насмешливо обратился к баронессе:

– Как далеко зашло, уважаемая баронесса! Старые боги опять спустились в священные рощи друидов приносить им жертвы под дубами.

– При всем своем пылком воображении я не могла себе представить, что присутствую на языческом жертвоприношении, – возразила Елизавета. Она улыбнулась, но затем тепло и сердечно продолжала: – В то чудное праздничное утро, когда мощные звуки органа лились через открытые окна и двери, и голос почтенного старого пастора так проникновенно звучал среди свежей зелени, мною овладевало такое же настроение, как в тот день, когда я впервые вступила в храм Божий.

– Вы, кажется, обладаете замечательной памятью, заметила госпожа Лер. – Разрешите спросить, сколько вам было тогда лет?

– Одиннадцать.

– Одиннадцать? О, да неужели это возможно? – с ужасом воскликнула старушка. – Неужели люди–христиане могли сделать подобное? Мои дети уже с самого раннего детства посещали дом Божий, вы должны засвидетельствовать, милейший доктор!

– Совершенно верно, – серьезно ответил тот. – Я еще прекрасно помню, что приступ круппа, вследствие которого вы имели несчастье потерять вашего сына, был вызван простудой при посещении холодной церкви.

Елизавета с испугом взглянула на своего соседа. Доктор до того времени не принимал участия в разговоре и ограничивался тем, что изредка вставлял едкие замечания, причем баронесса всякий раз посылала ему укоризненный взгляд. Вступив в разговор, Елизавета перестала обращать на него внимание так же, как и другие, потому что взоры всех были направлены на «нечестивую язычницу». Никто не заметил, что доктор чуть не умирал со смеху, слушая ответы своей молодой соседки и видя впечатление, производимое ею на окружающих.

Последние слова доктора показались Елизавете жестокими. Но он, вероятно, хорошо изучил своих ближних, потому что госпожа Лер приняла их совершенно спокойно и сладко ответила:

– Да. Господь взял к себе моего малютку. Он был слишком хорош для этого мира. Так, значит, в течение первых одиннадцати лет царствие Божие было закрыто для вас? – снова обратилась она к Елизавете.

– Только его храм! Я уже с малых лет знала священную историю. Мой отец придерживается того взгляда, что маленьким детям не следует ходить в церковь, так как их юные души не в состоянии постичь ее высокое значение, и дети скучают во время проповеди, которую при всем желании не могут понять, а из–за этого с ранних лет развивается небрежное отношение к религии. Моему маленькому брату семь лет, а он еще ни разу не был в церкви.

– О счастливый отец, имеющий возможность вводить в жизнь подобные взгляды! – воскликнул доктор.

– Ну, а что же мешает вам подобным образом воспитывать своих детей? – ехидно заметила баронесса.

– Этого я не могу объяснить вам в кратких фразах, многоуважаемая баронесса. У меня шесть детей, и я недостаточно богат, чтобы взять для них учителя. Моя профессия не позволяет мне самому учить их, так что я вынужден посылать их в школу, которая предусматривает и посещение церкви детьми. Я, например, совершенно не одобряю самостоятельного чтения детьми Библии. Дети предпочитают развлечение серьезному поучению и склонны интересоваться именно тем, чего им не следует знать, а потому часто вместо того, чтобы найти текст последней проповеди, обращают внимание на разные неподходящие выражения и затем обращаются к матери за разъяснениями. Умная мать сумеет выйти из затруднения, но вместе с тем бывает вынуждена запретить произношение этих слов, чреватых опасностями… Возьмем, к примеру, «Песнь песней». Таким образом, в детской душе зарождаются первые сомнения, которым неокрепшее сознание не может оказать никакого противодействия.

Здесь баронесса нетерпеливо поднялась. На ее бледных щеках вспыхнули два ярких красных пятна. Для всех, кто ее хорошо знал, они служили признаком сильного гнева. Вследствие этого Елена, не принимавшая участия в разговоре, тотчас же встала и, взяв кузину под руку, подошла с нею к окну, спросив при этом, не доставит ли ей удовольствие послушать музыку. Баронесса кивком головы выразила свое согласие, главным образом потому, что чувствовала свою несостоятельность перед доктором. Каждый должен был заметить ее негодование, и теперь она сочла вполне подходящим успокоить свое возмущение против вопиющих нападок доктора на ее христианское рвение: ведь она сама раздавала детям Библии.

Баронесса удалилась в оконную нишу и стала смотреть в парк, где появлялись первые тени спускающейся на землю ночи. Взгляд ее был холодным и даже жестоким, около губ появилась глубокая складка – признак сильнейшей досады, не исчезнувшей даже при звуках баллады «Лесной царь» Шуберта, мастерски сыгранной обеими молодыми девушками в четыре руки, но не вызвавшей отклика в ее душе. Когда замолкли последние аккорды, обе музыкантши встали. Доктор, напряженно слушавший все время, подошел к ним, его глаза блестели, и он с восхищением поблагодарил их за доставленное удовольствие, которого, по его словам, не испытывал уже много лет. При этих словах лицо барышни Лер побагровело, а мамаша бросила на несчастного ядовитый взгляд. Ведь ее дочь в прошлую зиму несколько раз выступала в Л. на благотворительных концертах, где присутствовал и доктор. Однако тот, казалось, вовсе не замечал грозы, собравшейся над его головой, и начал пространный разговор о творчестве Шуберта, проявив при этом глубокую музыкальную образованность и тонкое чутье. Вдруг раздался резкий громкий аккорд. Беседовавшие испуганно обернулись: кандидат сидел у рояля, высоко подняв голову и взяв второй аккорд. Он заиграл красивый хорал, однако ужасное исполнение просто раздирало музыкальный слух собравшихся. К ужасу Елизаветы, кандидат еще запел отвратительным гнусавым голосом. Это было уже чересчур. Доктор схватился за шляпу и раскланялся перед Еленой и баронессой, – последняя отвернулась к окну и сделала, пренебрежительный прощальный жест рукой. По лицу доктора проскользнуло выражение, полное неподражаемого юмора. Он серьезно пожал руку Елизавете, сделал дамам общий поклон и вышел из комнаты.

Как только дверь за ним закрылась, баронесса взволнованно подошла к Елене, расположившейся в углу дивана, и воскликнула глухо, как будто внутренний гнев сжимал ей горло:

– Это невыносимо! И ты так беспрекословно переносишь, Елена, когда в твоих комнатах поносят наше женское достоинство и даже попирают ногами самое святое для нас!

– Но, дорогая Амалия, я не вижу…

– Ты не хочешь видеть, дитя, при своем безграничном терпении и доброте, что этот доктор оскорбляет меня, где только может, я вынуждена выносить его, потому что я, как истинная христианка, предпочитаю терпеть несправедливость, чем прибегать к недостойному оружию и отплачивать тем же… Но всякому терпению приходит конец, когда попираются Божьи законы. И тут мы должны неутомимо бороться. Ведь прямо кощунство со стороны этого господина, что он так бесцеремонно берет шляпу и уходит, когда наши души возносятся к Господу, благодаря этому чудесному хоралу.

Она говорила все громче и возбужденнее, совершенно забывая, что совсем заглушает кандидата, неутомимо продолжавшего свое пение.

– Ах, ты не должна обижаться на доктора, – ответила Елена. – Он очень занят. Может быть, ему надо навестить в Л. какого–нибудь пациента. Ведь он хотел уже уходить, когда мы начали играть.

– Однако языческие чары «Лесного царя» заставили его забыть своих пациентов, – язвительно прервала ее баронесса.

– Боже мой, Амалия, что ты хочешь?.. Ты же прекрасно знаешь, что Фельс мне необходим. Он единственный из врачей, умеющий облегчить мои страдания! – воскликнула Елена, причем ее глаза заблестели, а щеки покраснели от волнения.

– Мне кажется, – медленно и торжественно начала госпожа Лер, молча сидевшая до тех пор в углу, притаившись, как паук, – что на первом плане должно стоять спасение души. Заботы о телесном здоровье – дело второстепенное. Кроме того, в Л. есть немало других врачей, которые смело могут соперничать с доктором Фельсом.

– Если бы я даже согласилась принести эту жертву и обратиться к другому врачу, то я не могу сделать это без согласия моего брата, – твердо заявила Елена, – я натолкнулась бы на решительное сопротивление, я это знаю, потому что Рудольф очень высоко ставит этого врача и вполне доверяет ему.

– Да, к сожалению! – воскликнула баронесса. – Это одна из слабых сторон Рудольфа, которую я никак не могла понять! Господин Фельс импонирует ему своим так называемым свободомыслием, которое я, скорее, назвала бы нахальством! Ну, я умываю руки и не желаю больше принимать его у себя. И уж, – извини, Елена, – не буду приходить к тебе во время его визитов.

Елена не сказала ни слова. Она встала и окинула комнату грустным взглядом, как будто не находя чего–то. Елизавете показалось, что причиной такого взгляда был Гольфельд, за несколько минут до того вышедший из комнаты.

Баронесса взяла свою накидку. Госпожа Лер с дочерью тоже собрались уходить. Обе они сказали несколько любезностей кандидату, окончившему свое пение и стоявшему, потирая руки, у рояля. Все распрощались с Еленой, которая усталым голосом пожелала им спокойной ночи.

Когда Елизавета спускалась с лестницы, она увидела Гольфельда, стоявшего в противоположном конце слабо освещенного коридора. Во время гневных излияний матери он перелистывал альбомы и не вмешивался в разговор. Елизавете это показалось совсем гадким. Она страстно желала, чтобы он стал на сторону Елены и прекратил выходку баронессы; еще более не понравилось ей, что он постоянно не сводит с нее глаз. Она чувствовала, что начинает краснеть под его взглядами, и очень рассердилась на себя, тем более, что это случалось уже не в первый раз и совершенно против ее воли. Всякий раз, когда Елизавета возвращалась из Линдгофа домой, случалось так, что она встречала Гольфельда. В коридоре, на лестнице или же в парке он появлялся где–нибудь из–за куста. Почему ей это было так неприятно и почему она всегда в этих случаях смущалась, девушка сама не знала, она не раздумывала над этим, потому что очень скоро забывала об этих встречах.

Теперь Гольфельд стоял внизу, в темном коридоре.

Большая черная шляпа была надвинута на его глаза, а поверх светлого костюма он надел темное пальто. Казалось, он чего–то ждал, и когда Елизавета достигла последней ступеньки, быстро пошел к ней, как бы желая что–то сказать.

В эту минуту на верхней площадке лестницы показалась госпожа Лер.

– Эй, господин Гольфельд! – позвала она его. – Вы, кажется, собрались идти гулять?

Лицо молодого человека, показавшееся Елизавете очень возбужденным, тотчас же приняло спокойное, равнодушное выражение.

– Я возвращался из сада, где наслаждался чудесным ночным воздухом, – ответил он пренебрежительным тоном. – Проводи барышню домой, – приказал он слуге и, поклонившись дамам, вышел…

– Как хорошо, что завтра воскресенье, – радовалась Елизавета час спустя, сидя на постели матери и рассказывая все, что произошло в течение дня. – Я сниму в нашей милой деревенской церкви со своей души все неприятные впечатления последних часов. Я никогда не думала, что, слушая хорал, смогу испытывать что–либо, кроме благоговения. Сегодня же меня это так разозлило. Кажется, мамочка, во мне никогда не было духа возмущения, а теперь я чувствую непреодолимую склонность к упорству и противоречию.

Под конец она вспомнила еще о Гольфельде и его странном поведении в сенях и добавила, что совершенно не понимает, что ему, собственно говоря, было нужно от нее.

– Ну, не будем ломать себе над этим голову, – сказала госпожа Фербер. – Но если ему когда–нибудь вздумается предложить проводить тебя домой, то ни в коем случае не соглашайся. Слышишь, Елизавета?

– Но, милая мама, что тебе пришло в голову? – рассмеялась дочь. – Скорее небо обрушится на нас, чем он предложит мне нечто подобное. Госпожа Лер с дочерью, которые, кажется, принадлежат к высшему кругу, должны были возвращаться домой одни, так неужели же он снизойдет до моей ничтожной особы!

8

Спустя неделю после прибытия родных, лесничий объявил в своем доме новое постановление, которое, по его словам, было с радостью принято его «министром внутренних дел» и по которому семье Фербер было вменено в обязанность каждое воскресенье обедать в лесничестве.

Это были радостные дни для Елизаветы. Еще задолго до благовеста все отправлялись в церковь. В лесу к ним присоединялись богомольцы из окрестностей, а на лужайке перед церковью их обычно поджидал дядя. Он уже издалека поджидал семью Фербер. Старый лесничий, никогда не имевший детей, сосредоточил теперь всю нежность, на какую было способно его прекрасное сердце, на своей племяннице, душа которой, как он чувствовал, к своей великой гордости, была во многих отношениях родственна его душе, хотя черты ее характера смягчались нежной женственностью.

Она платила ему за любовь глубокой преданностью и заботливостью. Очень быстро Елизавета изучила его вкусы и незаметно, с большим тактом брала на себя хозяйственные заботы, никогда не задевая при этом самолюбия верной служанки. Она сумела окружить его совсем новой, уютной атмосферой.

На обратном пути из церкви дядя обыкновенно вел Елизавету за руку, как маленькую школьницу. Сквозь лесную просеку уже издали виднелся старый, залитый солнцем дом лесничего. С каждым шагом эта живописная картина становилась все яснее, и на пригорке уже можно было различить Сабину, которая прикрывала глаза рукой, внимательно оглядывала лесную дорожку и поджидала возвращавшихся. Завидев их, она поспешно скрывалась в кухне.

В этот день Сабина приготовила особенно вкусный обед. Около дымящейся суповой миски возвышалась целая пирамида ярко–красных ягод первой лесной земляники, которую не только маленький Эрнст, но и большая Елизавета приветствовали громкими криками радости. Лесничий громко смеялся над их энтузиазмом. Не желая отставать от Сабины, он также решил сделать сюрприз и велел запрячь лошадь, чтобы прокатить Эльзу в Л., как он уже давно обещал, тем более, что его там ожидали дела. Это предложение было встречено молодой девушкой с большим восторгом.

За столом Елизавета рассказывала о вчерашнем вечере. Дядя покатывался со смеху.

– В мужестве доктору отказать нельзя, но это, вероятно, последняя чашка чая, которую он выпил в Линдгофе.

– Это было бы возмутительно! – воскликнула Елизавета. – Такого не может и не должна допустить Елена фон Вальде. Она всеми силами воспротивится этому.

– Я хотел бы, чтобы ты расспросила госпожу фон Вальде о ее взглядах относительно доктора, – ответил дядя, – ты была бы вне себя от удивления. Да и как может в таком хрупком создании жить сильный дух? С нею эта деспотичная баронесса, на которую нет никакой узды: до Бога высоко, до царя далеко, как говорится в пословице. Нам пришлось видеть немало чудес с тех пор, как баронесса забрала в свои руки бразды правления. Не правда ли, Сабина?

– Ах да, господин лесничий, – проговорила Сабина, подавая на стол новое кушанье, – как только я подумаю о бедной Шнейдер… Это – вдова работника из деревни Линдгоф, – обратилась она к другим, – она всегда усердно работала, и никто не может сказать о ней ничего дурного, но она должна кормить четверых детей, а живет только своим трудом. И вот прошлой осенью ей как–то пришлось очень туго. Она не знала, что делать с детьми и тут совершила поступок, который, конечно, был скверным: она взяла с господского поля немного картофеля. Управляющий Линке, стоявший за кустом, в один миг выскочил и набросился на бедную женщину. Если бы он только угрожал ей, то была бы еще не беда, но он совсем избил ее и под конец даже стал топтать ногами. Мне в тот день надо было зачем–то сходить в Линдгоф. Поравнявшись с полем, я увидела, что кто–то лежит на земле. Это была Шнейдер. Она не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Лежала в полном одиночестве. Когда я позвала людей, мне помогли отнести ее ко мне домой. Я ухаживала за несчастной, сколько могла. Все в деревне были злы на управляющего, но что они могли сделать. Управляющий – правая рука баронессы, он всегда представляется очень набожным. Говорили, что дело дойдет до суда, но баронесса стала каждый день ездить в город и все замяли. Да, управляющий и старая горничная баронессы заодно. Они сидят в замковой церкви и примечают, кого нет, и уже немало хороших людей лишились из–за них работы и места.

– Ну, не будем теперь зря сердиться, – сказал лесничий, – мне кусок не лезет в горло, когда я об этом думаю, а воскресенье, которого я жду целую неделю, не должно омрачаться ни малейшей тенью.

Вскоре после обеда к дому подъехал маленький экипаж. Лесничий сел в него, и Елизавета тотчас же оказалась рядом. Посылая привет остающимся, она окинула их взглядом и испугалась до глубины души, увидев глаза, смотревшие на нее из верхнего этажа. Голова тотчас же снова исчезла, но Елизавета узнала Берту. Видела, что на нее был направлен взгляд, полный ненависти и злобы, хотя совершенно не могла представить себе причину этой ненависти. Берта до сих пор проявляла бесконечно недружелюбное отношение к семье Ферберов. Она никогда не выходила, когда Елизавета была в лесничестве. Узнав, что у дяди каждое воскресенье гости, она стала обедать в своей комнате. Лесничий не обращал на это внимания и был, по–видимому, очень доволен, что обе девушки вовсе не встречаются.

Госпожа Фербер тоже сделала попытку сблизиться с молодой девушкой. Со своей чисто женской точки зрения она считала недопустимым, чтобы причинами поведения Берты были упорство и озлобление. Она предполагала какое–нибудь тайное и горе и надеялась, что участливое слово и приветливое обращение снимут печать молчания с уст молодой девушки. Однако, она имела успеха не больше, чем Елизавета, и поведение Берты так возмутило ее, что она запретила дочери всякие дальнейшие попытки сближения с этим человеком.

После непродолжительной езды цель была достигнута. Л. оказался настоящим маленьким провинциальным городком, хотя обитатели его всеми силами стремились в образе жизни и модах подражать жителям столичных городов. Городок расположился в живописном месте и весь утопал в зелени бесчисленных фруктовых садов.

Лесничий привез свою племянницу в дом одного своего знакомого асессора. Она должна была подождать его там, пока он закончит свои дела. Несмотря на любезный прием хозяйки дома, Елизавета с удовольствием повернулась бы и побежала за уходящим дядей, так как, к своей величайшей досаде, застала здесь целое дамское общество.

Хозяйка объяснила молодой гостье, что в день рождения ее мужа предполагается постановка живых картин из мифологии, для чего и собрались сюда все эти дамы. В довольно хорошо обставленной столовой за кофейным столом сидело порядка десяти дам. Они были в мифологических костюмах, оживленно болтали и при появлении Елизаветы оглядели ее с ног до головы.

Все греческие «богини» охотно подчинились власти моды и надели свои белые туники на кринолины. Елизавета подумала, что, весьма возможно, вечернее освещение скроет недочеты своеобразных костюмов некоторых дам, но теперь, при ярком освещении солнца, некоторые из них производили весьма странное впечатление.

Хозяйка дома хлопотливо бегала взад–вперед, время от времени вставляя несколько слов в разговор гостей.

– Вот тебе раз, – проговорила она, входя в комнату после довольно продолжительного отсутствия, – советница Вольф прислала сказать, что ее Адольф заболел и лежит в постели. Получив это известие, я побежала к доктору. Но легче сдвинуть гору с места, чем переубедить этого человека в вопросе воспитания детей. Он повторил свой отказ и при том в еще более резкой форме, чем раньше. Он считает совершенно невозможным, чтобы такие юнцы, как его Мориц, выступали вместе со взрослыми. Он говорит, что они становятся слишком высокого мнения о себе, отвлекаются от занятий, делаются рассеянными и невесть еще что. Я, мол, тоже сделала бы лучше, как сказал он, если бы своему больному мужу… Скажите, пожалуйста, «больному»! Он здоров, как рыба в воде, только немножко страдает ревматизмом. Да, так по словам доктора, для меня было бы лучше приготовить своему больному мужу сегодня вечером его любимое кушанье, чем тешить таким маскарадом, который только нарушит его покой и из которого все равно ничего не выйдет.

– Какое невежество! Как глупо! Он всегда строит из себя ценителя искусства, а сам ничего в нем не понимает! – посыпалось градом со всех дамских уст.

– Утешься, милая Адель, – сказала дама, изображающая Цереру. – Если бы мой муж мог обойтись без Фельса как врача, его ноги давно бы уже не было в моем доме. Когда я в прошлом году устраивала детский маскарад, который ведь прекрасно удался, он наотрез отказался отпустить своих детей. А что он мне сказал, когда я лично пошла просить за его детей? «Неужели так интересно смотреть на обезьянью компанию?» Я этого ему никогда не прощу.

Елизавете вдруг представилось умное лицо доктора с пронизывающим взором и насмешливой черточкой у рта. Она в душе посмеялась над его резкостью, но вместе с тем невольно подумала о том, как трудно иногда бывает человеку поступать соответственно своим взглядам.

– Ах, что же вы хотите? – воскликнула «Флора» – хрупкое, тоненькое создание с очень хорошеньким, но совершенно бледным личикам, которое до сих пор было поглощено своим изображением в зеркале. – С нами он поступил не лучше. Два года тому назад он сказал моим родителям, что не только глупо, но даже преступно так рано начинать вывозить меня в свет при моем сложении. Будто родители не знают, что полезно их детям! Мы прекрасно знаем, чем объяснить подобную заботливость. Младшая сестра доктора в то время была еще не замужем, а таким всегда неприятно появление на балу более молодых. Папа хотел тотчас отказать доктору от дома, однако мама не может обходиться без его лекарств. Но, слава Богу, его советов не послушали и, как видите, я еще жива.

Молчание слушательниц подтвердило мнение Елизаветы, что это торжество весьма сомнительно и что этому хрупкому созданию с узкой впалой грудью и болезненным цветом лица придется тяжело поплатиться за пренебрежение докторскими советами.

Вдруг всех дам привлек к окну нарядный экипаж, проезжавший по улице. Елизавета со своего стула могла видеть всю ее, а вместе с тем и предмет всеобщего любопытства. В экипаже сидели баронесса Лессен и Елена фон Вальде. Последняя обернулась в сторону дома асессора и, казалось, старательно считала в нем окна. Ее щеки имели слегка красноватый оттенок, что служило признаком внутреннего волнения. Баронесса небрежно откинулась на спинку и вроде бы не замечала ни людей, ни домов.

– Дамы из Линдгофа! – воскликнула «Церера», – но что это значит? Они совершенно не обращают внимания на окна доктора. Ха–ха! А ведь там, в окне, его жена! Посмотрите, как у нее вытянулось лицо… Она поклонилась, но у этих дам, к сожалению, нет на затылке глаз!

Елизавета взглянула на противоположные окна. Там стояла очень красивая женщина с прелестным ребенком на руках. В ее голубых глазах, проводивших экипаж, действительно, светилось недоумение, но овал ее цветущего личика нисколько не «вытянулся». Ребенок потянулся ручонками в направлении разукрашенных голов дам в доме асессора. Следуя взглядом за его движениями, она посмотрела в ту сторону и с лукавой улыбкой кивнула дамам, которые отвечали на ее поклон воздушными поцелуями и другими нежными жестами.

– Странно! – удивилась асессорша. – Что случилось с этими дамами, ведь они проехали, не поклонившись. До сих пор они всегда останавливались, докторша по полчаса стояла возле экипажа, и Елена фон Вальде, кажется, находила большое удовольствие в беседе с нею, хотя баронесса и строила при этом очень кислую физиономию. Просто удивительно. Ну, будущее покажет, в чем тут дело.

– Господин фон Гольфельд, вероятно, остался в Оденбурге. Утром, когда экипаж проезжал мимо нас, он находился с ними, – сказала «Диана».

– Как Елена фон Вальде перенесла разлуку? – спросила «Флора», насмешливо улыбаясь.

– Разве уже так далеко зашло?..

– Неужели ты еще этого не знаешь? – воскликнула «Церера». – Что думает он, мы еще не выяснили, но что она страстно влюблена – вне всякого сомнения. Впрочем, можно безошибочно предположить, что любовь существует только с одной стороны. Разве такая несчастная калека может внушить любовь, к тому же такому ледяному человеку, как Гольфельд, не обращающему внимания даже на красавиц?

– Да, это верно, – заметила «Венера», искоса бросая взгляд в зеркало, – но Елена фон Вальде очень богата.

– Ну, он может получить это богатство и за меньшую цену. Ведь он – их прямой наследник.

– Но ведь сам фон Вальде еще может жениться, – произнесла асессорша.

– Ох, не говори мне о нем! – с гневом воскликнула «Церера». – Женщина, которая согласилась бы на это, видимо, еще не родилась и должна свалиться с неба специально для него. Он весь соткан из высокомерия, у него еще меньше сердца, чем у его двоюродного брата. Как я злилась на него в то время, когда была еще барышней, за то, что он на придворных балах стоял у дверей, скрестив руки, презрительно смотря на всех и сдвигался с места только тогда, когда должен был танцевать с княгиней или принцессой. Ведь мы достаточно хорошо знаем, что он думает о той, которую считает достойной славного имени фон Вальде: она должна иметь предков и вести свой род по возможности от тех мужчин и женщин, которые плавали еще в Ноевом ковчеге.

Все рассмеялись. Только Елизавета оставалась серьезной. Поведение Елены фон Вальде произвело на нее глубокое впечатление. Она была возмущена и чувствовала, что ее взгляды относительно человеческого характера начинают колебаться.

Неужели была возможна такая перемена мнения за несколько часов? Для других, с менее идеальными взглядами, чем у Елизаветы, непонятное влияние, которое баронесса оказывала на Елену, было бы вполне объяснимо тем, что последняя любила ее сына. Для Елизаветы же – нет. По ее убеждению, такое возвышенное, идеальное чувство, как любовь, не могло быть причиной каких–либо низких поступков. По ее мнению, Гольфельд вовсе не мог являться воплощением идеала прекрасной женской души. Он не был ни умен, ни остроумен, отличался большим самомнением и хотел производить на женщин впечатление не только своей наружностью, но и внутренним содержанием, а поэтому напускал на себя молчаливость и замкнутость, давая людям повод предполагать, что за этими качествами скрываются разные другие – не имеющиеся у него достоинства. Среди мужчин у Гольфельда не было ни одного друга. Из хитрости он никого не пускал в свою душу, а дамы вполне удовлетворялись «жесткой скорлупой» и утешали себя надеждой на «сладкое ядро». Гольфельд прекрасно умел рассчитывать, и для достижения блестящего положения в свете не останавливался ни перед какой интригой, для которой у него была в качестве камер–юнкера при дворе самая благоприятная почва.

Елизавета очень обрадовалась, увидев экипаж дяди, поворачивающий за угол, и облегченно вздохнула, когда села рядом с ним. Она сняла шляпу и с удовольствием подставила свой лоб прохладному вечернему ветерку.

Лесничий несколько искоса посмотрел на молчавшую племянницу. Вдруг он сложил вожжи и кнут в одну руку, а другой взял Елизавету за подбородок и повернул ее лицо к себе.

– Ну–ка, покажись, Эльза! Что означают эти хмурые складки на лбу? Что–то случилось там? Выкладывай–ка скорее, в чем дело. Ты рассердилась на что–нибудь?

– Нет, дядя, я не рассердилась, но мне было очень больно, что твои предсказания относительно Елены фон Вальде оправдались, – ответила Елизавета, краснея от волнения.

– Тебе было больно, потому что я оказался прав, или потому, что Елена фон Вальде поступила нехорошо?

– Потому что ты предрекал гадкие вещи.

– Ну, а какое же обстоятельство принесло победу моим отвергнутым взглядам?

Эльза рассказала ему о поведении Елены и сообщила предположения дам. Лесничий улыбнулся.

– Ах, уж это бабье, а дамы в особенности! – проговорил он, – они уже женят людей, которые видятся в первый раз в жизни. В этом отношении они, пожалуй, правы чего только не делается ради любви! Хотя я нисколько не оправдываю слабость и уступчивость Елены фон Вальде, но не так строго сужу ее теперь. Любовь есть сила, которая заставляет нас забывать отца и мать ради одного человека.

– Вот этого–то я не могу совершенно понять! Как можно совсем чужого человека любить больше, чем отца с матерью? – с жаром заявила Елизавета.

– Гм, – пробормотал лесничий, слегка трогая кнутом спину Гнедого, чтобы немного подогнать его и, ничего не возразив, продолжал: – пока дело обстоит так, мое определение любви не будет понятно для тебя, если бы я даже обладал красноречием ангела.

А он сам!.. Давно прошли те времена, когда он вырезал имя любимой женщины на коре дерева, нежно пел любовные романсы. Когда он бегал за много верст, чтобы поймать один только взгляд, и считал смертельным врагом всякого, кто осмеливался взглянуть на его возлюбленную. Теперь, оглядываясь назад, он с удовольствием вспоминал то безумное время, но передавать словами все свои волнения, радости, отчаяние больше не мог.

– Видишь черную полосу там, за лесом? – спросил он после непродолжительного молчания, указывая бичом в направлении синеющих гор.

– Да, это флагшток на замке Гнадек. Я уже давно видела его и испытываю громадное наслаждение при мысли, что на этом кусочке земли мы дома, и что никто не может согнать нас оттуда. Слава Богу, у нас есть родина!

– Да еще какая! – сказал лесничий, окидывая окрестность блестящими глазами. – Еще будучи маленьким мальчиком, я всегда мечтал о тюрингенском лесе. В этом виноваты рассказы дедушки. Он провел здесь свою юность и знал массу всяких легенд и сказок. Изучив свое дело, я приехал сюда. В то время весь этот лес еще принадлежал фон Гнадевицам, но я не хотел поступать к ним на службу, потому что слишком хорошо знал их по рассказам деда. Я был первым из Ферберов, отказавшихся служить у них, и нашел место у князя Л… Наследник последнего Гнадевица продал часть леса князю Л., пожелавшему увеличить свои лесные владения и давшему за них хорошую цену. Таким образом, мечта моей юности осуществилась: я поселился в доме, который был, так сказать, колыбелью Ферберов. Ведь ты знаешь, что мы родом из Тюринга.

– Да, еще с детства.

– А знаешь ли ты, как обстояло дело?

– Нет.

– Правда, с тех пор прошло уже много времени, и я, пожалуй, единственный человек, знающий это. Но история эта не должна быть предана забвению, и потому ты услышишь ее от меня теперь, чтобы потом передать когда–нибудь ее дальше. Около двухсот лет тому назад… Видишь, наше генеалогическое древо тоже не молодо, только жаль – мы не знаем, кто была наша родоначальница. Если тебя спросит баронесса Лессен, например, или кто–нибудь другой в этом роде, ты спокойно можешь ответить с полной уверенностью, что мы происходим от знатной дамы, а может быть, это была какая–нибудь маркитантка – дело–то происходило во времена Тридцатилетней войны. Ну–с, около двухсот лет тому назад, в одно прекрасное утро, жена охотника Фербера, открывая наружную дверь, ту самую, которую ты можешь видеть и теперь, нашла на крыльце маленького ребенка. Она поспешно захлопнула дверь, потому что в это время в окрестностях бродило много цыган, и она решила, что это такое же поганое создание. Но муж ее был человечнее и взял ребенка в дом. Это оказался новорожденный мальчик. На груди у него была записка, в которой выражалась просьба приютить ребенка, родившегося в браке и в святом крещении нареченного Иоанном, и обещание подробности о нем сообщить впоследствии. В пеленках нашли кошелек с небольшим количеством денег. Жена охотника была в общем хорошей женщиной и, узнав, что это ребенок христианских родителей, взяла его и воспитала со своими девочками. Это было его счастье, потому что из его родных никто больше не показывался. Позднее его приемный отец усыновил его и в довершение своего счастья он женился на своей молочной сестре. Он, его сын и внук служили егерями потомкам Гнадевицев, жили и умерли в нынешнем доме. Только мой дед был переведен в силезское поместье. Будучи мальчиком, я страшно сердился, что после многих лет не появилась какая–нибудь графиня, которая узнала бы в приемыше своего украденного сына и торжественно водворила бы его в свой родовой замок. Но потом я вполне смирился с этим, да и наше имя мне так нравится, что я не хотел бы менять его. – Лесничий наклонился и, указав Елизавете сквозь чащу ветвей, спросил: – Видишь эту белую точку?

Белой точкой оказался чепец Сабины, сидевшей на крыльце. Увидев экипаж, она поспешно встала, высыпала содержимое своего передника, оказавшееся массой незабудок, в корзину, и помогла Елизавете выйти.

Гнедой с радостным ржанием побежал во двор, где его ожидал работник. Лесничий пошел в дом, чтобы заменить свой форменный сюртук на удобную домашнюю куртку и затем с газетой и трубкой вернулся под липу.

– Какое глупое времяпровождение для такой старой бабки, как я! – рассмеялась Сабина, проходя мимо Елизаветы, усевшейся на пороге и принявшейся за продолжение гирлянды, начатой старушкой. – Но я уже привыкла так с детства. У меня в комнате висят два маленьких портрета моих покойных родителей, они, без сомнения, заслужили, чтобы я чтила их память и плела им веночки, пока есть цветы. Каждое воскресенье деревенские ребята приносят мне свежие незабудки, а сегодня я получила их столько, что хватит на веночек и для Эльзочки. Вы положите его в воду, и он простоит всю неделю.

Елизавета еще долго сидела у дяди. Перед лесничим промелькнул ряд воспоминаний, пришли на ум различные планы, решения и предположения, разрушенные действительностью. Теперь он совершенно спокойно говорил об этом, как человек, стоящий на твердой почве и только слышащий грозный прибой волн.

– Вот, – сказала через некоторое время Сабина, надевая Елизавете на голову венок из незабудок, – так вы его донесете до дома неизмятым.

– Ну, пусть он так и останется, – со смехом проговорила молодая девушка, вставая. – Большое спасибо за прогулку. Спокойной ночи, дядя, спокойной ночи, Сабина.

С этими словами она побежала через двор в сад и вскоре уже двигалась по лесной тропинке, ведущей в гору.

Наверху, в гостиной, горела лампа, ее свет был ясно виден, несмотря на луну. Когда Елизавета очутилась на опушке, на дорогу упала какая–то тень. Это оказалась незнакомая мужская фигура, стоявшая в стороне от дороги, но увидев испуг девушки, направившаяся к ней. «Приведение» вежливо сняло шляпу, и страх у Елизаветы моментально испарился, потому что она увидела улыбающееся, добродушное лицо пожилого, изящно одетого господина.

– Простите, я, кажется, испугал Вас, – проговорил он, приветливо поглядывая на нее поверх очков. – Но я не посягаю ни на вашу жизнь, ни на кошелек. Я – самый мирный путешественник и очень хотел бы знать, что означает этот огонек, который светится там, наверху, в развалинах. Впрочем, в данную минуту я убеждаюсь в праздности своего вопроса, потому что в них поселились эльфы и феи, одна из которых стоит передо мною, готовая наказать меня за вторжение в заколдованный круг.

Это галантное сравнение, как бы банально оно ни было, в данный момент оказалось очень удачным, так как молодая девушка в белом платье, с венком на голове, при свете луны действительно напоминала сказочный образ.

Елизавета в душе посмеялась этому комплименту, но с огорчением подумала, что вовсе не похожа на такое эфирное создание и решила немедленно высказать это пожилому господину.

– Мне очень жаль, что придется вернуть вас к суровой действительности, – ответила она, – но при всем желании я не могу видеть в этом огоньке ничего другого, кроме света настенной лампы в уютной комнате письмоводителя лесничества.

– Э, – рассмеялся незнакомец, – что же он, живет один в этих неприветливых старых стенах?

– Он мог вполне отважиться на это, потому что над теми, «кто идет по пути истины, злые духи не властны», но его одиночество разделяют еще некоторые живые существа, среди которых, между прочим, две породистые козы и прелестная канарейка, не говоря уж о совах, которые ведут теперь очень замкнутый образ жизни, так как оживленная деятельность людей не согласуется с их взглядами.

– Я думаю, они избегают яркого солнечного света, который засиял теперь в развалинах.

– Бедные совы! – со смехом воскликнула Елизавета и, слегка поклонившись, заторопилась дальше, потому что ее родители только что вышли из калитки и направлялись ей навстречу.

Они очень обеспокоились, услышав голос Елизаветы и какого–то незнакомого мужчины. Когда молодая девушка рассказала им о своей встрече, они побранили ее за то, что она пустилась в разговор с незнакомцем.

– Твои легкомысленные речи могли иметь очень неприятные последствия. К счастью, это были люди из общества.

– Люди? – с изумлением прервала их дочь. – Но ведь он был один.

– Ну, тогда оглянись, ты еще сможешь увидеть их.

Действительно, на крутой дорожке, ведущей под гору, еще виднелись две светлые мужские шляпы.

– Ты видишь, мамочка, эта встреча была вполне безопасна. Один из них даже не решился выйти из кустов, а у другого такое добродушное лицо, что вряд ли он может быть разбойником.

В своей комнате Елизавета осторожно сняла венок и, положив его на тарелку, поставила перед бюстом Бетховена. Затем она поцеловала спящего Эрнста и пожелала спокойной ночи своим родителям.

9

– Эльза, да не беги же так! – крикнул лесничий, выходя на другой день с ружьем через плечо из леса на лужайку, ведущую к дому. Елизавета бежала под гору, ее шляпа висела на руке, косы блестели на солнце. Она со смехом бросилась в объятия дяди, а затем, сунув руку в карман, отступила на шаг и спросила с улыбкой:

– Угадай–ка, что у меня в кармане, дядя?

– Ну, что же там может быть? Тут, не придется особенно ломать голову. Вероятно, клочок сентиментального сена, несколько засушенных цветков или кусочек печатной мировой скорби, заключенной в золоченый переплет.

– К сожалению, оба раза мимо, господин лесничий. Во–первых, потому что я не сержусь на ваши слова, а во–вторых… Вот, смотри!

Она вынула из кармана маленькую коробочку и приподняла крышку. Там, на зеленых листиках, лениво потягивалась толстая гусеница. Ярко–желтого цвета, с черными точками, косыми синевато–зелеными полосками и кривым рогом на хвосте.

– Батюшки, «сфинкс атропос»! – с восхищением воскликнул лесничий. – Однако, постреленок, где же ты раздобыла этот чудный экземпляр?

– В Линдгофе, на картофельном поле. Не правда ли, она хороша. Так, теперь мы хорошенько закроем коробочку и спрячем…

– Как, я не получу этой гусеницы?

– Нет, ты можешь получить ее, но только за плату.

– Ну и ну, ты, кажется, превратилась в торгаша–еврея? На вот тебе десять пфеннигов, давай сюда гусеницу!

– Боже упаси! Меньше, чем за тридцать, я ее не отдам. Всякие заплесневелые пергаменты, до которых противно дотронуться, ценятся на вес золота. Неужели же такое прекрасное произведение природы не стоит тридцати пфеннигов?

– Старые заплесневелые пергаменты! Сказала бы ты это какому–нибудь ученому – то–то бы тебе попало!

– Ах, здесь, в свежем зеленом лесу их нет!

– Берегись, господин фон Вальде…

– Сидит в пирамидах.

– Но мог бы внезапно появиться и привлечь к ответственности некоторых дерзких девиц. Он среди ученых – важная птица.

– Пусть они воздвигают ему памятники и сколько угодно осыпают лаврами, а я не могу простить ему, что, он за всем этим старым хламом забывает те требования, которые предъявляет ему жизнь, что он изучает вопрос о том, действительно ли римляне кормили рыб мясом своих рабов, а бедняки в его имениях голодают и изнемогают под гнетом баронессы.

– Э, у него теперь горит, наверное, левое ухо! Жаль, что он не может слышать эти слова! Вот тебе деньги. Ты, видно, хочешь купить себе какое–нибудь перо на шляпку или другую тряпку?..

Елизавета посмотрела на свою шляпу и с восхищением указала на две прекрасные розы, свежие, как заря, заткнутые за скромную черную бархотку.

– Разве это не прекрасно, дядя? – спросила она. – Неужели ты думаешь, что я добровольно стану обременять свою юную головку перистыми облаками, когда могу иметь свежие розы. Вот тебе гусеница. Сейчас ты узнаешь, почему я тебя ограбила. Сегодня утром у нас была жена одного бедного ткача из Линдгофа и просила помочь ей. Ее муж упал, повредил себе руку и ногу и уже в течение нескольких недель ничего не зарабатывает. Мама дала ей старое белье и большой домашний хлеб. Дать больше, как ты знаешь, мы не можем. Вот у меня есть двадцать пять пфеннигов, взятые мною из копилки – больше там не было. Шесть из них принадлежат Эрнсту. Он был готов продать всех своих солдатиков, лишь бы помочь бедной женщине. К этому еще прибавятся деньги за гусеницу, что составит целый талер. Я его сейчас отнесу в избушку ткача.

– Вот тебе еще талер и… Сабина! – крикнул он. – Достань–ка хороший кусок солонины из бочки и заверни в два больших листа. Возьми и это, – добавил он, снова обращаясь к Елизавете.

– Ах, милый, восхитительный дядюшка! – с восторгом воскликнула Елизавета, взяв его руку и усиленно стараясь крепко полоть ее своими тонкими пальцами.

– Смотри, чтобы мясо по дороге не превратилось в розы, – продолжал он, – от них мало пользы бедному ткачу. Ты поступаешь, как святая, имя которой ты носишь.

– Да, но к несчастью, мне не приходится бояться жестокого ландграфа. Впрочем, я все–таки не сказала бы ему неправды.

– Ишь ты, какая героиня!..

– Мне кажется, чтобы заведомо солгать, требуется гораздо больше мужества.

– Правда, моя девочка, я тоже не смог бы. А вот и Сабина!

Действительно, из дверей вышла ключница и, передавая Елизавете мясо, шепнула лесничему, что господин фон Вальде, вернувшийся вчера из путешествия, уже некоторое время ждет его.

– Где? – спросил лесничий.

– Здесь, в столовой.

Они стояли как раз около этой комнаты, а окна были открыты. Елизавета, вспыхнув, быстро обернулась. Дядя состроил прекомичную физиономию и, поглаживая свою бороду, с улыбкой проговорил:

– Вот тебе и раз! Ты заварила хорошую кашу! Он все слышал!

– Тем лучше, что ему пришлось услышать правду! – гордо поднимая голову, ответила девушка, а затем, распрощавшись с Сабиной и дядей, медленно двинулась к Линдгофу.

В первую минуту ей стало не по себе оттого, что фон Вальде, хотя и против воли, слышал ее суждения, но потом она решила, что так же открыто сказала бы ему правду в глаза. Но так как невозможно предположить, что он когда–нибудь станет спрашивать ее мнение (даже мысль об этом показалась ей смешной), то ему вовсе не принесет вреда, что он случайно выслушал правду, хотя бы даже из девичьих уст. Однако почему он так неожиданно вернулся? Елена фон Вальде предполагала, что он пробудет в отсутствии еще много лет и даже третьего дня не подозревала о его возвращении. Эльзе невольно пришла в голову вчерашняя встреча. Ведь незнакомец, остановивший ее, сказал, что он – возвратившийся путешественник. Но этот добродушно улыбающийся старичок не мог быть мрачным, гордым владельцем Линдгофа. Вероятно, им был тот, который молча ждал в кустах, пока его спутник наведет справки о заинтересовавшем их свете в развалинах. Но что фон Вальде понадобилось от дяди, который, насколько Елизавета знала, никогда не имел к нему никакого отношения.

Эти и другие подобные мысли занимали Елизавету, пока она шла к домику ткача.

Муж и жена заплакали от радости при виде неожиданного приношения. Елизавета покинула их дом, сопровождаемая неожиданными благопожеланиями, и направилась через деревню в замок, на обычный урок музыки, который, несмотря на прибытие хозяина, не был отменен.

С приездом фон Вальде замок совершенно изменил свою обычную внешность. Окна первого этажа, обыкновенно таинственно скрывавшиеся за закрытыми ставнями, теперь ярко блестели на солнце.

В комнатах передвигали мебель, выколачивали пыль, все мыли и чистили. Сквозь открытую стеклянную дверь виднелась внутренность большого зала. На ступенях, ведущих в сад, положив голову на лапы, лежала большая борзая. У открытого окна садовник устанавливал на жардиньерке цветы, а старый дворецкий Лоренц ходил по комнатам с видом судебного следователя.

Елизавете невольно бросилось в глаза, что все, попадавшиеся ей навстречу, имели другое выражение лица, чем обычно. Даже в глазах старого Лоренца светился какой–то радостный огонек, хотя он в эту минуту и сердился за что–то на людей, выколачивающих пыль. Его голос звучал сегодня так громко, что девушка с изумлением подняла на него взгляд, так как Лоренц всегда входил в комнату на цыпочках и докладывал обо всем вполголоса.

Удивленная такой внезапной жизнедеятельностью, девушка посмотрела на флигель, занимаемый обеими дамами. Но там царила полная тишина. В покоях баронессы были опущены все шторы и занавески, ни один звук не доносился из дверей, мимо которых проходила гостья. Воздух узкого коридора был пропитан пронизывающим запахом валериановых капель. Из последних дверей выглянула, наконец, голова, но в каком виде! Это была старая камеристка баронессы, вероятно, желавшая посмотреть, кто осмелился нарушить торжественную тишину коридора. Чепчик съехал набок, одна прядь фальшивых локонов грозила упасть, лицо имело совершенно растерянное выражение, а на выдающихся скулах горели яркие пятна. Она хмуро ответила на поклон Елизаветы и снова быстро исчезла за дверью.

Молодая девушка несколько раз постучала в комнату Елены и, не получив ответа, решила, наконец, войти. Не только шторы, но и толстые шелковые занавеси были опущены. Глубокий мрак и мертвая тишина смутили Елизавету, и она собралась снова закрыть дверь, как вдруг ее окликнул слабый голос Елены. Она лежала в кресле в глубине комнаты, зарывшись головой в подушки.

– Ах, милое дитя, – проговорила она, положив свои холодные влажные руки на руку Елизаветы, – у меня был нервный припадок. Никто этого не заметил, и я чувствовала себя такой заброшенной в этой комнате. Пожалуйста, откройте окно, мне нужен воздух, теплый, свежий воздух.

Елизавета тотчас же исполнила ее желание. А когда дневной свет упал на бледное лицо Елены, заметила, что ее глаза сильно заплаканы.

Солнечные лучи, осветившие комнату, пробудили в Елене больше жизни, чем могла думать Елизавета. Она сильно испугалась, когда вдруг из угла послышался резкий крик. Там качался на кольце белоснежный какаду с высоким темным хохолком.

– Боже, как ужасно! – воскликнула Елена, затыкая уши, – эта ужасная птица раздражает мне нервы.

Взор Елизаветы с удивлением остановился на маленьком чужестранце и скользнул по комнате, имевшей вид базара. На всех столах и стульях лежали богатые ткани, шали, книги в дорогих переплетах и различные принадлежности туалета. Елена заметила взгляд Елизаветы и отрывисто проговорила:

– Это все подарки моего брата, который вчера неожиданно вернулся.

Как холодно звучал ее голос при этих словах! На ее заплаканном лице не было и тени радости, обыкновенно столь кроткие глаза выражали досаду и гнев.

Елизавета молча наклонилась и подняла букет чудных полузавявших камелий, лежавший на полу.

– Ах, да, – проговорила Елена, поднимаясь, – это утренний привет моего брата. Букет упал со стола и был забыт. Пожалуйста, поставьте его в вазу.

– Бедные цветочки! – вполголоса произнесла Елизавета, оправляя завядшие лепестки. – Распускаясь, они и не подозревали, что попадут в такую холодную атмосферу.

Елена испытующе взглянула на девушку, и в ее взоре сверкнуло раскаяние.

– Поставьте цветы на окно, там больше воздуха, они, может быть, оживут, – шепнула она. – О, Боже, – она опустилась в кресло, – он чудесный человек, но его появление нарушает гармонию нашей жизни.

Елизавета недоверчиво взглянула на больную, лежавшую с таким видом, как будто судьба послала ей самое тяжкое испытание. Молодая девушка еще вчера совершенно не понимала образа действий Елены, сегодня же она была совсем подавлена странностью этого непонятного характера. Куда так внезапно исчезло чувство глубокой благодарности, с которым Елена обычно говорила о своем брате? Неужели нежность, по–видимому, наполнявшая ее сердце, могла испариться в одну минуту, и она сожалела теперь о том, что по прежним словам должно было быть для нее радостным событием? И если даже прибывший не симпатизировал тому кругу, в котором Елена чувствовала себя счастливой, если даже он противился исполнению ее желаний, то неужели же между ними так скоро могло наступить охлаждение или озлобление? Елизавета вдруг почувствовала глубокую жалость к человеку, который плавал по далеким морям, путешествовал по разным странам, а возвратившись теперь домой после долгого отсутствия, являлся лишь разрушительным элементом. Как глубоко должно было затронуть его то обстоятельство, что вместо сердечного приема он нашел в сердце своей сестры лишь один холод!

С этими мыслями молодая девушка поправляла цветы в вазе. Она не ответила ни слова на страстную речь Елены, беспощадно обвинявшей брата. Последняя, очевидно, сама почувствовала, что зашла слишком далеко, и совершенно другим тоном попросила Елизавету сесть и немного поболтать с нею.

В эту минуту дверь с шумом распахнулась и на пороге показалась женская фигура. Елизавета с трудом узнала в этой женщине баронессу Лессен. Ее белые волосы, обычно тщательно причесанные, выпали из–под утреннего чепчика на лоб. Лицо было покрыто красными пятнами. Глаза ее не имели обычного выражения гордой самоуверенности; какой ничтожной казалась она теперь!

– Ах, Елена! – с беспокойством воскликнула она, не замечая Елизаветы. – Рудольф только что позвал к себе несчастного Линке. Он так сердится и кричит на беднягу, что слышно через весь двор. Господи!.. Я чувствую себя такой несчастной! Сегодняшнее утро совсем убило меня, я еле держусь на ногах. Я не смогла больше выносить такую несправедливость и укрылась сюда. Рушится все то, что я с таким трудом создавала во имя Господне. И нужно же было случиться тому, что Эмиль оказался в Оденбурге! Как мы покинуты и одиноки, дорогая Елена! – и баронесса обвила руками шею молодой девушки.

Этим моментом и воспользовалась Елизавета, чтобы выскользнуть из комнаты.

Когда она очутилась в коридоре, выходящем в вестибюль, до нее донесся громкий разговор. Низкий, звучный мужской голос, иногда повышавшийся от сильного волнения, но ни разу не принявший резкого оттенка, что–то говорил. Елизавета не могла определить, откуда доносится этот голос, и побежала, торопясь поскорее выйти из особняка. Но не успела она сделать нескольких шагов, как ясно услышала:

– Вы покинете Линдгоф не позднее завтрашнего вечера.

– Герр фон Вальде… – пробормотал другой голос.

– Это мое последнее слово! – повелительно произнес первый из собеседников, и в эту минуту Елизавета с ужасом увидела себя возле открытой двери.

Посреди комнаты стоял высокий мужчина, заложив одну руку за спину, а другой указывая на дверь. Взгляд темных горящих глаз встретился со взором Елизаветы. Она поспешно отвела глаза и выбежала в сад. Ей казалось, что этот взгляд преследует ее.

Когда вся семья Фербер собралась за ужином, отец с оживлением рассказывал, что познакомился сегодня в лесничестве с господином фон Вальде.

– Ну и как он тебе понравился? – спросила жена.

– На этот вопрос, дитя мое, я смогу тебе ответить может быть, только через год, и еще при том условии, чтобы я мог видеть его ежедневно. Да, пожалуй, даже и тогда я не буду в состоянии составить сколько–нибудь определенное мнение. Меня этот человек заинтересовал тем, что все время наталкиваешься на вопрос, действительно ли она такая холодная и бесстрастная натура, как о нем говорят. Он пришел к моему брату, чтобы расспросить его об инциденте между управляющим и той бедной женщиной, Шнейдер, потому что ему сказали, будто бы Сабина сама все видела. Сабину позвали в комнату и она должна была рассказать, в каком виде застала несчастную Шнейдер. Он расспрашивал о мельчайших подробностях, но кратко и определенно. Он сюда приехал прямо из Испании. По некоторым его словам можно заключить, что какой–то друг написал ему обо всем, что здесь творится, после чего он немедленно отправился домой.

– А какова его наружность? – спросила госпожа Фербер.

– Мне он очень понравился, хотя я еще ни разу не встречал человека, который держался бы так холодно и неприступно, как фон Вальде. Я прекрасно понимаю, что его считают бесконечно высокомерным, но, как мне кажется, это мнение ошибочно, и он только сильно удручен жизнью.

Елизавета задумчиво слушала слова отца и рассказала о сцене, свидетельницей которой она случайно стала.

– Ну, значит, суд свершился скорее, чем можно было предположить, – сказал Фербер. – Может быть, тут имели значение и слова моего брата – ведь он беспощаден в своих суждениях, когда спрашивают его мнения, и, вероятно, выложил господину фон Вальде все, что было у него на сердце.

10

С этого вечера прошло не более недели, но в течение этого небольшого времени в Линдгофе произошли громадные перемены.

Уволенный управляющий был заменен новым, которому, однако, предоставили очень незначительные полномочия, так как хозяин оставил за собой верховный надзор. Некоторые люди, которым отказали в месте за то, что они посещали деревенскую церковь и не слушали проповеди в замке, снова были приняты на работу в имение. Наконец, в воскресенье, фон Вальде в сопровождении баронессы фон Лессен и маленькой Бэллы, присутствовали на богослужении в деревенской церкви в Линдгофе. Кандидат Меренг к всеобщему удивлению появился на хорах в качестве слушателя, а почтенный деревенский пастор обедал в замке.

Доктор Фельс каждый день приезжал в Линдгоф, потому что Елена заболела. Последнее обстоятельство и было, вероятно, причиной того, что Елизавету не приглашали больше на урок, и что, по словам лесничего, баронесса «избежала ссылки в Сибирь».

– Ведь господин фон Вальде вовсе не такой варвар, чтобы ухудшить здоровье больной сестры, лишая ее самого приятного для нее общества, – сказал лесничий. – Само собой разумеется, что с удалением баронессы прекратятся посещения ее сына.

В деревне все знали, что в замке свирепствуют страшнейшие бури, пока воздух не очистится. Первые три дня после приезда фон Вальде обедал один в своей комнате и отсылал обратно все бесчисленные записки, которые посылала ему баронесса, пока, наконец, болезнь Елены не заставила их встретиться у ее постели. С этого дня жизнь как будто вошла в свою колею, хотя слуги уверяли, что господа за столом не говорят ни слова. Гольфельд приезжал один раз, чтобы приветствовать хозяина, но, по слухам, уехал очень быстро и притом с чрезвычайно вытянутой физиономией.

В один пасмурный августовский день Елена фон Вальде попросила Елизавету прийти в замок. Войдя в комнату, девушка увидела, что Елена не одна – в кресле у окна сидел фон Вальде и, казалось, только что закончил какую–то речь. Его соседка, баронесса Лессен, наклонившись к нему, с любезной улыбкой слушала его слова, хотя они были обращены к Елене. Баронесса держала вязание, и вся эта картина носила довольно мирный характер. На кушетке лежала Елена, широкий капот окутывал всю ее тщедушную фигурку, русые волосы были запрятаны под утренний чепчик, розовые ленты которого еще больше оттеняли смертельную бледность ее лица. На пальце у нее сидел попугай, которого она время от времени ласкала и прижимала к щеке. «Ужасная» птица была теперь «милочкой» и могла кричать, сколько душе угодно. Значит, и тут состоялось примирение и царило полное спокойствие.

Елена сделала Елизавете при ее входе приветственный жест рукой, но от молодой девушки не укрылось, что она старалась подавить легкое смущение.

– Милый Рудольф, – проговорила она, взяв брата за руку, – вот та милая артистка, которой я обязана многими прекрасными часами. Фрейлен Фербер, которую ее дядя, да и все в окрестности зовут «златокудрой Эльзой», так увлекает всех своей игрой, что я хочу попросить ее заставить нас забыть сегодняшнее хмурое пасмурное небо. Вы видите, что я не могу составить вам компанию у рояля. Не будете ли вы так добры сыграть нам что–нибудь?

– С удовольствием, – ответила Елизавета, – но очень боюсь, потому что вы противопоставили мне две непобедимые силы: тучи на небе и похвалу моей игре, которую вы только что произнесли.

– Могу ли я теперь удалиться на часок? – спросила баронесса, складывая работу и вставая, – я хочу немного прокатиться с Бэллой – бедняжка так долго не была на воздухе.

– Ну, кажется, она может дышать им, сколько угодно, – для этого ей нужно только высунуть голову в окно, – сухо проговорил фон Вальде, стряхивая с сигареты пепел.

– Ох, Рудольф, тебе, возможно, неприятно, если я возьму лошадей? Я сейчас же останусь дома, если…

– Я совершенно не понимаю, чего ради мне удерживать тебя, катайся, пожалуйста, когда и сколько тебе угодно, – последовал равнодушный ответ.

Баронесса поджала губы и обратилась к Елене:

– Значит, решено, кофе будем пить у меня. Я недолго буду отсутствовать, так как идет дождь. Вернусь ровно через час и сама отведу тебя к себе.

– Это уже в течение многих лет составляет мою обязанность, – вступил в разговор фон Вальде, – и я надеюсь, что сестра не думает, будто я забыл о ней, пока меня не было.

– Конечно, нет, милый Рудольф, я буду благодарна, – оживленно воскликнула Елена, в то время, как ее взгляд боязливо перебегал от одного к другому.

Баронесса между тем мужественно поборола свой гнев. Она с милой улыбкой протянула руку фон Вальде, поцеловала Елену и, проговорив «До свидания», выпорхнула из комнаты.

Во время этих переговоров Елизавета рассматривала черты лица фон Вальде, взгляд и голос которого на днях произвели на нее такое сильное впечатление. Его лицо выражало твердость, которую ничто не может сломить, во взгляде сквозила честность и решительность. Как спокойно светились его глаза, которые тогда метали такие искры! Их выражение становилось более ледяным, когда они останавливались на баронессе. Темная, чуть вьющаяся борода покрывала нижнюю часть лица фон Вальде, сообщая ему строгость и величавость.

Когда баронесса вышла из комнаты, Елизавета открыла рояль.

– Нет–нет, пожалуйста, без нот, – воскликнула Елена, заметив, что молодая пианистка ищет их. – Мы хотим послушать ваши собственные мысли. Пожалуйста, сыграйте что–нибудь экспромтом.

Елизавета без колебания села за рояль. Вскоре она и в самом деле забыла о внешнем мире. В ее душе зародился целый сонм звуков, который увлек ее далеко ввысь. Весь ее внутренний мир вылился в этих мелодиях.

Последние аккорды отзвучали. На ресницах Елены висели две крупные слезы, ее лицо побледнело еще больше. Она посмотрела на брата, но тот глядел в сад. Когда он, наконец, повернулся к ней лицом, то его черты имели такое же спокойное выражение, как обычно, только легкая краска покрывала их. Сигара выскользнула у него из рук и лежала на полу. Он ни слова не сказал Елизавете относительно ее игры, зато Елена, которой, видимо, было неприятно молчание брата, рассыпалась в похвалах, чтобы замять или хотя бы смягчить его холодность.

– Это было гениально! – воскликнула она. – В Б., наверное, не имели понятия о золотом источнике мелодий, таящихся в груди Эльзочки, иначе ее не отпустили бы к нам в тюрингенские леса.

– Вы до сих пор жили в Б.? – спросил фон Вальде, переводя взгляд на Елизавету.

Та увидела, что лед в его глазах растаял. Они светились каким–то особенным блеском. Она просто ответила:

– Да.

– Перенестись вдруг из прекрасного большого города в тихий лес на одинокой горе! Это неприятная перемена. Вы были, вероятно, в отчаянии от нее?

– Я сочла ее незаслуженным счастьем, – последовал спокойный ответ.

– Что? Удивительно! Я думаю, что никто не станет скрывать репейник, когда может иметь розу. Это общепринятый взгляд.

– Да, но очень односторонний.

– Сомневаюсь, чтобы кто–нибудь из ваших друзей разделял ваши вкусы… Но все–таки, в ваших же интересах, предполагаю, что вам не легко было расстаться с вашими друзьями.

– Даже очень легко, потому что у меня их не было.

– Не может быть! – воскликнула Елена. – У вас совершенно не было знакомых?

– Были, но только те, кто мне платил.

– Вы давали уроки?

– Да.

– Разве у вас никогда не было потребности иметь друга?

– Никогда, потому что у меня есть мать, – с глубоким чувством ответила Елизавета.

– Счастливая! – пробормотала Елена, опуская голову.

Елизавета поняла, что задела больное место в сердце Елены. Она очень пожалела об этом и ей захотелось загладить неприятное впечатление. Фон Вальде, казалось, прочел эту мысль молодой девушки по ее липу и, не обращая внимания на печальный тон, спросил:

– И вы пожелали жить именно в Тюрингене?

– Да.

– А почему?

– Потому что мне с раннего детства рассказывали, что мы родом из Тюрингии.

– А, из рода Гнадевиц?

– Это девичья фамилия моей матери. Меня зовут Фербер.

– Вы говорите это с таким ударением, как будто благодарите Бога за то, что не носите этой фамилии.

– Да, я очень рада этому.

– Гм… Это имя было в свое время очень громким.

– Да, но слава его не всегда была безупречной.

– Э, да что в том! Зато это имя имело при многих дворах цену чистого золота, потому что было очень древним и носителей осыпали различными милостями.

– Простите, но я совершенно не могу понять то, что… – начала было Елизавета, но покраснев, замолчала.

– Ну–с? Вы начали предложение, и я настаиваю на том, чтобы вы его закончили.

– …что грехи награждаются потому, что стары, – неуверенно проговорила Елизавета.

– Прекрасно! Но многие предки Гнадевицев проявили большое мужество и отвагу.

– Возможно, но, по–моему, несправедливо, что их заслугами в течение стольких столетий пользуются те, кто вовсе не отличается этими качествами.

– Да разве великие дела не должны жить вечно?

– Конечно, но если мы не стараемся подражать им, то недостойны пользоваться их славой, – решительно ответила Елизавета.

В это время во двор въехал экипаж. Фон Вальде наморщил лоб и провел рукой по глазам, как бы внезапно просыпаясь от сна. Тотчас же после этого дверь отворилась, и вошла баронесса. На ней и Бэлле были шляпки и накидки.

– Вот и мы. Какой сегодня отвратительный воздух. Я очень сожалею, что решила выехать. Мне, вероятно, придется поплатиться насморком за свои материнские заботы. Бэлла хотела посмотреть, как ты себя чувствуешь, Елена, а потому я и взяла ее сюда.

Девочка направилась прямо к кушетке и, казалось, не замечала Елизаветы, сидевшей около нее. Наклонившись, чтобы поцеловать руку Елены, она задела Елизавету, пуговица ее накидки зацепилась за отделку платья гостьи и разорвала ее. Она подняла голову, искоса взглянула на дыру и, повернувшись, направилась к фон Вальде, чтобы поздороваться с ним.

– Ну–с, – проговорил тот, не подавая ей руки, – разве ты не можешь извиниться за свою неловкость?

Бэлла не ответила ни слова и ретировалась к мамаше, на щеках которой вспыхнули яркие пятна. Взгляд, который она бросила на Елизавету, ясно говорил, что все ее недовольство было направлено на последнюю.

– Что же, ты не умеешь говорить? – спросил фон Вальде, вставая.

– Госпожа Фербер сидела так близко, – проговорила за упорно молчащую девочку баронесса.

– Действительно, мне надо было отодвинуться, и беда вовсе не так велика, – проговорила Елизавета с приветливой улыбкой, протягивая руку Бэлле.

Девочка сделала вид, что не заметила этого и спрятала обе руки под пелерину. Фон Вальде, не говоря ни слова, подошел к ней, взял за руку, подвел к двери, открыл ее и приказал девочке.

– Иди сейчас же в свою комнату и не показывайся мне на глаза, пока я этого не пожелаю.

Баронесса была вне себя, но что она могла сделать? Она не имела оружия для борьбы с «варварством и насилием этого человека», который являлся хозяином дома. Наконец, рассудок взял верх.

– Надеюсь, милый Рудольф, ты простишь Бэлле маленький каприз, – проговорила она дрожащим голосам. – Прошу тебя принять во внимание то обстоятельство, что ее гувернантка – ужасная идиотка.

– Мисс Мертенс? Сомневаюсь, чтобы она при своем врожденном такте воспитала Бэллу такой, какой она себя только что показала.

Лицо баронессы снова вспыхнуло, но она овладела собой:

– Ах! – воскликнула она, чтобы придать разговору другой оборот, – с этими глупыми историями я совсем забыла сказать, что Эмиль приехал из Оденбурга. Он прибыл верхом и совсем промок, так что теперь переодевается. Он сейчас будет здесь. Может он засвидетельствовать тебе свое почтение?

Яркая краска залила щеки Елены, но она опустила голову, не сказав ни слова.

– Без сомнения, – ответил фон Вальде. – Долго он думает пробыть здесь?

– Несколько дней, если позволишь.

– Конечно, и мы увидимся с ним, когда придем пить кофе к тебе.

– Он будет очень рад. Если угодно, мы можем сейчас же перейти в мою комнату. Камеристка доложила мне, когда я выходила из кареты, что все готово к принятию гостей.

При этих словах Елизавета поднялась, собираясь уйти; фон Вальде, заметив это, устремил на баронессу вопросительный взгляд. Он, понятно, ожидал, что она пригласит молодую девушку присоединиться к ним. Баронесса в эту минуту нашла, что садовник очаровательно убрал цветочный стол в оконной нише, и вся погрузилась в рассматривание группы азалий, причем повернулась спиной к молодой девушке.

Елизавета низко поклонилась. Елена неуверенным голосом, но сердечно поблагодарила ее за доставленное удовольствие. В коридоре молодая девушка увидела Гольфельда, шедшего ей навстречу. Заметив ее, он ускорил шаги, а затем, убедившись, что вокруг никого нет, схватил руку Елизаветы, страстно поцеловал и прошептал.

– Как я счастлив, что снова вижу вас!

Елизавета была так ошеломлена, что не смогла произнести ни слова. Она только быстро отдернула руку. В эту минуту дверь в комнату Елены отворилась, и из нее вышел фон Вальде. Гольфельд, сделав вид, будто только что заметил Елизавету, слегка приподнял шляпу и пошел навстречу родственнику.

Елизавета была вне себя от этого. Она чувствовала себя глубоко оскорбленной. Она сердилась на себя за то, что сразу не осадила его за дерзость. При мысли о том, что мужчина посмел коснуться ее, яркая краска залила ей лицо. Девушке казалось, что то место, куда Гольфельд приложил свои горячие губы, еще горит у нее на руке, и она подставила ее под струю фонтана, как бы желая смыть это воображаемое пятно.

Елизавета вернулась домой в возбужденном состоянии и пожаловалась матери на полученное оскорбление.

– Ты теперь знаешь, что за человек этот Гольфельд, – сказала та. – Поэтому тебе нужно избегать встречи с ним, а при назойливости осадить. Ни на минуту не забывай, как вести себя дальше. Иди своей дорогой. Пока я еще не советую тебе прекращать своих занятий в замке Линдгоф.

– О, конечно, я этого никогда не сделаю! – воскликнула Эльза, – что сказал бы дядя, когда бы узнал, что цыпленок действительно прячется под родное крылышко! – добавила она, улыбаясь сквозь слезы.

– Было бы очень печально, если бы у меня не хватило силы дать такой отпор навязчивому человеку, чтобы у него навсегда прошло желание повторять свои поцелуи.

Она вспомнила свой сегодняшний разговор с фон Вальде и решила, к своему успокоению, что она очень мужественна, потому что перед этим проницательным взором и строгим лицом было вовсе нелегко высказать свои убеждения, которые осмеливались не признавать его увлечения предками. Она ежеминутно ждала, что его взгляд снова сделается ледяным, как при разговоре с баронессой, но этого не случилось. Ей даже показалось, что его губы несколько раз сложились в едва заметную улыбку.

«Вероятно, ему вздумалось сегодня сыграть роль льва, забавляющегося с мышонком. Он терпеливо сносил, что маленькая девочка выкладывала перед ним свои наивные взгляды», – подумала она.

Елизавета сама не знала, как ей пришла в голову мысль, что ей было бы очень больно, если бы высокомерие фон Вальде проявилось по отношению к ней, а потому она решила, что следует быть особенно осторожной с фон Вальде и не вводить себя в заблуждение простой вежливостью.

11

На другой день после полудня Елизавета только что собралась пойти с рабочей корзинкой в сад, как у калитки раздался звонок. Каково же было удивление девушки, когда она, отворив калитку, увидела перед собой Бэллу. Позади нее стояли мисс Мертенс и пожилой господин, которого она на днях встретила в лесу. Девочка тотчас же протянула Елизавете ручонку, но имела очень смущенный вид и не проронила ни слова. Елизавета с большим изумлением поняла цель ее прихода и постаралась облегчить ее затруднение, предложив пойти в сад. Однако тут вмешалась мисс Мертенс.

– Не облегчайте Бэлле ее задачу, – попросила она. – Девочке строго приказали извиниться перед вами за вчерашнее поведение, и я должна настоять на том, чтобы она это сделала.

Крайне решительно произнесенные слова, а, может быть, и полумрак сеней, куда они вошли, развязали, наконец, язык Бэлле. Она тихо попросила прощенья и обещала никогда больше не быть непослушной.

– Ну, слава Богу, все исполнено! – обрадовался пришедший господин; подошел и лукаво улыбаясь, сделал Елизавете глубокий поклон. – Вам может показаться странным, – проговорил он, что я присоединился к этой покаянной депутации, не имея к ней никакого отношения. Только я придерживаюсь того взгляда, что после примирения человек становится более снисходительным, и нахожу, что это – самый благоприятный момент для вторжения незнакомца. Меня зовут Эрнст Рейнгард. Я состою секретарем господина фон Вальде и в течение целой недели питаю непреодолимое желание познакомиться с интересной семьей, поселившейся в замке Гнадек.

Елизавета приветливо протянула ему руку.

– Мои родители будут очень рады, – проговорила она, отворяя дверь, ведущую в сад.

Ее родители и дядя, сидевшие вместе с Эрнстом под липами, увидев пришедших, встали и пошли им навстречу. Елизавета представила всех друг другу и снова пошла в дом, чтобы, по знаку матери, приготовить угощение для гостей. Когда она вернулась, Бэлла уже сняла накидку, положила зонтик и с сияющим лицом сидела на качелях. Эрнст усердно ее раскачивал и очень радовался своей новой приятельнице.

– Кто видел Бэллу сегодня утром, – сказал Рейнгард, указывая на девочку, – когда она вошла в кабинет господина фон Вальде, чтобы попросить у него извинения за вчерашнее поведение, и тот недобрый взгляд, который она бросила на него, когда он заявил, что не желает ее видеть до тех пор, пока она лично не попросит прощения у госпожи Фербер, – при этих словах Елизавета вспыхнула до корней волос, хотя сделала вид, что всецело занята намазыванием хлеба медом, – тот не узнал бы ее в этом беспечном ребенке.

Мисс Мертенс оказалась очень образованной и интересной собеседницей, а Рейнгард чрезвычайно увлекательно рассказывал о своих путешествиях и исследованиях.

– О возвращении домой не было и речи, – закончил он свое описание Испании, – но различные неутешительные известия из Тюрингена заставили господина фон Вальде изменить свой план. Неосторожное желание, вылившееся из–под нежного женского пера, чтобы господин фон Вальде уволил деревенского пастора, потому что тот слишком стар, переполнило чашу терпения, и мы отправились обратно. Когда мы поздно вечером, выйдя из экипажа близ Линдгофа, пошли пешком через лес, то натолкнулись на чудо. «Удивительно! Посмотрите, Рейнгард, что за мерцание там, наверху, в старом Гнадеке?» – удивился господин фон Вальде. «Это свет», – ответил я. «Мы должны это расследовать», – отозвался он и стал подниматься в гору. Светящаяся точка все увеличивалась, и в конце концов, к нашему великому изумлению, превратилась в два больших, ярко освещенных окна. Вдруг позади нас раздались легкие шаги, и на озаренную луной опушку выпорхнуло нечто, принятое мною за неземное создание. Я набрался смелости и подошел ближе, хотя очень боялся, что смелый образ рассеется, но тут прекрасные уста разверзлись и стали повествовать о двух породистых козах и прелестной канарейке…

Эти слова были встречены взрывом громкого смеха.

– Когда мы стали спускаться с горы, – продолжал Рейнгард, – мой патрон не произнес ни слова, однако некоторые признаки дают мне повод предполагать, что тогда надо мною смеялись не только вы… Когда мы подошли к Линдгофу, во всех окнах уже мелькали огни. Экипаж с нашими вещами успел опередить нас, и, судя по волнению, поднявшемуся в доме, произвел впечатление грома в день Страшного суда. Единственным, кто в этом растревоженном муравейнике сохранил завидное спокойствие, был кандидат Меренг. Он поспешил повязать белый галстук и встретил хозяина на лестнице, приветствуя елейной речью.

– Владычество этого господина теперь кончилось? – спросил лесничий.

– Слава Богу! – ответила мисс Мертенс. – Он скоро совсем оставит Линдгоф. Баронесса устроила ему место проповедника. Он не смог перенести, что из полного властелина превратился в ничто. Да это и понятно. Раньше без его ведома нельзя было и шагу ступить: все без исключения должны были ежедневно записывать свои мысли и впечатления, возникшие у них во время исполнения своих обязанностей.

– Слава Богу, наконец–то появился человек, имеющий достаточную силу и волю, чтобы повелевать разумно, – подтвердил лесничий.

– Да, Господин фон Вальде обладает редкой энергией и нравственной силой, – горячо проговорила мисс Мертенс.

Продолжая разговор, Рейнгард между тем внимательно рассматривал развалины бокового флигеля старого замка, примыкавшего к саду с южной стороны. Это было в высшей степени неправильное здание. Три огромных сводчатых окна высотой около шести футов прорезывали оба этажа. Около него в сад выходило нечто вроде башни, образовавшей глубокий угол. Между стенами вырос гигантский дуб, простиравший свои ветви сквозь ближайшие окна, лишенные стекол, в прохладное помещение, некогда бывшее замковой часовней и рассчитанное на большое количество молящихся, так как оно занимало весь флигель. Против этих окон лежало три таких же. Эти уже меньше подверглись разрушению, и в них сохранились еще остатки цветных стекол. Башня совсем покосилась набок, и, казалось, выжидала удобного момента, чтобы похоронить мощный дуб под своими развалинами. Но, как бы желая скрыть свою немощь, она вся окуталась покровом из темно–зеленого плюща, вьющегося по ней снизу доверху.

– Вскоре после своего переселения, – сказал Фербер, – я старался, насколько это возможно, изучить флигель, так как он заинтересовал меня своеобразным стилем, но я не смог пробраться дальше этой часовни. Да и там далеко небезопасно. Как видите, весь верхний этаж уже обвалился, и потолок часовни каждую минуту может обрушиться. Башня же только в последние недели пришла в такое состояние. Она должна быть снесена, потому что загораживает целую часть сада. Если бы я получил рабочих, то уже сделал бы это.

После этого у Рейнгарда пропал, как он выразился, аппетит к дальнейшему изучению развалин, но он проявил большой интерес к среднему зданию. Фербер, услышав это, пригласил гостей осмотреть квартиру, но прежде всего гости отправились на вал. Фербер пользовался каждой свободной минуткой для украшения своего нового жилища. Он собственноручно починил ступени, ведущие на вал, площадка была усыпана свежим песком, и на ней под тенью развесистых лип красовалась садовая мебель собственного изготовления.

В то время, как все общество стояло на валу, любуясь прекрасным видом, Елизавета рассказала о прабабушке Сабины и о сцене, которая разыгралась, вероятно, на этом самом месте.

– Бр–р–р, – пробормотал Рейнгард. – Благодарю покорно за такой прыжок! Стена так высока, а когда я представляю себе, что там, где теперь находится цветущий ковер, протекала грязная вода, кишащая лягушками и жабами, то совершенно не в состоянии понять подобное решение.

– Иногда, – вступила в разговор мисс Мертенс, – отчаяние заставляет искать еще более ужасной смерти.

В эту минуту Елизавете показалось, что она снова вдруг почувствовала на себе полный страсти взгляд, с которым к ней направлялся Гольфельд. Она вспомнила то чувство отвращения, охватившее ее при прикосновении рук этого человека, и подумала, что вовсе не так трудно представить себе состояние души той незнакомки.

– Что с тобою, дитя? – прервал ее размышления дядя. – Ты, кажется, собираешься слушать, как растет трава?

При звуке голоса и взгляде лесничего жуткое чувство, охватившее девушку, моментально исчезло.

– Нет, дядя, я не собираюсь это делать, хотя и воображаю, что смотрю на природу особенными глазами.

Дядя взял ее за руку, и они последовали за остальными, как раз входившими в дом. Наверху, на лестнице, к мисс Мертенс подбежала Бэлла. В одной руке она держала целую кипу книг, а другой потащила гувернантку в комнату Елизаветы.

– Представьте себе, мисс Мертенс, отсюда виден наш особняк! – воскликнула девочка. Видите ту дорожку? Там только что ехал верхом дядя Рудольф. Он меня узнал и помахал мне рукой. Мама будет довольна, что он больше не сердится на меня.

Мисс Мертенс посоветовала ей и впредь быть такой же послушной, а теперь надеть шляпку и накидку, так как пора идти домой.

Елизавета и Эрнст проводили их до парка.

– Мы слишком долго оставались здесь, – озабоченно заметила гувернантка, прощаясь с Ферберами у калитки, – придется приготовиться к буре.

– Вы думаете, баронесса рассердится из–за вашего долгого отсутствия?

– Без сомнения.

– Ну, ничего, не сожалейте. Мы во всяком случае прекрасно провели время, – весело заметил Рейнгард.

Дети, взявшись за руки, убежали вперед, время от времени исчезая за деревьями и собирая цветы. Гектор, изменив своему хозяину, тоже присоединился к их обществу и весело гонялся за ними, причем не забывал подбежать к Елизавете, «даме своего сердца», как говорил дядя. Вдруг он остановился посреди дороги. Парк был уже близко, сквозь кустарник виднелись зеленые лужайки и слышалось журчание фонтанов. Гектор заметил женскую фигуру, быстро шедшую навстречу нашим путникам.

Елизавета сразу узнала в ней «немую» Берту, хотя ее внешний вид совершенно изменился. Молодая девушка, очевидно, не подозревала, что поблизости находятся люди. Она оживленно размахивала руками, яркая краска покрывала ее лицо, брови были сдвинуты, губы шевелились. Белая шляпа свалилась с головы, едва держась на ленте вокруг шеи – в конце концов она упала. Однако Берта не заметила этого. Она неслась вперед и, только очутившись лицом к лицу с Елизаветой, подняла глаза и отскочила, как ужаленная. Ее глаза загорелись ненавистью, кулаки судорожно сжались, как будто она хотела броситься на молодую девушку. Рейнгард тотчас подскочил к Елизавете и оттащил ее назад. Берта, увидев его, слабо вскрикнула и бросилась в чащу, не обращая внимания на то, что ветки рвали ее платье и царапали лицо. Через несколько минут она исчезла за деревьями.

– Это была Берта из лесничества! – воскликнула мисс Мертенс. – Что с нею случилось?

– Что могло произойти? – повторил Рейнгард. – Эта молодая особа была до крайности возбуждена и пришла в ярость, увидев нас, – обратился он к Елизавете. – Она ваша родственница?

– Собственно говоря, нет, – ответила та. – Она только дальняя родственница жены дяди. Я даже незнакома с нею. Она с самого начала старательно избегает меня, хотя я и очень желала сблизиться с нею. Ясно, что она ненавидит меня, но я совершенно не знаю, за что. Это вроде бы должно огорчать меня, но ее характер мне настолько несимпатичен, что я не придаю значения ее отношению ко мне.

– Да тут уж дело идет не об одном лишь отношении… Эта фурия, кажется, была готова разорвать вас в клочья.

– Я не боюсь ее, – с улыбкой ответила Елизавета.

– Ну, а я все–таки посоветовала бы вам быть осторожнее, – заметила мисс Мертенс. – В этой особе есть что–то демоническое. Откуда она бежала?

– По всей видимости, из особняка, – ответила Елизавета, поднимая шляпу Берты и смахивая с нее сор.

– Не думаю, – возразила мисс Мертенс, – с тех пор, как Берта онемела, она прекратила свои посещения. Раньше она ежедневно приходила в замок, присутствовала на уроках библейской истории и находилась в большой милости у баронессы. Все это вдруг прекратилось, но почему – никому неизвестно. Во время прогулок я только видела Берту, пробиравшуюся по парку с ловкостью змеи. Она так же неприятна мне, как это пресмыкающееся.

Беседующие вышли на усыпанные гравием дорожки парка. Тут гости и хозяева распрощались самым сердечным образом.

– Послушай, Эльза, – сказал Эрнст, когда остальные исчезли за ближайшими клумбами, – кто скорее добежит до того угла?

– Хорошо, – улыбнулась сестра и побежала.

Сначала она не перегоняла мальчика, прилагавшего все усилия, чтобы не отстать от нее, но приближаясь к цели, помчалась, как стрела, чтобы подразнить брата, и вылетела на дорожку. Однако тут она к своему ужасу очутилась как раз возле головы лошади и услышала над собой ее сопение. Гектор; бежавший рядом, поднял громкий лай. Лошадь испуганно отскочила назад и взвилась на дыбы.

– Назад! – послышался властный голос. «Елизавета схватила мальчика, подбежавшего к ней, и отскочила в сторону. Почти в эту же минуту из леса выбежала лошадь и, едва касаясь копытами земли, промчалась мимо. На взбесившемся животном сидел фон Вальде. Животное всеми силами старалось сбросить всадника, но он словно прирос к седлу и только наклонился, чтобы хлыстом отогнать Гектора, который своим громким лаем еще больше пугал коня. Несколько мгновений всадник вертелся на лужайке, затем исчез в чаще.

У Елизаветы от страха стучали зубы: она ни на минуту не сомневалась в том, что должно произойти несчастье. Она взяла братишку за руку и хотела бежать в замок за помощью, но, сделав всего несколько шагов, увидела возвращавшегося всадника. Лошадь немного успокоилась, однако была вся в мыле, и ноги ее дрожали. Фон Вальде ласково похлопывал ее по шее, потом соскочил и, привязав к дереву, отправился к Елизавете.

– Почему вы с такой стремительностью бежали в лес? – спросил он после недолгого молчания.

Лукавая улыбка пробежала по побледневшим губам девушки.

– Меня преследовали.

– Кто?

– Вот он, – и она указала на Эрнста, – мы бежали наперегонки.

– Это ваш брат?

– Да.

Елизавета нежно посмотрела на мальчика и погладила его по голове.

– А она – моя единственная сестра, – серьезно проговорил тот.

– Так. Кажется, ты прекрасно ладишь со своей единственной сестрой?

– О да. Я ее очень люблю. Она играет со мной, совсем как мальчик.

– Правда? – спросил фон Вальде.

– Когда я хочу играть в солдаты, она надевает такую же большую бумажную шляпу, какую делает мне, и барабанит в саду, сколько я хочу, – продолжал Эрнст. – Перед сном она рассказывает сказки и мажет на хлеб гораздо больше масла, чем мама.

Веселая улыбка пробежала по лицу фон Вальде. Елизавета видела ее в первый раз и нашла, что она придавала его чертам особую привлекательность.

– Ты вполне прав, мой мальчик. – Сказал фон Вальде, привлекая к себе Эрнста. – Но разве она никогда не сердится? – спросил он, указывая на Елизавету, которая смеялась, как дитя, потому что ответы брата казались ей чрезвычайно комичными.

– Нет, никогда, – ответил мальчик. – Иногда она делается серьезной и тогда садится за рояль.

– Но, Эрнст…

– Ах, да, Эльза, – горячо перебил ее брат, – помнишь, в Б., когда мы были такие бедные?

– Что ж, ты, пожалуй, и прав, – просто ответила молодая девушка, – но это было недолго, пока папа и мама одни работали, чтобы прокормить нас, потом стало лучше.

– Но вы еще играете на рояле?

– О да, – со смехом ответила Елизавета, – но не в том смысле, как говорит Эрнст, ведь мы теперь обеспечены.

– А вы? – продолжал фон Вальде.

– Я? У меня достаточно мужества, чтобы завоевать себе независимое положение в свете. – В будущем году хочу взять место гувернантки.

– Неужели пример мисс Мертенс не пугает вас?

– Вовсе нет. Я не настолько малодушна, чтобы желать получать деньги даром.

– Да, однако, дело не в одной работе, но и в терпении. Вы горды. Не только выражение вашего лица в данную минуту, но и высказанные вами вчера взгляды доказывают это.

– Возможно, что именно гордостью я ставлю человеческое достоинство выше условностей, изобретенных эгоизмом.

Наступила небольшая пауза, во время которой Эрнст подошел к лошади и стал с интересом ее рассматривать.

– Насколько я мог заключить по вашим вчерашним словам, вы любите свою новую родину, – снова начал фон Вальде.

– Да, очень.

– Это я понимаю. Ведь здесь самая лучшая часть Тюрингии. Но как же вы миритесь с мыслью, что опять должны будете уехать?

– Мне это вовсе не легко, наоборот. Отец всегда учил меня ставить необходимое выше приятного. Но я не понимаю, как можно оставлять приятное, если не заставляет необходимость.

– А, это в мой огород! Вы не можете себе представить, зачем человек добровольно сидит среди раскаленных пирамид, когда может наслаждаться чудесным воздухом Тюрингена.

Елизавета почувствовала, что покраснела до корней волос. Фон Вальде с легкой усмешкой намекал на ее шутливый разговор с дядей, который он невольно подслушал.

– Если бы я стал объяснять вам это, вы все равно меня не поняли бы, так как вы, насколько я мог заметить, чувствуете себя прекрасно в кругу своей семьи, – продолжал он после некоторого молчания, наклонясь вперед и чертя хлыстом по песку. – Но наступает время, когда человека влечет вдаль, где он для того, чтобы заглушить это сознание, он погружается в науку, старается забыть, что дома у него недостает счастья.

Фон Вальде затронул больное место своего сердца. Он глубоко чувствовал, что дома не находит любви, которой жаждал и на которую имел полное право. Эту душевную боль Елизавета поняла раньше, чем познакомилась с фон Вальде, теперь же в ней проснулось непреодолимое желание его утешить. На язык просились необъяснимые сочувственные слова, но какая–то робость удерживала их. Посмотрев на гордый профиль своего собеседника, она подумала, что он забыл, кто сидит с ним рядом и потом будет сожалеть о том, что позволил ничтожной девушке заглянуть в свою душу. При этой мысли вся кровь прилила к ее щекам. Она быстро встала и позвала Эрнста. Фон Вальде изумленно повернул голову и испытующе взглянул на нее, затем также встал со скамейки.

– Вы обыкновенно очень быстро соображаете, – сказал он, видимо стараясь перейти на более мягкий тон и идя рядом с Елизаветой, которая направилась за Эрнстом, не слышавшим ее зова. – Еще прежде чем успеваешь окончить фразу, видишь, что у вас уже готов ответ. Ваше молчание в данном случае рассказывает мне, что я был прав, предполагая, что вы не поймете меня.

– Понятие о счастье так различно, что я не могу знать действительно…

– Понятие у всех одно, – перебил фон Вальде, – только в вас оно еще дремлет.

– О, нет, – с жаром воскликнула она, забывая свою сдержанность. – Я люблю всех всем сердцем и знаю, что они также любят меня.

– Значит, вы все–таки меня поняли. Ну, а ваши… В свое сердце вы заключили большой круг людей?

– Нет, – рассмеялась Елизавета. – Их очень быстро можно пересчитать: мои родители, дядя, да вот этот человечек, – она взяла подбежавшего Эрнста за руку, – который с каждым годом завоевывает себе все больше и больше места. Теперь мы должны идти домой, мой мальчик, – сказала она брату, а то мама будет беспокоиться.

Она поклонилась фон Вальде. Тот вежливо снял шляпу и подал руку Эрнсту. Затем подошел к лошади, нетерпеливо бившей копытом землю, взял ее за повод и увел.

– Знаешь, Эльза, на кого похож господин фон Вальде? – сказал Эрнст, когда они поднимались в гору.

– Да?

– На Георгия Победоносца, убившего дракона.

– Вот тебе на! – рассмеялась девушка. – Но ведь ты никогда не видел Георгия Победоносца.

– Нет, но мне кажется, что он такой.

У Елизаветы мелькнула подобная же мысль, когда она увидела фон Вальде, скачущим на взбесившейся лошади. В эту минуту она вспомнила ту муку, которую испытала при мысли, что с ним может случиться несчастье, и радость при виде того, что он жив и невредим. Она остановилась и приложила руку к своему сердцу.

– Вот видишь, – заметил Эрнст, – ты опять так бежала в гору, что я не мог за тобой угнаться. Если бы дядя это увидел, то очень бы рассердился.

Елизавета медленно и задумчиво шла в гору, почти не слыша упрека мальчика.

– Эльза, что с тобою? – с нетерпением воскликнул, наконец, он – теперь ты пошла так тихо, что мы и до вечера не доберемся домой.

Он схватил ее за платье и стал тащить. Елизавета пришла в себя и, к удовольствию братишки, пошла быстрее.

Придя домой, она положила шляпу Берты на буфет. Она пока не хотела говорить родителям об этой встрече, потому что вполне справедливо предполагала, что они встревожатся и расскажут об этом дяде, который в последнюю неделю стал опять хмурым и вспыльчивым. Елизавета боялась, что лесничий, узнав об этом, прибегнет к крайним мерам и оттолкнет нарушительницу его домашнего мира. Эрнст не заметил шляпы в руке сестры и не мог выдать ее.

После ужина Елизавета пошла в лесничество, где к своему большому удовольствию узнала, что дядя отправился в Линдгоф. Отдав Сабине шляпу, молодая девушка сообщила ей о странном поведении Берты и спросила, вернулась ли та домой. Сабина была возмущена и расстроена.

– Уверяю вас, деточка, если бы вы были одна, эта девица выцарапала бы вам глаза, – сказала она. – Я совершенно не знаю, что с ней случилось. Она не спит ни одной ночи, все бегает взад и вперед и разговаривает сама с собой. Если бы я только могла собраться с духом и открыть дверь, когда она там беснуется, но я не могу, хоть бы вы меня озолотили. Вы посмеетесь надо мною, я это знаю, но Берта не в своем уме. Посмотрите на ее глаза – они так и горят! Я молчу и ничего не говорю, господин лесничий спит крепко, но я прекрасно знаю, что Берта по ночам убегает, а вместе с нею исчезает и цепная собака. Это единственное существо в доме, которое, кажется, любит ее и никогда не трогает.

– А дядя знает об этом? – поразилась Елизавета.

– Сохрани Бог! Я ничего ему не скажу, а то мне попадет.

– Но, Сабина, ведь ваше молчание может причинить дяде большой вред. Дом лежит так уединенно… Если в доме нет собаки…

– Я стою у окна и жду, пока девочка не вернется и не привяжет собаку.

– Ведь вы приносите большую жертву своим суеверием. Не лучше ли было бы Берту…

– Тише, не так громко, вот она сидит, – и Сабина указала под старую грушу посреди двора.

Елизавета медленно подошла ближе. На скамье сидела Берта и шинковала бобы. Она показалась молодой девушке сильно похудевшей: под глазами лежали темные тени, а между бровями пролегла глубокая складка. Все это придавало ее лицу страдальческое выражение. Елизавета забыла всю враждебность, с которой постоянно относилась к ней Берта и быстро направилась к последней, однако Сабина схватила ее за руку и поспешно прошептала:

– Не ходите, я это не допущу. Она в состоянии пырнуть вас ножом.

– Но она бесконечно несчастна. Мне, может быть, удастся убедить ее в том, что меня привлекает к ней только искреннее сочувствие…

– Нет, нет, вы сейчас увидите, что с нею ничего нельзя поделать.

Сабина спустилась во двор. Берта не подняла на нее глаз.

– Барышня Эльза нашла ее, – сказала Сабина, подавая Берте шляпу, а потом, положив обе руки ей на плечи, ласково добавила: – она хотела бы сказать вам несколько слов.

Берта вскочила, как будто ей нанесли смертельное оскорбление, с гневом стряхнула руки старушки и направила яростный взгляд на то место, где стояла Елизавета – это доказало, что она давно заметила присутствие фройлен Фербер… Бросив нож на стол, она отскочила, причем опрокинула корзину с бобами, разлетевшимися в разные стороны, и побежала в дом. В открытое окно было слышно, как она захлопнула дверь и закрыла задвижку.

Елизавета была совсем ошеломлена и огорчена. Она охотно сблизилась бы с этой несчастной, но теперь убедилась, что придется отказаться от этой затеи.

Елизавета в течение всей недели ходила в Линдгоф. Елена фон Вальде замечательно поправилась с того дня, как они пили кофе, и баронесса принимала сына. Она с особым рвением разучивала несколько музыкальных пьес в четыре руки и под секретом сообщила Елизавете, что в конце августа будет день рождения ее брата. Она готовила сюрприз к этому дню. Он должен был в первый раз после долгого времени снова услышать ее игру, что без сомнения обрадует его.

Елизавета ждала этих уроков с каким–то странным чувством, в котором смешивались радость, страх и неприязнь. Она сама не знала, почему, но замок и парк приобрели для нее особую прелесть. Она даже чувствовала необычайную привязанность к той скамейке, на которой сидела с фон Вальде, и всегда делала маленький крюк, чтобы пройти мимо нее. Но зато страх и неприязнь внушало ей поведение Гольфельда. После того, как она несколько раз уклонилась от встречи с ним в парке, свернув на другую дорожку, он без церемонии явился в комнату Елены и попросил разрешения присутствовать на уроке. К ужасу Елизаветы последняя с радостью согласилась. Он стал спокойно появляться, молча клал несколько свежих цветов на рояль, перед Еленой, вследствие чего та неизменно брала несколько фальшивых аккордов, садился к окну, откуда мог прекрасно видеть играющих, и закрывал глаза рукой, как бы желая всецело уйти от внешнего мира. Однако Елизавета, к величайшей досаде, заметила, что, закрывая лицо, он следил за каждым ее движением.

Елена, очевидно, не подозревала хитрости, с которой Гольфельд шел к намеченной цели. Она часто прерывала игру и оживленно беседовала с ним, принимая его суждения, как изречения оракула.

За несколько минут до окончания урока Гольфельд, обыкновенно, уходил. В первый же раз Елизавета в окно, из которого была видна большая часть парка, заметила, что он ходил взад–вперед по дорожке к лесу, по которой должна была пройти она. Молодая девушка нарушила его расчеты тем, что прошла к мисс Мертенс и просидела у нее больше часа. Гувернантка всегда принимала Елизавету с распростертыми объятиями и та очень привязалась к женщине, так что не могла пройти мимо двери, чтобы не забежать к ней.

Мисс Мертенс была обычно в очень печальном и удрученном состоянии. Она чувствовала, что ее пребывание в Линдгофе становится все более нестерпимым. Баронесса, лишенная теперь власти, скучала до смерти. Перед родными она должна была носить маску довольства, а потому срывала весь свой гнев на гувернантке.

Желая хорошенько проучить и помучить свою жертву, она приказала, чтобы отныне уроки проходили под ее личным наблюдением, в присутствии ученицы беспощадно критиковала методы учительницы, а иногда даже прекращала урок и читала англичанке нотацию. В тех случаях, когда баронесса чувствовала себя недостаточно уверенной, на подмогу приглашался кандидат Меренг. Госпожа Лессен прекрасно знала, что он плохо говорит по–французски, но тем не менее постоянно просила его присутствовать на уроках этого языка, чтобы поправлять выговор гувернантки.

Очень часто мисс Мертенс в слезах говорила Елизавете, что только любовь к матери заставляет ее претерпевать подобные мучения. Старушка жила лишь тем, что посылала ей дочь, а потому потеря места тяжело отразилась бы на ней. Но в каком бы удрученном состоянии ни была англичанка, ее лицо светлело, когда Елизавета просовывала голову в дверь и спрашивала, можно ли войти.

Эти послеобеденные визиты имели еще одну тайную прелесть для Елизаветы, хотя она не созналась бы себе в ней ни за что на свете. Окна комнаты мисс Мертенс выходили в большой двор, который девушка называла «монастырским садом», потому что четыре высоких стены отделяли его от всего внешнего мира. Несколько развесистых лип бросали густую тень на зеленую траву, мощеные дорожки и колодец, стоявший посередине и снабжавший весь двор прекрасной водой. В этот двор открывалась дверь из кабинета фон Вальде, в солнечные дни обыкновенно стоявшая открытый. Иногда появлялся и он сам, и скрестив руки, гулял по дорожкам.

Мисс Мертенс уверяла, что фон Вальде вернулся из путешествия совсем другим. До отъезда у него было лицо, как у статуи, теперь же оно стало гораздо подвижнее. При этом англичанка таинственно добавляла, что он, вероятно, привез с. собою очень приятные воспоминания и что у нее есть тайное предчувствие, будто в скором времени все должно измениться в Линдгофе. Однако мисс Мертенс никогда не замечала, что ее молодая подруга при этих словах всегда хваталась за сердце, в свою очередь, сама не замечая этого.

Фон Вальде очень часто приходилось прерывать свои уединенные прогулки под липами, так как к нему приходили разные люди со своими делами. Это были рабочие, подрядчики, а также бедные и несчастные, причем последние обычно уходили бодрыми и утешенными.

Сегодня Елизавета отправилась в замок на полчаса раньше. Ее отец возвращаясь из лесничества и торопясь к обеду, встретил в лесу мисс Мертенс. У нее было заплаканное лицо, и она не могла говорить, а потому только ответила на его поклон и быстро пошла дальше. Это известие не давало покоя Елизавете, и она была не в состоянии отложить посещение англичанки до конца урока.

На лужайке, примыкавшей к опушке леса, стоял очень красивый павильон, окруженный с трех сторон кустарником. Этот маленький домик до сих пор обыкновенно оставался запертым, но сквозь щели между занавесками Елизавета видела, что он обставлен очень нарядно. Сегодня, выйдя из леса, она сразу же заметила, что дверь павильона открыта. Оттуда вышел лакей с подносом и сделал Елизавете знак подойти. Приблизившись, она узнала Елену, баронессу и Гольфельда, пивших кофе в павильоне.

– Вы сегодня пришли слишком рано, дитя мое, – сказала Елена, когда гостья переступила через порог.

Елизавета ответила, что хотела навестить мисс Мертенс.

– Ах, отложите это, – с живностью воскликнула Елена, тогда как баронесса с чрезвычайно язвительной насмешкой подняла глаза от своей работы. – Сегодня из Лейпцига прислали массу новых нот, – продолжала барышня фон Вальде, – я их немного просмотрела, все чудные вещи. Может быть, мы найдем какую–нибудь выдающуюся пьесу для нашего концерта. Сядьте, мы потом пойдем вместе в замок, – и она, пододвинув Елизавете корзиночку с печеньем, положила прекрасную грушу ей на тарелку.

В эту минуту через порог перескочила собака фон Вальде. Елена устремила взор на дверь и усиленно постаралась придать своему лицу как можно более спокойный и беззаботный вид. Баронесса бросила свою работу, пощупала, достаточно ли горяч кофейник, приготовила чашку и сахарницу и пододвинула к столу стул. Язвительная улыбка ее исчезла, и она приложила все усилия, чтобы придать своей внешности как можно больше достоинства. Гольфельд, увидев собаку, поспешил в сад и несколько минут спустя вошел в павильон вместе с фон Вальде. Тот, по–видимому, возвращался с прогулки, так как его пальто запылилось и круглая войлочная шляпа тоже.

– Мы уже боялись, милый Рудольф, что вовсе не увидим тебя сегодня, – воскликнула Елена, протягивая ему руку.

– У меня оказалось больше дел в Л., чем я предполагал, – ответил он, не садясь на предложенный ему стул, а опускаясь на диван рядом с сестрой, благодаря чему Елизавета, поднимая глаза, была вынуждена смотреть прямо на него. – Впрочем, я вернулся уже полчаса назад, только Рейнгард задержал меня по делу, требующему немедленного решения, поэтому я чуть было не лишился удовольствия пить кофе у тебя, дорогая Елена.

– Противный Рейнгард! – капризно проговорила Елена, – он мог бы и подождать немного – свет от этого не перевернулся бы.

– Ах, милое дитя, – вздохнула баронесса, – это все вещи, которые мы никогда не сможем изменить. Мы всю жизнь должны быть рабами своих подчиненных.

Фон Вальде повернул голову и окинул взглядом всю ее фигуру.

– Почему ты так уставился на меня, милый Рудольф? – не без некоторого смущения спросила она.

– Я только хотел убедиться в том, насколько ты способна к такой роли.

– Всегда насмешка там, где я ищу сочувствия, – возразила баронесса, усиленно стараясь придать своему голосу мягкий печальный тон. – Не каждый обладает, – вздохнула она, – твоим завидным равнодушием. У нас, бедных женщин, существуют нервы, заставляющие вдвойне чувствовать всякое волнение. Если бы ты видел меня сегодня утром, в каком состоянии я была…

– Вот как?

– У меня случились ужасные неприятности. А во всем виновата эта несносная мисс Мертенс.

– Она тебя обидела?

– Какое выражение, милейший Рудольф! Как могла обидеть меня особа ее положения? Она меня страшно разозлила.

– Я вижу, к своему огромному удовольствию, что ты не так–то легко покоряешься своему игу.

– Мне пришлось в последнее время выносить так много от этой ужасной особы, – продолжала баронесса, как бы не замечая слов своего кузена. – Мои материнские обязанности для меня священны, а поэтому я считаю необходимым присутствовать на уроках. К сожалению, я убедилась, что познания мисс Мертенс очень ограничены, а ее взгляды на жизнь вовсе не таковы, какими, по моему пониманию, должна обладать Бэлла. Сегодня утром я слышала, как эта глупая мисс Мертенс говорила ребенку, что благородство души стоит гораздо выше благородства по рождению. Ты, вероятно, согласишься, дорогой Рудольф, что с такими взглядами Бэлла будет играть очень печальную роль при дворе, ведь я забочусь о ней и рассчитываю, что со временем она станет фрейлиной.

– Против этого я ничего не могу возразить.

– Ну, слава Богу, – воскликнула баронесса, облегченно вздыхая, – я немного беспокоилась о том, как ты отнесешься к тому, что я отказала мисс Мертенс, которую ты ценил далеко не по заслугам.

– Я не имею никакого права предписывать тебе что–либо относительно твоих подчиненных, – холодно возразил фон Вальде.

– Но я стараюсь, по возможности, сообразоваться с твоими желаниями, милейший Рудольф, Не могу тебе выразить, как я рада, что мне больше не придется видеть эту противную английскую физиономию.

– Мне очень жаль, но совсем избавиться тебе от нее не удастся: она останется в Линдгофе, так как Рейнгард, мой секретарь, полчаса назад обручился с нею.

Вышивка выпала из рук баронессы. На этот раз не только на щеках ее выступили пятна, но даже лоб весь побагровел.

– Кажется, этот человек лишился рассудка! – вскрикнула она, опомнившись, наконец, от своего оцепенения.

– Не думаю. Ведь он только что доказал обратное, – спокойно ответил фон Вальде.

– Ну, он и здесь проявил любовь к древностям! – с резкой насмешкой высказалась баронесса.

Гольфельд тотчас присоединился к этому смеху. Елена бросила ему томный взгляд. Елизавете показалось, что этот смех, как ножом режет ее сердце.

– Я надеюсь, – снова начала баронесса, – что ты не потребуешь от меня, милейший кузен…

– Что такое?

– Чтобы я все–таки оставалась под одной кровлей с этой особой.

– Заставить тебя, я, конечно, не могу, Амалия, точно так же как не в моей власти запретить своему секретарю жениться.

– Но ты можешь сказать ему, если его выбор делает невозможным пребывание в доме твоих близких.

– Этого я тоже не могу, потому что он состоит у меня на службе пожизненно, и я только что установил пенсию его будущей жене на случай его смерти. Я вполне одобряю выбор Рейнгарда и предоставляю ему квартиру в первом этаже северного флигеля. Он возьмет к себе тещу.

– Ну–с, поздравляю его с таким приобретением!

– воскликнула баронесса. – Позволю себе заметить, что я ни одного дня не желаю видеть у себя эту особу. Пусть она отправляется, куда хочет. Тем более, что жениху и невесте не полагается жить под одной кровлей.

– Если позволите, – обратилась тут Елизавета к Елене, – я попрошу своих родителей поместить невесту у себя. У нас места довольно.

– Ах, пожалуйста, сделайте это, – промолвила Елена, протягивая Елизавете руку.

Баронесса бросила на Елизавету яростный взгляд.

– Значит, дело уладилось ко всеобщему удовольствию, – сказала она, с трудом сохраняя самообладание. – Да, между прочим, – обратилась она к гостье, – я только что вспомнила, что ваш гонорар за уроки уже несколько дней лежит у моей горничной. Постучите к ней мимоходом, она отдаст вам деньги и счет, на котором я попрошу расписаться.

– Амалия, – испуганно воскликнула Елена.

– Я исполню ваше приказание, сударыня – спокойно отозвалась Елизавета.

Она заметила, что при словах баронессы в глазах фон Вальде вспыхнул гневный огонек, но тотчас сменился чрезвычайно насмешливым выражением лица.

– Советую вам не входить так смело на половину баронессы, потому что там – не смейтесь – даже днем бродят нечистые духи, – обратился он к Елизавете. – Не заботьтесь больше об этом деле, мой управляющий его уладит. Он вполне надежен и ведет подобные дела с таким тактом, которому могут позавидовать многие дамы.

Баронесса поспешно свернула работу и встала.

– Будет лучше, если я на остаток дня удалюсь в свою комнату, – обернулась она к Елене, – Иногда случается, что самые невинные поступки истолковываются совсем иначе. Я прошу заранее извинить мое отсутствие за чаем.

Она церемонно поклонилась брату и сестре и, взяв под руку сына, у которого был очень смущенный вид, вышла из павильона.

Елена поднялась со слезами на глазах и хотела последовать за нею, но брат с серьезной нежностью взял ее руку и снова усадил на диван.

– Что же, ты не хочешь посидеть со мной, пока я выпью кофе? – ласково спросил он.

– Нет, хочу, если ты этого желаешь, – нерешительно ответила Елена, – но я попросила бы тебя немного поторопиться, потому что госпожа Фербер пришла на урок, она и без того вынуждена была так долго ждать.

– В таком случае мы можем сейчас идти, но только с условием.

– С каким?

– Чтобы мне было разрешено слушать…

– Нет–нет, этого нельзя, я слишком отстала. Твои уши не перенесут этого ужасного бренчания.

– Бедный Эмиль! Он, вероятно, не подозревает, что разрешением слушать вашу музыку обязан своему «музыкальному» слуху!

Елена покраснела до корней волос. Она до сих пор не говорила брату о визитах Гольфельда и думала, что это ему безразлично. Оказывается, однако, что нет. У нее было такое чувство, как будто ее поймали на месте преступления. Елизавета чувствовала, что происходило с Еленой, и, смутившись вместе с нею, также покраснела. В эту минуту фон Вальде повернулся к девушке, и пронизывающий взгляд скользнул по ее лицу. Между бровями у него появилась хмурая складка.

– А что, во время этих так называемых уроков госпожа Фербер играет свои фантазии? – спросил он.

– О, нет, – Елена обрадовалась, что может овладеть собой. – Тогда я не говорила бы о бренчании. Я допустила Эмиля только потому, что, по моему мнению, нужно развивать просыпающуюся любовь к музыке, где возможно.

Слабая усмешка пробежала по лицу фон Вальде, но хмурая складка между бровями не сглаживалась; взгляд оставался мрачным, когда он снова взглянул на Елизавету.

– Ты права, Елена, – наконец, холодно проговорил он. – Но только какая притягательная сила, производящая такие чудеса, заложена в этих уроках… Еще недавно Эмиль предпочитал лай своей Дианы любой бетховенской сонате.

Елена молча потупила глаза.

– Мне только что пришла в голову опять эта несчастная мисс Мертенс, – вдруг произнес ее брат совершенно другим тоном. – Я думаю, было бы самое лучшее, если бы фрейлейн Фербер теперь же уладила это дело.

– Конечно, – ответила Елена, радостно хватаясь за эту мысль, давшую разговору другое направление. – Мы отменим сегодня урок, – обратилась она к Елизавете, – чтобы вы, милое дитя, могли сейчас же предпринять необходимое. Идите к своим родителям и попросите их от моего имени приютить бедную мисс.

Елизавета встала. Одновременно с нею поднялась и Елена. Ее брат, заметив, что она собирается покинуть павильон, взял ее на руки, как пушинку и посадил в кресло, стоявшее у двери, затем заботливо укрыл ее ноги, подложил под спину подушку и, раскланявшись с Елизаветой, покатил кресло к замку.

«Она заполняет все его сердце, – думала Елизавета, поднимаясь в гору. – Мисс Мертенс ошибается, предполагая, что он может поставить какое–либо женское существо наравне со своей сестрой. Он ревнует ее к своему кузену и, к сожалению, имеет для этого полное основание. Как только возможно, что именно Гольфельд приобрел столь большое значение в глазах Елены».

Ей снова пришло в голову, что фон Вальде как–то особенно взглянул на нее, когда речь зашла о Гольфельде. Быть может, он считает ее поверенной своей сестры и перенес гнев на нее, горячо желавшую, чтобы так внезапно появившаяся любовь этого господина к его владычице как можно скорее остыла.

Но этого она никому не могла сказать, даже самому фон Вальде, а потому ей оставалось только сердиться на себя за то, что она совершенно некстати и без всякой причины сильно покраснела в тот момент.

12

Родители сразу же согласились на просьбу Елизаветы, и она немедленно направилась в особняк, чтобы пригласить мисс Мертенс. Когда девушка вошла в комнату англичанки, та стояла у стены, а у ее ног находилась наполовину уложенная корзина. Шкафы и комоды были открыты, повсюду лежали платья, белье и книги. Елизавета поспешно подошла к гувернантке, заключила ее в свои объятия, и та подняла залитое слезами лицо.

– Я так поражена внезапной переменой в своей судьбе, – сказала она после того, как молодая девушка сердечно поздравила ее, – что должна по временам закрывать глаза, чтобы собраться с мыслями. Сегодня утром все вокруг было так мрачно, и я буквально не знала, куда направить свои стопы, земля уходила у меня из–под ног. И вдруг передо мною открылась новая перспектива. Человек, которого я глубоко уважаю и о склонности которого к бедной гувернантке я и не подозревала, согласен быть моим верным жизненным спутником. Кроме того, исполняется мое заветное желание: я могу сама холить и нежить свою старую матушку.

Далее англичанка рассказала Елизавете, что через несколько недель Рейнгард сам поедет в Англию, чтобы привезти ее мать, его патрон настаивает на этом и берет на себя дорожные издержки. Всякий раз, как англичанка начинала говорить о фон Вальде, у нее на глазах появлялись слезы, и она то и дело повторяла, что все, что сделала ей худого баронесса, в тысячу раз заглажено им, так как фон Вальде не терпит, чтобы в его доме совершалась какая–нибудь несправедливость.

Приглашение Елизаветы привело мисс Мертенс в восторг. Она на первых порах собиралась отправиться в маленькую линдгофскую гостиницу, а потом подыскать себе жилье в деревне.

– Теперь мы как можно скорее отправимся на гору, – воскликнула она, сияя от радости, – баронесса только что прислала мне жалованье и просила ни в коем случае не беспокоить ее. Бэлла прошла через мою комнату, даже не удостоив меня взглядом. Это было так больно, потому что я охраняла ее, как зеницу ока.

Девочка раньше была очень болезненной, и, пока мать веселилась на балах, я просиживала над нею целые ночи… Ну, да теперь все это должно быть забыто.

Мисс Мертенс пошла проститься с Еленой и с некоторыми другими обитателями замка, к кому она здесь успела привязаться, а Елизавета занялась укладкой книг. Новая обитательница Гнадека брала с собой самые необходимые вещи, все остальное отсылалось в дом будущей супружеской четы.

Укладка книг англичанки доставила Елизавете большое удовольствие: это все были сочинения, очень заинтересовавшие ее. Девушка не довольствовалась тем, что читала заглавия, но, стоя, торопливо глотала целые страницы. Мисс Мертенс, переезд – все исчезло, ее мысли были поглощены мощной фигурой Иосифа Второго в произведении Гете.

Вдруг на книгу упала свежая роза. Елизавета сначала испугалась от неожиданности, потом улыбнулась и продолжала читать, сбросив цветок и решив, что мисс Мертенс, видимо, стоявшая сзади, не должна торжествовать. Но внезапно девушка слегка вскрикнула: из–за ее спины показалась красивая белая мужская рука. Елизавета мгновенно обернулась: позади нее стояла не англичанка, а Гольфельд, который, улыбаясь, протягивал к ней руки, словно желая схватить ее.

Испуг Елизаветы тотчас превратился в негодование и гнев, но она не успела произнести ни слова, как позади нее раздался повелительный резкий возглас:

– Эмиль, тебя ищут по всему дому. Твой управляющий желает сообщить тебе что–то важное.

Около Елизаветы находилось открытое окно и в нем, опершись руками на подоконник, стоял фон Вальде и смотрел в комнату.

Это он произнес слова, которые немедленно заставили Гольфельда ретироваться. Какое хмурое выражение лежало в эту минуту на лице фон Вальде и в его сверкающих глазах, которые он еще несколько мгновений не сводил с двери, за которой исчез Гольфельд. Наконец, его взор снова упал на Елизавету, неподвижно стоявшую на своем месте, но теперь сделавшую движение, чтобы отойти от окна.

– Что вы тут делаете? – резко спросил он. Девушка почувствовала себя глубоко оскорбленной подобным тоном и уже собиралась дать такой же резкий ответ, но сообразила, что находится в его доме и спокойно ответила:

– Я убираю книги мисс Мертенс.

– Вы хотели сказать что–то другое. Я немедленно хочу знать, что именно.

– Я хотела сказать, что не отвечала бы на вопросы, заданные таким тоном, но затем вспомнила, что здесь вы имеете право повелевать.

– Прекрасно, что вы признаете это, потому что еще раз хочу воспользоваться этим правом. Наступите на розу, которая лежит у ваших ног.

– Этого я не сделаю, потому что она ни в чем не виновата.

Молодая девушка подняла розу и положила ее на подоконник, однако фон Вальде схватил цветок и, швырнув его на траву, насмешливо проговорил:

– Там эта роза умрет поэтической смертью, степные травы закроют ее, а вечерняя роса прольет на несчастную жертву несколько слезинок.

Его лицо немного прояснилось, но глаза имели все то же инквизиторское выражение, и тон не особенно смягчился, когда он спросил:

– Что вы читали, когда я имел несчастье потревожить вас?

– Гете, «Правда и вымысел».

– Вы уже читали эту книгу?

– Только выдержки.

– Как вам нравится трогательная история Гретхен?

– Я ее не знаю.

– Да ведь вы держите ее открытой в руках.

– Нет, я читала о коронации Иосифа II во Франкфурте.

– Покажите!

Елизавета протянула фон Вальде открытую книгу.

– Действительно. Но посмотрите, какое безобразное зеленое пятно на этой странице. Вы, наверное, слишком нежно прижали к ней розу. Этого мисс Мертенс, Гете и император не простят вам.

– Это пятно старинное, я до розы и не дотрагивалась.

– Но вы улыбнулись при виде ее!

– Да, но я думала, что ее бросила мисс Мартенс.

– Боже, какая трогательная дружба! И вам пришлось разочароваться, когда вы вместо лица вашей подруги увидели красивое лицо моего кузена?

– Да.

– Как странно звучит это «да». Я люблю лаконичные ответы, но лишь тогда, когда они не оставляют во мне сомнения. Как следует понимать это «да»? Оно звучит в одно и то же время и сладко, и горько, и к тому же выражение вашего лица… Почему у вас между бровями появилась суровая черта?

– Потому что я думаю, что всякое право имеет свои границы.

– Я вовсе не знал, что в настоящую минуту пользуюсь своим правом.

– Это станет вам ясно, как только вы зададите себе вопрос: обращались бы вы со мной так грубо в доме моего отца?

Фон Вальде сильно побледнел, крепко сжал губы и отступил на шаг. Елизавета взяла книгу, положенную им на подоконник, и подошла к шкафу, чтобы запереть его.

– При подобных обстоятельствах я и в доме вашего отца говорил бы с вами точно так же, – после минутного молчания ответил он немного спокойнее и снова приблизился к окну.

– Вы своими неопределенными ответами раздражали меня. Как мог я из одного слова понять, приятно или неприятно было ваше разочарование? Итак, что же вы скажете.

Он перегнулся через подоконник в комнату и стал пристально смотреть ей в лицо, словно думал прочитать па нем ответ, но она с досадой отвернулась. Ужасно! Неужели можно было подумать, что Гольфельд приятен ей? Разве ее лицо и все существо не выражало ясно отвращение к этому ненавистному человеку?

В эту минуту в комнату вошла мисс Мертенс. Она закончила все дела и зашла за подругой, чтобы вместе пойти на гору. Елизавета легко вздохнула и пошла ей навстречу, между тем, как фон Вальде, отойдя от окна, несколько раз прошелся взад и вперед. Когда он опять приблизился, мисс Мертенс низко поклонилась и направилась к нему. Она сказала, что уже несколько раз приходила к нему сегодня, но все не заставала его и что она очень рада поблагодарить его за доброту и заботу.

Он движением руки остановил поток благодарностей и пожелал ей счастья в супружестве.

Он говорил сдержанно, спокойно. Как бы по волшебству весь вид его преобразился, и он снова был окружен сиянием величия и неприступности, так что Елизавета, глядя на него, недоумевала, как у нее могла явиться смелость делать замечания насчет вежливости этому человеку. Его глаза, так недавно горевшие страстью, теперь серьезно смотрели на мисс Мертенс, низкий голос сделался мягким и обаятельным; нельзя было и предположить, что несколько минут тому назад он резко и язвительно насмехался, и в каждом его слове слышалось раздражение и желание уколоть и отомстить.

Фон Вальде был сегодня озлоблен на своего кузена, как это заметила Елизавета. Но чем же была виновата она, что этот ненавистный человек попался ему на глаза?

Разве она не была достаточно оскорблена назойливостью Гольфельда? За что же она должна была сделаться жертвою гнева, который по справедливости заслуживала только одна Елена?

Она почувствовала острую боль при одном воспоминании о том, с какой нежностью и всепрощением фон Вальде поднял на руки свою сестру. Ни одним взглядом не упрекнул он ее за посещение Гольфельда… Она же, бедная учительница музыки, по необходимости переносившая его присутствие, сделалась громоотводом для хозяйского неудовольствия. Или, может быть, он видел, как Гольфельд бросил ей на книгу розу, и его аристократическая гордость оскорбилась тем, что его высокородный кузен ухаживает за простой незнатной девушкой?

Эта мысль, подобно молнии, озарила Елизавету.

Да, это наверняка так, иначе чем же объяснить его поведение? Он требовал, чтобы она растоптала цветок и, таким образом, уничтожила бы доказательство того, что фон Гольфельд был способен хотя бы на минуту забыть о своем высоком происхождении.

Вот почему он заговорил с нею таким грубым высокомерным тоном, таким он, по всей вероятности, обращался только к провинившимся перед ним людям. И по этой же причине он хотел знать, какое впечатление произвело на нее внезапное появление Гольфельда.

В эту минуту она охотно подошла бы к фон Вальде и откровенно объяснила, как ей противен его высокородный кузен, и что она нисколько не чувствует себя польщенной его вниманием, а напротив – считает его оскорблением для себя.

Но теперь уже поздно. Фон Вальде так спокойно и любезно разговаривает с мисс Мертенс о предстоящей поездке Рейнгарда в Англию, что казалось бы смешным возобновлять прежний неприятный разговор. К тому же он не удостаивал ее больше ни одним взглядом, несмотря на то, что она стояла рядом с мисс Мертенс.

– Я думаю сам поехать с ним в Англию, – заключил он. – Рейнгард возвратится сюда с вашей матушкой, а я намерен поручить его надзору Линдгоф, сам же проведу зиму в Лондоне. Весной отправлюсь в Шотландию…

– И целые длинные годы не вернетесь сюда? – прервала его мисс Мертенс с испугом и огорчением. – Неужели Тюринген не имеет для вас никакой притягательной силы?

– Напротив, но я страдаю здесь, а вам, думаю, известно, что смелая операция иногда быстро и успешно излечивает рану, между тем как при медленном и нерешительном лечении она может сделаться опасной. Я полагаю, что шотландский воздух будет очень полезен для меня.

Последним словам он постарался придать шутливый тон, но глубокая морщина на лбу обозначалась все резче и позволяла Елизавете сомневаться в его веселом настроении.

Он поклонился англичанке, затем медленно пошел по дорожке и вскоре исчез за клумбами.

– Вот тебе раз! – печально произнесла англичанка. – Вместо того, чтобы, как я надеялась, привезти к нам в Линдгоф молодую хозяйку, он опять отправится скитаться и будет пропадать годами. Впрочем, если принять во внимание здешние условия, это вполне понятно. Баронессу фон Лессен он терпеть не может, а между тем постоянно вынужден видеть ее у себя ввиду заявления Елены о том, что она только в обществе баронессы забывает всю безотрадность своего существования. К своему кузену он также не питает симпатии, ну, да по моему мнению, фон Гольфельд – ужасный человек, и я хорошо понимаю переживания брата за Елену, которая отдала тому свое сердце.

– Значит, вам тоже известно это? – спросила Елизавета.

– Ах, деточка, это давно знают все. Елена любит Гольфельда так глубоко и с таким самопожертвованием, как только может любить женщина, но это чувство, которым она только и живет, причинит ей когда–нибудь жесточайшее разочарование. Господин фон Вальде видит это, но не хочет открывать сестре глаза, чтобы не причинить ей смертельной боли.

После этого разговора Елизавета и мисс Мертенс вышли из особняка и стали подниматься по дороге в гору, где вскоре встретили Рейнгарда, возвращавшегося из деревни. Англичанка передала ему слова фон Вальде относительно путешествия в Англию.

– Он мне еще ничего не говорил об этом, – ответил Рейнгард, – но вид у него был такой, словно он хочет уехать из Линдгофа хоть сейчас. Еще бы: хозяин дома, а должен изображать пятую спицу в колеснице! Если бы я был на его месте, то показал бы им. Кажется, слава Богу, господин Гольфельд уехал на несколько дней в Оденбург. Управляющий привез известие, что его ключница внезапно ушла с места. Да ни одна и не останется – он слишком скуп.

Все дошли до замка. Гостья была встречена с радостью и распростертыми объятиями. Ферберы приложили все усилия, чтобы ей было у них уютно. Все было прибрано, повсюду лежали салфетки, на письменном столе тикали часы, на окне красовались цветы:

Пока мисс Мертенс раскладывала свои вещи, Елизавета занялась приготовлением чая. Тем временем подошел и дядя с Гектором и трубкой, Рейнгард тоже остался, так что собралось целое общество. Лесничий был в очень хорошем настроении, Елизавета сидела около него. Она прилагала все усилия, чтобы отвечать на его шутки, но ей это плохо удавалось. Дядя очень быстро заметил это и воскликнул:

– Эге, Эльза, да что с тобою? Тут что–то неладно! – Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза. – Ну, конечно, глаза совсем не такие. Ну надо же, что означает это печальное лицо монашенки?

Елизавета покраснела до корней волос, постаралась отделаться шуткой, и села за рояль, за которым дядя никогда не трогал ее.

Как благотворно подействовало на ее сжимавшееся сердце то, что она могла излиться в мощных аккордах! Оно говорило теперь сильным, могучим голосом. С души девушки как бы спала пелена, окутывавшая ее до сих пор, она с радостью и бесконечной мукой поняла, что любит…

Сколько времени она играла, Елизавета не знала. Но пришла в себя только тогда, когда из дверей на бюст Бетховена упала яркая полоса света. Мать зажгла большую лампу и дочь увидела, что дядя сидит возле нее на окне. Он, вероятно, подошел совсем тихо.

Когда она сняла руки с клавишей, он осторожно провел рукой по ее волосам и произнес растроганным голосом:

– Видишь ли, дитя, если бы я уже раньше не видел, что с тобою творится что–то особенное, то узнал бы это теперь из твоей игры.

13

После того, как мисс Мертенс поселилась в старом замке, семейная жизнь Ферберов приняла еще более уютный характер. Гувернантка чувствовала себя после долгих мучений у баронессы снова, как дома и была окружена лаской. Чтобы отплатить чем–нибудь за это, она старалась быть полезной где только могла. Главным образом, занималась с маленьким Эрнстом, который под ее руководством должен был учиться английскому и французскому языкам. Елизавета решила как можно лучше использовать время пребывания приятной гостьи и усердно занималась. Кроме того, это помогало ей справиться со своими мыслями.

Уроки с Еленой фон Вальде между тем шли своим чередом. Гольфельд пробыл в Оденбурге только один день, приходил по–прежнему слушать музыку и прилагал все старания, чтобы остаться с Елизаветой наедине. Он уже несколько раз придумывал разные предлоги, под которыми Елена должна была выйти в другую комнату, однако эти хитрости не достигали цели, так как Елизавета тотчас же вставала и уходила. О встречах по пути домой тоже нечего было думать, так как Эрнст и мисс Мертенс аккуратно выходили навстречу молодой девушке. Из–за всего этого посещения замка становились все более тягостными для Елизаветы, и она благодарила Бога, что скоро наступит день предполагаемого празднества, так как после него ежедневные уроки можно было прекратить.

Накануне дня рождения фон Вальде, Рейнгард, придя в замок, рассказал, что у баронессы появилась новая гостья.

– Только этой непоседы нам еще недоставало, – с досадой проговорил он.

– Кто же это? – в один голос спросили госпожа Фербер и мисс Мертенс.

– Ах, одна так называемая подруга Елены фон Вальде – придворная фрейлина из Л. Она хочет помочь в устройстве праздника. Вот несчастье–то! Она все перевернет вверх дном!

– А, это фон Киттельсдорф, – со смехом воскликнула его невеста, – у нее и правда вместо крови течет в жилах ртуть. Она очень легкомысленна, но, в общем, безвредна.

Позже Елизавета пошла в Линдгоф вместе с Рейнгардом. Когда они оказались возле замка, к подъезду как раз подвели верховую лошадь фон Вальде и вслед за тем из двери вышел он сам с хлыстом в руках. Елизавета не видела его с того дня, когда он так резко говорил с нею, и он показался ей очень бледным и мрачным.

В то время, как он садился на лошадь, на лестнице показалась молодая особа в белом платье. Она была очень красива. Грациозно сбежав с лестницы, она похлопала лошадь по шее, после чего дала ей сахар.

Елена фон Вальде, также вышедшая на лестницу под руку с Гольфельдом, сделала рукой прощальный жест.

– Эта молодая особа и есть госпожа Киттельсдорф? – спросила Елизавета.

Рейнгард молча кивнул головой.

– Она мне очень нравится, – произнесла девушка. Господин фон Вальде, кажется, охотно беседует с нею, – добавила она.

Всадник в эту минуту наклонился и, казалось, внимательно слушал болтовню барышни.

– Потому что он не хочет быть резким, – ответил Рейнгард. – Она несет всякую ерунду и готова схватить лошадь под уздцы, если он не выслушает ее до конца.

Между тем они вошли в вестибюль. Елизавета распрощалась с Рейнгардом и отправилась в музыкальную комнату, куда скоро явились и Елена с Гольфельдом. Первая пошла в другую комнату, чтобы поправить прическу. Гольфельд воспользовался этим моментом, и, подойдя к Елизавете, стоявшей у рояля и перелистывавшей ноты, прошептал:

– Нам тогда ужасно помешали.

– «Нам»? – серьезно и с ударением проговорила она, отступая назад – Я была очень возмущена, что мне помешали читать.

– С головы до ног графиня! – шутливо воскликнул он. – Впрочем, я вовсе не хотел обидеть вас, а даже наоборот! Разве вы не знаете, что говорит роза?

– Конечно, она, вероятно, сказала бы, что ей несравненно лучше было бы умереть на месте, чем быть сорванной совершенно зря.

– Жестокая! Вы холодны, как мрамор. Неужели вы не знаете, что привлекает меня ежедневно сюда?

– Без сомнения, преклонение перед нашими великими композиторами.

– Вы ошибаетесь.

– Во всяком случае, для вашего блага.

– О нет, музыка является для меня мостом…

– С которого вы легко можете упасть в холодную воду.

– И вы спокойно дали бы мне утонуть?

– Можете быть уверены. Я не настолько честолюбива, чтобы стремиться получить медаль за спасение утопающих, – сухо ответила Елизавета.

В эту минуту вошла Елена. Она была очень удивлена, застав их беседующими, так как до сих пор они не обменивались в ее присутствии ни одним словом. Она подозрительно взглянула на Гольфельда. Тому не удалось скрыть следы сильной досады, и он ушел за рояль. Елизавета горячо раскаивалась, что вступила с ним в разговор, и решила лучше отказаться от уроков, чем выносить навязчивость этого господина.

Занятия близились к концу, когда в комнату вошла Киттельсдорф. Она держала в руках какое–то существо в белом платьице, нежно прижимая его голову к своему плечу.

– Госпожа обер–гофмейстрина фон Фалькенберг шлет горячий привет, – церемонно проговорила она, – и очень расстроена, что из–за своей подагры не может прибыть на торжество, но имеет честь послать вместо себя свою нежно любимую внучку.

В эту минуту маленькое существо, бывшее у нее на руках, сделало отчаянное движение, с громким визгом соскочило на пол и исчезло под стулом.

– Господи, Корнелия, какой ты еще ребенок! – со смехом и досадой проговорила Елена, когда испуганная мордочка Али, окутанная чепчиком, выглянула из–под стула. – Если бы только это знала добрейшая Фалькенберг, твои дни при дворе, вероятно, были бы сочтены.

Бэлла, которая тоже вошла в комнату, чуть не умерла от смеха и немножко успокоилась только тогда, когда появилась баронесса, привлеченная необычайным шумом.

Елена объяснила причину смеха, баронесса шутливо погрозила его виновнице пальцем, а затем подошла к Елизавете и довольно милостиво произнесла:

– Госпожа фон Вальде, вероятно, еще не сообщила вам, что все приглашенные соберутся завтра к четырем часам. Прошу вас быть аккуратной. Концерт, скорее всего, окончится в шесть. Говорю вам это для того, чтобы вас не ждали дома раньше.

Елена при этих словах смущенно опустила взор на клавиши, тогда как Корнелия, став рядом с баронессой, с любопытством рассматривала Елизавету. Последняя почувствовала себя уязвленной подобной бесцеремонностью и, поклонившись баронессе, сказала, что не опоздает. Затем серьезно взглянула на молодую фрейлину. Это возымело свое действие. Киттельсдорф отвернулась и стала вертеться на одной ноге, как избалованный ребенок. В эту минуту она заметила в оконной нише Гольфельда.

– Как, Гольфельд? – изумилась она. – Это вы или ваш дух? Что вы тут делаете?

– Слушаю музыку, как видите.

– Вы слушаете? Ха–ха–ха! Такие неудобоваримые вещи, как произведения Моцарта, Бетховена? Не вы ли уверяли некоторое время тому назад, что на придворном концерте после классической музыки всегда страдаете несварением желудка? – и она покатилась со смеху.

– Ах, оставьте теперь все эти глупости, милая Корнелия, – попросила ее баронесса, – и помогите мне в составлении программы торжества. Ты, Эмиль, также доставил бы мне удовольствие, если бы пошел со мной.

Гольфельд поднялся с видимым нежеланием.

– Возьмите и меня с собой. Неужели вы можете быть такими жестокими и оставите меня на весь день одну? – с упреком воскликнула Елена, вставая.

У нее был очень недовольный вид и Елизавете показалось, что она с завистью смотрит на проворные ножки Корнелии, которая, подхватив Гольфельда под руку, выпорхнула из комнаты. Елизавета закрыла рояль, поскольку была поспешно отпущена.

В коридорах замка, по которым ей пришлось проходить, царило большое оживление, всюду лежали груды гирлянд и венков. Елизавета направилась в деревню, чтобы исполнить поручение отца. Бушевавшая несколько дней назад буря привела покосившуюся башню в саду в такой вид, что можно было ожидать ее падения от малейшего сотрясения. Боялись и того, что она может засыпать своими развалинами только что с таким трудом возделанный сад. Два каменщика из Линдгофа обещали Ферберу снести башню на следующей неделе, но так как на их слова нельзя было полагаться, то Елизавета должна была еще раз напомнить им об обещании.

Результат этого путешествия был утешительным. Один из рабочих поклялся, что приедет, и Елизавета отправилась домой. На середине дороги, ведущей из Линдгофа в лесничество, она заметила узкую тропинку, ведущую к замку Гнадек. Ходили по ней очень мало, но Елизавета любила ее. Еще ни разу она не встретила никого на этой тропинке. Сегодня же, не успела она углубиться в чащу, как увидела в двадцати шагах от себя у ствола огромного дуба чью–то вытянутую руку. Девушка неслышно пошла дальше, но вдруг остановилась.

Возле большого дуба стоял какой–то человек, спиной к ней; он был без шляпы, а на голове виднелась грива лохматых волос. Несколько мгновений он не двигался, как бы прислушиваясь к какому–то звуку, потом сделал шаг вперед, протянул вооруженную револьвером руку по направлению к опушке и снова опустил ее.

«Он упражняется в стрельбе», – подумала Елизавета, но вместе с тем ею овладел необъяснимый страх.

Она не знала, бежать ли ей вперед или назад, чтобы не быть замеченной, и стояла, как вкопанная, не будучи в состоянии двинуться ни вперед, ни назад.

В эту минуту издали донесся конский топот. Незнакомец насторожился. Внезапно между деревьями промелькнул всадник. Лошадь медленно шла по мягкой траве, седок, погрузившись в свои мысли, отпустил поводья. Человек с револьвером быстро сделал два шага вперед и поднял руку по направлению к всаднику, причем немного повернул лицо. Елизавета тотчас узнала в бледных, искаженных ненавистью чертах его бывшего управляющего Линке, а тот, на кого он направлял свое смертоносное оружие, был фон Вальде. Елизавета, не помня себя, быстро бросилась вперед, а Линке, поглощенный своей жертвой, ничего не заметил. Молодая девушка из всех сил вцепилась в его руку и дернула ее назад. Раздался выстрел, пуля со свистом врезалась в дерево, а Линке от неожиданности полетел на землю. В ту же минуту из лесу донесся женский крик о помощи… Преступник вскочил и бросился в чащу. Испуганная лошадь поднялась на дыбы, но тотчас покорилась воле своего седока и помчалась к Елизавете. Девушка, бледная, как полотно, прислонившись к дереву, дрожала с головы до нот, но когда увидела, что фон Вальде жив и невредим, то радостно улыбнулась.

Последний, заметив Елизавету, поспешно соскочил на землю. Девушка, только что проявившая столько самообладания, вдруг громко вскрикнула и в ужасе обернулась, так как сзади на ее плечи опустились две руки. Это была мисс Мертенс, сама напуганная и бледная.

– Господи помилуй, Елизавета! – крикнула, едва переводя дух, англичанка. – Что вы сделали? Ведь он мог вас убить!

Фон Вальде прорвался в эту минуту сквозь густой кустарник, отделявший его от женщин и порывисто спросил:

– Вы не ранены?

Елизавета отрицательно покачала головой. Не говоря больше ни слова, он взял ее на руки и усадил на лежавший на земле ствол дерева. Мисс Мертенс положила ее голову к себе на плечо.

– Теперь расскажите мне, что произошло, – обратился он к англичанке.

– Нет–нет, не здесь! – со страхом попросила Елизавета. – Преступник убежал, пойдемте. Он скрывается, возможно, за ближайшим кустом и готовится исполнить свое намерение.

– Линке хотел убить вас, – дрожащим голосом произнесла мисс Мертенс, обращаясь к фон Вальде.

– Негодяй! Этот выстрел, значит, предназначался мне, – спокойно произнес он и молча углубился в чащу в том направлении, куда скрылся преступник. Елизавета, увидев это, вся затряслась и была готова броситься за ним, но он снова показался из–за кустов.

– Вы можете быть спокойны, – обратился он к молодой девушке, – его нигде нет. Сегодня он, наверное, не станет стрелять вторично, теперь расскажите мне все, мисс Мертенс.

Англичанка рассказала следующее. Она знала, что Елизавета пойдет сегодня в деревню и отправилась ей навстречу по узкой тропинке. Медленно спускаясь с горы, она сделала то же открытие, что и молодая хозяйка Гнадека. Намерение негодяя стало ясным для нее, но она в первую минуту так растерялась, что не могла двинуться с места и стояла в полном оцепенении. В этот момент позади преступника показалась Елизавета, которой она раньше не заметила. Испугавшись за молодую девушку, она вскрикнула, и этот–то крик раздался одновременно с выстрелом.

– И откуда вы набрались храбрости схватить этого человека? – закончила англичанка. – Я, к примеру, только закричала бы, но не решилась дотронуться до него.

– Если бы я закричала, – просто ответила Елизавета, – непроизвольное движение Линке как раз и могло бы принести несчастье.

Фон Вальде с большим вниманием и спокойствием выслушал весь рассказ, затем наклонился к руке Елизаветы и поцеловал ее.

Мисс Мертенс, заметив, что эта благодарность совершенно смутила Елизавету и заставила ее очень покраснеть, встала со своего места, подняла лежавший на земле револьвер и подала его фон Вальде.

– Какая гадость! – пробормотал он. – Негодяй к тому же воспользовался оружием, принадлежавшим мне.

Елизавета поднялась и на заботливые вопросы англичанки ответила, что она совсем оправилась от испуга и может идти домой. Обе женщины хотели распрощаться с фон Вальде, но тот крепко привязал свою лошадь к роковому дубу и сказал шутливым тоном:

– У Линке, как мы сегодня убедились, очень мстительная натура. Весьма возможно, что он ненавидит теперь мою спасительницу больше, чем меня самого, и я не могу допустить, чтобы вы шли домой без охраны.

Они стали подниматься в гору. Мисс Мертенс быстро пошла вперед, чтобы заставить и фон Вальде поторопиться, так как следовало принять меры для задержания преступника. Однако ее старания были напрасны. Он шел молча и медленно около Елизаветы, которая после продолжительного колебания робко попросила не возвращаться за лошадью, а послать за нею.

Он улыбнулся.

– Мой Велизар очень упрям, вы ведь это знаете, и пойдет только со мною. Но тот трус, без сомнения, не решится вторично напасть на меня, ну, а если бы… Так ведь я застрахован – сегодня для меня взошла счастливая звезда. – Он остановился, и вдруг спросил, понижая голос: – Как вы думаете, смею ли я мечтать, что она будет светить мне всю жизнь?

– Я вас не понимаю, – с изумлением произнесла Елизавета.

– Ну, да, это вполне естественно, – с горечью проговорил он, – ваши желания и мысли имеют совершенно другое направление. Нет–нет, не говорите мне ничего…

Фон Вальде ускорил шаги и присоединился к мисс Мертенс. Елизавета молча следовала за ними и ломала себе голову над вопросом, почему фон Вальде снова принял тот резкий тон, который так оскорблял ее.

Фон Вальде не произнес больше ни слова. Когда же показались старые стены Гнадека, он сухо распрощался и быстро пошел обратно под гору.

Мисс Мертенс с изумлением посмотрела ему вслед.

– Странный человек, – сказала она, с недоумением покачав головой, – если он даже ни в грош не ставит свою жизнь, в чем я только что убедилась, то все же не мешало бы сказать хоть слово благодарности за то, что вы ради него подвергли опасности себя.

– Я вовсе не вижу в этом необходимости, – ответила Елизавета, – да и вы вообще придаете слишком большое значение моему поступку. Ведь я только исполнила свой долг по отношению к ближнему и поступила бы точно так же, если бы, наоборот, опасность угрожала Линке. Я очень хотела бы, чтобы господин фон Вальде взглянул на это дело с подобной точки зрения, так как при его гордости мысль о том, что он кому–нибудь обязан, будет для него очень тягостна.

В эту минуту в душе Елизаветы шла сильная борьба между страхом за фон Вальде, и досадой против него, но при мысли об опасности, которая, быть может, все еще угрожала ему, все остальные доводы исчезли так бесследно, что она, к великому изумлению англичанки, внезапно завернула на дорогу, ведущую к Линдгофу. Тут она убедилась, что фон Вальде возвращается невредимым. Мисс Мертенс последовала за ней, и у нее тоже отлегло от сердца, когда она вскоре увидела, что молодой мужчина выехал из леса.

14

Вечером вся семья Ферберов собралась под липами. Хозяйка дома и мисс Мертенс работали над составлением теплого ковра из кусочков сукна, который зимой должен был лежать под роялем.

Госпожа Фербер все еще не могла успокоиться после происшествия, случившегося днем, несмотря на то, что ее дочь вернулась здоровой. Она была вне себя от рассказа мисс Мертенс, не спускала взгляда с дочери, опасаясь, чтобы волнение не отразилось на ее здоровье и следила за изменением на ее лице.

Отец отнесся к этому совсем иначе.

– Так, молодец, дочурка! Такой я и хотел тебя видеть!

Госпожа Фербер всегда видела в своем муже идеал мужчины, всегда слепо доверяла ему во всем и считала его слова непреложной истиной. Но сегодня при его похвале дочери у нее невольно вырвался вздох, и она заметила, что мать все–таки любит своих детей больше, чем отец.

– Не больше, но только иначе, – спокойно ответил Фербер. – Именно потому, что я люблю Эльзу, я хочу сделать из нее человека мужественного и смелого, а не какое–нибудь безвольное создание, которое каждый может пихнуть, куда захочет.

Елизавета тоже принесла с собой работу, однако Эрнст отнесся к этому очень неблагосклонно.

– Подожди–ка, Эльза, – с негодованием воскликнул он. – Если господин фон Вальде спросит меня в другой раз, я не скажу, что люблю тебя. Ты совсем больше не играешь со мной и, наверное, вообразила, что такая же большая, как мисс Мертенс. Только это совсем неверно!

Эти слова были встречены хохотом. Елизавета поспешно встала, подобрала платье, сосчитала, кому быть пятнашкой, и началась бесконечная беготня по саду.

Между тем у калитки раздался звонок. Отец отворил ее и сразу же в саду появились доктор Фельс. Рейнгард и лесничий.

– Вот это да! – останавливаясь, рассмеялся доктор. – Какое изумительное превращение! Днем – валькирия, вечером – бабочка!

Лесничий подошел к племяннице, схватил ее и повернул несколько раз вокруг себя.

– Молодец, девка! – воскликнул он, наконец, отодвигая ее от себя и веселым взглядом рассматривая ее стройную фигурку. – Посмотрите только, с виду как будто выточена из слоновой кости, а сердце и руки сильны, как у мужчины. Жаль, что ты не парень, а то быть бы тебе лесничим!

Доктор Фельс также подошел ближе и протянул Елизавете руку.

– Господин фон Вальде был в городе и попросил меня приехать сюда. Он очень беспокоится, не повредили ли испуг и волнение вашему здоровью?

– Нисколько, – ответила она, густо покраснев, и добавила шутливо: – как видите, я вполне могу исполнять свои сестринские обязанности. Эрнст только что сердился на то, что меня трудно поймать.

– Ну–с, я дословно передам господину фон Вальде этот ответ, – сказал с улыбкой доктор, – пусть он сам решает, насколько эти слова успокоительны для него.

Фербер предложил гостям сесть, что они немедленно и сделали. Доктор закурил сигару и чувствовал себя, по–видимому, очень хорошо в этом обществе. Говорили, главным образом, о покушении Линке. Сразу же после его ухода обнаружился целый ряд махинаций, которые он учинил в отсутствие хозяина. Слухи об этом быстро распространились, и хотя фон Вальде не сделал ни одного шага для привлечения обманщика к ответственности, Линке все же не получил места, на которое он рассчитывал. Это обстоятельство и было, по–видимому, поводом для его сегодняшнего поступка. Были приняты все меры, чтобы поймать преступника. Лесничий со своими молодцами обыскал весь лес, но тщетно. Рейнгард рассказал, что фон Вальде строго–настрого запретил людям рассказывать что–либо об этой истории своей сестре, потому что испуг может повредить ей. Баронесса Гольфельд и старая камеристка не должны были ничего знать об этом.

В Л. по желанию господина фон Вальде это дело будет храниться в тайне, – продолжал он, потому что назавтра приглашено чуть ли не полгорода.

– Да, все животные или птицы на серебряном или золотом поле, – язвительно перебил его доктор, – то есть все дворянские гербы и все чиновники, начиная с тайного советника. Отбор самый строгий, как при дворе. Поэтому я внушил жене, чтобы она оделась очень скромно, как галка между благородными соколами. Нас, к величайшему нашему изумлению, тоже «просили пожаловать».

– Да, между прочим, доктор, – со смехом воскликнул Рейнард, – сегодня в Л. мне рассказывали, что старая принцесса Екатерина хотела сделать вас своим лейб–медиком, а вы сумели от этого отказаться. Это правда? Ведь Л. вне себя от изумления.

– Ах, это не ново и случается каждый день! Впрочем, это совершенно верно. Я имел дерзость отказаться от этой чести.

– Но почему?

– Во–первых, потому что мне некогда возиться с истерическими причудами высокопоставленных особ, я испытываю священный ужас перед придворным этикетом.

– Да–да, – рассмеялся лесничий, – я тоже всегда крещусь, когда ухожу из замка. Наша чудная княгиня не обращает внимания, если сделаешь не такой поклон, как предписывает этикет, но вся эта процедура возмущает придворную челядь, которая тотчас кричит: «Караул!»

Наступили сумерки. Вся семья и мисс Мертенс проводили гостей до калитки. Когда все вышли на площадку, снизу из долины донеслись звуки музыки. Это музыканты из Л. исполняли серенаду в честь фон Вальде.

15

На следующее утро обитатели Гнадека были разбужены в пять часов утра пальбой из ружей.

– Ага, – сказал Фербер своей жене, – торжество начинается.

Елизавета при звуке выстрела в страхе вскочила с постели. Она только что видела ужасный сон, навеянный вчерашним происшествием. Ей снилось в эту минуту, что фон Вальде упал, сраженный насмерть. Потребовалось немало времени, пока девушка немного пришла в себя. В долине все гремели новые и новые выстрелы, от которых дребезжали оконные стекла, а канарейка испуганно билась о прутья клетки. Елизавета каждый раз вздрагивала, и когда мать, которая еще не могла успокоиться после вчерашнего случая, подошла к ее постели, чтобы узнать, как она спала, то дочь, обхватив шею матери, залилась горькими слезами.

– Господи, помилуй! – с ужасом воскликнула госпожа Фербер. – Ты больна, милая моя. Я так и знала, что вчерашнее нервное потрясение не пройдет бесследно. А теперь еще эти глупые выстрелы там, внизу.

Елизавете стоило больших трудов убедить мать, что она совсем здорова и ни за что не останется в постели. Чтобы прекратить всякие разговоры, она быстро оделась, вымыла заплаканное лицо свежей водой и несколько минут спустя уже стояла на кухне, приготовляя завтрак.

Выстрелы прекратились, следы слез исчезли с лица девушки, и она веселее стала смотреть на мир Божий.

Вскоре она со своими близкими и мисс Мертенс спустилась в лесничество, где вся семья обедала по воскресеньям. Дядя, вышедший им навстречу, был совсем сумрачен. Берта доставляла ему много забот.

– Я не могу и не хочу больше видеть все это! – запальчиво воскликнул он. – Неужели мне на старости лет стать еще тюремщиком и день и ночь стоять на страже, чтобы караулить глупую, упрямую девчонку, которая меня вовсе не касается?

– Дядя, подумай, ведь она несчастна! – пыталась успокоить его Елизавета.

– Несчастна? Комедиантка она, вот что. Я ведь не людоед, и когда действительно считал ее несчастной, то есть, когда она потеряла обоих родителей, сделал все, что было в моих силах. Чем же она несчастна? Да я вовсе и не желаю знать эту государственную тайну. Если она мне не доверяет, то и Бог с ней. Пусть хоть целый день ходит с кислым лицом, если ей это нравится, но притворяться немой, бегать целыми ночами по лесу и в один прекрасный день спалить мне дом… Тут, кажется, я имею право голоса!

– Разве ты не принял во внимание того, что я говорил тебе на днях? – спросил Фербер.

– Как же… Я сразу же перевел ее в другую комнату. Теперь она спит надо мной, так что я слышу каждый ее шаг. На ночь входные двери не только запираются на задвижку, как раньше, но еще и на ключ, который я беру себе. Но женская хитрость – это давно известная вещь. Благодаря этим мерам, у нас хоть некоторое время был покой. Однако в эту ночь я не мог заснуть, мне покоя не давала история с Линке, и тут я услышал над головой осторожные шаги, как будто крадется кошка.

«Ага! – подумал я. – Опять начинается ночное странствование», – и встал. Но когда я поднялся к ней, птичка уже улетела из гнезда. На столе у открытого окна горела свечка. Когда я открыл дверь, занавеска взвилась над самым огнем. Помилуй Бог, если бы я не подскочил – могла бы разгореться такая иллюминация, что ой–ой–ой! А как она ушла? В кухонное окно. Э, да я лучше соглашусь сторожить целый муравейник, чем такую особу.

– Я твердо убеждена, что у нее есть какой–нибудь роман, – предположила госпожа Фербер.

– Вы уже говорили мне это, дорогая невестка, – с досадой бросил лесничий, – но я был бы вам очень благодарен, если бы вы указали мне, с кем. Подумайте: ну разве есть тут кто–нибудь, кто мог бы вскружить голову молодой девушке? Мои молодцы? Так они для нее не достаточно хороши, она с самого начала так отшила их, что мое почтение, а мошенник Линке с кривыми ногами и льняной гривой – вряд ли. Больше же никого и нет.

– Вы забыли еще одного, – сказала госпожа Фербер, оглядываясь на Елизавету, отошедшую в сторону, чтобы отрезать Эрнсту прутик.

– Ну–с? – поинтересовался лесничий.

– Господин фон Гольфельд.

– Гм, этот никогда не пришел бы мне в голову; во–первых, потому, что девчонка не настолько глупа, чтобы вообразить себя хозяйкой Оденбурга…

– Может быть, она на это надеялась, но ее надежды не оправдались, – перебила его госпожа Фербер.

– Положим, она достаточно тщеславна для этого, – продолжал дядя, – но он, говорят, не обращает на женщин ни малейшего внимания.

– Он холодный эгоист, – вступила в разговор мисс Мертенс.

– Последнему я охотно верю, первого же не понимаю, – возразила госпожа Фербер, – и объясняю себе этим поведение Берты.

– О, это была бы ужасная история! – гневно воскликнул лесничий. – А я по своей недальновидности позволял водить себя за нос, как старого дурака! Я не оставлю так этого дела, и горе этой бесчестной девчонке, если она осмелилась затеять под моей добропорядочной кровлей любовные шашни, которые только опозорят меня!

Обед прошел в молчании. Лесничий был не в духе и собирался немедленно привлечь к ответу Берту, но госпожа Фербер попросила его отложить это по случаю воскресенья. После кофе гости покинули лесничество. Дядя, перекинув ружье через плечо, проводил их до калитки и углубился в лес, который, по его словам, всегда успокаивал его.

Елизавета стала наряжаться для концерта, т. е. надела простое белое кисейное платье и в виде украшения приколола букетик лесных цветов. Мать принесла маленький золотой медальончик на черной бархотке и закрепила у дочери на шее. Елизавета оказалась очень довольна своим туалетом, только открытые шея и руки смущали ее. Госпожа Фербер сегодня сама причесала и заколола роскошные волосы дочери, которые своим золотистым отливом особенно оттеняли черные тонкие дуги бровей и придавали всему лицу особую прелесть.

Войдя в вестибюль замка, Елизавета увидела доктора Фельса, который вел под руку свою жену и как раз собирался завернуть в один из коридоров. Она поспешно подошла к ним и радостно приветствовала его, потому что нежное сердечко беспокойно билось всю дорогу при мысли, что ей придется входить одной в большой зал, где собралось уже немало приглашенных. Доктор тотчас протянул ей руку и представил жене как героиню вчерашнего события. Оба охотно согласились взять молодую девушку на свое попечение, под свой «надзор».

Дверь зала распахнулась, и Елизавета поблагодарила судьбу за то, что солидная фигура доктора совершенно скрывала ее за собой. Посреди зала стояла баронесса фон Лессен в роскошном темно–синем муаровом платье и принимала гостей. Она очень вежливо и вместе с тем чрезвычайно холодно поклонилась доктору и на его вопрос относительно фон Вальде указала на группу около окна, откуда доносился неясный говор многочисленных голосов.

В то время, как супруги Фельс направились туда, Елизавета с радостью поспешила на зов Елены, сидевшей у другого окна. Последняя заявила молодой гостье, что очень волнуется и боится играть перед этой огромной толпой и попросила Елизавету вместо пьесы в четыре руки, которой должен был начаться концерт, сыграть сонату Бетховена, на что та с удовольствием согласилась. Ее смущение исчезло. Она подошла к столу, где лежали ноты, и открыла сонату, которую должна была исполнить.

Дверь постоянно открывалась и впускала все новых и новых гостей. По тому, как кланялась баронесса, Елизавета могла безошибочно определить, какое место на общественной лестнице занимает вошедший. Фон Вальде вовсе не было видно, так как он все время был окружен тесным кольцом поздравляющих.

В эту минуту дверь снова отворилась, и в зал вошла, прихрамывая, толстая почтенная дама с пожилым господином под руку. Ее спутник был украшен многочисленными орденами. Баронесса поспешила ей навстречу, Елена тоже поднялась и, опираясь на руку Гольфельда, подошла к вошедшим, тогда как остальные присутствующие дамы и кавалеры последовали за ними, как хвост кометы. Группа у окна поредела, словно по мановению волшебного жезла и благодаря этому стала видна высокая фигура фон Вальде.

– Гадкий! Надо ехать к вам, если хочешь вас видеть! – воскликнула старая дама, грозя ему пальцем. – Прекрасная Испания, вероятно, заставила вас забыть всех своих старых друзей. Видите, несмотря на то, что у меня больные ноги, я все же приехала сегодня, чтобы поздравить вас.

Фон Вальде низко поклонился и сказал даме несколько слов, в ответ на которые она ударила его веером по плечу. Затем он повел гостью к креслу, и она очень важно опустилась в него.

– Баронесса фон Фалькенберг, обер–гофмейстрина в Л., – ответила госпожа Фельс на вопрос Елизаветы, кто эта дама.

Корнелия Киттельсдорф, вошедшая с баронессой фон Фалькенберг, была сегодня замечательно интересна в белом платье с венком пунцовых мальв.

Появление придворных гостей послужило сигналом к началу концерта. Елизавета почувствовала, что ее сердце начинает усиленно биться, ею внезапно овладела сильнейшая робость, и она сильно раскаивалась в том, что согласилась играть первой. Она вся дрожала, когда Елена подала ей знак начинать, но делать было нечего и, взяв ноты, Елизавета подошла с опущенными глазами к роялю и робко поклонилась.

Наступила мертвая тишина, потом по залу пробежал легкий шепот, который затих, как только Елизавета села за рояль. Вся робость молодой пианистки исчезла с первыми аккордами. Она забыла обо всем и всецело погрузилась в произведение великого композитора. Игра ее была великолепна.

Едва она окончила, раздалась буря аплодисментов, которые заставили ее придти в себя. Она поклонилась и поспешила к своей покровительнице, госпоже Фельс, которая молча пожала ей руку.

Концерт продолжался недолго. Четыре молодых человека из Л. пропели красивый квартет. Затем играл очень недурной скрипач. Корнелия Киттельсдорф исполнила два романса, причем оказалось, что у нее приятный голос, но совершенно нет слуха. Потом дошла очередь до так старательно разученной пьесы в четыре руки. Елена фон Вальде овладела собой и сыграла свою партию прекрасно.

Когда концерт окончился, Елизавета прошла в соседнюю комнату, чтобы взять накидку. За нею последовал пожилой господин, сидевший на концерте напротив нее и все время обращавший на нее большое внимание.

Госпожа Фельс, сопровождавшая молодую пианистку, представила мужчину по его просьбе как председателя окружного суда Буша.

Он наговорил Елизавете много лестного по поводу ее игры и добавил, что очень рад познакомиться с отважной спасительницей жизни хозяина дома, тем более, что несколько часов назад потерял надежду познакомиться с нею при разборе этого дела.

Елизавета испуганно отступила. Председатель рассмеялся.

– Ну, не пугайтесь задним числом, – воскликнул он, – мы, как я вам только что сказал, не имеем больше основания вызывать вас в суд. Труп Линке сразу прекратил это дело – его обнаружили сегодня в пруду в Линдгофе, – добавил он, понижая голос. – Мне доложили об этом в гостинице, где я остановился. В сопровождении врача, который случайно был там, я отправился к месту происшествия и убедился, что он никогда больше не поднимет руку ни на кого. Состояние трупа показывает, что Линке утопился сразу же после своего неудачного покушения.

Елизавета вздрогнула.

– Господин фон Вальде знает об этой ужасной смерти? – дрожащим голосом спросила она.

– Нет, я еще не имел случая говорить с ним с глазу на глаз.

– Кажется, никто из присутствующих не подозревает о случившемся вчера? – это подошла госпожа Фельс.

– К счастью, нет. И все благодаря нашей осторожности и молчанию, – насмешливо произнес председатель суда. – Бедный господин фон Вальде и так еле спасся от осаждающей его с поздравлениями толпы, а что было бы, если бы его еще поздравляли со счастливым избежанием опасности!

В это время дворецкий подошел к Елизавете с маленьким серебряным подносом, на котором лежало несколько бумажек, свернутых в трубочку. Когда она с удивлением взглянула на него, тот с почтением произнес:

– Извольте взять одну бумажку. Елизавета колебалась.

– Это, вероятно, какая–нибудь шутка, – произнесла жена доктора. – Берите скорее, чтобы не задерживать дворецкого.

Машинально девушка взяла одну бумажку, в эту минуту на пороге появилась баронесса Лессен и окинула комнату пристальным взглядом.

– Что вы тут делаете, Лоренц? – быстро проговорила она, подходя к дворецкому. – Вы, я думаю, можете сообразить, что госпожа Фельс согласится идти только со своим супругом.

– Я подавал госпоже Фербер, – ответил старик. Баронесса гневно посмотрела на него, потом смерила Елизавету высокомерным взглядом с головы до ног.

– Как, фрейлейн Фербер, – резко произнесла она, – вы еще здесь? Я думала, что вы давно дома почиваете на лаврах. – Не дожидаясь ответа, она повернулась, пожав плечами и бросив укоризненный взгляд на растерявшегося дворецкого. – Вы были опять рассеяны, Лоренц! Этот недостаток усилился у вас в последнее время.

С этими словами она вышла из комнаты. Дворецкий последовал за нею. Все трое оставшихся с изумлением смотрели друг на друга, но в этот момент вошел доктор, разъяснивший загадку. Он с комичной торжественностью раскланялся перед женой и сказал ей:

– Так как госпоже Киттельсдорф было только что угодно вновь соединить нас, как это сделал пастор пятнадцать лет тому назад, то я должен безропотно нести дальше свое брачное иго и весь день провести с тобою.

– Да что ты говоришь? – весело рассмеялась его жена.

– Пожалуйста, это не моя выдумка. Ах, ты же не слышала прекрасной речи госпожи Киттельсдорф? Как жаль! Значит, я вынужден повторить ее тебе. Всякая супружеская чета, как живущая в мире и согласии, так и стоящая на тропе вражды, должна немедленно и при том совершенно мирно отправиться к «Башне монахини» в лесу, где будет устроено торжественное празднество. Там ты обязана ухаживать за мною, то есть доставлять мне пищу и питье, и вообще заботиться о моем благосостоянии, как самая добродетельная Пенелопа. Чтобы холостые мужчины, которых здесь большинство, не умерли с голода, очень остроумно придумана лотерея. Каждая барышня должна взять бумажку, на которой написано имя ее кавалера. Тут уж сама фортуна должна решить: соединить ли два любящих сердца или коварно разлучить их. При этих словах доктора Елизавета пришла в сильное волнение. Она даже не остановилась на мысли о том, будут ли после концерта еще какие–нибудь торжества. Теперь ей стало ясно, почему баронесса так подчеркнула вчера время окончания концерта. Ее щеки горели от стыда, так как она, взяв бумажку, па ошибке поданную ей дворецким, показала чрезмерную навязчивость. Елизавета, быстро приняв решение вошла в зал, где как раз при громком смехе разворачивались бумажки и происходили взаимные поклоны дам и кавалеров.

– Какая нелепая мысль пришла в голову этой Киттельсдорф! – раздраженно заметил какой–то молодой человек своему соседу, когда Елизавета проходила мимо. – Мне досталась эта толстая ханжа Лер.

Елизавете не пришлось долго разыскивать баронессу, так как последняя находилась в стороне, у окна. Корнелия, обер–гофмейстрина и Елена стояли возле нее и о чем–то спорили. Обер–гофмейстрина сердито внушала что–то Корнелии, а та в недоумении пожимала плечами. Лицо баронессы имело очень сердитое выражение. Невдалеке от этой группы, прислонившись к колонне и скрестив руки, стоял фон Вальде. Он, казалось, почти не слушал старого спутника обер–гофмейстрины и не сводил взора с расходившихся дам.

Елизавета поспешно подошла к баронессе. От нее не укрылось, что Корнелия при виде ее подтолкнула обер–гофмейстрину и поняла, что была предметом их разговора.

– Баронесса, – обратилась она, поклонившись, – я по недоразумению, не зная, в чем дело, взяла эту бумажку, и только что узнала, что с этим связаны известные обязательства, которые я не могу взять на себя, потому что меня ждут родители.

Она подала бумажку баронессе, а та, внезапно просияв, поспешно схватила ее.

– Мне кажется, вы ошибаетесь фрейлейн Фербер, – вдруг раздался спокойный голос фон Вальде.

– Прежде всего вы должны обратиться к тому, чье имя написано у вас на бумажке, – при этом он с улыбкой окинул взглядом всех гостей, уже сгруппировавшихся в пары и приготовившихся отправиться в путь.

– согласен ли тот кавалер, чье имя написано на этом билетике, отпустить вас. В качестве хозяина дома я не могу допустить, чтобы пострадали интересы какого–нибудь гостя, а потому прошу вас взять и развернуть бумажку.

Елизавета, испугавшись чего–то, быстро развернула бумажку и, сильно покраснев, протянула ему. Он искоса взглянул…

– А! – воскликнул он. – Оказывается, я охранял свои собственные интересы. Вы должны согласиться, что теперь ваш уход зависит от меня. Я попрошу вас самым точным образом выполнить все обязанности, возложенные на вас этим билетиком.

Баронесса подошла к нему и положила на плече руку – она готова была расплакаться.

– Прости, милый Рудольф, это право, не моя вина…

– Я не знаю, о какой вине ты говоришь, Амалия, – холодно произнес фон Вальде и взял шляпу, поданную ему лакеем, а потом, предложив руку Елизавете, подал знак уходить.

– Но мои родители? – пробормотала Елизавета.

– Они больны или уезжают? – спросил он, остановившись.

– Нет.

– В таком случае предоставьте мне уладить это дело.

Он подозвал лакея и послал его в Гнадек.

Зал постепенно пустел, но группа у окна, к которой присоединился очень сердитый Гольфельд, все еще не расходилась.

– Поделом вам, Корнелия! – ворчала обер–гофмейстрина. – Сегодня вы совсем осрамились. Какая бессмысленная идея эта лотерея! Теперь во всем, оказывается, виноват дворецкий. Зачем вы не дали ему точных указаний? Вам этот урок очень полезен, но почему же несчастный фон Вальде должен страдать от вашего легкомыслия? Воображаю, как он себя чувствует в обществе этой… учительницы музыки, дочери… письмоводителя!

– Зачем он так легко сдался? – ответила Киттельсдорф. – Ему совершенно ни к чему было вмешиваться. Она собиралась уходить, и надо же было сунуться этому рыцарю и добровольно взять на себя такую обузу!

– Эта «обуза» очень красива! – с наглой усмешкой прошамкал старый кавалер обер–гофмейстрины.

– Что вы выдумали, граф! – закричала та ему. – Это замечание на вас похоже, вы готовы восхищаться каждой деревенской бабой. Впрочем, я не отрицаю, эта девушка недурна собою, но разве бедная Роза фон Берген не была общепризнанной красавицей? Все падали к ее ногам, а фон Вальде, которым она заинтересовалась, остался к ней холоден. Советую вам, милая Лессен, в другой раз не слишком доверяться такту и таланту нашей Киттельсдорф.

Корнелия закусила губы и быстрым резким движением набросила на плечи кружевной шарф. В эту минуту к крыльцу подкатил экипаж, в котором должны были отправиться к месту торжества гофмейстрина, Елена, баронесса и старый граф.

– Фу, старая ведьма! – воскликнула фрейлина, после того, как самым заботливым образом усадила старуху в экипаж. – Она злится, что не спросили ее мудрого совета. Разве вы не заметили, Гольфельд, что у ее превосходительства чуть парик не съехал на нос, когда она гневно потрясала головой? Я бы две недели хохотала, если бы из–под ее прически вдруг выехал голый череп.

Она уже смеялась до упаду при одной только мысли об этом. Однако ее спутник молча шел вперед, по–видимому совершенно не слушая ее болтовню. Он чрезвычайно торопился, как будто ему во что бы то ни стало нужно было как можно скорее догнать остальное общество, и все время пытливо осматривался по сторонам.

– Ох, какой вы скучный, Гольфельд! Просто смертельно! – с досадой воскликнула Корнелия. – Положим, это ваша привилегия – молчать, как рыба и слыть поэтому умным человеком… Скажите, ради Бога, зачем вы так бежите? Примите во внимание, что на мне совершенно новое платье, а оно все время цепляется за кусты, через которые вы меня тащите.

Так называемая «Башня монахинь», единственная уцелевшая часть некогда находившегося здесь монастыря, возвышалась в чаще густого дубового леса, принадлежавшего Линдгофу и тянувшегося на много верст на восток. Одна девица из рода Гнадевицев, сестра пресловутого предка с колесом, возглавила этот монастырь, чтобы вместе с другими двенадцатью девами молиться о спасении души своего брата. Реформация, разрушившая монастыри, как азартные домики, проникла в густой тюрингенский лес. Этот монастырь был тоже покинут, заброшен, стал постепенно разрушаться. Уцелела только башня. С ее плоской крыши, окруженной каменной галереей, открывался прекрасный вид на окрестности Л… Этому обстоятельству и была, видимо, обязана башня своим существованием, которое поддерживалось старательным ремонтом.

Сегодня эта старая башня принарядилась, как молодая девушка. Ее ветхая вершина была украшена четырьмя молодыми елками, между которыми весело развевались пестрые флаги, стены были обвиты гирляндами, а у подножия примостился шатер, где прятались батареи бутылок самых различных видов и укрывалась хорошенькая девушка в костюме маркитантки.

Елизавета молча и безвольно покинула зал об руку с фон Вальде, у нее не хватило мужества противиться ему – он говорил таким повелительным тоном, и, очевидно, хотел вывести ее из неловкого положения, а потому все ее возражения носили бы характер упорства и еще больше раздули бы все это дело, которое и без того привлекло к себе слишком много внимания.

Большая колонна дам и кавалеров, весело смеясь и разговаривая, следовала за фон Вальде до главных ворот замка, но тут ряды рассыпались в разные стороны по многочисленным лесным дорожкам, ведущим к «Башне монахинь». Многие дамы, заботясь о своих туалетах, пошли по вымощенной проезжей дороге.

Фон Вальде углубился дальше. Он, видимо, не думал, что его дама будет беспокоиться о своем собственноручно выстиранном и выглаженном платье, как другие о своих туалетах, иначе он, без сомнения, не повел бы ее по узкой, едва заметной тропинке, на которую внезапно свернул.

– Здесь очень сыро, – робко прервала Елизавета молчание, царившее до сих пор между ними, и в нерешительности остановилась, словно желая повернуть обратно.

Однако в данную минуту она совершенно не думала о своих тонких туфлях и свежем светлом платье. Она лишь боялась, что снова услышит тот резкий холодный тон, которым фон Вальде говорил всегда, оставаясь ней наедине.

– Дождя уже давно не было. Разве вы не заметили, как от сухости потрескалась земля? – ответил он, спокойно продолжая идти вперед и отламывая ветку, угрожавшую щеке Елизаветы. По этой дорожке мы скорее дойдем и избежим хоть на четверть часа шума, поднятого родственниками, в честь моего тридцатилетия. А, может быть, вы боитесь встретить Линке?

Сильная дрожь пробежала по телу девушки. Она вспомнила о самоубийстве, но не могла сообщить об этом своему спутнику и лишь серьезно проговорила:

– Теперь я его больше не боюсь!

– Он, думаю, скрылся из этой местности, да и не будет столь невежлив, чтобы нарушить своим появлением наш праздник. Между прочим, от вас, наверное, не укрылось, что все гости, от мала до велика, оказали мне сегодня особое внимание. Вы, вероятно, считаете меня недостаточно старым, чтобы пожелать мне еще несколько лет жизни?

– Я думаю, что это пожелание уместно как для молодого человека, так и для старого.

– Так почему же вы не подошли ко мне? Вчера вы спасли мне жизнь, а сегодня она стала так безразлична вам, что вы даже не раскрыли рта, чтобы пожелать мне ее продолжения.

– Вы сами только что сказали «все гости», я же не принадлежу к числу гостей и не имела права принимать участие в поздравлениях.

– Вы же были приглашены.

– Только для того, чтобы развлечь гостей.

– Этот ваш взгляд и был причиной того, что вы не хотели идти со мной?

– Да, мой отказ не имел никакого отношения к кавалеру, так как я вовсе не знала его имени.

– Пожалуйста, не сочиняйте! Вы с первого же взгляда могли убедиться, что все кавалеры, исключая меня, уже имели дам. Вы знали также, что моя сестра не брала билетика, потому что заранее выбрала себе Гольфельда, с которым ей удобнее всего идти. Сознайтесь, что это так.

– Я ничего не видела и не знала, так как была слишком взволнована, когда вошла в зал, чтобы вернуть билетик. Вчера мне очень определенно назначили час, когда я должна идти домой. Я даже не имела понятия о том, что после концерта предполагается торжество. Я просто по рассеянности взяла эту бумажку и никогда себе этого не прощу!

Фон Вальде вдруг остановился.

– Посмотрите на меня!

Она подняла глаза и, хотя чувствовала, что яркая краска залила ей лицо, смело выдержала его взгляд.

– Нет–нет, – тихо проговорил он, – тут не может быть лжи, – и вдруг добавил совершенно иным тоном – Разве я невольно не слышал собственными ушами вашего изречения, что нужно больше мужества, чтобы открыто солгать, чем сознаться в своей ошибке?

– Это мое убеждение, и я повторяю его.

– Если человек слишком правдив для того, чтобы запятнать свои уста ложью, то, я думаю, он не должен допускать, чтобы лгали его глаза. Между тем я знаю момент, когда это было так.

Молодая девушка сняла руку с его руки.

– Ну нет, так скоро вы от меня не отделаетесь, – воскликнул фон Вальде, удерживая ее, – вы должны мне отвечать! Вы приняли равнодушный вид, когда я на днях выбросил розу, так нежно преподнесенную моим кузеном.

– Что же, мне надо было бежать за нею?

– Конечно, если бы вы были искренни.

Елизавета теперь поняла, зачем он избрал эту уединенную тропинку – ему надо знать, что она думает о Гольфельде. Он, очевидно, беспокоится, что ухаживания его кузена принимаются благосклонно и она, чего доброго, вообразит, что Гольфельд хоть на минуту забудет о ее происхождении.

Елизавета быстро высвободила руку и, сделав шаг в сторону, промолвила:

– Я должна согласиться с вами, что мой равнодушный вид в тот момент не соответствовал состоянию моей души.

– Вот видите! – воскликнул фон Вальде, но в этом возгласе было заметно очень мало торжества.

– Я была возмущена.

– Мною?

– Прежде всего неуместной шуткой господина фон Гольфельда.

– Он вас напугал?

– Только оскорбил. Как смел он обращаться со мною подобным образом? Он мне отвратителен!

Эльза была права в своих предположениях, но конечно, никогда не думала, что ее собеседник придаст такое значение ее словам. Казалось, у него гора свалилась с плеч. Он облегченно вздохнул, и девушка почувствовала, что его рука сильно дрожала, когда он взял ее ладонь и положил на свою. Они прошли несколько шагов дальше. Фон Вальде не произносил ни слова, но вдруг снова остановился и мягко произнес: – В эту минуту мы совершенно одни. Я не могу и не хочу лишиться вашего поздравления. Скажите мне несколько слов теперь, когда никто, кроме меня, не услышит их.

Елизавета смущенно молчала.

– Ну, разве вы не знаете, как это делается?

– Знаю, – возразила она, и по ее лицу пробежала лукавая улыбка, – у меня большая практика в этом отношении: родители, дядя, Эрнст.

– У каждого бывает день рождения, – с улыбкой перебил ее фон Вальде, – но я хочу, чтобы вы сказали мне что–нибудь другое; не то, что говорите им, поскольку я вам не отец, не дядя и меньше всего претендую на права брата, с которым вы играете. Ну–с, говорите же!

Елизавета продолжала молчать. Что сказать? Она давно опустила глаза, так как не могла больше выносить проницательный взгляд собеседника, желавшего, казалось, насквозь пронзить ее душу.

– Пойдемте, – резко произнес он, выждав немного. – Это было безумное желание с моей стороны. Я знаю, что вы всегда находите несколько теплых слов для других и упорно молчите или делаете выговор, когда дело касается меня…

Елизавета побледнела при этих словах и невольно остановилась.

– Так что же, – мягче спросил он, – не выходит?

– Видя, что она все еще молчит и, заметив умоляющий взгляд, добавил: – Ну, тогда я предложу вам нот что: я скажу вам то пожелание, которое я хотел бы услышать из ваших уст с условием, что вы повторите его слово в слово.

На лице Елизаветы появилась улыбка, она утвердительно кивнула головой.

– Прежде всего надо… подать друг другу… руку, – начал фон Вальде, запинаясь и беря ее за руку (девушка дрожала, но не отняла руки), – и сказать: «Вы были до сих пор бедным, обездоленным странником, но, наконец, пришло время, когда и для вас засиял светлый луч, осветивший всю вашу жизнь. Желаю, чтобы он никогда не покидал вас. Вот моя рука как залог»…

До этих слов Елизавета точно повторяла это довольно странное пожелание, но тут с изумлением взглянула на него и засмеялась; однако фон Вальде попытался взять ее другую руку и произнес:

– Ну, продолжайте же!

– Вот вам моя рука… – начала она.

– Как это мило, господин фон Вальде, что мы опять вместе, – раздался из–за кустов голос Корнелии, – по крайне мере меня будут приветствовать музыкой, когда я приду вместе с вами.

Елизавете никогда еще не приходилось видеть такую перемену на чьем–то лице, как та, которая произошла в эту минуту в чертах фон Вальде. На лбу появились синие жилы, ноздри раздулись, он гневно топнул ногой и, казалось, имел громадное желание отправить Корнелию туда, откуда она явилась. Но на этот раз ему не удалось так быстро овладеть своим настроением, и его брови нахмурились еще больше, когда позади Киттельсдорф показалось лицо Гольфельда. Увидев его, фон Вальде быстро продел руку Елизаветы под свой локоть и крепко прижал, словно кто–то мог отнять у него драгоценную вещь.

– Ну и вид у вас! – воскликнула Корнелия, выскакивая на дорожку. – Такой, как будто мы разбойники, посягающие на ваши сокровища.

Не отвечая на эти слова, фон Вальде обернулся к кузену и отрывисто спросил:

– Где Елена?

– Она вдруг испугалась длинного, неровного пути и предпочла ехать в экипаже.

– Но я думаю, ты не предоставишь старому графу Вильденау помогать Елене при выходе из экипажа. Я вообще не понимаю, как ты, верный рыцарь, мог оставить ее и пошел по дороге? Но несколько быстрых шагов могут все исправить, и я не хочу мешать тебе, – резко произнес фон Вальде, отходя в сторону, чтобы пропустить их.

– А позвольте спросить, почему вы не пошли по большой дороге, а свернули на эту глухую тропинку?

– язвительно проговорила Корнелия.

– Охотно отвечу вам: просто потому, что хотел избежать некоторых чересчур болтливых девушек, – не выдержал именинник.

– Фу, какой невежа! Огради, Господи, от такого несносного виновника торжества, – воскликнула фрейлина с комическим ужасом, отскакивая в сторону. – Мы сделали большую оплошность, что не явились закутанными по уши в черный креп.

Она снова взяла Гольфельда под руку и потянула его вперед, но тот, казалось, решил сегодня в первый раз в жизни поступить наперекор кузену. Он еле передвигал ноги, внимательно осматриваясь по сторонам, как будто его интересовал каждый камешек на дороге, каждая пробегавшая ящерица. Он даже завел вроде бы очень интересный разговор со своей спутницей и останавливался, чтобы выслушать ее ответ.

Фон Вальде что–то пробормотал сквозь зубы, чего Елизавета не могла расслышать, но взгляд, брошенный им на двоюродного брата, дал ей понять, что он взбешен. С нею он совсем не разговаривал, а она не решалась поднять на него глаза, хотя чувствовала его взгляд на себе постоянно. Она боялась, что ее лицо выдаст ему все, что происходило в ее душе.

Слабый звук трубы, долетевший до них с площади, возвестил, что начало торжества уже близко. Оттуда доносился глухой шум, и за деревьями были видны пестрые движущиеся фигуры гостей, И вот музыканты заиграли туш.

Елизавета воспользовалась подходящим моментом, чтобы ускользнуть от фон Вальде, так как его тесным кольцом обступила толпа гостей. Какая–то дама выступила вперед с букетом цветов, окруженная четырьмя нимфами, чтобы поздравить виновника торжества неудачными стихами.

– Фон Вальде сумел в нужный момент отделаться от своей Дульсинеи! – шепнула гофмейстрина старому графу, сидевшему возле беседки. – Он никогда не простит Лессен и нашей Корнелии, что из–за этой нелепой выдумки ему пришлось играть роль рыцаря этой девицы! Милочка, – обратилась она к Елене, сидевшей возле нее и смотревшей на толпу грустным взглядом, – мы должны забрать вашего брата сюда, как только его там отпустят, и приложить все усилия, чтобы заставить его забыть неудачное начало праздника.

Елена машинально кивнула головой. Очевидно, она слышала только половину того, что ей сказала старуха. Ее маленькая искалеченная фигурка, окутанная тяжелыми складками голубого шелка, беспомощно прислонилась к высокой спинке стула, а щеки стали белее водяных лилий вокруг ее головы.

Елизавета между тем пробралась к доктору Фельсу и его жене.

– Останьтесь, пока не начнут танцевать, – предложила последняя, в ответ на желание Елизаветы уйти домой. – Мы тоже пробудем недолго – мысли о моих малышах не дают мне покоя. Мое присутствие здесь – это большая жертва, которую я приношу общественному положению своего мужа. Господин фон Вальде, дамой которого Вы должны быть сегодня, не танцует, он отпустит вас, когда начнется танец.

Толпа гостей внезапно рассеялась. С крыши башни раздались звуки марша. Мужчины появились из–за деревьев, дамы, подчиняясь составленным на этот день правилам, поспешили к ним, чтобы сопровождать своих кавалеров к столу.

Фон Вальде медленно шел, заложив руки за спину и разговаривал о чем–то с незнакомым господином.

– Милейший господин фон Вальде, идите к нам!

позвала его старая гофмейстрина, протягивая ему руки. – Я оставила вам очаровательное местечко, вы отдохнете здесь на вполне заслуженных лаврах. Эти нимфы будут ухаживать за вами и принесут из буфета все, что вы пожелаете.

– Ваши заботливость и доброта трогают меня, ваше превосходительство, – ответил он. – Но я не думаю, что фрейлейн Фербер собралась оставить меня на произвол судьбы.

Он говорил громко и обернулся к Елизавете, оказавшейся неподалеку. Она слышала каждое слово и сразу подошла к нему, после чего так же смело и решительно встала около него, как будто и не желала уступать своих обязанностей другой. На его лице в эту минуту промелькнуло нечто вроде радостного испуга. Казалось, он совершенно забыл о том, что гофмейстрина приготовила для него «прелестное местечко», потому что слегка поклонившись старухе и любезным барышням, предложил Елизавете руку и повел ее на другую сторону площадки под старый дуб, в тени которого приютились супруги Фельс.

– Нет, это уже чересчур – обратилась баронесса Фалькенберг к старому графу Вильденау и весьма смущенным «нимфам», – он хочет испортить праздник, подчеркивая присутствие этой особы. Теперь я начинаю сердиться на него. Никто не сознает яснее меня его полное право быть недовольным, но мне кажется – ему незачем заходить так далеко и забывать остальных, которые совершенно ни при чем. Я готова держать пари, что эта глупышка вообразит, будто все делается ради ее прекрасных глаз.

Все десять любезных «дриад» метнули уничтожающий взгляд на Елизавету, которая в этот момент направлялась к шатру и скоро возвратилась оттуда с бутылкой шампанского и четырьмя бокалами к дубу, где устроились за столом доктор Фельс с женой и фон Вальде.

– Все наши дамы устроили себе сегодня целые цветники на головах, только фрейлейн Фербер лишена какого–либо украшения, точно Золушка. Этого я не потерплю, – сказала госпожа Фельс и, вынув из большого букета, который держала в руках, две розы, хотела украсить ими Елизавету.

– Постойте, – фон Вальде удержал ее за руку, – в этих волосах я хотел бы видеть только флердоранж.

– Это, знаете, подобает только невесте, – спокойно возразила докторша.

– Вот именно поэтому, – ответил он таким тоном, будто сказал что–нибудь само собой разумеющееся и, наполнив бокалы, обратился к доктору: – Выпьем, доктор, за здоровье моей спасительницы, златокудрой Эльзы из Гнадека!

Доктор улыбнулся и чокнулся с ним. К ним подошли еще несколько кавалеров с бокалами в руках.

– Прекрасно, что вы пришли, господа! – воскликнул хозяин дома. – Выпейте за исполнение моего самого горячего желания!

Раздалось громкое «ура» и весело зазвенели бокалы.

– Ужасно! – возмутилась старая гофмейстрина, роняя на тарелку вилку с куском маринованного угря, – Они ведут себя, как в студенческом кабачке. Я совершенно поражена. Между прочим, – обратилась она к Елене, – я, к своему величайшему изумлению, вижу, что ваш брат в замечательных отношениях с доктором Фельсом.

– Да, он очень ценит его как весьма справедливого человека с чрезвычайно обширными познаниями, – ответила Елена.

– Все это прекрасно, но он, вероятно, не знает, что этот человек на очень дурном счету при дворе. Представьте себе, он имел дерзость…

– Да, я знаю эту историю, брат рассказал мне ее на днях, – перебила Елена.

– Как! Ему известно это, и он так мало считается с настроением двора, где его всегда так выделяли? Ужас! Уверяю вас, дитя мое, меня уже сейчас мучает совесть, и я, наверное, не посмею поднять глаз при дворе, сознавая, что встретила здесь этого невоспитанного человека.

Елена пожала плечами и предоставила обер–гофмейстрину упрекам ее совести и большому бокалу шампанского.

Молодая девушка испытывала те душевные муки, которые иногда причиняются светскими обязанностями. Она должна была внимательно выслушивать всякие пустяки, тогда как страшная боль разрывала ее сердце.

Гольфельд был настолько невнимателен, что предоставил Елену, прибывшую на место торжества, заботам старого графа, и сам, соблаговолив, наконец, явиться, даже не извинился за это. Он был сумрачен и рассеян, и Елена ломала себе голову над этой переменой. Сначала она подозрительно следила за Корнелией, но быстро успокоилась, так как ей не удалось уловить ни одного взгляда Гольфельда по направлению к кокетливой фрейлине. На заботливые вопросы Елены кузен отвечал очень односложно, не притронулся к еде, но выпил один за другим несколько стаканов крепкого вина. Такое невнимание кузена, которое девушке приходилось замечать впервые, причинило ей сильные страдания. Наконец, она замолчала и утомленно закрыла глаза. Никто не заметил, что с ее ресниц скатились крупные слезы.

В самый разгар веселья между деревьями показалось лицо дворецкого Лоренца. Он всеми силами старался, обратить на себя внимание хозяина так, чтобы не заметили другие. Наконец, это ему удалось. Фон Вальде встал и последовал за стариком в чащу, вскоре он вернулся с расстроенным лицом.

– Я получил очень взволновавшее меня известие, – понижая голос, сообщил он доктору, – с господином фон Гартвигом в Шалмбеке – он мой старый друг – во время прогулки произошло несчастье. Он проживет, как мне пишут, не более суток, и просит меня приехать, чтобы поручить мне заботы о своих маленьких детях. Сообщите баронессе Лессен о моем отъезде и его причинах. Пусть она позаботится о том, чтобы празднество ничем не было омрачено. Как только начнутся танцы, мое отсутствие не будет больше заметно, а до тех пор пусть моя сестра и гости думают, что я отозван по делу и скоро вернусь.

Доктор тотчас удалился, его жена уже раньше отошла к буфету, так что Елизавета и фон Вальде на несколько минут остались одни. Последний быстро подошел к ней.

– Я думал, что мы не расстанемся сегодня без того, чтобы вы не произнесли окончания пожелания, которое я хотел от вас услышать, – сказал он, стараясь встретиться с ее взглядом, который она смущенно отводила в сторону. – Но уж такова моя судьба, что в последнюю минуту какая–нибудь неудача снова закрывает передо мною врата земли обетованной, – он старался придать этим словам шутливый оттенок, но они звучали от этого еще более горько. – Однако на этот раз я буду тверд. Я должен уехать, тут ничего не поделаешь, но эта тяжелая обязанность может быть значительно облегчена, если вы мне пообещаете… Помните вы те слова, которые повторяли за мной?

– Я так скоро не забываю.

– Это звучит очень обнадеживающе для меня. Существует сказка, в которой одно слово заключает в себе несметные сокровища. В конце этого пожелания тоже содержится такое слово. Согласны ли вы помочь мне в том, чтобы оно было произнесено?

– Как могу я вам помочь в этом?

– Это мое дело. Я серьезно прошу вас не делать в эту минуту никаких попыток уклониться в сторону. Я спрашиваю вас, постараетесь ли вы во время моего отсутствия сохранить в памяти начало моего пожелания?

– Да.

– И вы готовы после моего возвращения выслушать конец?

– Да.

– Хорошо. До свидания!

Фон Вальде подал Эльзе руку и пошел по кратчайшей дорожке, ведущей к замку.

Елизавета стояла в каком–то сладком оцепенении, из которого вывела ее госпожа Фельс, вернувшаяся с грудой тарелок и, к своему удивлению, не заставшая больше ни одного кавалера. Молодая девушка рассказала ей обо всем случившемся. Вскоре явился доктор и сообщил, что баронесса была очень уязвлена тем, что ее кузен не счел нужным лично сообщить ей о том, что произошло, и излила весь свой гнев на несчастного доктора. Однако это нисколько не тронуло его, по крайней мере, он преспокойно уселся за стол и с большим аппетитом принялся за еду.

В это время Елизавета пошла к Елене фон Вальде, чтобы проститься. Ее ничто не удерживало здесь больше, и она хотела поскорее остаться наедине со своими мыслями.

– Вы хотите уйти? – огорчилась Елена, когда ее юная учительница музыки подошла к ней. – А что скажет на это мой брат?

– Рудольф пошел по неотложному делу в замок, – быстро ответила за Елизавету баронесса. – Обязанности фрейлейн Фербер таким образом окончены.

Елена, бросив неодобрительный взгляд на говорившую, возразила:

– Я вовсе не вижу, на каком это основании. Дела, вероятно, не помешают ему вернуться обратно.

– Возможно, – ответила фон Лессен, но он может возвратиться очень поздно. Фрейлейн Фербер будет очень скучно в совершенно незнакомом ей обществе и…

– Мой брат освободил вас? – обратилась Елена к молодой девушке, не давая договорить баронессе.

– Да, – ответила Елизавета. – Я прошу и вас разрешить мне удалиться.

Во время этого разговора баронесса Фалькенберг откинулась назад и окинула дерзкую девицу, как она считала, презрительным взглядом с ног до головы. Гольфельд, ни слова ни говоря, встал и ушел. Елена с горечью посмотрела ему вслед и не сразу ответила Елизавете. Наконец, она очень рассеянно протянула молодой девушке руку и проговорила:

– Ну, хорошо. Тогда идите, милая. Большое спасибо за ваше участие в концерте.

Елизавета быстро простилась с доктором и его женой и с облегченным сердцем отправилась домой.

Теперь она могла всецело предаться сладкому очарованию, вызванному в ней тем голосом, который так глубоко проникал в ее душу. Она с полным доверием последовала бы за ним на край света. И тут она поняла, что женщина может покинуть и родителей, и друзей, чтобы принадлежать человеку, до сих пор совершенно ей чужому. А еще два месяца тому назад это было для нее откровением.

Она свернула на извилистую дорожку, по которой часто ходила в лес с мисс Мертенс и, замечтавшись, не заметила, что за нею уже давно раздаются поспешные шаги, а потому сильно испугалась, услышав за спиной свое имя, произнесенное мужским голосом. Позади нее стоял Гольфельд.

Сердце Елизаветы отчаянно забилось, но она быстро овладела собой и отошла в сторону, чтобы пропустить его вперед.

– Нет–нет, фрейлейн, – улыбаясь, произнес он необычайно интимным голосом, чрезвычайно оскорбившим ее. – Я хотел проводить вас.

– Благодарю, – спокойно ответила девушка, – это совершенно лишнее самопожертвование с вашей стороны, потому что я предпочитаю ходить по лесу одна.

– И вы ничего не боитесь? – спросил он, так близко подходя к ней, что его дыхание коснулось ее щеки.

– Только непрошеных провожатых, – с трудом сдерживая свое негодование, ответила она.

– А, это опять тот высокомерный тон, который вы всегда принимаете по отношению ко мне? Но почему? Сегодня я непременно должен говорить с вами.

– И это так важно, что вы оставили своих друзей и праздник?

– Да, это желание, от которого зависит моя жизнь, которое преследует меня день и ночь. Я захворал с тех пор, как стал бояться, что оно никогда не осуществится. Я…

Елизавета тем временем все быстрее шла вперед. Ей стало очень жутко в присутствии этого человека, внушавшего ей отвращение. Она чувствовала, что самообладание является в данную минуту ее единственным оружием, а потому старалась улыбнуться, перебив его:

– Ах, наши уроки музыки, очевидно, имели прекрасное действие, и вы желаете моей помощи в области музыки, насколько я понимаю?

– Вы умышленно искажаете мои мысли, хотя догадываетесь о них! – с гневом воскликнул Гольфельд.

– Да, иначе мне пришлось бы сказать вам такие вещи, которые вы, вероятно, еще меньше желали бы услышать, – серьезно ответила Елизавета.

– Говорите, что угодно. Я прекрасно знаю женщин: они очень любят некоторое время носить маску холодности и неприступности. Ничего. Победа тогда еще слаще! Я разрешаю вам это невинное кокетство, но потом…

Елизавета, пораженная этой наглостью, на мгновение остановилась. Подобные слова еще никогда не касались ее слуха. Стыд и негодование заставили ее покраснеть, и она тщетно искала слова, чтобы дать отпор этой дерзости.

Гольфельд совершенно иначе истолковал ее молчание.

– Видите, как я проницателен! – торжествующе воскликнул он. – Вам очень идет это смущение. Вы прекрасны, как ангел! Я еще никогда не встречал такой восхитительной фигуры, как ваша. Вам очень хорошо известно, что с первой встречи вы сделали меня своим рабом, изнывающим у ваших ног. Какая шея! Какие руки! И вы скрывали все это до сих пор!

Возглас глубокого возмущения сорвался с губ Елизаветы.

– Как вы смеете так оскорблять меня? – запальчиво крикнула она. – Если вы еще не поняли, то я коротко скажу вам снова, что ваше общество мне ненавистно и я хочу остаться одна.

– Браво! Этот повелительный тон у вас выходит прекрасно, – насмешливо произнес Гольфельд. – Сейчас же видно, что со стороны матери в вас течет несколько капель дворянской крови. Что я вам сделал, что вы вдруг разыгрываете такое негодование? Я только сказал вам, что вы прекрасны. Но ведь ваше зеркало ежедневно говорит вам то же самое, и я очень сомневаюсь, что вы разбиваете его за это.

Елизавета презрительно повернулась к нему спиной и поспешно пошла вперед. Он последовал за нею и, казалось, вовсе не намеревался отказаться от предполагаемой победы.

Они как раз подходили к шоссе, когда мимо них промчался экипаж. Из окна высунулась мужская голова, но сразу, будто чего–то испугавшись, спряталась. Это ехал фон Вальде. Он еще раз оглянулся на тропинку, словно желая убедиться в том, что не ошибся, а затем экипаж исчез за поворотом дороги.

Елизавета невольно протянула руки вслед удалявшейся карете. Человек, ехавший в ней, знал ее отношение к Гольфельду. Неужели он не мог остановиться на минуту, чтобы избавить ее от этого навязчивого спутника?

Гольфельд заметил ее движение и со злобной усмешкой воскликнул:

– О, какие нежности! Если бы я не знал возраста кузена, то стал бы, пожалуй, ревновать. Вы, наверное, думали, что он тотчас же выйдет и галантно предложит вам руку? Как видите, он добродетелен и отказывается от этого счастья, чтобы исполнить свои так называемые священные обязанности. Это – человек–льдина, для которого не существует женских прелестей. Если он сегодня против обыкновения был любезен с вами, так это вовсе не ради ваших прелестных глаз, восхитительная Эльза, а только для того, чтобы позлить мою мамашу.

– Неужели вам не стыдно обвинять в столь низком образе мыслей человека, гостеприимством которого вы постоянно пользуетесь? – возмутилась Елизавета.

Она решила ни слова не отвечать больше Гольфельду, в надежде, что ее молчание надоест ему и заставит уйти, однако тон, которым он говорил о фон Вальде, возмутил ее до глубины души.

– Низком? – повторил он. – Вы употребляете слишком сильные выражения. По–моему, это маленькая месть, на которую он имеет полное право, а что касается гостеприимства, так я только пользуюсь частицей того, что впоследствии будет все равно моей собственностью, и совершенно не вижу, почему я из–за этого должен изменить мнение, которое составил о своем кузене. Впрочем, это я приношу себя в жертву и потому заслуживаю благодарности. Разве вы ни во что не ставите моего внимания к Елене?

– Да, действительно, очень трудно иногда сорвать цветок для бедной больной, – с иронией произнесла Елизавета.

– А, вам, как я вижу, к своему большому удовлетворению, не нравится мое невинное ухаживание? – с торжеством воскликнул Гольфельд. – Неужели вы думаете, что я могу испытывать к ней что–нибудь серьезное? Я очень ценю свою кузиночку, но ни на минуту не забываю, что она на год старше меня, что у нее горб, что…

– Ужасно! – перебила его Елизавета вне себя от негодования и перескочила на шоссе. Гольфельд последовал за нею.

– Я тоже говорю «ужасно», – продолжал он, стараясь не отставать от Елизаветы, – особенно, когда вижу рядом вашу фигуру богини. Не бегите так, пожалуйста, лучше заключим мир. Не оттягивайте блаженства, о котором я мечтаю день и ночь.

Гольфельд внезапно положил свою руку на талию Елизаветы и заставил ее остановиться. Его пылающее лицо с горящими глазами приблизилось к ее глазам.

В первое мгновение она смотрела на него, словно окаменев от изумления, но тотчас же по всему ее телу пробежала брезгливая дрожь, и она с жестом глубочайшего отвращения оттолкнула его, крикнув при этом:

– Только посмейте еще раз коснуться меня! В эту минуту послышался громкий лай собаки. Елизавета с радостью обернулась в ту сторону.

– Гектор, сюда! – позвала она, и вслед за тем из кустов выскочила собака лесничего и с радостным визгом запрыгала вокруг девушки.

– Мой дядя где–то поблизости, – спокойно и холодно обратилась она к растерявшемуся Гольфельду, – и может каждую минуту быть здесь. Вы, конечно, не захотите, чтобы я попросила его освободить меня от вашего общества. Поэтому советую вам добровольно отправиться в обратный путь.

Гольфельд остановился, а Елизавета удалилась вместе с собакой. Тогда он сердито топнул ногой и разозлился на себя за свою страсть, заставившую его забыть всякую осторожность. Ему даже не приходило в голову, что он действительно внушает девушке отвращение, и он упрекал себя за то, что был слишком неловок и чересчур предприимчив, вследствие чего исполнение его желания снова отодвинулось на неопределенное время. Гольфельд целый час бегал по лесу, чтобы овладеть собой, так как участники праздника, с которого еще доносилась музыка, не должны были знать, что за его видимой холодностью скрывается настоящий вулкан.

Он твердил себе, что был неловок и решил поискать лучшие средства для того, чтобы добиться Елизаветы. Вновь обретя спокойствие, он вернулся на празднество утешать Елену фон Вальде, обеспокоенную и несчастную из–за его отсутствия.

Елизавета быстро шла домой. Хотя с виду она казалось спокойной, но тем не менее не решалась смотреть направо или налево, боясь снова увидеть ненавистное лицо Гольфельда. Наконец она остановилась и оглянулась – его не было. Облегченно вздохнув, она прислонилась к стволу дерева, чтобы собраться с мыслями, тогда как Гектор остановился подле нее, словно понимая, что сегодня играет роль защитника. Он, очевидно, самостоятельно предпринял прогулку по лесу, так как его хозяина нигде не было видно. Елизавета только теперь почувствовала, как дрожат ее колени; ужас, овладевший ею, когда Гольфельд посмел обнять ее, был безграничным. Перед нею внезапно встал образ фон Вальде, и она залилась горькими слезами, так как считала, что не посмеет поднять больше на него глаза, после того, как Гольфельд имел дерзость прикоснуться к ней. А пожелание, которое повторяла она вслед за фон Вальде, и его неизвестный конец? Конечно, теперь нечего больше и думать об этом, все мечты должны были рассеяться, как дым.

Когда она подошла к домику лесничего, ее встретила Сабина, бледная, как полотно. Она молча указала на столовую. Дядя говорил что–то сердито и громко. Было ясно слышно, как он шагал при этом по комнате.

– Ах, – прошептала Сабина, – там Бог знает что творится! В последнее время Берта ловко избегала господина лесничего, но сегодня стояла в сенях и не заметила, как он вошел, а барину только этого и надо было. Он, недолго думая, взял ее за руку и потащил в комнату. Она жутко побледнела… Господи, помилуй, я тоже не хотела бы исповедоваться господину лесничему.

Громкое рыдание, похожее на сдержанный крик, прервало шепот Сабины.

– Так, – послышался уже более мягкий голос лесничего, – это признак того, что ты еще не совсем очерствела. А теперь говори. Вспомни, что я заменяю твоих родителей. Если у тебя есть горе, выкладывай его, и если ты ни в чем не виновата, то можешь быть уверена, что я помогу тебе.

Снова послышался тихий плач.

– Ты не хочешь говорить? – спросил дядя после короткого молчания. – Я прекрасно знаю, что поводом к этому не является какая–нибудь болезнь, потому что ты разговариваешь сама с собой, когда думаешь, что тебя никто не слышит. Значит, есть какая–нибудь нравственная причина. Чего доброго – обет?

Вероятно, утвердительный знак подтвердил его предположение, потому что он снова с раздражением продолжал:

– Дурацкая выдумка! Ты думаешь доставить удовольствие Господу Богу тем, что пренебрегаешь его драгоценным даром? Ты что, будешь молчать всю жизнь? Нет, ты опять заговоришь, даже если не получишь того, чего хочешь достичь этим обетом. Прекрасно! Я не могу заставить тебя говорить, сноси одна то, что тебя угнетает и делает несчастной. Что это именно так, достаточно ясно написано на твоем лице. Я попытаюсь еще некоторое время подержать тебя в своем доме. Но знай, если я хоть раз замечу, что ты бегаешь по ночам, то можешь отправляться, куда тебе угодно. И еще одно: завтра я позову доктора, пусть он мне скажет, что с тобой, потому что в последние дни ты стала неизвестно на кого похожа… Теперь иди!

Дверь отворилась, и Берта, шатаясь, вышла из комнаты, не замечая Елизаветы и Сабины. Услышав, что дверь закрылась, она в немом отчаянии подняла руки к небу и, словно преследуемая фуриями, бросилась вверх по лестнице.

– У нее что–то есть на совести, это уж как Бог свят, – промолвила Сабина, покачивая головой.

Елизавета вошла к дяде. Он стоял у окна и барабанил по стеклу, что делал всегда, когда был чем–нибудь взволнован. У него был очень хмурый вид, но при виде Елизаветы лицо лесничего сразу просветлело.

– Хорошо, что ты пришла, Эльза! – обрадовался он. – Мне непременно нужно видеть светлое, чистое человеческое лицо. Черные демонические глаза той, что только что вышла отсюда, для меня ужасны. Я опять взвалил на себя крест, который должен нести дальше. Не могу видеть, когда плачут, хотя прекрасно знаю, что все это делается нарочно, чтобы одурачить меня.

Елизавета была очень рада, что встреча дяди с Бертой закончилась сравнительно спокойно. Она поспешила совершенно отвлечь его от мысли от несчастной рассказывая ему о сегодняшнем празднике, упомянула об отъезде фон Вальде и сообщила о самоубийстве Линке.

Он проводил племянницу до верхней калитки.

– Будь осторожна и не звони очень сильно, – предупредил он ее на прощание. – У твоей матери приступ мигрени и она лежит в постели. Я недавно был там.

Обеспокоенная Елизавета заторопилась и побежала под гору. Ей не пришлось звонить, потому что мисс Мертенс и Эрнст встретили ее на опушке леса и сразу же успокоили. Приступ болезни прошел, а мать спокойно спала, когда дочь осторожно подошла к ее постели.

Наступил поздний час, и в уютной квартирке царила полная тишина. Отец тщательно удалил все, что могло обеспокоить больную.

Если бы мать сидела в своем кресле у окна в столовой, то Елизавета, став на колени и положив голову на ее руки, излила бы все, что переполняло ее душу; но теперь ее тайна, которая, без сомнения, сильно встревожила бы мать, осталась скрытой в самых дальних уголках ее сердца.

16

Развалины Гнадека, вероятно, с изумлением прислушивались к необычайному стуку, с рассвета раздававшемуся среди их старых покосившихся стен. То не был привычный шум дождя или ветра. Это руки человека приступили к разрушительной работе и быстро разбирали камень за камнем. Башня, в течение многих столетий, как верный часовой, сторожившая флигель, имела совсем плачевный вид. Она стала вдвое ниже, плющ, обвивавший ее зеленым покровом, был сорван. Стали видны темные окна и заплесневелые стены, потрескавшиеся украшения которых доказывали, что они являлись когда–то очень красивой художественной постройкой. Каменщики трудились весьма усердно, несмотря на то, что работа была далеко не безопасна. Их очень интересовало то обстоятельство, что они будут иметь возможность заглянуть во все темные уголки старого гнезда, по народному поверью, населенного всякими ужасными привидениями.

После полудня госпожа Фербер, Елизавета и мисс Мертенс сидели на валу, но приход Рейнгарда, появлявшегося ежедневно в определенное время, прервал их чтение. Он рассказал, что сегодня утром состоялись похороны Линке и что Елена фон Вальде узнала от какого–то неосторожного слуги о покушении на жизнь брата. Рейнгард с глубокой горечью добавил, что беспокойство фон Вальде о том, что волнение по этому поводу вредно отразится на ее здоровье, было совершенно излишним, так как она очень хладнокровно приняла это известие. Несчастный случай с Гартвигом, с женой которого она была дружна, тоже произвел на нее гораздо меньшее впечатление, чем можно было ожидать.

– Если бы дело касалось ее кудрявого любимца, – с досадой добавил он, – то она проливала бы, наверное, потоки слез и выдрала бы все свои каштановые волосы. У фрейлейн Елены все чувства направлены лишь на него. А этот Гольфельд становится просто невыносимым. Сегодня он расхаживал с таким лицом, как будто хочет отравить всех в доме. Я готов побиться об заклад, что его «восхитительное» настроение является единственной причиной заплаканного лица Елены, которое она так тщательно старалась скрыть от меня, когда я только что встретил ее в саду.

При упоминании ненавистного имени Гольфельда, Елизавета ниже склонилась над вышивкой. Вся кровь бросилась ей в лицо при мысли о его вчерашней дерзости, о которой она ничего не сказала матери, чтобы не беспокоить ее. Может быть, это была и не единственная причина. Она старалась не упоминать об этом еще и потому, что родители из–за его навязчивости могли запретить ей посещение Линдгофа, и она лишилась бы всякой возможности видеть фон Вальде.

Между тем работа по разрушению башни шла своим чередом. Вскоре в сад пришел Фербер, он был в лесничестве, а теперь в сопровождении брата вернулся пить кофе. Взволнованный Эрнст выбежал ему навстречу. Мальчик, не заходя за веревку, протянутую ради безопасности отцом, все время стоял на дороге и с большим интересом следил за происходящим.

– Папа, папа! – закричал он. – Каменщик хочет что–то рассказать тебе. Он говорит, что видел нечто необычное.

Действительно, каменщик усердно делал им знаки приблизиться.

– Мы добрались до какого–то склепа или чего–то подобного, – крикнул он, – и, кажется, там стоит гроб. Вы посмотрели бы эту штуку, господин Фербер, прежде чем мы начнем работать дальше. Вы смело можете подняться – мы стоим на крепком потолке.

Рейнгард, услышав эти слова, поспешно сбежал со ступеней террасы. Таинственный склеп, в котором стоит гроб – как заманчиво это звучит для археолога!

Все трое осторожно взобрались по лестнице.

Рабочие находились у того места, где башня примыкала к главному зданию. У ног их зияло довольно большое отверстие. До сих пор они еще не наталкивались на какое–либо закрытое помещение. У главного здания крыши давно не было. С башни виднелись по всем направлениям целые ряды комнат и полузасыпанные коридоры, а сквозь щели в полу можно было заглянуть в часовню. Внутри сама башня имела гораздо более страшный вид, чем снаружи. Повсюду виднелось голубое небо, и свежий воздух имел везде свободный доступ. Внезапно внизу оказалось какое–то помещение, окруженное крепкими стенами и закрытое хорошо сохранившимся потолком. Насколько можно было судить сверху, этот склеп врезывался клином между часовней и помещением, находившимся позади башни. В наружном углу, вероятно, располагалось окно, так как оттуда сквозь бледные стекла падали неяркие лучи света и слабо освещали какой–то предмет, принятый каменщиком за гроб.

Немедленно спустили лестницу нужной длины, так как помещение отличалось значительной высотой и все один за другим с живейшим интересом стали спускаться. Первое, что они увидели, была деревянная обшивка стен, совсем почерневшая от времени и украшенная необычайно вычурной резьбой. По потолку шел узкий художественный карниз, очевидно, более позднего происхождения. С него спускались длинные черные лоскутья сукна. Остальная часть этой траурной обивки валялась на полу в виде гниющей бесформенной массы.

По–видимому, при постройке этого помещения стояла цель сделать его по возможности скрытым, форме же не придали особого внимания. Это был правильный треугольник, в основании которого помещалось узкое окно, тесно примыкавшее к часовне. Предположение Рейнгарда, что в древние времена здесь хранились церковные драгоценности, было весьма недалеко от истины, тем более, что пять—шесть стертых ступеней вели к замурованной двери, находившейся в стене, которая примыкала к часовне. Окно было как раз за старым дубом, прикрывавшим его своими ветвями. Несколько веточек плюща покрыли стекло своей тонкой сетью, но все же отдельные солнечные лучи пробивались сквозь красивые разноцветные розетки, на которых не было заметно и следа всеобщего разрушения.

Около стены действительно стоял одинокий узкий маленький цинковый гроб, резко выделявшийся на черном бархате катафалка. В головах находился большой подсвечник с остатками толстых восковых свечей, в ногах располагалась скамеечка, на которой лежала мандолина с порванными струнами.

При приближении к гробу с него слетели последние остатки засохших цветов, и на крышке стала заметна надпись золотыми буквами: «Лила».

В самую широкую стену этого помещения был вделан большой шкаф из темного дуба. Рейнгард высказал предположение, что он служил для хранения облачения священников. Он открыл обе половинки дверей. От этого сотрясения из складок множества висевших здесь женских платьев поднялось облако пыли. Это был весьма фантастический гардероб из очень пестрых материй и кокетливого покроя, напоминавший собою маскарадные костюмы, который представлял резкий контраст с окружающей обстановкой.

Вероятно, чрезвычайно нежное создание носило эти наряды, потому что шелковые юбочки, расшитые золотом, были коротки, как детские платьица, а корсажи из красного и лилового бархата с шелковыми лентами указывали на очень тонкую девичью талию. Наверное, много–много лет прошло с тех пор, как этих платьев касались чьи–то руки. Материя вся истлела, а нитки, прикреплявшие когда–то жемчуг и бисер, оборвались и висели.

У одной из боковых стен помещался столик с мраморной доской. Его покосившиеся от времени ножки еле держались и грозили уронить стоявший на нем большой металлический ларец редкой художественной работы, выложенный слоновой костью. Он не запирался, крышка была только опущена, чтобы придержать большую бумагу, торчавшую из ларца и старательно положенную именно так, чтобы обратить на нее внимание. Она потемнела от времени и на ней, как и на всем, лежал толстый слой пыли, но большие, прямые черные буквы ясно виднелись из–под нее. Даже издали можно было прочесть имя «Йост фон Гнадевиц».

– Вот это да! – воскликнул дядюшка вне себя от изумления. – Йост фон Гнадевиц. Ведь это герой рассказа Сабины о прабабушке.

Фербер подошел ближе и осторожно поднял крышку. Там на темном бархате лежали различные украшения старинной работы: браслеты, шпильки, ожерелья из золотых монет и несколько ниток настоящего жемчуга.

Бумага упала. Рейнгард поднял ее и предложил прочитать вслух. Она была написана очень безграмотно, даже для того времени. Автор, вероятно, лучше умел владеть оружием, чем пером, но несмотря на это, строки носили поэтический характер. Они гласили:

«Кто бы ни был ты, который вступишь в это помещение, ради всего святого, ради всего, что ты любишь и что когда–либо трогало твое сердце, не нарушай ее покоя! Она лежит и спит, как дитя. Прелестное личико, обрамленное темными локонами, снова улыбается с тех пор, как его коснулась смерть. Еще раз, кто бы ты ни был – дворянин или нищий, имеющий какие–либо права на умершую, оставь ее! Пусть мой взор будет последним, покоившимся на ней!

Я не нашел в себе сил положить ее под тяжелую черную землю. Здесь вокруг нее играют солнечные лучи, и на дерево у окна прилетает птичка, из горлышка которой льются напевы, которые были ее колыбельными песнями. Светлые лучи так же золотили ту лесную чащу, и птицы так же пели в ветвях деревьев, когда стройная лань раздвинула кусты и устремила робкий взор на молодого охотника, отдыхавшего под деревьями. Тут сердце его воспламенилось, он далеко отбросил от себя ружье и последовал за девушкой, бежавшей от него. Она, дитя лесов, дочь того племени, над которым тяготеет проклятье, заставляющее ею кочевать, нигде не имеющего ни отчизны, ни клочка земли, где преклонить голову, она покорила сердце молодого дворянина. Вымаливая у нее любовь, он день и ночь бродил вокруг табора, следовал за нею по пятам, как собака, и сгорая от страсти, молил ее до тех пор, пока она не согласилась тайно покинуть своих и последовать за ним. В ночной тиши он на руках снес ее в свой замок и – горе ему! – стал ее убийцей! Он не обращал внимания на все ее мольбы, когда ею вдруг овладела внезапная, непреодолимая тоска по лесной свободе. Как пойманная птичка в страхе бьется о прутья клетки, так в отчаянии бродила она в стенах замка, где еще недавно раздавался ее ласкающий голос и звуки гитары, а теперь слышались лишь жалобы и стоны.

Он видел, что ее щеки бледнели, а ее глаза с ненавистью отворачивались от него. Его сердце испытывало страшнейшее мучение, когда она отталкивала его от себя и содрогалась от его прикосновения. Он приходил в отчаяние, но задвигал двойные засовы, в страхе охранял запертые двери, потому что знал, что она будет потеряна для него, как только ее нога коснется лесной почвы.

Наступило время, когда она стала немного спокойнее, хотя по–прежнему проходила мимо него, как мимо тени или пустого места. Она не поднимала глаз, когда он подходил к ней и ласково разговаривал с нею, она не ломилась больше в окна, раздирая нежное горло дикими криками; она не носилась как бешеная по комнатам, залам и по стенам замка с намерением броситься вниз. Она тихо сидела под дубом около башни – она знала, что скоро будет матерью. Когда приближалась ночь, он брал ее на руки и нес в замок. Она позволяла это, но отворачивалась, чтобы его дыхание не касалось ее и горячий взор его глаз не падал на нее.

Однажды священник из Линдгофа постучал в ворота замка. В народе ходили слухи, что его духовный сын Йост фон Гнадевиц имеет сношения с дьяволом, и он пришел, чтобы спасти заблудшую душу. Он был впущен и увидел то создание, ради которого веселый охотник забыл свою привольную жизнь в лесу и небо.

Ее красота и чистота тронули старика. Он заговорил с нею ласковым голосом и ее сердце, окаменевшее от горя, смягчилось. Ради своего ребенка она согласилась креститься, и их злополучный союз был освящен пасторским благословением.

Когда ее тяжелое испытание кончилось, она прижала побледневшие губы к лобику ребенка, и с этим поцелуем улетела ее душа! Теперь она была свободна. Свободна! Мальчика при крещении назвали именем отца, моим именем. Я со страхом поглядел на его глаза – это были мои глаза. Он и я убили ее. Мой старый слуга унес мальчика. Я не могу жить для него. Симон говорит, да и священник тоже, что едва ли найдется женщина, которая согласится давать грудь моему сыну, потому что в глазах народа я – погибший человек. Жена моего лесничего Фербера кормит теперь младенца, не зная его происхождения…»

Рейнгард остановился и, пораженный, поднял глаза. Лесничий, который до этого момента, внимательно слушая чтение, стоял, прислонившись к стене, быстро подошел к нему и взял его за руку. Его загорелое лицо сильно побледнело от внутреннего волнения. Фербер также с изумлением подошел ближе.

– Дальше! Дальше! – задыхаясь, воскликнул лесничий.

«Симон положил его на порог домика лесничего, – читал Рейнгард, – и видел сегодня, что жена Фербера ласкает его, как свою родную дочурку. По закону нашего рода мой сын не имеет права на наследство Гнадевицев, но то, что я имею от матери, вполне оградит его от нужды. В ратуше в Л. лежат мои распоряжения и документы, доказывающие, что он – мой сын и наследник. Пусть Господь Бог и сострадательные сердца охраняют его юность, а я этого уже не смогу! Все, что окружало ее в дни счастья, должно быть около нее и после смерти. Драгоценности по праву принадлежат ее ребенку, но мысль о том, что те вещи, которые покоились на ее шее, головке, могут попасть в чужие руки, возмущает меня. Пусть лучше все погибнет здесь.

Еще раз обращаюсь к тебе, которого случай приведет сюда, может быть, только через много столетий: помолись за меня и не нарушай покой умершей.

Йост фон Гнадевиц».

Оба брата молча подали друг другу руки и подошли к гробу. В них текла кровь удивительного создания, которое зажгло любовь в сердце молодого Йоста и не вынесло неволи!

– Она оказалась нашей родоначальницей, – сказал, наконец, Рейнгарду растроганный Фербер. – Мы – потомки того подкидыша, происхождение которого до сих пор оставалось тайной, потому что бумаги, которые должны были установить права ребенка, погибли в пожаре. Мы должны на несколько дней прервать работу, – обратился он к одному из каменщиков, который, из вполне извинительного любопытства, наполовину спустился с лестницы и с удивлением слушал разъяснение тайны, до сих пор живущей в Линдгофе.

– Но зато вы должны завтра сложить склеп на кладбище, – велел им лесничий. – Я сегодня же поговорю с пастором.

Он подошел к шкафу и взглянул на платья, некогда окутывавшие стройные формы цыганки и, по–видимому, висевшие в том порядке, в котором видели их на красивой Лиле восхищенные взоры влюбленного.

На дне шкафа стояли туфли. Лесничий взял одну пару. Они как раз покрыли его большую ладонь. Вероятно, только настоящим ножкам Золушки они были бы впору.

– Я снесу их Эльзе, – с улыбкой проговорил он. – Пусть она увидит, что ее прабабушка была такой же миниатюрной, как и она.

Фербер между тем очистил от пыли мандолину. Рейнгард запер ящик с драгоценностями и взял его за изящную ручку, приделанную к крышке. Все трое снова поднялись по лестнице. Отверстие в потолке заложили досками и все трое снова направились в обратный путь.

Дамы с напряженным интересом ждали у подножия башни и были немало удивлены, увидев необычайное шествие. Однако они не узнали ни слова обо всем случившемся, пока общество не собралось под липами. Тогда Рейнгард поставил ларец на стол, подробно описал потайную комнату и ее содержимое, достал роковой документ и прочитал его на этот раз гораздо глаже, чем раньше.

Дамы, затаив дыхание, молча слушали эти излияния пылкого сердца. Елизавета сидела бледная и молчаливая. Но когда Рейнгард дошел до места, проливающего свет на неясные стороны прошлого их семьи, вскочила и с изумлением взглянула на улыбающееся лицо дяди, который наблюдал за нею. Госпожа Фербер после окончания чтения в течение нескольких минут оставалась ошеломленной. Это романтичное разрешение старой семейной загадки являлось непостижимым для ее ясного ума.

Мисс Мертенс, которой пришлось рассказать всю историю, потому что она ничего не знала о подкидыше, всплеснула руками, услышав о чудесном стечении обстоятельств.

– Что же, на основании этой бумаги вы имеете права на наследство? – с живейшим интересом спросила она.

– Без сомнения, – ответил Фербер, – но как мы узнаем, что представляло собой то материнское наследство. Этот род вымер, имя Гнадевицев угасло, все перешло в чужие руки, откуда мы можем узнать, как и где заявить о своих правах?

– Нет, на это нечего пускаться, – решительно проговорил лесничий. – Подобные истории стоят денег. Да и в конце концов мы, может быть, получим всего несколько талеров. Бог с ними! Мы до сих пор тоже с голоду не умирали.

Елизавета мечтательно взяла туфли, которые дядя поставил перед ней. Вылинявшая и кое–где лопнувшая материя еще ясно обрисовывала все изгибы ноги. Туфли, очевидно, часто бывали в употреблении, но в них вряд ли ходили по лесу, так как подошвы были совершенно чистыми.

– Смотри–ка, Эльза, – теперь мы знаем, откуда ты явилась со своей хрупкой талией и ногами, которые бегают по траве, не ломая ее, – сказал дядя. Ты совсем такой же мотылек, как твоя прабабушка и тоже, видно, стала бы биться головой о стену, если бы тебя заперли. В тебе тоже есть цыганская кровь, хотя ты и златокудрая Эльза, а кожа у тебя, как у Белоснежки. Надень–ка эти штучки. Ты, наверное, сможешь в них танцевать, – и лесничий протянул ей туфли.

– Ах нет, дядя, – воскликнула Елизавета, отстраняя их рукою, – это для меня реликвия. Я не могла бы так обращаться с ними, мне все казалось бы, что черные глаза Поста гневно смотрят на меня.

Госпожа Фербер и мисс Мертенс были того же мнения, и первая предложила осторожно перенести шкаф со всем его содержимым в сухое место. Он должен стоять в неприкосновенности, как семейная драгоценность, пока совсем не развалится.

– Ну, с этим пунктом я, пожалуй, согласен, – сказал Рейнгард, – но относительно этих вещей я думаю иначе. – Он открыл ящик, и солнечный луч, упавший внутрь его, заиграл на драгоценностях. Рейнгард вынул ожерелье, отличавшееся замечательно художественной работой, и поучительно произнес: – Это бриллианты чистейшей воды, а вот эти рубины, вероятно, чудесно сверкали в темных локонах цыганки.

При этом он взял две булавки. Их головки изображали цветок из красных камней, а из чашечек падали изящные цепочки, на которых висело по рубину. Елизавета с улыбкой примерила чудесный аграф.

– Вы находите, господин Рейнгард, что мы должны присвоить себе эти вещи? Не знаю, что скажет мое белое платье, если в один прекрасный день я заставлю его появиться в таком обществе!

– Эти камни очень идут вам, – улыбаясь, ответил Рейнгард, – но к кисейному платью, кажется, гораздо больше подойдет букет живых цветов. Поэтому я советую отнести всю эту прелесть к ювелиру и обратить в звонкую монету.

Фербер одобрительно кивнул головой.

– Как, Рейнгард, ты находишь, что следует продать эти фамильные драгоценности?

– Конечно, было бы просто глупо и грешно дать такому капиталу лежать без пользы, – ответил он. – Одни камни здесь стоят не меньше семи тысяч талеров, да, кроме того, жемчуг и оправа составят еще кругленькую сумму.

– Да что же это! – воскликнул лесничий с удивлением. – Нечего и раздумывать – долой их! – продолжал он, положив руку на плечо брата. – Посмотри–ка, Адольф, как все переменилось к лучшему! Ведь я сразу сказал, что в Тюрингене все изменится, хотя мне и на ум не приходило, что тебе вдруг свалятся на голову восемь тысяч талеров.

– Мне одному? – с удивлением воскликнул Фербер.

– Ты как старший, имеешь больше права на эту находку.

– Вот еще! На что она мне? Не начать ли мне па старости лет отдавать деньги в рост? Только этого не хватало! Я бобыль, получаю хорошее жалованье, а когда не смогу больше служить, стану получать пенсию. Поэтому я уступаю свое первенство вот этой девице с золотыми волосами и нашему наследнику, шельмецу Эрнсту и даже не возьму взамен чечевичной похлебки, потому что, по словам Сабины, она к дичи не подходит… Отстаньте от меня! – крикнул он, когда госпожа Фербер со слезами на глазах поднялась, чтобы пожать ему руку, а Фербер хотел продолжать свои возражения.

– Вы сделали бы гораздо лучше, невестушка, если бы позаботились о чашке кофе. Это Бог знает что! Четыре часа, а у меня до сих пор ни крошки не было во рту! Чего же ради я лез в гору?

Он достиг своей цели и избежал благодарностей, так как госпожа Фербер в сопровождении Елизаветы поспешили в дом, а другие рассмеялись.

Немного времени спустя все общество удобно расположилось на террасе за чашкой душистого кофе.

– Да, – протянул лесничий, сидевший в кресле, – вот уж не думал, когда вставал сегодня утром, что лягу спать господином фон Гнадевиц. Теперь уж место главного лесничего не уйдет от меня. Эта пожелтевшая бумажка со своими вычурными письменами сделала в один день то, чего не могли достичь тридцать лет усердной службы. Как только его сиятельство прибудет в Л., я отправлюсь к нему на поклон и представлюсь под своим новым именем. Воображаю, как они вытаращат глаза!

При этих словах он искоса взглянул на Елизавету и, сильно затянувшись, скрыл свое лицо в густых облаках табачного дыма.

– Дядя! – воскликнула молодая девушка, – ты можешь говорить все, что угодно, но я–то прекрасно знаю, что тебе и в голову не придет починить сломанный герб Гнадевицев.

– Совсем не знаю, почему. Это очень красивый герб со звездами.

– И окровавленным колесом, – перебила его Елизавета. – Не дай Бог, чтобы мы поступали так, как некоторые, кто выкапывает грехи своих предков для того, чтобы доказать древность своего рода. Да и если сравнить обоих отцов: родного, малодушно бежавшего, ни минуты не подумав о своих священных обязанностях относительно ребенка, и другого, приютившего у себя беспомощное, покинутое создание и давшего ему свое честное имя, то вполне ясно, кто из них проявил благородство и чье имя не должно угасать. А сколько огорчений доставил этот род моей бедной мамочке!

– О, да, – подтвердила госпожа Фербер, тяжело вздохнув, – прежде всего я обязана ему беспокойным и безотрадным детством, потому что моя мать была прелестная женщина, но не дворянского происхождения, а мой отец женился на ней против воли своих родителей. Этот так называемый «мезальянс» служил поводом к бесконечным огорчениям и мучениям для несчастной. У моего отца не хватило силы воли порвать со своей семьей и жить только для жены. Из–за этого возникали между родителями различные раздоры, которые, конечно, не могли укрыться от меня. Ну, а мы, вероятно, никогда не забудем, – она протянула руки своему мужу, – той борьбы, которую нам пришлось вынести, прежде чем мы поженились. Я больше никогда не хотела бы возвращаться в касту, которая ради блеска и внешних форм попирает человеческие чувства.

– Да этого и не нужно, Мария, – с улыбкой успокоил ее муж, пожимая ей руку и бросив лукавый взгляд на своего брата, который, пуская клубы дыма, тщетно старался нахмурить лоб.

– Ах, мои чудные планы! – с комическим вздохом проговорил, наконец, дядя. – Эльза, ты глупа, ты вовсе не представляешь того, какую прекрасную жизнь я мог бы устроить тебе, будучи главным лесничим. Разве тебя это не прельщает?

Елизавета засмеялась, но очень решительно покачала головой.

– И почем знать, – добавила мисс Мертенс, – может быть, мы не успеем оглянуться, как какой–нибудь благородный рыцарь безукоризненного происхождения постучится в ворота Гнадека и посватается к златокудрой дворянке Эльзе?

– И вы думаете, я пошла бы за него? – запальчиво воскликнула Елизавета, при этом на ее щеках вспыхнул яркий румянец.

– А почему бы и нет? Если бы ты полюбила его.

– Никогда! – возразила девушка прерывающимся голосом, – даже если бы и любила. Я бы еще больше была огорчена тем, что мое имя для него значит больше, чем я сама, чем мое сердце.

Госпожа Фербер в смятении взглянула на свою дочь, на лице которой вдруг отразилось сильнейшее душевное волнение. Лесничий, взяв свою трубку в зубы, захлопал в ладоши.

– Эльза, золото! Дай свою руку. Ты настоящий молодец! Я с тобою вполне согласен. Послушай–ка, Адольф, ведь мы не посрамим метрической книги той маленькой деревенской церкви в Силезии, где нас крестили, и будем всегда носить то имя, которое там записано?

– И которое верно служило нам целых полвека, – добавил с улыбкой Фербер. – А этот документ я сохраню для него, – он положил руку на голову Эрнста, – до тех пор, пока он сам сможет иметь об этом зрелое суждение. Теперь я не могу и не имею права решать за него, но постараюсь воспитать его так, чтобы он предпочел пробить себе дорогу собственными силами.

– Аминь! – воскликнул лесничий, выколачивая золу из трубки. – А теперь пойдем и поговорим с пастором, – обратился он к брату. – Мне больше нравится место под раскидистыми липами на нашем деревенском кладбище, чем мрачные стены, в которых столько лет лежала наша прабабушка. Для того, чтобы «тяжелая холодная земля не касалась ее гроба», мы сделаем склеп, который выложим камнем.

Он ушел в сопровождении Фербера и Рейнгарда. В то время как фрау Фербер и мисс Мертенс убирали ящик с драгоценностями в безопасное место, Елизавета поднялась на башню и, раздвинув доски, опустилась в тайное помещение. Тонкий луч вечернего солнца пробивался сквозь красное стекло, бросая кровавый отблеск на имя «Лила».

Молодая девушка, опустив голову и сложив руки, долго стояла возле одинокого гроба, в котором нашло последнее успокоение горячее сердце цыганочки.

17

Слухи о происшествии в замке Гнадек дошли до Линдгофа еще раньше, чем Рейнгард вернулся домой. Каменщики, возвращаясь через парк особняка, рассказали одному из слуг всю историю, после чего она, передаваясь из уст в уста, с быстротою молнии долетела до хозяек дома и произвела на них почти такое же впечатление, как внезапно разорвавшаяся бомба.

Теория «голубой» крови была любимой темой баронессы. Она утверждала, что может по некоторым достоверным признакам судить о происхождении людей, имени которых даже не знает, и, конечно, усердно подчеркивала присутствие хоть малейшей капли благородной крови в плебейских жилах. На этом основании она иногда милостиво соглашалась с тем, что в маленькой Фербер есть что–то, доказывающее дворянское происхождение ее матери. Что же касается лесничего, то эти «достоверные» признаки у него совершенно отсутствовали, и она всегда отвечала на его поклон кивком из разряда для «низших». И как раз он должен был посрамить все ее пресловутые теории! Он оказался отпрыском славного древнего рода, имя которого было окружено феодальным блеском. Конечно, тут много значило то обстоятельство, что благородная кровь в течение двух столетий утратила свою чистоту из–за неравных браков.

Эту мысль баронесса с большой живостью высказала Елене фон Вальде, лежавшей на кушетке.

Та слушала ее с немного ироничной улыбкой. Был ли это личный интерес к семье Ферберов или же фрейлейн фон Вальде имела тайное основание для того, чтобы преподать урок своей кузине?

– Прости, дорогая Амалия, – возразила Елена не без некоторой резкости, – но ты ошибаешься. Я знаю наверняка, что жена письмоводителя – не единственная дворянка, вышедшая замуж за одного из Ферберов. Они всегда были красивыми, выдающимися людьми, личные качества которых удерживали верх над сословными предрассудками. Весьма возможно, что в этой семье насчитается не более неравных браков, чем в роду Лессен, а ты, вероятно, не станешь утверждать, что в жилах Бэлы течет абсолютно чистая дворянская кровь?

Бледные щеки баронессы покрылись легким румянцем, и она бросила далеко не кроткий взгляд на молодую девушку, но тотчас на ее губах появилась примирительная улыбка. К своему ужасу она почувствовала со вчерашнего дня, что почва ускользает из–под ее ног. Это было очень неприятным открытием – наталкиваться на возражения там, где она привыкла встречать лишь слепую покорность.

Она была права, приписывая изменившееся обращение Елены не столько «ужасному» влиянию брата, сколько своему собственному сыну, который в последние дни держался как–то совсем необычно. Елена хотя и обладала безусловно благородной натурой, но с детства привыкла считать себя предметом самых нежных забот и внимания. Постоянная заботливость Гольфельда, некоторые случайно брошенные нежные словечки подтверждали мнение Елены, что ее чувство встречает ответ. И вдруг он сделался оскорбительно рассеянным и невнимательным. Елена испытывала ужаснейшие мучения, все в ней было возмущено. Ее оскорбленное женское достоинство, никогда не испытанный гнев и безграничная любовь, все это боролось одно с другим. Она сделалась ворчливой и раздражительной, однако эти свойства проявлялись не по отношению к тому, чье иго Елена терпеливо сносила ради своей любви.

В тот момент, когда горничная баронессы вошла в комнату с каким–то докладом, причем, конечно, сейчас же сообщила о необычайном происшествии в Гнадеке, Гольфельд читал дамам вслух. Если бы взоры Елены не были устремлены на рассказчицу, от нее не скрылась бы перемена, происшедшая в лице ее двоюродного брата. Он слушал новости с выражением глубокого удовлетворения, затаив дыхание. Найденные драгоценности успели уже превратиться в «несметные сокровища», а гроб прекрасной Лилы – в чистое серебро.

Баронесса также не заметила разительной перемены, происшедшей с ее сыном, и после иронического замечания Елены относительно благородного происхождения семьи Лессен, бросила на него сердитый взгляд. Она была чрезвычайно удивлена, увидев, что он вдруг пододвинулся к Елене, поправил подушку за ее спиной и повернул букет так, чтобы она могла вдыхать его аромат.

– Елена совершенно права, мама, – сказал Гольфельд, обращаясь к молодой девушке и бросая на нее ласковый взгляд, – тебе меньше, чем кому–либо следовало бы критиковать происхождение этой семьи.

Баронесса оказалась достаточно умна для того, чтобы сдержать резкое замечание, готовое сорваться с ее уст, и удовольствовалась словами о том, что все это звучит слишком сказочно и трудно в это поверить. Она должна услышать рассказ из уст какого–нибудь более достоверного свидетеля, чем каменщики и убедиться, что это правда.

Этот самый свидетель, как по волшебству, появился как раз под окнами. Это был Рейнгард, возвращавшийся из замка. Он усмехнулся, когда ему передали, что его немедленно просит к себе госпожа фон Вальде, так как из любопытных расспросов он уже знал, что о находке в Гнадеке известно, и тотчас же понял, зачем его зовут.

Едва он успел войти, как был засыпан вопросами. Он отвечал с обычным спокойствием и его чрезвычайно смешило, что за показным равнодушием баронесса скрывает напряженное любопытство и глубокую досаду.

– И что же, Ферберы на основании этой бумаги действительно могут заявить свои права на это имя? – спросила она, вынимая из вазы большой георгин и усердно нюхая его.

– Я хотел бы знать, кто может оспаривать у них это право, – ответил Рейнгард. – Им надо только доказать, что они – потомки Ганса фон Гнадевица, а это они могут сделать в любой момент.

Баронесса откинулась на спинку стула и опустила веки, как бы очень утомившись или соскучившись.

– Ну, а эти «сокровища Голконды» действительно так несметны, как говорят? – спросила она.

Ее тон должен был звучать насмешливо, но чуткое ухо Рейнгарда уловило в нем громадный интерес и нечто вроде тайного страха. Он улыбнулся.

– Несметны?! Все зависит от того, как посмотреть… Я не могу судить об этом.

Как мы знаем, он прекрасно мог судить об этом, но считал, что небольшое беспокойство очень полезно этой даме.

Этот допрос, вероятно, не скоро кончился бы, если бы Бэлла не ворвалась вдруг в комнату.

– Мама, приехала новая гувернантка, – запыхавшись, воскликнула она. – Фу, она еще безобразнее, чем мисс Мертенс! – продолжала девочка, не обращая никакого внимания на присутствие Рейнгарда, – на шляпе у нее красный бант, а накидка еще старомоднее, чем у Лер. С этой я ни за что не пойду гулять, можешь быть уверена, мама!

Баронесса зажала уши руками.

– Дитя, прошу тебя, ради Бога, не делай такого шума!.. – простонала она. – И что это за глупые речи? – строго добавила она. – Ты пойдешь с мадемуазель Жаннет, если я этого пожелаю.

Причина довольно резко произнесенного выговора, из–за которого ошеломленная Бэлла надула губы и оборвала кусок бахромы с кресла мамаши, заключалась в так называемом «времени пыток», которое наступило после ухода мисс Мертенс. Баронесса должна была волей–неволей взять на себя надзор за Бэллой, что было, по ее уверениям, истинной смертью для нервов. С прибытием новой гувернантки у баронессы упала гора с плеч; для нее было вовсе нежелательно, чтобы с первой же минуты между ученицей и учительницей вышел конфликт, а потому она высказала порицание замечаниям девочки. Затем она встала и в сопровождении надувшейся дочки отправилась на свою половину, чтобы посмотреть на прибывшую. Рейнгард был тотчас же отпущен Еленой.

– Прикажешь читать дальше, Елена? – снова взявшись за газету, очень любезно спросил Гольфельд после того, как все трое оставили комнату.

– После… – нерешительно ответила она, бросая на него пытливый взгляд. – Я просила бы тебя сказать мне, что именно так рассердило тебя за последнее время. Ты знаешь, Эмиль, мне ужасно больно, когда ты не разрешаешь мне разделить твое горе. Тебе также известно, что не праздное любопытство побуждает меня вмешиваться в твои дела, а горячее участие. Ты видишь, как я страдаю от твоей холодности и замкнутости. Скажи мне откровенно, может быть, я невольно делаю что–нибудь такое, из–за чего ты не считаешь меня больше достойной твоего доверия?

Она умоляюще протянула ему руки. Камень смягчился бы от бесконечно грустного тона ее голоса. Гольфельд вертел в руках газету, опустил голову и тщательно избегал прямого взгляда молодой девушки.

– Я вполне доверяю тебе, Елена, – прервал он, наконец, продолжительное молчание, – ведь ты единственный человек в мире, пользующийся моим полным доверием. – Глаза Елены засияли, бедняжка гордилась таким предпочтением. – Но существуют различные печальные необходимости, в которых мы сами не можем себе сознаться, не говоря уже о том, чтобы говорить о них другим.

Пораженная молодая девушка приподнялась с напряженным интересом.

– Я вынужден, – запинаясь, произнес Гольфельд, – принять одно решение, а между тем оно очень и очень тяжело для меня и гнетет в последние дни.

Он поднял глаза, чтобы увидеть, какое впечатление произвели его слова.

Елена, очевидно, не имела ни малейшего понятия о том, что он собирается сказать ей, и с напряженным вниманием ловила его слова.

– Ты знаешь, Елена, что в последний год мне очень не везет с ключницами, – медленно продолжал он, – они не живут у меня, и я ничего не могу с ними поделать. Третьего дня опять отказалась последняя, поступившая две недели тому назад. Я вне себя. Эти постоянные перемены приносят мне громадные убытки, мое имение опротивело мне.

– А, ты хочешь продать Оденбург? – прервала Елена.

– Нет, это было бы глупостью. Оденбург – одно из лучших имений в Тюрингии. Я вынужден искать другой выход. Мне не остается ничего другого, как жениться!

Елена открыла задрожавшие губы, но ни один звук не сорвался с них. Не будучи в состоянии овладеть собой, она закрыла лицо руками и с тихим стоном опустилась на подушки.

Гольфельд поспешно приблизился к ней и взял ее руки в свои.

– Елена, – тихо, но нежно прошептал он (этот тон удался ему прекрасно), – согласна ли ты, чтобы я высказался и обнажил перед тобою рану своего сердца? Ты ведь знаешь, что я тебя люблю и что эта любовь останется первой и единственной в течение всей моей жизни. – При этой ужасной лжи Гольфельд даже глазом не моргнул. Он сумел придать своему голосу такой оттенок, который привел молодую девушку в необычайное волнение.

– Если бы это было возможно, – продолжал он, – то я последовал бы исключительно голосу своего сердца, жил бы только для этого чувства, потому что общение с тобой, Елена, дает мне счастье… Но ты знаешь, что я последний из рода Гольфельдов, и уже по этой причине вынужден жениться. Мне остается только одно средство, которое облегчит для меня эту жертву: я должен выбрать жену, которая знакома с тобой…

– О, говори скорее, – с тоской воскликнула Елена, в то время как слезы брызнули у нее из глаз, – ты уже решился, предчувствие не обмануло меня. Это – Корнелия!

– Киттельсдорф? – произнес он с презрительной ухмылкой. – Эта непоседа? Нет, тогда я лучше оставлю свое имение в руках непокорных ключниц? Что мне делать при моих и без того неблестящих доходах с такой легкомысленной женой? Впрочем, я уже сказал тебе и постоянно повторяю, что я еще ни на ком не остановился. Дай мне высказаться, дорогая Елена, и не плачь так горько, это переворачивает мне всю душу. Эта девушка должна знать и любить тебя и быть настолько разумной, чтобы я мог сказать ей: «Мое сердце принадлежит другой, на которой я не могу жениться. Будь другом, мне и ей».

– И ты думаешь, что найдется такая, которая согласится на это?

– Конечно, если она будет любить меня.

– Ну, я этого не смогла бы никогда… Никогда! – закричала Елена и, истерически рыдая, спрятала лицо в подушки. На гладком белом лбу Гольфельда вдруг обозначились две суровые черты. Губы его плотно сжались, и краска сбежала с лица. По всему видно было, что он сильно взбешен. Глаза его вспыхнули ненавистью в то время, когда он устремил их на девушку, которая, вопреки его ожиданиям, усложняла задачу, казавшуюся ему такой легкой. Но он преодолел себя и с нежной лаской приподнял ей лицо. Бедняжка задрожала при этом лицемерном прикосновении и бессильно опустила головку ему на руку.

– Значит, ты покинешь меня, Елена, – продолжал он грустно, – если я решусь сделать этот тяжелый шаг. Ты отвернешься от меня и оставишь одного с нелюбимой женой?

Она приподняла красные от слез глаза, в которых светился луч неизъяснимой любви. Он мастерски сыграл свою роль, и этот взгляд доказал ему, что его дело выиграно.

– Ты теперь переживаешь ту же борьбу, которую мне пришлось испытать за эти дни, пока я не пришел к твердому решению. Я понимаю, для тебя в эту минуту ужасна мысль, что в наш прекрасный союз должно вступить третье лицо, но поверь мне, я даю тебе мое слово в том, что это нисколько не изменит наших отношений. Подумай, Елена, что тогда я буду иметь возможность делать для тебя гораздо больше и чаще бывать с тобой, чем теперь. Ты можешь поселиться у меня в Оденбурге, и я стану носить тебя на руках и беречь, как зеницу ока. Сейчас ты зависишь от капризов своего брата, тогда как я, женившись на твоей подруге, посвящу тебе всю свою жизнь…

Гольфельд не обладал умом, но зато, как видно, у него было много лукавства и хитрости, которыми он достигал большего, чем другие умными речами. А бедная жертва с растерзанным и истекающим кровью сердцем и разбитой волей прямо шла в его сети.

– Я постараюсь свыкнуться с этой мыслью, – чуть слышно прошептала Елена, – но разве найдется такая девушка с возвышенными чувствами, способная на жертву, которая согласилась бы терпеть мое присутствие и которую я могла бы полюбить как сестру?

– Да, у меня есть одна мысль, она совершенно неожиданно пришла мне в голову, и я еще не совсем ее обдумал. Но, прежде всего, ты должна успокоиться, дорогая Елена. Подумай, ведь выбор зависит лишь от тебя одной, я предоставляю тебе право принять или отвергнуть ту, которую предложу тебе.

– Найдешь ли ты в себе достаточно сил, чтобы жить с женой, к которой не лежит твое сердце? – спросила Елена.

Гольфельд вовремя скрыл насмешку, так как Елена не спускала с него испытующего взора.

– Я все могу сделать, если захочу, – ответил он, а твое присутствие дает мне силы… Об одном прошу тебя: не говори пока моей матери об этом важном деле. Она, как тебе известно, любит всюду вмешиваться, а я не переношу ее опеки, она еще успеет узнать об этом, когда я представлю ей свою невесту.

Во всякое другое время это бессердечное замечание страшно возмутило бы Елену, но теперь она даже не обратила на него внимания, потому что все мысли и чувства ее в эту минуту пришли в сильное возбуждение и замешательство при одном только слове «невеста», с которым (хотя немало бывает и несчастных невест) тесно связано представление о радостях и блаженстве любви.

– О, Боже мой! – в невыразимом мучении простонала она, судорожно ломая руки, сложенные на коленях. – Я всегда надеялась, что не доживу до этого… не потому, чтобы я была настолько эгоистична, и желала бы, чтобы ты ради меня остался холостым. Нет, я только полагала, что близкая, по всей вероятности, смерть моя принудит тебя удалить от меня эту чашу горести и подождать, пока глаза мои закроются навеки.

– Но, Елена, зачем ты заходишь так далеко?! – воскликнул Гольфельд, с трудом скрывая свое нетерпение. – Кто в твои годы думает о смерти? Ты будешь жить, и я вполне уверен, что придет время, когда и мы с тобой будем счастливы. Теперь я оставлю тебя одну. Подумай хорошенько о том, что я сказал тебе, и ты сама придешь к тому же решению, что и я.

Он нежно прижал ее руки к своим губам и слегка поцеловал ее в лоб, чего прежде никогда не делал, взял свою шляпу и тихо вышел из комнаты.

Едва затворилась за ним дверь, отделившая его от несчастной, обманутой им девушки, и он очутился один в коридоре, как он лукаво улыбнулся, самодовольно щелкнул пальцами… Каким низким и презренным плутом казался он в эту минуту! Он был невыразимо доволен собою. Еще час тому назад его сердце было переполнено злобой. Страсть к Елизавете, постоянно подстрекаемая упорным сопротивлением девушки, достигла высшего предела, а со вчерашнего дня лишила его даже самообладания, которым он так гордился. Но в пылу страсти ему ни разу не пришло в голову предложить свою руку желанной девушке. Он счел бы себя за сумасшедшего, если бы подобная мысль явилась ему.

Но зато он изобретал в своем уме подлые планы и замыслы и ломал голову над тем, как бы подавить упорство дочери письмоводителя. Событие в Гнадеке придало его мыслям совершенно другое направление. Молодая фрейлейн представляла собой теперь завидную партию. Она происходила из старинной дворянской семьи и была богата, а потому он принял великодушное решение осчастливить ее предложением. Что она без колебаний примет честь – для него это было вне всякого сомнения. Единственное препятствие в исполнении этого решения заключалось в Елене – не потому, что этот шаг должен был причинить страдания горячо любившей его девушке (в этом отношении он не знал жалости), а вследствие того, что, благодаря женитьбе он мог лишиться наследства, которое ожидал после смерти Елены. Из этого следовало, что надо действовать с хитростью и осторожностью. Мы видим, что он совершенно хладнокровно играл любовью несчастной, и еще больше привязал ее к себе тем, что предоставил ей решение важнейшего вопроса своей жизни.

Как только Гольфельд вышел из комнаты, Елена, шатаясь, подошла к двери и задвинула засов. Теперь она всецело предалась своему отчаянию. Бросившись на ковер, молодая девушка стала рвать на себе волосы, тогда как вся ее тщедушная фигурка тряслась как в лихорадке. Она жила только своим горячим чувством и чрезвычайно страдала при мысли, что должна потерять любимого человека.

В ее голове бушевал настоящий хаос самых разнообразных мыслей, но она не могла уловить ни одной из них. Сегодняшнее признание в любви, которое открыло ей одновременно ад и рай, безумная ревность к той, которой она даже не знала еще, но которая будет иметь все права жены, все это бродило в ее душе и грозило прервать слабую нить, связывающую ее с телом.

Лишь вечером Елена решила отворить дверь встревоженной горничной и после усиленных просьб последней дала уложить себя в постель. Она строжайше запретила приглашать доктора, не приняла баронессы, которая хотела лично пожелать ей спокойной ночи и провела в одиночестве эту самую ужасную ночь в своей жизни.

Она немного успокоилась только тогда, когда утренний свет заглянул в щели ее занавесей. Она уверяла себя в том, что Гольфельд поступает совершенно бескорыстно. Разве он тоже не приносит себя в жертву? Ведь он любит ее, только ее, а должен принадлежать другой. Имела ли она право еще больше затруднять ему исполнение священной обязанности своими жалобами? Он предлагал ей следовать с ним по тяжелому пути жизни; могла ли она проявить трусость и малодушие там, где он рассчитывал встретить большую силу воли с ее стороны? И если он найдет девушку, которая удовольствуется дружбой, хотя с полным правом она может требовать любви, как же Елена даст другой превзойти себя в самопожертвовании!

С лихорадочной поспешностью Елена схватила с ночного столика звонок и позвала горничную, чтобы та помогла ей одеться. Она решила быть мужественной, но прежде всего должна была узнать имя той, которую Гольфельд считал способной взять на себя эту трудную миссию. Она мысленно перебирала всех своих знакомых девушек, но не было среди них ни одной, которую она тотчас не отвергла бы.

Час, в который она обыкновенно по утрам пила кофе с баронессой и Гольфельдом, еще не наступил, но Елена была не в состоянии больше сидеть у себя в комнате и велела отвезти себя в столовую в кресле, так как чувствовала себя очень слабой. К своему великому изумлению, она узнала от лакея, накрывавшего на стол, что баронесса уже с полчаса тому назад ушла гулять. Это необычайное явление было в данный момент очень удобно для Елены, потому что в окно она увидела Гольфельда, прохаживавшегося по площадке перед домом и не подозревавшего, что за ним наблюдают. Он находился в прекрасном настроении, время от времени с удовольствием подносил ко рту сигару, и на его губах играла бессознательная улыбка, позволявшая видеть прекрасные зубы. На всем его лице не было видно и следа той борьбы, которая мучила всю ночь Елену. Он вовсе не походил на жертву рокового стечения обстоятельств. Или, быть может, это являлось результатом сильной мужской воли?

Фрейлейн фон Вальде нахмурилась.

– Эмиль! – резко крикнула она.

Гольфельд от неожиданности вздрогнул, но быстро очутился у окна и помахал шляпой в знак приветствия.

– Как, – вскрикнул он, – ты уже здесь? Можно мне подняться к тебе?

– Да, – уже мягче прозвучало в ответ.

Через несколько минут Гольфельд вошел в столовую. На его лице лежало выражение глубокой серьезности. Он бросил шляпу на стол и пододвинул стул к креслу молодой девушки. Нежно взяв ее за руки, он заглянул ей в лицо и был, очевидно, поражен, его землистой бледностью и потухшим взглядом.

– У тебя очень скверный вид, – участливо произнес Гольфельд.

– Это тебя удивляет? – отозвалась Елена, не будучи в состоянии подавить горечь. – К сожалению, я не обладаю тем равнодушием, которое дает возможность через несколько часов после тяжелого испытания смотреть на жизнь так же весело, как и раньше. Я завидую тебе.

Елена с упреком посмотрела на его цветущее лицо. Гольфельд в душе проклинал свою утреннюю прогулку или, вернее, ту неосторожность, с которой проявил свои мысли о Елизавете и будущей победе, и с живостью ответил:

– Ты несправедлива, Елена, если судишь обо мне по внешнему виду. Что же, по–твоему, человек, которому приходится примириться с необходимостью, должен жаловаться и плакать?

– Ну, до этого тебе, кажется, очень далеко.

Им овладела необъяснимая досада: этот уродец осмеливался делать ему выговоры! Несмотря на то, что он прилагал все усилия, чтобы заставить Елену поверить в его пламенную любовь, он находил, что со стороны несчастной горбуньи было неслыханным самомнением воображать, что она может внушить подобное чувство. Ему стоило большого труда сдержаться, однако это удалось, и он даже сумел изобразить на своем лице меланхолическую улыбку, что придало ему интересное выражение.

– Если ты узнаешь, почему у меня только что был такой веселый вид, то, вероятно, пожалеешь о своем упреке, – сказал он. – Я представлял себе тот момент, когда подойду к твоему брату и скажу: «Отныне Елена будет жить в моей семье». Не отрицаю, что я думал об этом с чувством глубокого удовлетворения, потому что твой брат всегда неодобрительно относился к моей любви, дорогая.

Елена со вздохом облегчения протянула ему руку и сердечно произнесла:

– Я верю тебе и знай: утрата этой веры была бы для меня равносильна смерти. Ах, Эмиль, ты никогда не должен обманывать меня, даже в тех случаях, когда будешь думать, что это для моей пользы. Я предпочитаю услышать ужасную правду, чем вечно мучиться подозрением, что ты обманываешь меня. Я провела ужасную ночь, но теперь могу овладеть собой и прошу тебя сообщить мне идею, о которой ты говорил вчера. Я ясно чувствую, что не достигну душевного равновесия до тех пор, пока не буду знать ту, которая должна стать между нами. Скажи мне имя, Эмиль, настоятельно прошу тебя об этом.

Гольфельд опустил глаза. Ему казалось, что дело снова принимает скверный оборот.

– Знаешь, Елена, – наконец начал он, – я не решаюсь говорить с тобой сегодня об этом. Ты очень утомлена, я боюсь, что от серьезного разговора ты можешь заболеть. Кроме того, я должен заметить, что моя вчерашняя мысль при дальнейшем рассмотрении кажется мне все более практичной. Мне будет очень неприятно, если ты в своем взволнованном состоянии упустишь из виду ее выгодные стороны.

– Это я, во всяком случае, не сделаю! – воскликнула Елена, оживленно приподнимаясь, причем ее глаза лихорадочно блестели. – Я овладела собой и готова покориться необходимости. Обещаю тебе быть такой беспристрастной, как будто я не люблю тебя…

Она покраснела, потому что впервые произнесла это слово.

– Ну, хорошо, – нерешительно произнес Гольфельд, не будучи в состоянии всецело овладеть собой. – Что ты думаешь о молодой девушке из Гнадека?

– О Елизавете Фербер? – с изумлением воскликнула Елена.

– Елизавета фон Гнадевиц, – быстро поправил ее Гольфельд. – Внезапная перемена в ее положении привела мне на ум такую мысль. До сих пор я не обращал на нее внимания и заметил только, что она очень скромна и ее лицо выражает большое спокойствие.

– Как? В этой восхитительной девушке ты не заметил ничего, кроме скромности и спокойствия?

– Ну да, – равнодушно ответил Гольфельд. – Я помню, что ты часто сердилась на свои пальцы, тогда как она совершенно спокойно начинала пьесу и играла до тех пор, пока ты могла следовать за нею. Это мне уже тогда понравилось. Я считаю, что у нее очень ровный характер, а у моей будущей жены должен быть именно такой. Непременно! Кроме того, нельзя отрицать, что она тебя обожает и, таким образом, главное условие было бы выполнено. К тому же она выросла в очень скромных условиях, так что не будет предъявлять большие требования и легко освоится со своим положением относительно тебя. Я думаю, что она не лишена такта, хорошо воспитана и…

– Нет, нет! – закричала она, вдруг резко приподнимаясь и прерывая его. – Это бедное, очаровательное дитя заслуживает, чтобы ее любили!

Внезапный собачий вой прервал ее и заставил громко вскрикнуть. Гольфельд наступил на ногу своей Диане, которая пришла вместе с ним и разлеглась у его ног. Эта случайность пришлась очень кстати, так как слова Елены показались Гольфельду столь комичными, что он еле удержался от смеха. Он открыл дверь и выгнал хромавшую собаку. Когда он вернулся к девушке, ему удалось совершенно овладеть собой.

– Мы и будем любить ее, Елена, – сказал он совершенно спокойно, снова садясь па свое место. – Она только должна предоставить тебе мое сердце, что она, без сомнения, и сделает. У нее много хладнокровия и она ясно доказала это третьего дня, когда спасла Рудольфа.

– Как так? – поразилась Елена, раскрывая глаза от неожиданности.

Слуга, который нечаянно проболтался вчера о случае в лесу, испугавшись, что его выбранят за бестактность, умолчал о подробностях покушения и сказал только, что выстрел по счастливой случайности не попал в господина фон Вальде. Гольфельд сам узнал, как все было, лишь час тому назад от садовника. Смелое поведение Елизаветы еще больше усилило страсть, которую он испытывал: он готов был на все, чтобы добиться ее любви.

Передав в нескольких словах Елене то, что он узнал, Гольфельд заключил:

– Теперь у тебя должно быть еще одной причиной больше, чтобы любить эту девушку, а меня ее поступок лишний раз убеждает в том, что она – единственная подходящая в данном случае кандидатура.

С этими словами Гольфельд медленно отбросил своей тонкой белой рукой волосы со лба и с напряженным вниманием следил за Еленой, спрятавшей лицо в подушки. Из–под ее опущенных век струились слезы. Она не произносила ни слова. Быть может, она в последний раз боролась с собой.

Молчание, начинавшее становиться тягостным, было прервано приходом баронессы, возвратившейся с прогулки. Елена быстро поднялась и поспешила вытереть слезы. Она с видимым нетерпением сносила ласки, которыми осыпала ее очень разгоряченная баронесса, и крайне односложно отвечала на вопросы о своем самочувствии.

– Фу! – сказала баронесса, бросая накидку па руки сына и тяжело опускаясь в кресло. – Мне стало жарко. Какая ужасная дорога па гору. Никакие силы в мире не заставят меня больше идти туда.

– Ты была на горе, мама? – спросил Гольфельд.

– Ну да. Ты ведь знаешь, доктор всегда советовал мне подобные утренние прогулки.

– Да, но это было уже много лет тому назад, с тех пор ты всегда утверждала, что сердечная болезнь не дает тебе возможность совершать подобные путешествия.

– Все на свете надо испробовать несколько раз, – немного смущенно ответила его мамаша, – и так как я вчера ночью совершенно не могла уснуть, то решила сделать еще одну попытку. Но придется этим и ограничиться. Кроме того, меня ужасно рассердили. Подумай только, Елена, на площадке я встретила Бэллу с новой гувернанткой, и можешь себе представить, эта особа имела дерзость идти справа от девочки. Я сейчас же указала мисс на ее место. Где уж тут думать об улучшении своего здоровья, когда все делается так, чтобы причинять мне неприятности и огорчения.

Баронесса хотела томно опустить голову на руки, но почувствовала, что ее искусно приколотые фальшивые косы от давления шляпы съехали на уши. Она быстро поднялась и, надвигая шляпу на упрямые косы, небрежно сказала:

– Да, между прочим, Рейнгард вчера все насочинял нам. Я случайно встретила наверху письмоводителя Фербера, поздравила его…

– А, теперь я понимаю, как ты очутилась на горе, – насмешливо произнес Гольфельд. – И ты заговорила с этим человеком?

– Ну что же, теперь это можно. Меня, главным образом, интересовали драгоценности.

– Ты хотела купить их? – язвительно спросил сын, намекая на постоянную пустоту в ее кассе.

– Нет, – ответила мать, бросая на него гневный взгляд, – но у меня всегда была слабость к драгоценным камням и, если бы твой отец не умер так внезапно, у меня были бы теперь очень хорошие бриллианты, потому что он обещал их мне, но зато твой капитал был бы приблизительно на шесть тысяч талеров меньше. Однако вернемся к найденным драгоценностям. Фербер объяснил, из чего они состоят и прямо высказался, что они стоят около восьми тысяч талеров. И это Рейнгард называет громадной ценностью! Пока до свидания, через несколько минут я вернусь.

Насмешливая улыбка сбежала с лица Гольфельда во время рассказа матери и сменилась сильным разочарованием. Ему показалось, что на него вылили ушат холодной воды.

Не успела закрыться дверь за баронессой, как Елена очнулась от своей притворной апатии и протянула Гольфельду обе руки.

– Эмиль, – проговорила она сдавленным голосом, и губы ее задрожали, – если тебе удастся завоевать сердце Елизаветы, в чем я не сомневаюсь, тогда я согласна с твоим проектом, но с тем, чтобы я жила у вас в Оденбурге.

– Это само собой разумеется, – ответил он, хотя не таким уверенным тоном, как раньше. – Но я должен заранее предупредить тебя, что условия нашей жизни будут не блестящи. Мои доходы невелики, а ты только что слышала, что у Елизаветы ничего нет.

– Она не будет бесприданницей, Эмиль, можешь быть уверен, – мягко ответила девушка, причем глаза ее горели неестественным блеском. – С момента ее согласия стать твоей женой, она будет моей сестрой, и я честно поделюсь с нею. Пока я предоставлю ей доходы с моего имения Нейборн в Саксонии и поговорю насчет этого с Рудольфом, как только он приедет. Ты доволен мною?

– Ты ангел, Елена! – обрадовался Гольфельд. – Тебе никогда не придется пожалеть о своем великодушном решении и бескорыстной любви.

На этот раз его энтузиазм был непритворным, так как доходы в Нейборне превращали Елизавету в очень богатую невесту.

18

Два дня прошло с тех пор, когда Елена, как она думала, одержала над собой полную победу. Но как мало знала она всю глубину своего чувства. Она, подобно утопающему, хваталась за соломинку, тонущую вместе с нею. Елена все яснее чувствовала, что ее обещание жить в Оденбурге делает ее жертву еще более тяжелой, но ни за что на свете она не согласилась бы отступить от слова, данного Гольфельду. Она хотела быть достойной его любви, заслужить его уважение.

Ее слабая нервная система несказанно страдала от продолжительной душевной борьбы. Ее непрестанно лихорадило, она находилась в сильном возбуждении. То, что всецело заполняло мысли и чувства Елены, ежеминутно готово было сорваться с ее уст, но она молчала, как того желал Гольфельд. Он не позволил ей даже в течение первых дней звать к себе Елизавету, так как боялся, что двоюродная сестра из–за своего волнения испортит ему все дело. Он сам сделал первые шаги, чтобы снова сблизиться с красавицей из Гнадека, и дважды появлялся у калитки замка, чтобы сделать визит семье фон Гнадевиц. Он чуть не оборвал звонок, но никто не отворил ему. В первый раз действительно никого не было дома, а вчера Елизавета увидела Гольфельда издали. Родители и Эрнст были в лесничестве, а мисс Мертенс вполне одобрила намерение молодой девушки не принимать гостя. Они сидели в столовой и смеялись, в то время, как колокольчик звонил до хрипоты. Гольфельд, конечно, не имел никакого понятия об этом заговоре.

Было семь часов утра. Елена, одетая, лежала на кушетке, проведя всю ночь без сна. Баронесса еще спала, Гольфельда нигде не было видно. В одиночестве девушка оставаться не могла, да и не хотела, поэтому горничная должна была взять работу и сесть к ней. Елена ничего не слышала из того, что болтала девушка, но тем не менее звук человеческого голоса успокоительно действовал на нее.

Стук колес приближающегося экипажа заставил рассказчицу замолчать. Елена выглянула в окно и увидела, как въехал на дорожку сада экипаж ее брата. Его колеса утопали в толстом слое щебня, коляска оказалась пуста.

– Где же твой господин? – спросила Елена кучера, когда тот проезжал мимо окна.

– Их милость вышли на шоссе, – ответил старик, снимая шляпу, – и отправились пешком по шоссе мимо Гнадека в гору.

Девушка вздрогнула и захлопнула окно. Одно слово «Гнадек» произвело на нее действие электрического тока. Она не могла без ужаса слышать о чем–либо, напоминавшем Елизавету.

Елена встала и, опираясь на горничную, направилась в комнату брата. Она приказала подать завтрак и в ожидании его возвращения взяла один из роскошных альбомов, лежавших на столе. Она машинально переворачивала листы, но не могла бы сказать, что рассматривает – портреты или пейзажи.

Через полчаса в дверях показалась высокая фигура брата. Елена положила альбом на колени и протянула ему руку. Рудольф, казалось, был очень удивлен этим приемом и обрадовался, что видит сестру одну. Он быстро подошел к ней, но взгляд, брошенный на ее лицо, поверг его в недоумение.

– Ты чувствуешь себя хуже обычного? – озабоченно спросил он, садясь рядом.

Он просунул руку за спину сестры и слегка приподнял ее, чтобы лучше видеть ее глаза. В его взгляде и тоне было столько нежной заботливости, что ей показалось, будто ее изболевшаяся душа озарилась лучом весеннего солнца. Две крупные слезы покатились по ее щекам, и она крепко прижалась плечом к брату.

– Разве Фельс не навещал тебя в эти дни? – с тревогой спросил он.

– Нет, да я и сама настоятельно потребовала, чтобы его не звали. Я принимаю капли, которые он мне прописал, а больше он ничего не может сделать. Не беспокойся, Рудольф, я скоро поправлюсь. Тебе пришлось пережить много тяжелого в Тальлебене?

– Да, – ответил фон Вальде, не сводя взора с заметно изменившегося лица Елены. – Я не застал бедного Гартвига в живых. Вчера его похоронили. Ты не узнала бы несчастной жены, она в одну ночь стала старухой. – Он рассказал сестре подробности о несчастье, затем провел рукой по глазам, как будто хотел изгладить все горе, которое видел в последние дни. Потом спросил:

– Ну, а у вас тут все по–старому?

– Не совсем, – ответила Елена. – Меренг вчера уехал…

– Да? Ну, счастливого пути. Он тщательно избегал встречи со мной. Теперь у меня одним врагом меньше на свете.

– А на горе… У Ферберов радость, – продолжала Елена прерывающимся голосом, отвернув лицо.

Она не подымала глаз и поэтому не видела, что лицо ее брата подернулось мертвенной бледностью и что его дрожащие губы зашевелились и, наконец, с трудом смогли произнести только одно короткое «ну».

Елена рассказала о находке в развалинах. Услышав это, ее брат облегченно вздохнул. С каждым ее словом у него, казалось, с души спадала тяжесть.

– Это, действительно – изумительное разрешение древних загадок, – сказал он, когда Елена закончила свой рассказ. – Только я сомневаюсь, чтобы эта семья считала большим счастьем свою принадлежность к роду Гнадевиц.

– Ты думаешь так на основании того, что Елизавета столь неодобрительно отзывалась об этом роде? – прервала брата Елена. – Я ничего не могу поделать, но в таких случаях мне невольно приходит на ум виноград, который слишком зелен для лисицы.

Последние слова она произнесла с большой резкостью, и на лице фон Вальде появилось выражение сильного удивления. Он наклонился и испытующе взглянул в лицо сестры, как будто желая убедиться в том, что это действительно произнесла она.

В эту минуту в комнату вбежала собака Гольфельда и тотчас исчезла, повинуясь громкому свисту, донесшемуся с площадки. Ее хозяин проходил мимо. Очевидно, он не знал о возвращении фон Вальде, иначе, без сомнения, зашел бы, чтобы приветствовать его.

Гольфельд быстро шел вперед и завернул на дорожку, ведущую к Гнадеку. Взоры Елены следили за ним, пока он не исчез из виду. Тогда она, судорожно сжав руки, откинулась на спинку кресла с таким видом, будто все силы покинули ее.

Фон Вальде налил в рюмку немного вина и поднес к ее губам. Она ответила ему благодарным взглядом и попыталась улыбнуться.

– Я еще не все сказала, – приподнявшись, снова начала она. – Я следую примеру романистов, которые главный эффект приберегают на конец. – Было очевидно, что во время этого предисловия, которое должно было прозвучать шутливо, она собиралась с силами, чтобы спокойно произнести то, что хотела. – В нашем доме ожидается счастливое событие: Эмиль хочет жениться.

Она, вероятно, ожидала, что брат выразит большое изумление и, не получив немедленного ответа, с удивлением обернулась к нему. Рудольф сидел, закрыв глаза рукой, его лицо было мертвенно бледным. При движении Елены он быстро встал и подошел к окну, чтобы подышать свежим воздухом.

– Ты нездоров, Рудольф? – испуганно спросила Елена.

– Нет, только легкое головокружение, но оно сейчас пройдет, – ответил брат, снова подходя к ней.

Фон Вальде совершенно переменился в лице. Пройдясь несколько раз по комнате, он сел на свое место.

– Я говорила тебе, Рудольф, что Эмиль хочет жениться, – снова начала Елена, оттеняя каждое слово.

– Да, ты это сказала, – прошептал ее брат.

– Ты одобряешь это?

– Меня это не касается. Гольфельд сам себе хозяин и может делать все, что ему угодно.

– Мне кажется, он уже сделал свой выбор. Если бы я имела право, то назвала бы тебе имя этой девушки.

– Совершенно незачем. Я услышу его, когда будет соглашение. – Лицо фон Вальде еще больше побледнело и словно окаменело, голос звучал резко.

– Рудольф, прошу тебя, не будь таким жестоким – умоляюще проговорила Елена. – Я знаю, что ты не любишь многословия и привыкла к твоим лаконичным ответам; но в данную минуту ты просто невежлив, и как раз теперь, когда я хотела обратиться к тебе с просьбой.

– Говори, пожалуйста. Может быть, я должен иметь честь быть шафером у господина фон Гольфельда?

Елена вздрогнула от язвительной насмешки, звучавшей в этих словах, и после небольшой паузы, во время которой фон Вальде встал и несколько раз прошелся по комнате, с упреком произнесла:

– Ты не симпатизируешь бедному Эмилю, и сегодня это особенно заметно. Настоятельно прошу тебя, милый Рудольф, выслушай меня спокойно, я должна сегодня поговорить с тобой об этом.

Скрестив руки, он прислонился к окну и сухо произнес:

– Ты видишь, я готов выслушать тебя.

– Его невеста, – нерешительно начала Елена (ледяной взгляд брата пугал ее!) – бедна…

– Как это бескорыстно со стороны Гольфельда! Дальше!

– Доходы Эмиля невелики…

– Да, у него всего лишь шесть тысяч годового дохода. Конечно, он должен умереть с голоду.

Елена замолчала, удивленная. Ее брат никогда не преувеличивал. Сумма, которую он назвал, очевидно, была верна до последнего пфеннига.

– Ну, может быть, он и богаче, чем я думала, – снова начала Елена после продолжительного молчания, – но в данном случае это совсем неважно. Я очень люблю ту, которую он выбрал… Она сделала нечто, за что я буду ей вечно благодарна… – Фон Вальде забарабанил по стеклу пальцами с такой силой, что оно грозило разлететься вдребезги. – Пусть она будет моей сестрой, – продолжала Елена, – я не хочу, чтобы она вошла в дом Эмиля бесприданницей и хотела бы предоставить ей доходы с Нейборна. Можно?..

– Это имение принадлежит тебе, ты достигла совершеннолетия, и я не имею права что–либо запрещать или разрешать.

– Конечно, имеешь, хотя бы потому, что являешься моим наследником. Значит, у меня есть твое согласие?

– Разумеется, если ты считаешь, что оно безусловно необходимо.

– Благодарю тебя, благодарю, – перебила его сестра, протягивая ему руку, но он не заметил этого, хотя и смотрел на нее. – Ты недоволен мною? – тревожно спросила она после некоторого молчания.

– Я не могу быть недовольным тобою, когда ты имеешь намерение осчастливить людей и, вероятно, вспомнишь, что я не раз помогал тебе в этом. Но тут я сделаю тебе упрек в чрезмерной поспешности. Ты, кажется, очень торопишься устроить несчастье этой молодой девушке.

Елена подскочила, как ужаленная и запальчиво воскликнула:

– Это жестокие слова! Твое предубеждение против бедного Эмиля, основанное Бог знает на чем, заходит уже слишком далеко… Ты очень мало знаешь этого молодого человека.

– Я знаю его слишком хорошо, чтобы не иметь желания узнать ближе. Это дармоед, ничтожный человек без всякого характера, с которым будет несчастна каждая женщина, предъявляющая хоть какие–то требования к мужчине. Горе бедняжке, когда она придет к этому убеждению!

Голос его задрожал от внутреннего волнения. Елена же слышала в нем только досаду и озлобление.

– Боже, как ты несправедлив! – воскликнула она, поднимая глаза, полные слез. – Рудольф, ты грешишь! Что сделал тебе Эмиль, что ты с таким озлоблением преследуешь его?

– Разве для того, чтобы узнать характер человека, нужно получить от него оскорбление? – гневно произнес он. – Дитя, это тебе нанесено оскорбление, но ты ослеплена. Настанет день, когда ты убедишься в этом и прозреешь. Если бы я приложил все усилия, чтобы чаша миновала тебя, все равно это не привело бы ни к чему. Теперь ты видишь во мне варвара, оскорбляющего тебя в твоих лучших чувствах. Ты сама заставляешь меня предоставить тебя себе до того момента, когда ты придешь искать утешение от него у меня на груди. А что должна делать та, которая будет связана с ним навсегда?

Фон Вальде вышел в другую комнату, захлопнув за собой дверь. Елена некоторое время сидела, словно пораженная громом, а потом, с трудом поднявшись и держась за стены, вышла из комнаты.

Ею овладело чувство глубокой горечи и ненависти к брату. Ей казалось, что она жутко виновата перед Эмилем уже в том, что подобные речи коснулись ее слуха. Он никогда не должен был узнать, что позволил себе говорить о нем ее брат, но после этого она ни в коем случае не могла допустить, чтобы Гольфельд пользовался гостеприимством в Линдгофе. Она должна была, конечно, не называя причин, предложить ему вернуться в Оденбург. Но перед этим предложить ему выяснить отношения с Елизаветой.

С этими мыслями Елена вошла в столовую, а когда несколько минут спустя там появился Гольфельд, приняла его со спокойной ласковой улыбкой и рассказала, что ее брат дал свое согласие относительно приданого невесты, не спросив ее имени. Она выразила желание видеть сегодня же Елизавету у себя, и Гольфельд, обрадованный спокойной манерой, с которой она говорила, согласился на это. Было решено, что свидание состоится в четыре часа в павильоне. Гольфельд тотчас пошел, чтобы от имени Елены отдать соответствующие распоряжения. Как удивилась бы она, если бы услышала, что лакею было велено пригласить фрейлейн Фербер к трем часам, а дворецкий должен был все приготовить в павильоне к этому времени, никак не позже!

19

Когда слуга из Линдгофа позвонил у калитки Гнадека, Елизавета сидела в сенях и плела гирлянду из плюща, а мисс Мертенс держала в руках наполовину готовый венок из астр. Могила на кладбище Линдгофа была убрана. Сегодня между пятью и шестью часами пастор назначил торжественное предание земле гроба с бренными останками прекрасной Лилы, и гирлянды послужат ее последним украшением.

Посоветовавшись с матерью, Елизавета приняла приглашение. Вскоре после ухода слуги явился Рейнгард. У него был озабоченный вид и на вопросы мисс Мертенс он ответил, что фон Вальде явился из Тальлебена в ужасном состоянии духа.

– Вероятно, впечатления, вынесенные отгула, были ужасны. Мне надо было сделать кое–какие сообщения, но в течение своего доклада я убедился, что он ничего не слушает; он сидел передо мною, как потерянный. Когда я начал говорить ему о находке здесь, в Гнадеке, он с нетерпением и досадой прервал меня словами:

«Я уже довольно слышал об этом. Пожалуйста, оставьте меня в покое».

От мисс Мертенс не ускользнуло, что Рейнгард был очень оскорблен топом, которым говорил с ним его хозяин.

– Мой друг, – с утешением в голосе сказала она, – когда большое горе сваливается на нас, все окружающее становится нам безразличным или даже непереносимым. Господин фон Вальде, вероятно, очень любил покойного. Но ради Бога, Елизавета, – прервала она себя, – что вы делаете? Неужели вы находите, что это красиво? – и она указала на гирлянду.

Елизавета, слушая Рейнгарда, схватила несколько больших георгинов и вплела их в однообразную зелень гирлянды, что действительно придало ей очень некрасивый вид. Девушка, покраснев до корней волос, с неудовольствием посмотрела на свою работу и поспешила выбросить несчастные цветы.

На колокольне Линдгофа уже давно пробило три часа, когда Елизавета торопливо спускалась с горы. Дядя задержал ее своим разговором. Его возмутило то, что Елизавета приняла приглашение.

– Та бедняжка, которая будет сегодня предана земле, вполне заслуживает того, чтобы хоть один день был посвящен ее памяти, – справедливо заметил он.

Но добрый дядюшка совершенно не имел представления о том, что совершается в душе молодой племянницы. Он не знал, что его любимица все эти дни считала часы до того момента, когда «он» снова вернется.

Ноги Эльзы едва касались земли. Она хотела нагнать просроченное время и чуть не расплакалась, когда ее легкое платье зацепилось за куст шиповника и его пришлось долго и терпеливо распутывать. Она, едва переводя дух, добежала до павильона. Дверь была открыта настежь, но в нем еще никого не было. На столе стояла масса различных угощений, а в углу дивана было приготовлено уютное местечко. С облегченным сердцем вбежала Елизавета в павильон и прислонилась к одному из окон, как вдруг услышала позади себя легкий шорох. К ней приближался Гольфельд, прятавшийся за дверью. Елизавета хотела выскочить из павильона, но он закрыл ей дорогу и стал уверять, что остальные дамы сейчас придут.

Елизавета с недоумением подняла на него взор. В его тоне не было и тени той дерзости, которая так возмущала ее.

– Уверяю вас, госпожа фон Вальде сейчас придет, – повторил он, видя, что гостья сделала новую попытку приблизиться к двери, а затем добавил печальным тоном: – Разве мое присутствие так неприятно вам?

– Да, – холодно ответила Елизавета. – Если вы вспомните недавнее обращение со мною, то должны понять, что мне невыносимо оставаться с вами даже в течение одной минуты.

– Как жестоко и непримиримо это звучит! Неужели я должен так страдать за маленькую невинную шутку?

– Советую вам впредь быть осторожным в выборе людей, с которыми вы собираетесь шутить.

– Ах, я давно уже согласен с тем, что это было ошибкой и стыжусь ее. Но как я мог подумать…

– Что я требую к себе уважения? – с горящими глазами прервала его Елизавета.

– Нет–нет, в этом я никогда не сомневался. Как вы, однако, вспыльчивы! Но я же не знал, что вы имеете право требовать еще большего.

Елизавета вопросительно взглянула на него – она не поняла его слов.

– Могу ли я сделать что–либо большее, чем на коленях попросить у вас прощения? – продолжал он.

– Оно будет дано вам, но с условием, что вы немедленно оставите меня одну.

– Какая вы упрямая! Я был бы дураком, если бы упустил такой удобный случай. Елизавета, я уже говорил вам, что пламенно люблю вас.

– А я, кажется, очень ясно сказала вам, что вы мне совершенно безразличны.

Молодую девушку начала пробирать дрожь, но ее взгляд оставался твердым и спокойным.

– Елизавета, не доводите меня до крайности! – взволнованно воскликнул Гольфельд.

– Прежде всего я попрошу вас придерживаться первоначальных правил вежливости, которые запрещают нам называть посторонних по имени.

– Вы – дьявол в своей холодности и злости! – воскликнул он, дрожа от гнева. – Я допускаю, что вы имеете некоторое право проучить меня, потому что я провинился перед вами, но ведь я же готов все исправить. Выслушайте меня спокойно и вы, вероятно, раскаетесь в своей жестокости. Я прошу вашей руки. Вам, конечно, известно, что я могу доставить своей будущей жене блестящее положение. – Он с торжествующей улыбкой посмотрел на Елизавету, ожидая, что она будет вне себя от радости. В самом деле, какая перспектива, какой взлет для бедной девушки: попасть в высшее общество, быть принятой при дворе, иметь роскошные туалеты, экипажи, дворец… Сердце Елизаветы вне всякого сомнения должно быть переполнено признательностью к нему, Гольфельду.

Но этого почему–то не случилось. Елизавета гордо подняла голову и, отступив на шаг назад, спокойно ответила:

– Очень сожалею, господин фон Гольфельд. Вы могли бы избавить себя от этой неприятной минуты, а после всего того, что я сказала вам, я совершенно не понимаю, как вы могли заговорить о подобном. Но раз вы непременно желаете этого, то я объявляю вам, что наши пути совершенно расходятся.

– Что?!

– И что я никогда не соглашусь жить подле вас.

Гольфельд мгновение смотрел на нее, ничего не соображая, и не мог произнести ни слова. Его лицо приняло зеленоватый оттенок, зубы впились в нижнюю губу.

– Вы действительно заводите свою игру так далеко, что решаетесь дать мне подобный ответ? – спросил он сдавленным, хриплым голосом.

Елизавета презрительно улыбнулась и отвернулась. Это движение привело его в ярость.

– Причину… Я хочу знать причину! – пробормотал он, вновь став между Елизаветой и дверью, к которой она устремилась, и, схватив молодую девушку за платье, пытался удержать ее.

Она испугалась и отошла поглубже в комнату.

– Оставьте меня, – задыхаясь, крикнула она. Страх почти заглушил ее голос, но она собрала все силы и гордо вскинув голову, проговорила: – Если в вас нет ни искры чести, то я буду вынуждена пустить в ход свое оружие, сказав вам, что глубоко презираю вас и ненавижу. Теперь оставьте меня и…

– И не подумаю, – злобно прошипел Гольфельд, не дав ей договорить. Его бледное до этого лицо теперь горело, он был вне себя от страсти и бросился к Елизавете, как хищный зверь. Она подбежала к окну и пыталась открыть его, чтобы выскочить, но вдруг словно приросла к земле от страха. В кустах у самого окна на нее смотрело ужасное лицо, в котором Елизавета лишь с трудом узнала Берту. Она вздрогнула и отшатнулась. Гольфельд схватил девушку и сжал ее в объятиях, в своем возбуждении он не заметил искаженного лица в окне. Чтобы не видеть его, Елизавета закрыла лицо рукой. Она чувствовала на руке горячее дыхание своего мучителя, его волосы касались ее щеки, она содрогалась, но силы буквально оставили ее, и даже ни один звук не вырвался из ее груди. Увидев Гольфельда, Берта угрожающе подняла кулаки, чтобы разбить стекло, но вдруг повернула голову, словно услышав какой–то шум, а затем повернулась, опустила руки, громко захохотала и исчезла в кустах.

Все это было делом нескольких секунд. Услышав хохот, Гольфельд испуганно поднял голову. Его взор, казалось, хотел проникнуть в кусты, где исчезла Берта, но тотчас снова перевел его на молодую девушку, которую держал в своих объятиях, и теперь еще сильнее прижал ее к своей груди. Гольфельд совершенно не думал о том, что в открытую дверь павильона его могли увидеть. Он позабыл, что фрейлейн фон Вальде должна вот–вот придти в павильон и не заметил появившуюся на пороге Елену, которая опиралась на руку брата. За ними показалась баронесса с выражением сильнейшего неудовольствия на лице.

– Эмиль! – воскликнула она дрожащим от гнева голосом.

Он вздрогнул и растерянным взглядом осмотрелся кругом. Его руки невольно опустились.

Елизавета схватилась за спинку ближайшего стула. На этот раз резкий голос баронессы показался ей прелестной музыкой, так как он явился ей на помощь. А там, дальше, стояла высокая, стройная фигура человека, при виде которого ее остановившийся пульс снова забился сильнее. Ей хотелось броситься перед ним на колени и умолять его: «Огради меня от этого человека, я бегу и отворачиваюсь от него, как от греха». Но какой взгляд был брошен ей! Неужели этот холодный уничтожающий блеск исходил из тех глаз, которые еще несколько дней тому назад с такой нежностью искали ее взгляда?

Елена, окаменев, смотрела на эту сцену. Внезапно она выдернула свою руку и, шатаясь, направилась к Елизавете. Она ни минуты не сомневалась в том, что предложение Гольфельда принято и союз заключен.

– От души поздравляю вас, дорогая Елизавета! – горячо воскликнула она, между тем как у нее из глаз брызнули слезы, и взяла дрожащие руки молодой девушки, – Эмиль дает мне в вашем лице милую сестру. Любите меня и я буду до гроба благодарна вам. Не будь так мрачна, Амалия, – обратилась она к баронессе, которая продолжала стоять на пороге, как соляной столб, – ведь речь идет о счастье Эмиля! Посмотри на Елизавету. Разве она не может удовлетворить все твои требования к той, которая в будущем должна стать столь близкой тебе? Она молода, богата, щедро одарена природой, из древнего рода, с известным именем…

Она испуганно остановилась. Только теперь в оцепенелые члены Елизаветы начала возвращаться жизнь, она лишь теперь стала понимать то, о чем говорилось. Быстрым движением освободив свои руки из рук Елены и высоко вскинув голову, она дрожащим голосом произнесла:

– Вы ошибаетесь, сударыня, я не дворянка.

– Как? Разве вы не имеете бесспорного права носить имя фон Гнадевиц?

– Да, но мы отказываемся от этого права.

– И вы действительно хотите пренебречь таким счастьем?

– Я не могу себе представить, чтобы истинное счастье могло зависеть от простого звука.

Ясно чувствовалось, что изо всех сил она старалась придать своему голосу уверенность.

Тем временем баронесса подошла ближе, начиная понимать все, что здесь происходит. В душе она чрезвычайно злилась на своего сына – ведь он не спросил ее материнского совета и согласия. К тому же эта избранница была для нее ненавистным существом. Но она прекрасно знала, что ее возражения вызовут только презрительную усмешку сына и еще более укрепят его в своем решении. Баронесса видела также, что Елена принимает горячее участие в этом деле и инстинктивно чувствовала – с этой стороны нечего бояться какого–либо проигрыша. Поэтому она решила изобразить прощающую и все понимающую мать. Но слова Елизаветы заставили ее замолчать. У надменной дворянки мелькнула мысль, что молодая девушка своим упорством может сама испортить дело, значит, нужно подлить масла в огонь.

– Мы имеем здесь дело с чисто мещанскими взглядами, – сказала она Елене, которую возражение Елизаветы до крайности удивило, и язвительно продолжала, обращаясь к Елизавете: – Вероятно, вы имеете веские причины, заставляющие вас бояться света?

– У меня нет никаких причин, заставляющих бежать от света, – возразила последняя, уже значительно овладев собой. – Мы любим свое имя, потому что оно чистое и честное и не хотим менять это бесспорное наследие на имя, приобретшее свою славу чужими слезами и потом.

– О, как возвышенно! – со злой иронией заметила баронесса.

– Вы не можете говорить это серьезно, Елизавета, – сказала Елена, – не забывайте, что это зависит от вас – счастье двух людей, – и она бросила на собеседницу многозначительный взгляд, однако та не поняла его. – В ту среду, где вы теперь будете вращаться, вы должны принести с собой дворянское имя. Вы это знаете так же хорошо, как и я, и из–за каприза не станете разбивать надежды свои и другого человека.

– Я не понимаю вас! – опять разволновалась Елизавета. – Мне совершенно не приходило в голову связывать в этим именем какие–либо надежды, я не могу себе представить, как может счастье другого человека зависеть от решения такой незаметной девушки, как я.

– Но, милое дитя мое, – возразила Елена, – подумайте: ведь с сегодняшнего дня мы – сестры. Не правда ли, Рудольф, ты с радостью примешь невесту Эмиля в нашу семью и разрешишь мне поделиться с нею?

– Да, – послышался глухой, но решительный ответ. Елизавета в изнеможении провела рукой по лбу.

Слова, которые она только что услышала, звучали крайне несправедливо и неверно. «Невесту Эмиля» сказала Елена. Значит, это она! Ужас! Кажется, эти люди сговорились, чтобы напугать ее? И фон Вальде, знавший, что она ненавидит Гольфельда, заодно с ними.

– Я вижу, что здесь произошло недоразумение, причину которого совершенно не могу понять, – задыхаясь, произнесла девушка, – разъяснить его было бы делом господина фон Гольфельда, но так как он предпочитает молчать, то я вынуждена заявить, что никогда не давала ему подобного слова!

– Но, милая, – нерешительно и смущенно произнесла Елена, – разве мы при входе не видели собственными глазами, что…

Она остановилась.

Эти слова как громом поразили Елизавету. В ее невинной душе ни разу не появлялся страх, что ее минутная беспомощность может быть истолкована как–нибудь иначе, теперь же она, к своему великому негодованию увидела, что эта беспомощность бросает на нее ужасную тень. Она еще раз обернулась к Гольфельду, но одного взгляда ее было достаточно, чтобы убедиться: с этой стороны ей нечего ждать спасения своей чести. Он стоял у окна спиной к присутствующим, как уличенный школьник. Его молчание, конечно, могло быть истолковано весьма различно.

– Боже мой, какой кошмар! – воскликнула несчастная. – Вы видели, – продолжала она, переводя дух, – как беззащитное существо тщетно старалось избавиться от навязчивости бесчестного человека. Уверения в моем глубоком презрении и полнейшей антипатии не смутили его. Я не раз уже высказывала такое свое отношение к господину фон Гольфельду, но несмотря на это…

Шум позади заставил Елизавету вздрогнуть и замолчать. Елена упала на диван, судорожно ухватившись за скатерть рукой, которая так сильно дрожала, что вся посуда на подносе зазвенела. Лицо ее стало мертвенно бледным, ее угасший взор был устремлен на Гольфельда. Она тщетно старалась овладеть собой. Свет, внезапно озаривший отвратительную интригу, сплетенную ее двоюродным братом, был слишком ярок и сильно поразил доверчивую душу Елены.

Елизавета, несмотря на свое волнение и негодование, сразу же смягчилась, видя, что творится с Еленой. Защищая свою честь, она сорвала пелену с глаз несчастной. Ей стало до крайности жаль бедную девушку, хотя она и понимала, что рано или поздно это должно произойти. Елизавета быстро подошла к ней и взяла ее похолодевшие руки.

– Простите меня, что я расстроила вас своими словами, – проговорила она. – Вы легко поймете мое положение. Нескольких слов господина Гольфельда было бы достаточно, чтобы снять с меня недостойное подозрение. Мне не пришлось бы тогда высказывать свое мнение о его характере и поступках. Я очень сожалею, что так получилось, но не могу ничего изменить.

Елизавета поцеловала бессильно повисшую руку Елены и молча быстро вышла из павильона. Ей показалось, что фон Вальде протянул ей руку, когда она проходила мимо, но она не подняла глаз.

20

Очутившись в парке, Елизавета двинулась по извилистой дорожке, ведущей к пруду. Она вышла на площадку, миновала замок и свернула на тропинку, к «Башне монахинь». Не отдавая себе отчета, куда она идет, Елизавета все больше удалялась от дома.

Ею овладело невыразимое волнение. Мысли вихрем проносились у нее в голове. Предложение Гольфельда, его необузданная страсть, неожиданное появление Берты у окна; необъяснимый факт, что Елена радостно приветствовала ее как невесту того, кого сама безумно любила!.. Среди всего этого у нее в ушах все время звучало резкое «да» фон Вальде. Значит, он бы обрадовался, стань она невестой Гольфельда! Эта женитьба, без сомнения, обсуждалась на семейном совете; фон Вальде, своим холодным умом взвесил все «за» и «против» и вместе с сестрой пришел к заключению, что избранница Гольфельда теперь не сможет обесчестить генеалогическое древо рода Гольфельдов. Было решено милостиво принять ее и устранить один недостаток – бедность, выделив ей часть своих собственных доходов.

При этой мысли Елизавета крепко стиснула зубы, словно от сильной боли – ею овладела злость. Погруженная в размышления, она иногда останавливалась, но увлекаемая вихрем своих мыслей, поспешно шла по той же дороге, что и несколько дней тому назад с фон Вальде. Ветви деревьев безжалостно стегали ее по лицу, она не думала о том, что тогда он тщательно отстранял их. Кусты были еще смяты, и вялые листья валялись на земле на том же месте, где Гольфельд и Корнелия Киттельсдорф пробрались к ним. А сот то место, где Рудольф подсказывал ей положение… Но Елизавета шла мимо, не обращая ни на что внимания. Наконец, она остановилась и удивленно оглянулась кругом: рядом с ней возвышалась «Башня монахинь». Под дубами царил полумрак, хотя на их вершине и крыше башни еще играли золотистые лучи солнца. Девушке стало жутко в чаще этого безмолвного темного леса, но ее неудержимо влекло к тому месту, где фон Вальде попрощался с нею. Она пересекла лужайку, где валялись осколки бутылок и обрывки гирлянд, и вдруг остановилась, как вкопанная. До нее донеслись звуки человеческого голоса. Сначала они звучали отрывисто, но постепенно стали яснее и начали быстро приближаться. Это был пронзительный женский голос, скорее кричавший, чем певший какую–то духовную песню. Елизавета ясно слышала, что певунья быстро бежала вперед.

Вдруг пение прервалось, и раздался ужасный смех, вернее, крик, в котором выражались насмешка и торжество, смешанные с горькой мукой. Елизаветой овладело мрачное предчувствие. Она со страхом смотрела в ту сторону, откуда доносился шум. Снова началось пение, оно приближалось с быстротой ветра. Елизавета подошла к двери башни, так как хотела избежать встречи с этой странствующей певицей, которая, без сомнения, была каким–нибудь неприятным существом. Как только Елизавета перешагнула через порог, смех раздался снова и притом очень близко. По другую сторону лужайки из чащи выбежала Берта, а с ней Волк, цепная собака лесничего.

– Волк, куси! – закричала она, указывая на Елизавету.

Собака с визгом помчалась через лужайку. Елизавета захлопнула за собой дверь и побежала по лестнице, но не успела достичь верха, как дверь внизу отворилась. Животное, пыхтя, бросилось вверх за своей жертвой. За ним бежала безумная, продолжая натравливать собаку.

Елизавета, едва переводя дух, добежала до верхней ступеньки и уже слыша за собой сопение собаки, которая почти настигала ее. Собрав последние силы, она захлопнула дубовую дверь, выходившую на площадку башни и, задыхаясь, прислонилась к ней.

Вдруг Берта дернула за ручку, но дверь не поддалась. Безумная пришла в ярость и стала колотить и ломиться в двери. Волк с визгом и ворчанием царапался у порога.

– Янтарная колдунья! – закричала Берта. – Я сверну тебе шею! Я схвачу тебя за твои желтые волосы и потащу по всему лесу. Ты украла у меня его сердце!

Ты, бледнолицая ханжа! Волк, хватай ее! Собака визжала и скреблась в дверь.

– Разорви ее на куски, Волк! Впейся зубами в ее белые пальцы, которые околдовали его своей музыкой, исходящей от дьявола. Пусть будут прокляты те звуки, которые выливаются из–под твоих рук! О горе, горе! Будь ты проклята! – И Берта снова стала биться в дверь.

Старые доски стонали и дрожали, но не поддавались ударам маленькой ноги. Елизавета, побледнев и сжимая губы, продолжала стоять у двери. Она схватила лежавший у ее ног кусок дерева, чтобы в случае необходимости защититься от нападавших. При брани и проклятиях Берты она вздрагивала всем телом, но решительно и гордо выпрямилась.

Если бы девушка внимательно осмотрела дверь, то убедилась бы, что ей совершенно нечего бояться и прислоняться к ней, так как дверь оказалась заперта на большую щеколду, которую безумная красавица не смогла бы выломать.

– Откроешь ли ты, наконец, прозрачное, хрупкое создание! – снова закричала Берта. – Ха–ха–ха! Златокудрой Эльзой называет тебя старый ворчун, которого я ненавижу. Старик ни за что не хочет быть благочестивым! Пусть он отправляется в ад, а я буду в раю! Златокудрой Эльзой называет он ее потому, что у нее янтарные волосы. Фу, какая мерзкая рыжая лисица! Мои волосы черны, как вороново крыло, я красива, я в тысячу раз красивее тебя. Слышишь ты, обезьяна?

Она замолкла. Волк также прекратил свое царапание у порога. В эту минуту в лесной тишине раздался колокольный звон. Елизавета знала, что это означает. Из развалин Гнадека двинулось погребальное шествие. Бренные останки Лилы покидали дом, о стены которого прекрасная цыганка некогда хотела разбить себе голову.

Берта, казалось, тоже прислушивалась к колокольному звону. Она не шевелилась.

– Звонят! – крикнула она. – Давай, Волк, пойдем в церковь. Пусть она остается там, наверху. Ночью ветер будет рвать ее волосы, а тучи окутают с головы до ног, вороны прилетят и выклюют у нее глаза, потому что она проклята, проклята!

И сразу после этих слов она начала свою песню. Ее ужасный голос раздавался еще громче среди узких сырых стен башни. Берта шумно сбежала вниз и с пением пошла обратно в том же направлении, откуда пришла. Пес ринулся за нею.

Берта ни разу не оглянулась назад, на башню, казалось, забыв, что там наверху стоит предмет ее ненависти. Ее красная юбка еще раз мелькнула в кустах, затем хозяйка исчезла вместе со своим страшным спутником–псом. Постепенно ее пение становилось все тише и тише. До Елизаветы доносился лишь погребальный звон.

Она, облегченно вздохнув, покинула свой оборонительный пост и взялась за ручку двери, но старый, заржавленный замок оставался неподвижным. Елизавета с ужасом заметила, что заевшая щеколда не двигается с места, несмотря на все ее старания. Обессилев, молодая узница поневоле опустила руки.

Что теперь делать? Она со страхом думала о своих родителях, которые, вероятно, уже теперь обеспокоены ее отсутствием, так как она непременно хотела быть на похоронах.

Надежду быть замеченной Елизавета тотчас же оставила. Она знала, что ее слабый крик о помощи останется неуслышанным, потому что башня находилась в самой чаще леса и вблизи нее не пролегало никакой дороги, а кто станет бродить вечером по узкой тропинке, ведущей к зловещей «Башне монахинь»? Несмотря на это, девушка все же попыталась крикнуть, но звук ее голоса лишь спугнул нескольких ворон, которые, каркая, пролетали над ее головой… И вновь наступила полная тишина.

Елизавета в отчаянии ходила по площадке башни и, когда останавливалась возле угла, откуда должен был виднеться Линдгоф, снова пыталась звать на помощь. Наконец, она прекратила эти бесплодные попытки и опустилась на скамейку.

Она не боялась, что ей придется провести здесь всю ночь. Она знала, что ее будут искать в лесу, но пока обнаружат место ее заключения, сколько тревожных часов переживут ее родные.

Эта мысль невыразимо пугала ее и увеличивала отчаяние. Она закрыла лицо руками, и слезы закапали из глаз. Между тем наступали сумерки. На небе взошла молодая луна. В башне начала проявляться жизнь: послышались жалобные стоны, раздались шаги по лестнице, стук в дверь. Девушке стало не по себе. Но это совы и летучие мыши, отправляясь в ночное странствование, тщетно искали обычный выход. В лесу тоже зашуршало и застонало. Из чащи выходили дикие звери. Издали доносились глухие звуки выстрелов, при которых Елизавета всякий раз вздрагивала и прижималась к стене. Это охотились браконьеры.

Помощь не являлась. Очевидно, мысль дочери о том, что родители будут волноваться, была напрасной. Наверное, они думали, что она все еще в замке, и будут до десяти часов ждать ее, так что раньше полуночи нельзя было надеяться на избавление.

Становилось уже слишком прохладно. Елизавета, дрожа от холода, завернулась в легкую накидку и повязала шею носовым платком. Ей пришлось оставить скамейку и походить взад–вперед, чтобы оградить себя от простуды, причем часто перегибаться через перила и смотреть вниз.

Ее ноги все еще подкашивались, когда она вспоминала свирепое преследование Берты. Чем объяснялась ее ярость? Она твердила о чьем–то сердце, которое Елизавета у нее похитила. Не была ли госпожа Фербер права, когда предположила, что Гольфельд играл какую–то роль в странном поведении Берты?

Елизавета устало прислонилась к холодной стене. Другой образ всплыл в ее памяти. Все было кончено, кончено навсегда! Она сама разорвала всяческие отношения с особняком Линдгоф. Она лишила Елену иллюзий, на которых сконцентрировались все ее надежды, она отвергла «великодушное» предложение ненавистного ей Гольфельда и отказалась от щедрости фон Вальде, готового дать ей в приданое часть состояния ослепленной мошенником сестры… Его гордости, должно быть, нанесена болезненная рана. Фон Вальде никогда не простит ее и теперь поспешит уехать, как собирался, в какое–нибудь долгое путешествие за моря, за океаны. Она его никогда не увидит.

Елизавета закрыла лицо руками, и слезы заструились между ее пальцами.

Вдруг, когда она, вытерев лицо, снова посмотрела вниз, ей показалось, что там, где лес примыкает к парку, виднеется красноватый свет. Это, без сомнения, был факел, двигавшийся по узкой дорожке, которая привела Елизавету к «Башне монахинь». Свет внезапно остановился. В эту минуту до слуха несчастной донесся слабый зов. Она с радостью поняла, что приближается помощь, что ее ищут. Она откликнулась, хотя знала, что ее крик не будет услышан. Свет еще минуту оставался неподвижен, затем стал быстро приближаться.

– Елизавета! – пронеслось вдруг по лесу.

Этот голос проник в ее сердце – это был «его» голос. Фон Вальде звал ее, она услышала глубокое беспокойство.

– Здесь! – крикнула она вниз. – Я здесь, на башне.

Через несколько минут фон Вальде стоял на верхней ступени лестницы и сильной рукой тряс дверь. Вслед за тем он толкнул ее ногой, и старые доски с треском разлетелись. Фон Вальде вышел на площадку. В одной руке он держал факел, а другой притянул девушку к свету. Он был с непокрытой головой, его темные волосы в беспорядке падали на лоб, мертвенная бледность покрывала его лицо. Он окинул Елизавету быстрым взглядом, желая убедиться, что она невредима. Он очень волновался, его руки дрожали. В первую минуту он был не в состоянии выговорить ни слова.

– Елизавета, бедное дитя! – наконец проговорил он. – Сюда, в эти темные стены, в эту жуткую ночь загнало вас унижение, которое вы перенесли в моем доме.

Елизавета решила объяснить ему причину своего пребывания здесь и в нескольких словах изложила ему суть дела. При этом она стала спускаться с лестницы. Рудольф пошел вперед и протянул ей руку, но она взялась за веревку, служившую перилами и сделала вид, что не заметила его движения.

В эту минуту сильный порыв ветра потушил факел. Они очутились в совершенной темноте.

– Дайте мне руку! – сказал фон Вальде повелительно.

– Я держусь за перила и мне не надо никакой опоры, – ответила она.

Не успела Елизавета произнести эти слова, как почувствовала, что ее обхватили две сильные руки, которые, как перышко, подняли ее и снесли с лестницы.

– Глупое дитя! – сказал фон Вальде, опуская ее на лужайку, – не могу же я допустить, чтобы вы разбились о каменные плиты этой башни.

Елизавета направилась по дороге, ведущей к Линдгофу. Этот путь являлся самым коротким. Фон Вальде молча пошел рядом с нею.

– Вы, кажется, имеете намерение расстаться со мною, не сказав мне ни слова примирения? – произнес он, внезапно останавливаясь, причем в его тоне послышалось огорчение и сдержанная досада. – Я имел несчастье обидеть вас?

– Да, вы причинили мне боль.

– Тем, что тотчас не привлек к ответственности своего двоюродного брата?

– Вы не могли сделать это, потому что его сватовство совершилось с вашего ведома. Вы, как и другие, хотели заставить меня выйти замуж за господина Гольфельда.

– Я?! Заставить вас? Дитя, как плохо вы понимаете мужское сердце. Знайте, я удалю все, что может вам напомнить сегодняшнее событие. Вы охотно бываете в Линдгофе?

– Да.

– Баронесса Лессен покинет замок и я хочу просить вас поддержать мою сестру, когда… Когда я снова отправлюсь в дальние страны. Вы согласны?

– Этого я не могу обещать вам. – Но почему?

– Ваша сестра не захочет моего общества, даже если… Я уже сегодня сказала, что не буду носить другого имени.

– Странный ответ. Но это к делу не относится. А, теперь я понимаю. Вы думаете, что я одобрил выбор Гольфельда потому, что на вашу долю выпало дворянство. Что? Разве не так?

– Да, я так думаю.

– И считаете, что я на этом же основании прошу вас не оставлять мою сестру? Вы убеждены вообще, что во всем, что я делаю, думаю, аристократизм играет главную роль?

– Да, именно так.

– Ну, тогда я спрошу вас, какое имя вы носили, когда я здесь, на этой самой дороге, просил вас высказать мне пожелание в день моего рождения?

– Тогда мы еще не знали, какую тайну заключает в себе башня, – чуть слышно прошептала Елизавета.

– Вы забыли те слова, которые должны были сказать мне?

– Нет, они запечатлелись в моей памяти, – быстро ответила девушка.

– И вы считаете возможным, что они могут закончиться: «Будьте здоровы в наступающем году» или что–то в этом роде?

Елизавета ничего не ответила, а смотрела на него, сильно покраснев.

– Выслушайте меня спокойно, Елизавета, – продолжал фон Вальде, однако сам был далеко не спокоен, и его голос прерывался от волнения: – Человек, которого судьба наградила всеми благами жизни, пренебрег этими преимуществами, когда начал серьезно мыслить. Он создал себе идеал своей жизненной спутницы, однако с течением времени убедился, что этот образ навсегда остался несбыточным идеалом, потому что в поисках его он достиг тридцати лет. И вот, когда всякая надежда была потеряна, блеснула яркая утренняя заря, которая всецело завладела его душой и вместе с тем повергла ее в бесконечное море сомнений, не дающих ей возможности поверить в неожиданное счастье. Елизавета, этот человек нашел драгоценный образ. Удивительно ли, что зрелый человек, не обладающий броской наружностью, недоверчиво и боязливо взирал на другого, отличающегося молодостью и красивой внешностью? Удивительно ли, что из–за одного поступка молодой девушки он на минуту увлекся самыми смелыми надеждами, а в следующее мгновение впал в полное отчаяние? Разве не казалось очевидным, что молодость привлечет к себе молодость. И когда ему сказали, что его обожаемый кумир будет принадлежать другому, то он испил эту горькую чашу до дна и ответил «да», потому что думал сделать приятное для той, которую он втайне любит! Елизавета, сегодня я совершенно уничтоженный стоял в полном отчаянии на пороге павильона. Вы не можете понять, что значит, когда человек видит гибель своих мечтаний и надежд! Нужно ли вам рассказывать о чувствах, волновавших меня, когда вы отвергли знатное имя, и я понял, что ваш союз с Гольфельдом стал невозможен?

Надо ли говорить вам, что только болезненное состояние сестры и мое чувство к вам заставили меня сдержаться и не наказать бесчестного человека в вашем присутствии? Теперь он навсегда уехал из Линдгофа и никогда больше не встретится на вашем пути. Можете ли вы забыть оскорбление, нанесенное вам сегодня в моем доме?

Он давно уже держал ее руки в своих и крепко прижимал их к груди.

Она не противилась и дрожащим голосом ответила утвердительно на его вопрос.

– Итак, моя милая, златокудрая Эльза, забудем все, что случилось между началом и окончанием пожелания. Моя прелестная фея, моя маленькая Елизавета Фербер снова стоит передо мною и повторяет пожелание слово в слово, не правда ли? Ведь я услышу пожелание, то есть последнюю фразу, так неуместно и жестоко прерванную?

– Вот вам моя рука как залог невыразимого счастья, – смущенно пролепетала девушка, покраснев.

– …Я хочу быть твоею на всю жизнь и вечность, – подсказал ей дальше Фон Вальде.

Но напрасно она открывала губы, желая повторить эти слова, так торжественно и с таким чувством произнесенные им. Слезы хлынули у нее из глаз, и она обвила руками шею того, кто с таким восторгом прижимал ее к своей груди.

– Ну вот, мое небесное видение опять покидает меня, – сказал он со вздохом, когда Елизавета осторожно высвободилась из его объятий, – оставь мне хотя бы свою руку, Эльза, мне нужно научиться верить своему счастью. Когда ты сегодня покинешь меня, вокруг моей головы снова сгустится мрак сомнений. Поняла ли ты, что ради меня должна оставить мать, отца и твое родное гнездо там, на горе? Поняла ли ты, что теперь ты моя безвозвратно?

– Да, я это знаю и желаю этого, Рудольф, – сказала она с улыбкой, но твердо.

– Будь благословенна за эти слова, моя любимая! Но ты должна знать всю глубину моего неверия. Не было ли это только жалостью ко мне, заставившей тебя принять мое предложение?

– Нет, Рудольф, любовь к тебе живет в моем сердце с того времени – не странно ли это? – когда я увидела твои гневные глаза и услышала твой голос, неумолимо осуждающий человеческую жестокость и несправедливость. И с той самой минуты это чувство никогда не покидало меня. Напротив, оно все усиливалось и росло, несмотря на мои старания уничтожить его, несмотря на все резкие слова, оскорблявшие меня.

– Кто говорил их?

– Ты сам, ты бывал вспыльчив и очень резок!

– Ах, дитя, то были вспышки неудержимой ревности. Я всю свою жизнь упражнялся в самообладании, но ужаснейшее из всех мучений – ревность превосходила мои силы. И из–за этого моя маленькая девочка хотела закрыть для меня двери рая, которые теперь открываются передо мной.

– Из–за этого? Нет, подобный труд был бы напрасен, так как один твой ласковый взгляд живо исправлял все, но тут вмешивался другой упорный боец – рассудок! Он прекрасно удерживал в памяти все рассказы о твоем невероятном аристократическом высокомерии и упорно напоминал моему сердцу причину, по которой ты отказался от руки фрейлины княгини.

– А, шестнадцать предков! – рассмеялся Рудольф.

– Знаешь, маленькая златокудрая Эльза, это перст Немезиды, – серьезно продолжал он. – Я, во избежание всяких неприятностей, схватился, недолго думая, за первое попавшееся средство, которое, как теперь вижу, едва не отбило мне счастье всей моей жизни. Я был в очень хороших отношениях с князем Л., но пребывание при его дворе в течение некоторого времени стало для меня совершенно отравлено тем, что меня хотели во что бы то ни стало женить. Принцесса Екатерина вбила себе в голову сосватать мне одну из своих фрейлин. Она не допускала мысли, что девушка могла мне не нравиться, так как та считалась первой красавицей и кружила всем головы. Все мои протесты ни к чему не привели, и однажды я решил положить конец этому, объявив, что подобный выбор ее светлости заставит меня лишиться одного из моих имений, так как оно, согласно завещанию моего дяди, должно перейти в казну, если у девушки, которую я изберу себе в жены, не будет шестнадцати предков. После этого заявления все мои мучения кончились. Во всем маленьком княжестве не было такой родословной, И все, конечно, понимали, что я хочу сохранить имение.

– И теперь ради меня ты должен будешь потерять его? – воскликнула Елизавета.

– Это вовсе не потеря. С такой женой я приобрету неизмеримо большее сокровище – счастье моей жизни.

В чаще блеснул свет факела.

– Сюда! – крикнул фон Вальде.

И вот перед ним стоял один из его слуг. Рудольф приказал ему как можно скорее идти в Гнадек и доложить о том, что барышня Фербер нашлась.

Слуга поспешно удалился.

– Я был большим эгоистом, сказал фон Вальде, положив руку Елизаветы на свою и отправляясь в путь. – Я знал, что твои родители очень беспокоятся о тебе, отец и дядя ищут тебя в княжеском лесу. Все мои люди и крестьяне Линдгофа, разыскивают тебя в окрестностях, а я забыл обо всем, когда нашел тебя.

– Бедные родители! – со вздохом произнесла Елизавета не без укоров совести, ведь для нее исчез весь мир, когда Рудольф нашел ее и пришел освободить.

– Генрих быстро ходит, – утешал ее фон Вальде, – он будет раньше нас и успокоит твоих родителей.

Они пошли в парк и миновали особняк, погруженный в полный мрак; только в окнах Елены виднелся тусклый свет.

– Там идет борьба не на жизнь, а на смерть, – пробормотал фон Вальде. – Елена безумно любила этого негодяя. Как ужасно должно быть это разоблачение.

– Пойди и утешь ее, – предложила Елизавета.

– Утешить? В такую минуту? Елена заперлась с того момента, как я отдал приказание подать господину фон Гольфельду лошадей. Пройдет немало времени, пока она снова захочет видеть меня. Человек, которому пришлось так горько разочароваться, не скоро возвращается к тем, кто предостерегал ее. Кроме того, я не вернусь сегодня домой, не удостоверившись в том, что твои родители не отнимут тебя у меня.

Они прошли мимо того места, где стояла дерновая скамейка.

– Помнишь? – с улыбкой спросила Елизавета.

– Да, там ты произнесла свое смелое решение стать гувернанткой, а я имел смелость подумать, что никогда не допущу этого. Там я невольно вырвал наивное признание, что твои родители занимают первое место в твоем сердце. И ты приняла строгий и неприступный вид, как только я стал говорить откровенно.

– Это была застенчивость.

Некоторое время спустя старые буки, заглядывавшие в окна ярко освещенной столовой дома Ферберов, увидели необычайную картину.

Высокий стройный человек, лицо которого было бледно от сильного внутреннего волнения, возвратил родителям дочь, но в ту же минуту потребовал ее обратно, как свою будущую жену, свое второе «я». Старые буки видели, как он взял молодую невесту в объятия и получил благословение потрясенных родителей, видели улыбающееся лицо матери, с благодарностью поднявшей глаза к небу и маленького Эрнста, который тряс клетку кенаря, чтобы торжественно возвестить заспанному певцу в желтом фраке, что Эльза странным образом стала невестой.

21

В то время, как в старом Гнадеке воцарилось счастье и радость, внизу, в домике лесника, произошло печальное событие.

Два крестьянина из Линдгофа, с факелами искавшие Елизавету, внезапно услышали в лесу сердитое ворчание собаки; невдалеке, поперек дороги, лежала какая–то фигура. Большая собака стояла возле нее, положив передние лапы на этот предмет, словно пытаясь его защитить. Заметив приближающихся людей, собака оскалила зубы и пришла в ярость. Она хотела броситься на них. Крестьяне не решились подойти ближе и побежали назад в деревню, где в это время собрались остальные крестьяне, ходившие на поиски под предводительством лесничего, только что услышавшего от фон Вальде, что Елизавета нашлась.

Все сразу направились к указанному месту. На этот раз собака не ворчала и завиляла хвостом, затем с визгом подползла к ногам лесничего. Это оказался Волк, а возле него лежала Берта, очевидно, без признаков жизни. У нее шла кровь из раны на голове, а лицо было покрыто мертвенной бледностью.

Лесничий не произнес ни слова, избегая сочувственных взглядов окружающих. На его лице печаль сменялась гневом. Он поднял Берту и отнес ее в последнюю избу деревни. Это был дом ткача. Оттуда он послал за Сабиной. К счастью, в деревне оказался доктор, за ним сбегали, и он скоро привел больную в чувство. Берта узнала его и попросила воды. Рана была не опасна, но доктор покачал головой и устремил странный взгляд на лесничего.

Доктор оказался прямым человеком с несколько порывистыми резкими движениями. Он быстро подошел к Ферберу и вполголоса сказал ему несколько слов. Старик отшатнулся, как пораженный смертельным ужасом и, словно ничего не сознавая, вышел из комнаты.

– Дядя! Прости меня! – крикнула Берта диким голосом, но он уже исчез во мраке ночи.

Между тем на пороге еле переводя дух, появилась Сабина, за нею следовала служанка с бельем, перевязочным материалом и различными нужными вещами.

– Господи помилуй! Что вы наделали, Берточка! – со слезами воскликнула старуха, увидев ее, бледную, лежащую на подушке.

Девушка закрылась руками и разразилась судорожными рыданиями.

Доктор дал Сабине кое–какие указания и, запретив больной всякие разговоры, ушел.

– Мне запрещено говорить, – вскрикнула Берта, приподнимаясь на постели, – но я должна рассказать Сабине все, даже если это причинит мне смерть. Оно и лучше будет.

Она привлекла старую ключницу к себе на кровать и с горькими слезами покаялась ей в своей вине. У нее была любовная связь с Гольфельдом. Он обещал на ней жениться, она же должна была торжественно поклясться ему, что будет держать это в тайне, и предъявить свои права только тогда, когда он даст свое согласие, так как, по его словам, он должен был считаться со своими родными, которых он хочет постепенно подготовить к этому решению. Она поклялась и, будучи очень восторженной, добавила к этой клятве, что ни одно слово не вырвется из ее уст до тех пор, пока она не получит возможность всем сообщить свою тайну. Их свидания происходили в «Башне монахинь» или в павильоне парка.

Никто ничего не подозревал об этом, и только баронесса, заметив что–то неладное, крайне рассердилась и запретил девушке бывать в замке. Однако это нисколько не поколебало смелых надежд Берты, так как Гольфельд утешил ее счастливым будущим.

Тут появилась Елизавета Фербер, и он стал совсем другим. Он избегал Берты, а когда она насильно добивалась свиданий, то выказывал ей жестокость и презрение, возмущавшие ее гордость. Наконец, она убедилась, что все кончено, что она обманута – вот тогда–то ей и стало все ясно о своем положении. Она пришла в отчаяние и тут начались ночные странствования. Она не могла сомкнуть глаз и только в тихом, пустынном лесу ей становилось немного спокойнее. Наконец, все закончилось, как заканчивались бесчисленное множество раз подобные драмы, Гольфельд предложил ей некоторую сумму денег для того, чтобы она отказалась от своих притязаний и уехала в отдаленный город. Он уверял, что мать и линдгофские родные заставляют его жениться на новоиспеченной «девице фон Гнадевиц». Берта назвала его лжецом и, преисполненная жаждой мести, ворвалась в комнату его матери, и рассказала ей все. До этих слов Берта, оживленно жестикулируя, повествовала по порядку обо всем. Теперь она замолчала, и на ее лице, горевшим лихорадочным румянцем, появилось безграничное выражение ненависти.

– Эта ужасная женщина, у которой всегда на языке библейские изречения, – задыхаясь, продолжала она, – вытолкала меня вон и пригрозила затравить собаками, если я еще когда–нибудь окажусь в замке. С той минуты я не помню, что было со мной, – закончила Берта, в изнеможении падая на подушки. – Ах, Сабина, я еще большая преступница, чем вы думаете! Я пыталась убить племянницу человека, который заботится обо мне.

– Елизавету?! – ужаснулась Сабина.

– Да. В душе своей я убила ее и, если мой замысел не удался, то вовсе не из–за того, что мне недоставало злобы. Я ненавидела ее из–за Гольфельда… Волк ее бы разорвал. Но она осталась на башне.

И Берта потеряла сознание. Когда она очнулась, то увидела над собою лицо доктора.

– Господин лесничий знает о моем позоре, я это слышала, – прошептала Берта. – Сабина, что будет со мною? Он не простит мне да и вы тоже отворачиваетесь от меня. Я всем хотела зла и пожинаю позор сама… Лучше бы я умерла!

Сабина в содроганием слушала ее исповедь. Она была очень строгих правил и беспощадно осуждала подобные проступки, но все же ее сердце обладало мягкостью и жалостью. Она со слезами смотрела на Берту. Затем с состраданием положила ее голову к себе на грудь и девушка, как наплакавшийся ребенок, уснула в ее объятиях.

Берта не умерла, как надеялась. Она очень переменилась, благодаря уходу госпожи Фербер и Сабины. Припадок безумия не повторялся. Рана на голове возникла от падения на острый камень и вызвала большую потерю крови, что послужило на пользу.

Лесничий не мог придти в себя от позора, нанесенного его честному дому. Он в первые дни не хотел слушать уговоров брата. После того, как Сабина сообщила ему о признаниях Берты, он тут же направился в Оденбург, чтобы вразумить «негодного мальчишку». Однако слуги, пожимая плечами, сообщили ему, что барин уехал на неопределенное время и неизвестно куда. Розыски, проведенные фон Вальде, тоже не дали никаких результатов. Берта заявила, что не желает ничего слышать о своем соблазнителе, так как ненавидит его столь же пылко, сколь раньше любила.

Несколько дней спустя после своего выздоровления, она покинула домик ткача (в лесничество она больше не возвращалась), чтобы отправиться в Америку. Но уехала она туда не одна. Один из помощников дяди попросил расчета, потому что давно любил Берту и не мог допустить, чтобы девушка отправилась в дальние страны одна–одинешенька. Берта обещала выйти за него замуж. Они должны были обвенчаться в Бремене. Фон Вальде снабдил их значительной суммой и по просьбе госпожи Фербер и Елизаветы, лесничий разрешил Сабине опустошить запасы его покойной жены, чтобы дать приличное приданое будущей фермерше.

В один из пасмурных, туманных осенних дней, когда, наконец, экипаж, нагруженный чемоданами, поехал в Л., в нем сидела совершенно уничтоженная и разбитая баронесса Лессен. Ее спокойная жизнь в Линдгофе закончилась и ей пришлось возвращаться в скудные условия и тесное помещение.

– Мама, – сказала Бэлла своим резким и пронзительным голосом, поминутно открывая и закрывая окно, – разве особняк принадлежит теперь Елизавете Фербер? Старый Лоренц сказал, что она теперь будет хозяйкой и что нужно исполнять все ее приказания.

– Дитя, не мучай меня своей болтовней, – простонала баронесса, закрывая лицо платком.

– Как глупо со стороны дяди Рудольфа, что он отправил нас прочь, – продолжала девочка. – Ведь в Б. у нас нет серебряных тарелок, не правда ли, мама? Я это еще помню. И повара тоже нет… И теперь нам будут приносить обед из кухмистерской, да? И ты будешь сама причесываться? А Каролина будет стирать и гладить? Почему…

– Замолчи! – перебила баронесса этот поток вопросов, каждый из которых кинжалом поражал ее сердце.

Бэлла замолчала, съежилась в углу и только тогда выглянула в окно, когда карета выехала на мостовую города Л. Баронесса же – напротив, бросив пугливый взгляд на княжеский дворец, торопливо опустила штору, закрыла лицо вуалью и залилась слезами.

После признания Берты, между фон Вальде и баронессой произошла ужасная сцена, окончившаяся изгнанием последней. Баронесса бросилась к Елене, ища ее помощи и покровительства, но та с отвращением оттолкнула ее от себя, и бывшая надменная властительница села в карету, поданную ей по приказанию хозяина замка в назначенный час.

Впрочем, в чашу ее скорби попала капля сладости. Фон Вальде назначил некоторую сумму на воспитание Бэллы, более благоразумное, чем полученное до сих пор.

Почти в тот же самый час, как баронесса навсегда покидала Линдгоф, обер–гофмейстрина фон Фалькенберг вошла в будуар ее высочества княгини, которая вместе со своим супругом только что вернулась с вод.

Обер–гофмейстрина отвесила такой низкий поклон, какой только позволили сделать ее ненадежные ноги, но это было совершено очень быстро, так что сделай это кто–либо другой, она с негодованием увидела бы в этом нарушение всех правил этикета. Она держала в руке раскрытое письмо, безукоризненная чистота и свежесть которого, как видно, сильно пострадали между ее дрожащими пальцами.

– Я почитаю себя очень несчастной, – начала она с видимым смущением, – что должна передать вашим высочествам такое скандальное происшествие! Кто бы мог подумать? Если и в наших высоких сферах пропадут стыд и совесть, если каждый будет следовать влечению своих страстей и пренебрегать своими общественными привилегиями, бросая их к ногам черни, то не удивительно, что мы не сможем удерживать свой ореол и что, наконец, народ осмелится потрясать троны.

– Пожалуйста, не волнуйтесь так, моя милая Фалькенберг, – сказал князь, которого этот монолог очень рассмешил. – В вашем предисловии мне слышится величественный язык Кассандры. Но я не вижу еще и начала предсказываемого вами землетрясения и, к своему большому удовольствию, замечаю также, – при этих словах его веселый взгляд скользнул по тихой пустынной площади, – что мои верные подданные остаются совершенно спокойными. – И что же вы желаете сообщить мне?

Она смущенно взглянула на него; его саркастический тон лишил ее уверенности.

– О, если бы ваше высочество изволили знать! – воскликнула она наконец. – И именно он, на чьей гордой крови я основываюсь, как на твердыне! Господин фон Вальде уведомил меня, что он выбрал себе невесту. И кого же? Фрейлин Фербер!

– Племянницу моего старого честнейшего лесничего, – добавил князь, улыбаясь. – Да, я уже слышал об этом. Фон Вальде, как я вижу, не глуп. Девочка, должно быть, настоящее чудо красоты и привлекательности, я надеюсь, что он не заставит нас долго ожидать такого приятного знакомства и в скором времени представит ее нам.

– Ваше высочество! – воскликнула обер–гофмейстрина, – но она дочь письмоводителя лесничего!

– Да, милая Фалькенберг, – успокоила ее княгиня, – мы это очень хорошо знаем. Но не волнуйтесь. Она принадлежит к высшему дворянству, как мы знаем?

– Позвольте, ваше высочество, – возразила старая дама с раскрасневшимся лицом, указывая на смятое письмо, – здесь прямо сказано, – помолвка с мещанкой, здесь обозначена фамилия Фербер и никакой другой нет. Так оно и останется на генеалогическом древе фон Вальде на вечные времена, и жених еще как будто особенно подчеркивает это! Что Ферберы не имеют ничего общего со старым благородным родом фон Гнадевиц, они доказывают тем, что не умеют почтить это знаменитое имя, отказываясь принять его по какой–то странной фантазии. Я очень жалею бедного Гольфельда, который, как известно, человек чистейшей крови – теперь, по случаю этого неравного брака, он теряет по меньшей мере несколько миллионов! А баронесса Лессен? В знак протеста она сегодня покинула Линдгоф!

– Все эти выпады не имеют под собой никакой основы. Вы же с ней дружите, – сухо заметил князь. – А нам не к лицу жалеть родственников, лишившихся по вполне понятной причине крупного состояния. Вы известите госпожу княгиню и меня, когда господин фон Вальде захочет представить нам свою жену.

А за дверью к этому разговору с любопытством прислушивалась фрейлина, в которой легко можно было признать фрейлейн Киттельсдорф.

– Ну, что я говорила? – произнесла она, подходя к своей напарнице. – Я знала, что мне бесполезно было приезжать в Линдгоф и кружить голову этому оригиналу фон Вальде. О, как это меня забавляет! Как мы теперь посмеемся над этой скучной старой гофмейстриной!

* * *

Если читатели пожелают вновь заглянуть вместе с нами через два года в руины Гнадека, то увидят широкую красивую аллею, ведущую туда из особняка Линдгоф. Самих развалин больше нет. Посреди зелени и журчащих фонтанов высится отремонтированный, помолодевший на сотни лет замок. Дорожки усыпаны желтым песком, газоны пестрят веселыми цветами…

Сегодня супруги Фербер ожидают в гости лесничего и его ключницу Сабину. А сейчас они радостно встречают у себя зятя с дочерью. Это первый визит Елизаветы в Гнадек за несколько недель. Они принесли дедушке с бабушкой своего первенца, который находится теперь в ласковых руках мисс Мертенс – жены славного Рейнгарда. Она приподнимает легкое кружево, открывая розовое личико младенца, который уже сейчас имеет сходство со своим отцом. Эрнст крутится тут же, со смехом показывая на маленькие кулачки младенца, которыми тот беспокойно шевелит.

Сегодняшняя радость вытеснила из всех сердец легкую грусть: год назад тихо угасла Елена и теперь покоится в беломраморной гробнице с трогательной надписью. Она умерла на руках Елизаветы, осыпая ее благословениями и вверив Богу свою чистую душу.

Об интригане Гольфельде ничего не было слышно. Он продал Оденбург и уехал за границу – неизвестно куда, чтобы скрыть досаду из–за своих провалившихся планов.

Лесничий, примирившийся с проступком Берты, давно простил ее, зная, что она исправилась и стала хорошей и верной женой своему мужу. Недавно он получил от родственницы письмо, в котором она передавала привет семье Фербер.

Дядя по–прежнему обожает свою племянницу и нет таких похвал и благ, которых он не считал бы достойной свою «златокудрую Эльзу».

Селеста де Шабрильян

Грабители золота

1

Эмигранты. Доктор Ивенс и его семья

21 декабря 1852 года, на первом этаже дома, находящегося в одном из уединенных кварталов Лондона, происходила небольшая немая сцена, которая была бы безынтересной для нас, если бы лица, сидевшие вокруг стола, не должны были играть важную роль в этой истории.

Этот дом был построен из кирпича и походил на все английские жилища: внутри белые занавески, чисто вымытый кафельный пол, медный дверной молоток блестит, как золотой, входные ступеньки могут потягаться чистотой с мрамором камина, справа, поверх молотка, табличка, на которой написано: «Доктор Ивенс».

В салоне находились четыре человека: вероятно, они были чрезвычайно озабочены, так как чай, без сомнения разлитый уже давно по чашкам, перестал дымиться.

Тот, кто хоть сколько–нибудь знаком с привычками наших северных соседей, знает, что только важные обстоятельства могут сделать англичан безразличными к аромату чая. Доктор Ивенс оперся локтем о стол и смотрел на горевшую лампу. Это был мужчина в возрасте между сорока и сорока пятью годами; его волосы, некогда имевшие мягкую светлую окраску, начинала серебрить седина; его бакенбарды были слегка рыжеватого оттенка, но из–за румяных щек это не было очень заметно; его лоб, матовый и благородный, прибавлял выразительности ясным голубым глазам, в которых сверкали ум и энергия. Он был невысокого роста и в меру упитан.

Напротив него сидела женщина его возраста; высокая, темноволосая, худощавая, с добрыми темными глазами. Должно быть, она была когда–то красива, но теперь красота ее совершенно поблекла и вновь ожила в двух дочерях, сидевших по обе стороны от нее. Миссис Ивенс устремила пристальный взгляд на картинку в «Иллюстрасьон», но она ее не видела, хоть и не сводила с нее глаз, так как была, подобно своему мужу, погружена в глубокую задумчивость.

Мелида, младшая из девушек, вертела в руках маленькую эмалированную коробочку, чтобы, по меньшей мере, придать себе солидности; эту коробку ей нужно было открыть, поскольку она ее еще не разбила. В восемнадцать лет серьезная мысль не в силах заставить нас быть неподвижными. Мелида была блондинкой. Ее волосы, вившиеся вокруг головы, придавали ей полудетский вид, которому не противоречила нежность и тонкость черт ее лица. Она была невысокого роста, великолепно сложена. Бывают капризы природы, из–за которых на красивое лицо чрезвычайно походит лицо дурное, но при виде рядом с нею доктора невозможно было не сказать: эта красивая девушка – его дочь! Ее красота, хотя более утонченная, напоминала красоту отца.

Эмерод, ее сестре, было двадцать два года. Пышные черные волосы, собранные на затылке лентой и свободно падавшие на плечи, походили на вороново крыло. Большие глаза ее могли выражать согласно ее воле нежность или строгость. В этот момент она рассматривала висевшую на стене картину, изображающую происшествие в море. На первом плане пассажиры спасались в лодках, а судно, перед тем, как затонуть, выбрасывало языки пламени, которые пытались взвиться чуть не до самого неба. Эти страшные факелы освещали потерпевших кораблекрушение, боровшихся за жизнь в лодках, слишком маленьких, чтобы вместить всех. Те, кто уже считали себя спасенными, были сброшены в море. Одна женщина протягивала с мольбой руки, а мужчина замахнулся веслом, чтобы ударить ее и не дать взобраться в лодку.

Эмерод смотрела на эту картину, и ее мысль деятельно работала, так как она испытывала какое–то нервное потрясение.

Доктор первым нарушил молчание.

– Ах! – сказал он, откидываясь на спинку стула, – нужно принять важное решение; если бы я был один, то не колебался бы, но из–за вас это невозможно. Как предложить женщинам путешествие в пять тысяч миль?

Сестры переглянулись. Каждая хотела ответить, но все же они подождали, чтобы заговорила мать.

– Мой друг, – ответила миссис Ивенс, – когда нужно, мы больше не женщины, мы во всем уподобимся вам; где вы пройдете, там пройдем и мы, где будете вы, там будем и мы. Только одно может устрашить нас – быть разделенными с вами. Вы – глава семьи, Все, что бы вы ни делали, вы делаете хорошо. Наши дочери только могут восхищаться вами за вашу храбрость, так как в вашем возрасте родину охотно не покидают. Я прожила уже две трети своей жизни и предпочла бы кончить свои дни там, где я родилась. Но мы на грани разорения, а вы хотите, чтобы они стали богатыми; и в самом деле, что станется с ними, если Господь призовет вас к себе?

Миссис Ивенс замолкла. Голос изменил ей, а глаза наполнились слезами.

– Когда с нами случится такое большое несчастье, ничто не сможет нас утешить, – вмешалась Эмерод. – Милая мама, никогда не думайте об этом. Поговорим лучше о планах моего отца. Для нас подобное путешествие будет отчасти развлечением, но из–за вас, из–за тягот и забот путешествия, от которых вам придется страдать, надо продумать все хорошенько. Вы дали нам хорошее воспитание, таланты, с которыми мы сможем зарабатывать на жизнь: мы используем их, когда вы нам позволите.

Доктор покачал головой и сказал после размышления:

– Теперь слишком поздно: вы чрезмерно будете страдать из–за высокомерия других. Человеческий род по своему образу жизни – деспот, я хорошо знаю мир и видел только хозяев и рабов. Бедный притесняет свою собаку. Богатый притесняет бедного. Пахарь вызывает меньше жалости, чем учитель; чтобы вы были счастливы с теми, у кого будете зарабатывать на хлеб, вам надо было бы видеть их через длительные промежутки времени – иначе ваш труд станет вам в тягость. Я знал многих учительниц, гувернанток. Почти все они были несчастны. Невежды, – те, которые ведут беспечную жизнь или воспитанные поверхностно, будут вам завидовать и презирать за таланты, которыми вы обладаете и за которые они вам платят деньги. Они захотят унизить вас. Их превосходство – это деньги. Деньги! Самое дерзкое из всех превосходств. У вас будет жестокий заработок. Что станется с вами, бедными детьми, избалованными нашей любовью, когда вами будут дерзко помыкать маленькие деспоты? Если это с вами произойдет, ведь ты, с твоим характером, Эмерод, способна броситься в Темзу.

– Какие мысли у вас о жизни, отец! – грустно сказала Мелида. – К счастью, бывают и исключения.

– Да, но они очень редки. Когда занимаешься врачебной практикой двадцать пять лет и успел повидать всякие телесные раны, начинаешь различать также и душевные пороки. Те, кто страдает, открывают свое сердце, не заботясь о сокрытии своего настоящего характера. Недостатки, которые обычно скрыты за воспитанием, появляются, словно ужи, преследуемые пожаром в траве. После исцеления снова надевается достойная маска, но нас, врачей, она не может обмануть. Сколько раз я слышал, как говорят о скверной женщине: «Какой хороший человек!» Я улыбался или пожимал плечами так как я» один знаю, какого мнения мне держаться.

Вас считают красивыми, в ваших добродетелях не сомневаются, вы молоды и талантливы. Я имею репутацию человека честного, но бедного. Что же происходит? Я видел среди своей клиентуры двух тощих, уродливых девиц, которые говорили по–английски как немцы, когда те ссорятся. И у них было сразу по двадцать поклонников, они были богаты. Как они разбогатели? Они даже не задают себе такого вопроса.

– Милый батюшка, из–за нас вы враждебно относитесь ко всему свету, – сказала Мелида. – Мы не жалуемся. Мне сделали всего одно предложение и я приняла его, хотя Вильям Нельсон так же беден, как мы, и не хочет войти в нашу семью, пока ему не улыбнется удача.

Что касается моей сестры, то вряд ли она страдает от зависти, ведь она сама отказала нескольким претендентам.

– И я ей делаю за это комплимент, – сказал, смеясь, доктор. Капитан был старше меня, курил трубку и посылал клятвы с утра до вечера! А французский негоциант был со смешными усами и курил на улице. Что касается третьего, то о нем нечего сказать. Это был добрый англичанин, но на три года моложе ее. Она так же благородна, как он мелок, и настолько разумна, что могла бы быть его матерью. Кроме того, юна сама его отвергла. Конечно, я не хочу предлагать ей мужа, однако когда она отказывает тому, кто мне не нравится, я счастлив.

– Если бы я знала, что вы не против, отец мой, я не отказывала бы, – сказала Эмерод.

– Я уверен в этом, – сказал доктор, – и принял свое решение прежде всего из–за ваших достоинств. Почему я колеблюсь? Открытие золота в Австралии заставляет уезжать туда тысячи мужчин и женщин. Газеты каждый день рассказывают чудеса о богатствах этой страны. Врачей там не хватает и говорят, что те, кто отважились поехать туда, быстро добились процветания. Я доверчиво отношусь к людям, способным желать и надеяться. «Марко Поло» отплывает через десять дней. Я договорился о месте судового доктора для себя на время путешествия, но если хотите, я еще могу отказаться. Однако подумайте хорошенько о том, что за двадцать пять лет, работая днем и ночью, я не смог обеспечить здесь вас, чтобы вы жили хотя бы со скромным комфортом. Я проработаю еще пять–десять лет, но потом буду нуждаться в отдыхе. В эти десять лет, даже если я употреблю все свои силы и мужество, мне не удастся достичь большего, оставшись в Лондоне, так как я часто забочусь о бедняках, давая им бесплатно медикаменты, а это увеличивает число жаждущих помощи и крадет много времени и средств.

– Вы правы, – сказали вместе три женщины, – через десять дней мы закончим свои сборы.

Каждый вновь погрузился в свои размышления.

Доктор уже видел, как ему улыбается фортуна. Миссис Ивенс с ужасом думала о том, как она будет страдать во время плавания, которое продлится три или четыре месяца, от морской болезни. Мелида думала о Вильяме, которого она должна была покинуть в Лондоне. Конечно, он ее дождется или приедет и разыщет в Австралии. Она хотела бы стать богатой, чтобы разделить с ним и его удачу. Но надо было ждать и она предчувствовала, что разлука окажется долгой. Эмерод была грустна. Она смотрела на картину, о которой мы говорили в начале рассказа, и не могла отделаться от печального предчувствия. Десятью днями позже дом опустел, и все четверо находились уже в Ливерпуле в Дорожных костюмах и в сопровождении носильщиков, несших их саквояжи и чемоданы со всевозможными предметами, которые были необходимы добровольно отправлявшимся в изгнание.

«Марко Поло», на который сел с женой и дочерьми доктор Ивенс, был кораблем водоизмещением около трех тысяч тонн и служил для перевозки эмигрантов.

Этих последних находилось на борту пятьсот пятьдесят человек. Присутствие такого количества людей много прибавляло к необычному и всегда волнующему зрелищу – отплытию судна в далекое плавание. Мелида и Эмерод смотрели во все глаза на совершенно новые для них сцены, о которых уединенная жизнь в Лондоне (а они вели такую жизнь) не могла дать им представления.

Погода была так хороша, море было столь спокойным, что миссис Ивенс не ощущала ни малейшего недомогания. Все чувствовали только смутное волнение, очень естественное для путешественников, покидающих свою родину – волнение, смешанное с радостью и грустью, с опасением и надеждой.

Для англичан путешествие – это жизнь, это движение, это поэзия. Когда они поднимаются на борт своих судов, они думают о том, что во всех уголках земного шара их ожидают колонии, где они вновь обретут английское знамя и, – что заботило их не меньше – нравы и обычаи матери–отчизны. Даже женщины имели такой характер. Эти и другие подобные мысли занимали семью Ивенс до того момента, пока берега Англии исчезли с горизонта.

Когда не было больше видно ничего, кроме неба и воды, миссис Ивенс и ее дочери подумали о том, что надо устроиться в каюте, которая должна была служить им комнатой; комната эта представляла собой тесное помещение с трехъярусной кроватью и походила на комод с тремя отделениями.

Разместившись, они поднялись на палубу. Увидев всю эту массу эмигрантов, они ужаснулись, подумав, что доктор, заботам которого это толпа была вверена, не будет знать ни минуты покоя.

Первый день все путники занимались своим размещением. Еще можно было питать иллюзии на счет характера и привычек уезжавших. Но через несколько дней правда открылась во всей наготе.

Чтобы подчинить порядку такое количество мужчин и женщин с разными характерами и наклонностями, нужна была железная рука, а ее–то и не было.

Никакой дисциплины не существовало на борту. Семья доктора не могла больше гулять на палубе, ставшей местом сборища пьяных женщин и мужчин, дравшихся по десять раз на день. Миссис Ивенс должна была принять решение оставаться в своей каюте.

К этой неприятности добавилась более серьезная причина для беспокойства.

Бедный доктор не имел времени поесть. Часто его звали из–за пустяков. Он не жаловался, но его щеки поблекли.

Что касается обеих молодых девушек, то это окружение казалось им таким пугающим, что они принялись сожалеть о Лондоне, видя, как тускнеют золотые мечты, которые всегда зарождает в молодых сердцах мысль о долгом путешествии.

Пока плавание проходило в средних широтах и было прохладно, дело не доходило до крайностей. Но когда корабль пересек экватор и жара стала изнурительной, беспорядок принял более серьезный характер. Некоторые женщины гуляли едва одетые, мужчины тоже стали вести себя безобразнее, и положение сделалось совершенно нестерпимым.

Доктор, который несколько раз жаловался своим соседям по каюте и на которого мало обращали внимания, решил предпринять решительную попытку в беседе с капитаном.

Капитан был человеком грубым, плохо образованным и достойным во всех отношениях пассажиров, которых он перевозил. Ему нужен был доктор только для того, чтобы тот занял место лица, которому он покровительствовал и которого он не мог поставить на эту должность.

Мистер Ивенс объявил капитану, что он не станет больше выполнять функции судового врача, если к его семье не будут питать хоть какое–то уважение.

Капитан, который не уважал сам себя, не уважал никого и послал его прогуляться.

– Вы думаете, что необходимы, – сказал он ему, но вы ошибаетесь. Знайте же, что мы можем совершенно обойтись без вас. Вы не хотите работать – не надо; у меня есть кое–кто под рукой и он станет выполнять ваши обязанности так же хорошо, как вы, и, может быть, даже лучше вас.

На борту «Марко Поло» было некоторое подобие шарлатана – наполовину медик, наполовину дантист, который причинял много хлопот и пьянствовал с самыми гнусными из пассажиров.

Эту достойную личность капитан уже давно назначил в преемники доктора Ивенса на тот случай, когда, доведенный до крайности, тот подаст в отставку.

В одну минуту новость облетела корабль.

Доктор очень заботился о больных. Но все также знали, какие усилия он проявлял, чтобы поддерживать хоть какой–то порядок на палубе. А это было непростительной виной в глазах деклассированной толпы на судне.

Все стали на сторону капитана. Доктора считали недругом даже те, о ком он заботился, за исключением одной женщины, которая постоянно находилась на его попечении.

Эта пассажирка, очевидно, была вынуждена срочно уехать из Англии, поскольку решилась сесть на корабль в подобном положении – через месяц после отплытия она произвела на свет маленькую девочку, такую хрупкую, что доктор Ивенс опасался, как бы бортовая качка не убила ее.

Отказавшись от службы, он жалел только эту больную. Но она помещалась в третьем классе на носу судна.

Чтобы навестить ее, он должен был пересечь все залы, подвергаться насмешкам и даже оскорблениям людей, способных на все. Кроме того, он видел своего преемника, который бегал повсюду, предлагая свои услуги, и не сомневался, что тот проявит заботу к «маленькой маме», как ее называли, потому что она была совсем юной.

Добрый доктор Ивенс с наивностью чистой совести не мог представить себе, чтобы человек совершенно незнакомый с медициной, мог принять на себя ответственность при таких обстоятельствах.

Он замкнулся в кругу своей семьи, перенеся свои счастливые надежды на желанный момент, когда он ступит на землю Австралии.

Жара стала нестерпимой. Этот зной изменил положение вещей. На борту появились больные лихорадкой и оспой. Молодая мать первая стала жаловаться на боли в голове. Дантист предписал ей купание. Она вышла из воды в столь плохом состоянии, что все заметили, что она близка к смерти.

Это возбудило общее сочувствие. Под влиянием страха среди людей за несколько минут произошел полный переворот. Шарлатан не скрывал более своего замешательства; он начал дрожать, поняв, что возложил на себя большую ответственность. Естественной реакцией было то, что мысли каждого устремились к доктору Ивенсу, который появился как спаситель среди взволнованной толпы.

Две женщины, повинуясь общему чувству, бросились умолять доктора, чтобы тот пришел к больной.

Он явился сразу. Все в молчании проводили его, но было слишком поздно.

Когда доктор вошел в каморку, где лежала больная, то не узнал ее: на ее лице были заметны все симптомы смерти.

Он обернулся к тем, кто его сопровождал, и против воли суровое выражение его лица как бы сказало им:

– Видите, это ваша вина.

Они поняли его и переглянулись с испугом.

Бедная женщина отбивалась от мистера Ивенса в предсмертной агонии; жизнь готова была покинуть ее. Она потеряла сознание, но ее рука, скорченная смертельной судорогой, искала ребенка.

Доктор Ивенс понял это последнее движение, он взял девчушку, завернутую в пеленки, и, подняв ее на вытянутых руках, показал толпе живую, которую надо было жалеть в тысячу раз больше, чем ту, что умерла.

Он посмотрел вокруг себя: кому же можно доверить это маленькое существо? Никто не протягивал руки. Потом, поразмыслив, он сказал себе, что ни у одного из этих людей не хватит мужества взять на себя заботы о восьмидневном младенце. Он спросил, кто была умершая женщина – никто этого не знал. Она была занесена в книгу пассажиров под фальшивым именем. Сначала она говорила, что разыскивает мужа, но потом сказала, что ищет отца своего ребенка, который обещал на ней жениться.

Доктор порылся в ее вещах. Там нашлось несколько писем, адресованных в Лондон, до востребования, но они не могли дать никаких сведений. Лицо, которому писали, казалось, было окутано тайной.

– Ну, пойдем, – сказал доктор, беря вещи ребенка. – Бедная малышка, видно, ты предназначена была попасть ко мне. Какой юной ты начинаешь нести заботы этого мира!

Он пошел к жене и дочерям, те, кто последовали за ним в молчании, слышали, как он сказал, приблизившись к миссис Ивенс, с которой были Мелида и Эмерод:

– Смотрите, дети мои, я вам принес игрушку, которая вам задаст хлопот. Вот посмотрите, как она барахтается! Она хочет жить, а матери у нее больше нет. Шесть рук протянулись сразу, чтобы взять ребенка. Но миссис Ивенс захватила его, пользуясь правом опыта.

У всех людей различные характеры, но бедняки в несчастье почти всегда добры.

За три дня малютка плакала только один раз.

С большим трудом удалось удержать нескольких пассажиров, которые хотели выбросить шарлатана в море. Капитан принес доктору извинения и объявил, что вводит строгие правила для всех, кто вел себя неприлично. Но в данный момент эта предосторожность была излишней. В каждом под влиянием происшедшей драмы проснулись лучшие чувства. С этого момента жизнь, которую вели миссис Ивенс и две ее дочери, совершенно изменилась. Больше не было неприятностей и помех. Маленькая девочка, которую Мелида и Эмерод назвали Бижу, была предметом самых неусыпных забот. Каждый день три женщины поднимались на палубу. Все с уважением приветствовали их, даже падшие девушки следили за собой в присутствии этих благородных созданий, которых ни одна из них не хотела обидеть.

Добыть вещи для Бижу было весьма легко – стоило лишь указать на скудость ее гардероба. Все пассажиры порылись в своих вещах, каждый из них нашел какую–нибудь вещицу. Восемь дней спустя Бижу утопала в кружевах и лентах, как маленькая принцесса.

Доктор доказал свои знания и опыт. Запретив злоупотребление всевозможными спиртными напитками, он принял меры по поддержанию на судне чистоты. Если и не полностью, то все же намного снизил количество заболеваний на борту.

Таким образом, влияние мистера Ивенса было безгранично. Его полюбили больше, чем некогда ненавидели. Утром, когда он покидал свою каюту, пассажиры подкарауливали его выход, чтобы пожать руку. Он встречал всех приветливо и говорил про себя: «Какая странная вещь! С простыми людьми все кажется легким и в розовом свете, но это заблуждение быстро сменяется разочарованием, первая встреча с грубостью и невоспитанностью производит пугающее впечатление и, однако, посреди порока здесь всегда можно открыть добрые чувства».

Итак, конец путешествия был для семьи Ивенсов более счастливым, чем начало. Молодые девушки были без ума от Бижу. Как и предвидел доктор, сирота была игрушкой, с которой носились, словно с церковной ракой.

Мелида вышила ей подушечку из двойного розового шелка, затем из куска тика соорудили гамачок и повесили его в каюте, где жили три женщины.

Однажды ночью ребенок заболел, его покровительницы впали в лихорадочное беспокойство и изнурили бы девочку своими заботами, если бы доктор не прибег к своему авторитету.

Малютке исполнилось два месяца, каждая из трех женщин добивалась ее предпочтения. Бижу так привыкла к нежной музыке их голосов, что когда одна из них говорила, ребенок поворачивал головку. Его неуверенный, неопределенный взгляд, казалось, хотел остановиться на ком–нибудь из них с выражением нежности, какую обычно должна вызывать мать и которая составляет одну из прелестей детства.

Конец путешествия близился. Доктор был почти огорчен. Принужденный надеяться на счастье – не для себя, а для своих дочерей, – он не отличал мечты от действительности. Он жил иллюзиями. Он знал, что, сойдя на землю, снова столкнется с трудностями жизни и опасался, что мечта его развеется.

Наступил знаменательный день. Они приближались к порту; можно было видеть издалека, как блестит, словно луч солнца, свет маяка на берегу. Каждый приготовился покинуть судно с радостью, непонятной для тех, кто не совершал длительного путешествия.

На борт поднялся лоцман. Берега Австралии четко вырисовывались, зеленые, как надежда. Все глаза были обращены в ту сторону. Горести и неприятности были забыты. Доктор поддался чувству общего удовлетворения. Он с жаром обнял жену и детей и, когда он спустился в лодку, которая должна была отвезти людей в город, на сердце у него было легко, как у человека, достигнувшего желанной цели.

Чтобы не затруднять жену и детей блужданием по городу и наведением справок, он решил оставить семью на борту, а сам отправился знакомиться с Мельбурном.

2

Разочарование. История одного кольца

Вход в Порт–Филипп был великолепен. Перед главами развернулся величественный вид, который обещал больше, чем мог дать, так как город Мельбурн был плохо расположен.

Когда лодка коснулась земли, толпа носильщиков устремилась к пассажирам, чтобы насильно помочь им перенести багаж, который у них был.

Доктор не захватил с собой ничего, кроме сумки с необходимыми вещами на тот случай, если ему придется заночевать в городе.

Когда он подошел к двери гостиницы, то спросил молодого парня, который нес его сумку, сколько он ему должен.

– Фунт, – ответил нахально носильщик, как человек, уверенный в своем праве.

Бедный Ивенс был сражен. Для богатого туриста подобное требование не было бы неприятностью, но для эмигранта, которым был доктор, это были весьма пугающие симптомы. Не значит ли это, что он явился в мир, где для него нет места и где скромные денежные средства тают за короткий срок.

Он философски взял свою сумку, решив впредь нести ее самому.

Не осмеливаясь войти в гостиницу, к двери которой его привели, ибо она имела пышный вид, он отправился на поиски скромного трактира.

Проходя по улицам, он читал почти на всех дверях: «доктор», «хирург», «дантист», «ветеринар», «ночной доктор»…

– Вот как! – подумал он, останавливаясь, – должно быть, здесь больше врачей, чем больных. Я хотел бы посмотреть дипломы всех этих людей.

После того, как он несколько раз прошел по городу, позыв в желудке побудил его искать ресторан. Доктор увидел лавку, которая издали имела вид кабинета Истории естественных наук – почти всю витрину занимали существа, походившие на обезьян. На двери большими буквами было написано: «СУП ИЗ КЕНГУРУ».

– Ну, – сказал себе доктор, – по–видимому, это местная кухня. Она должна быть менее дорогой.

Ему пришлось съесть отвратительный суп. Затем, чтобы забыть его вкус и дополнить свой обед, он попросил подать омлет.

– Как вы предпочитаете: омлет по–благородному или с пивом? – спросил гарсон.

– Что вы называете омлетом по–благородному?

– Это очень простое блюдо, сэр. Мы берем полбутылки водки, шкалик воды и подсыпаем сахар. Это прекрасно согревает желудок.

– Премного обязан, для моей головы это будет чересчур горячо. Подайте лучше пива.

Жизнь путешественников имеет странную особенность: несмотря на скромную еду, доктор почувствовал себя бодрым. Он попросил счет.

– Счет, сэр? У нас его нет. Бумага очень дорога. С вас следует 37 шиллингов.

Ивенс посмотрел на него ошеломленными глазами.

– Тридцать семь шиллингов! – повторил он.

– Да, сэр: суп из кенгуру, пиво, хлеб – тридцать семь, не считая чаевых.

Доктор молча расплатился.

Выйдя из харчевни, он вновь начал бродить по улицам в поисках жилья. Все в Мельбурне действовало ему на нервы, как вещи, так и люди. В ту пору Мельбурн представлял собой не столько город, сколько склад. Повсюду магазины, решетки, ничего располагающего, ничего интимного. Здесь все производило впечатление натянутости, резкости, словно в первом толчке рождающегося общества. На каждом шагу соседствовали богатство и нищета.

Напрасно доктор искал доску объявлений. В это время был такой наплыв, что не было незанятых домов. Он встретил во всем городе только две конторы, сдающие внаем. Конторами назывались маленькие кабинеты, которые служили для заключения сделок. В тесном помещении едва помещались стол и два стула.

Он спросил о цене скорее из любопытства, чем в надежде устроить свою семью.

– Пятнадцать фунтов в неделю, сэр, – ответила ему женщина, сдающая внаем. – Это очень дешево, мы сдаем квартиры и за 25 фунтов.

– Боже мой! А сколько же надо платить за целый дом?

– Мы сдаем его за 400 фунтов в месяц.

Дело оборачивалось трагедией. Напускная веселость, которая поддерживала доктора, через несколько минут начала уступать место настоящему страху – он уже видел своих жену и дочерей в нищете и отчаянии. Впрочем, англичане плохо умеют бороться с денежными затруднениями, а Ивенс, скромность и честность которого всегда являлись препятствиями в жизни, был вследствие этого большим англичанином, чем многие его соотечественники.

Он вышел, пятясь, оставив даму, с которой разговаривал, в совершенном изумлении от его внезапного ухода.

Ивенс нуждался в том, чтобы отыскать на улице какое–нибудь место, за которое, по крайней мере, не нужно было платить золотом и поразмыслить над своим положением, которое становилось все более критическим. С какой горечью он сокрушался о пагубном решении уехать, чтобы искать свое счастье так далеко.

Это одиночество среди незнакомого города пугало его. Все же он вспомнил, что у него есть рекомендательное письмо к человеку, много лет уже прожившему в Мельбурне.

Доктор постучал к нему в дверь. Соотечественник принял его весьма сердечно.

Бедный доктор был возбужден. Он рассказывал о своем положении, о своих затруднениях, впав в откровенность, на которую при другом случае был бы неспособен.

– Сэр, – сказал австралиец, – вы не первый, кого постигает подобное разочарование. Это участь всех эмигрантов. Я вам скажу, что когда я приехал сюда, то жил в палатке, которую мне приходилось снимать за двадцать пять фунтов в неделю. Откажитесь от мысли устроиться в Мельбурне. Вокруг города гнездятся с десяток селений, где вы устроитесь более удобно и где вы снимите целый домик за цену, за которую вам предлагали каморку в бюро. Подождите–ка, я вчера смотрел один дом для своего приятеля, но он его не устроил. Я думаю, что он вам подойдет. Он находится в Сент–Килде, в шести милях отсюда. И вот адрес.

Он протянул листок Ивенсу.

Последний почувствовал себя менее угнетенно.

– Но, любезный соотечественник, судя по цене этих домов, до них долго придется добираться, а я, признаюсь, слишком устал, чтобы дойти до Сент–Килды пешком, да еще с дорожной сумкой.

Его собеседник рассмеялся.

– Полно, не преувеличивайте, мы цивилизованные люди, у нас есть омнибусы! И вы имеете шанс сесть в один из них, – сказал он, – приближаясь к окну. – Я слышу шум экипажа – это то, что надо. Как раз омнибус, идущий до Сент–Килды, сворачивает сюда на улицу. Вы доберетесь до селения за десять шиллингов. Не теряйте времени!

Доктор быстро последовал его совету.

Он начинал привыкать к австралийским нравам. Десять шиллингов за шесть миль! Он пытался убедить себя, что это дешево.

Если в Мельбурне проезд в экипаже стоил дорого, то и езда была быстрой. В омнибусе были запряжены четыре лошади, которые неслись во весь опор и через двадцать минут после того, как мистер Ивенс сел в экипаж, он уже очутился в Сент–Килде у дверей указанного дома.

Сент–Килда была выстроена близ моря. Тогда это был малонаселенный пункт, но стоило доктору бросить быстрый взгляд вокруг, как он проникся убеждением, что это селение, ввиду своего удачного расположения, скоро станет значительным.

Дом подошел ему во всех отношениях. Правда, за него запросили такую цену, которая на родине заставила бы его подскочить от изумления, но он поспешил согласиться, боясь, что удобный случай может ускользнуть от него. Заключив эту важную сделку, он поспешил к своей семье. Все его блуждания заняли большую часть дня, и темнота уже начала окутывать бухту, когда доктор возвратился на борт «Марко Поло».

Жена и дочери ожидали его с нетерпением. Они видели по его усталому лицу, сколько волнений он испытал. Доктор подробно рассказал обо всем, что ему пришлось увидеть и пережить, однако скрыл опасения, которые он питал насчет будущего.

– Поскольку я не могу сейчас стать городским врачом, мне придется быть сельским доктором. Мы уже знаем о колонии, что здесь все очень дорого, и поэтому наши расходы здесь будут больше, чем мы предполагали. Это оборотная сторона медали. Но, вероятно, наша выручка превзойдет самые смелые надежды.

Доктор говорил, не слишком веря в это, но он хотел, чтобы жена и дочери крепко спали ночью. Это была последняя ночь на корабле. Они покинули его, пообещав себе, что поднимутся вновь на его борт, в более счастливые времена. Целый день прошел в переезде и размышлении о Сент–Килде.

Естественно, доктор попросил оставить ему Бижу. Этого он добился без всякого труда. Бедная малютка была ничьей и по праву принадлежала тем, кто о ней так заботился. Капитан выдал Ивенсу бумагу, в которую этот последний сам вписал день рождения ребенка.

Когда семья собралась вечером в гостиной домика в Сент–Килде, доктор подсчитал свои финансы и с ужасом увидел, что четверть суммы, которую он привез с собой из Англии, уже поглотили расходы. Но так как он все еще строил иллюзии, то сказал себе, что в новых странах жизнь дорогая, особенно дорога она в отелях, а также средства передвижения, и что устроившись здесь, он сможет соблюдать экономию. Впрочем, клиентура не замедлит появиться. Доктор повторно высчитал, что доход от его работы должен перекрыть домашние расходы. Ему так хотелось верить в эту мечту, что он не допускал ни малейшего сомнения, и каждый из этих четырех человек обманывал себя для того, чтобы ввести в заблуждение других и отдалить тот миг, когда грозным призраком явится реальность.

В свое время доктору пришла счастливая мысль привезти в Австралию кое–какую обстановку и среди прочего пианино своих дочерей, которые были хорошими музыкантами. Это являлось для бедных девушек драгоценным развлечением, так как страна производила унылое впечатление. Общий вид Австралии ничем не напоминал Европу. Никакого общества, никакого гуляния. Климат здесь оказался очень отличным от английского. Три месяца в году местность была великолепной и зеленой, в остальное время она становилась выжженной лучами солнца или же заливалась потоками дождя. Вокруг Сент–Килды росла бедная растительность. Не находилось такого дерева или травы, которые не имели бы чахлого вида. Город Мельбурн был выстроен на этом берегу по мере того, как росло население из–за обнаруженного поблизости золота, но как мы уже сказали, его местоположение было неудачным.

Доктор отважно принялся за свою работу. Больных было с избытком. Они шли толпой, но это были бедняки, которые не могли заплатить за лечение. Изредка обращались к доктору и более состоятельные люди, но выгодная клиентура прибывала медленно, а деньги таяли быстро. Самые необходимые вещи стоили здесь очень дорого. Он часто упрекал себя за необходимость, как за излишество. Каждый день уменьшал надежду, рассеивал иллюзию. Невозможно выразить тревогу, испытываемую доктором Ивенсом. Со стоической покорностью судьбе, которая сопутствует тяжелым испытаниям, он не поверял своих мыслей жене. Но вся семья видела, что скоро наступит страшный момент, когда истощатся все ресурсы. Как–то миссис Ивенс закрылась в своей спальне, она почувствовала накануне нехватку денег. Открыв маленькую коробочку, она вынула из нее великолепное кольцо. Долго смотрела на него, целуя со слезами и повторяя:

– Мой милый изумруд, мой прекрасный изумруд, мне придется расстаться с тобой!

У миссис Ивенс не было ни одной драгоценности, кроме этого кольца и она тайком решила продать его, но прежде, чем это сделать, погрузилась в радостные воспоминания своей юности. Миссис Ивенс имела тогда всего одну фантазию, один каприз: в один из первых месяцев своего замужества она постоянно останавливалась перед выставкой драгоценностей и смотрела на это кольцо, которое ей нравилось до такой степени, что она мечтала о нем по ночам. Она не осмеливалась сказать мужу, что желала бы обладать такой роскошью, но каждый день приходила взглянуть, по–прежнему ли кольцо с изумрудом находится там. Один раз искушение было настолько сильным, что она вошла в магазин и поторговалась, чтобы доставить себе удовольствие, но вышла с тяжелым вздохом и сказала: «Это слишком дорого». На другой день она снова пошла взглянуть на драгоценности, но кольца с изумрудом там не оказалось. «Его продали, – сказала она себе со вздохом. – Как счастливы те, кто смог его купить!» И она почувствовала почти ненависть к неизвестному владельцу.

На другой день ей должно было исполниться девятнадцать лет. Англичане не празднуют дни святых, но они отмечают дни рождения. В тот момент, когда они садились за стол обедать, муж сказал ей: «У тебя грустный вид, а ведь сегодня праздник. Возьми, это мой маленький подарок тебе». И он протянул ей коробочку. Она так любила мужа, что с радостью приняла бы все, что исходило от него. Она поспешно открыла коробочку. Никогда ее изумление не было столь большим, никогда радость не заставляла ее одновременно смеяться и плакать. Миссис Ивенс не грезила – муж подарил ей то самое кольцо с изумрудом в ореоле маленьких алмазов. Она несколько раз спросила его, как он догадался. Помучив несколько минут ее любопытство, он признался, что проходил мимо ювелирного магазина как раз тогда, когда она туда вошла. Заинтересованный, он заглянул в магазин после ее ухода и спросил, что она купила. «Ничего, – ответил ювелир, – ей очень хотелось кольцо с изумрудом, но у нее не хватило денег». Тогда доктор и приобрел это кольцо. Миссис Ивенс поблагодарила мужа взглядом, который был красноречивее всяких фраз. Затем она сказала, слегка покраснев: «Если ребенок, которого я произведу на свет, окажется девочкой, то назову ее Эмерод[1] в память об этом кольце, с которым я не расстанусь никогда». Вот почему миссис Ивенс, вынужденная продать свое украшение, не сдержала слез, и вот почему ее старшую дочь звали Эмерод.

Кто–то постучал во входную дверь. Миссис Ивенс прошептала, пряча драгоценность:

– Сегодня уже поздно, я сделаю это завтра. Глаза ее быстро высохли. Все же это был выигранный день.

Оказывается, пришли звать доктора к одному из самых богатых людей колонии. Человек, спрашивавший врача, был в поту, он пришел издалека, и в тот момент, когда появилась миссис Ивенс, он сказал Мелиде, приглашавшей его сесть:

– Благодарю, мисс, но я не могу ждать. Вы меня не узнаете? Я один из пассажиров «Марко Поло», проделал путешествие вместе с вами. Сейчас я поступил на службу к мистеру Фультону. Я мог бы отыскать врача поближе, но я хотел быть любезным по отношению к доктору Ивенсу и дать ему возможность хорошо заработать. Вероятно, он придет нескоро, и я вынужден удалиться. Передайте мистеру Ивенсу поклон от меня.

Он сделал несколько шагов к двери, но тут же остановился:

– Как поживает маленькая Бижу?

– О, хорошо, – сказала Мелида, толкнув дверь в комнату, где находилась колыбелька девочки, игравшей погремушкой из слоновой кости.

– До чего же она мила! – воскликнул слуга мистера Фультона.

Войдя, не спросив разрешения, в комнату молодых девушек, он принялся целовать ребенка. Малышка отталкивала его ручонками.

– О, это потому, что она вас не знает! – проговорила Мелида, смеясь.

В этот момент появился доктор.

– Идемте скорее, – сказал посланец, – не теряйте ни минуты. Дело касается падения с коня. Если 5ы не этот ребенок, я бы уже уехал.

– Это для меня счастливая случайность, – сказал доктор. – Идем, идем, мы наверстаем упущенное время. И они бросились из дома почти бегом.

Надо было пересечь всю Сент–Килду, затем сделать около мили лесом по краю моря; они достигли песчаной горы, где проваливались до колен на каждом шагу. За этой горой находился ров, обсаженный зелеными деревьями, далее виднелся красивый каменный дом, который в той местности можно было счесть настоящим замком.

По дороге Том, таково было имя проводника доктора, рассказал ему, что его хозяин купил это имение, что он очень богат и щедр. Доктор не ожидал найти в столь пустынном месте великолепное поместье. Его удивление возросло, когда он увидел прекрасный сад, полный цветов.

Дом был выстроен на склоне холма, который спускался к берегу моря, отсюда был виден рейд Порт–Филипп.

– Подождите, доктор, – сказал Том, – я предупрежу своего хозяина и попрошу позволения провести вас к нему.

Около мистера Фультона уже находились два врача. Том не добился ответа от своего хозяина, бывшего без сознания.

Том не зря потребовал мистера Ивенса.

– Их там двое, – сказал он, – и они смотрят на больного, как слабоумные, не знают, что делать и беседуют между собой о своих делах. Когда я вошел, один говорил другому: «Я видел одного из ваших больных, который меня позвал к себе, вы довели его до такого состояния, что он умер три дня спустя». – И знаете, что ему ответил другой? – Это вы убили его, раз он умер».

Доктор Ивенс не мог не улыбнуться.

Том открыл дверь и объявил о докторе Ивенсе.

3

Мистер Фультон

Двое медиков переглянулись. Доктор подошел прямо к кровати. Больной, по–видимому, сильно страдал, он храпел, изо рта, носа и ушей текла кровь, но не сильно. Ивенс внимательно осмотрел мистера Фультона. Затем, подумав, поколебавшись, принял решение. Не посоветовавшись со своими коллегами, он сказал слуге:

– Дай мне таз и белую материю.

Врачи поняли, что речь идет о кровопускании. Оба они испустили испуганный крик и хотели помешать этому средству, которое никогда не употребляли в английской медицине.

– Я не сомневаюсь в вашей осмотрительности, – ответил доктор, туго перевязывая руку больного, – такие специалисты, конечно, должны использовать эффективные лекарства – предоставляю вам право найти достаточно сильнодействующую микстуру, чтобы не дать ему задохнуться через два часа.

– А я утверждаю, что, если вы пустите кровь ему, он через полчаса скончается, – заявил один из врачей.

– И я того же мнения, – прибавил второй.

Они оба встали перед кроватью больного, намереваясь не допустить кровопускания.

Доктор Ивенс отступил и с достоинством произнес:

– Подумайте, господа, я не хочу вступать в борьбу в комнате больного. Но, по–моему, кровопускание – это единственное средство облегчить его страдания и помешать умереть. Вы мне противодействуете, и я ухожу.

– Ну, нет! – сказал Том, загораживая ему дорогу, – я дорожу своим хозяином.

Затем, приблизившись к постели, он сказал больному:

– Мистер, доверьтесь доктору Ивенсу, он был врачом на корабле «Марко Поло», и я видел, как он исцелял безнадежных больных. Главное, чтобы он вас вылечил, а уж как – неважно.

На мгновение пришедший в себя мистер Фультон колебался. Противники доктора думали, что он откажется. Они приняли, соответственно, дерзкий вид, когда больной, протянув руку, сказал вполголоса:

– Торопитесь! Я задыхаюсь… Я могу умереть. Оба медика удалились с выражением комической торжественности на лице.

Доктор закатил больному рукав и ловко надрезал ему иену, из которой потекла темная, как чернила, кровь. Он стал осматривать руку, на которой сделал кровопускание, и заметил не без удивления, что она целиком покрыта вытатуированными рисунками красного и синего цвета. Здесь были цифры, имена, кинжал… Рисунки бледнели по мере того, как больной терял кровь. Его дыхание стало более свободным, но глаза были мутны, он терял сознание. Том обрызгал его уксусом, а доктор остановил кровь. Мистер Фультон сделал слабый знак удовлетворения и через несколько секунд заснул. Доктор Ивенс сказал себе: кровопускание весьма эффективное средство, но не будучи привычным, оно внушает некоторые опасения.

Теперь, когда больной уснул, он не хотел оставлять его, пока тот не проснется.

– Лучше я останусь здесь, чем буду возвращаться сюда через некоторое время, – сказал он Тому. – Отсюда так далеко до моего дома!

Доктор на цыпочках вышел из комнаты пациента. Том составил ему компанию в соседней комнате. Они поговорили о городе, о делах. Затем заговорили о больном. Доктор спросил, кто этот человек. Никто о нем ничего не знал, и Том также. Но это казалось естественным в стране, куда стекались люди со всех концов света. Никто не задавал никому вопросов, так как каждый волен ответить на них то, что ему вздумается. Мало кто рассказывал о своей прошлой жизни, да и зачем? Им все равно не верили.

Предполагали, что мистер Фультон был американцем. Он был богат и жил весьма уединенно. Он всегда имел беспокойный и озабоченный вид, вероятно, из–за своих деловых интересов. С того времени, как он купил этот красивый дом, доктор первым нанес визит в поместье.

– Это мне понятно, – сказал Ивенс, – здесь не хотят видеться со всеми подряд. Уверяют, что когда открыли золото, беспорядок был так велик, что все сосланные в Сидней за воровство и убийство, смогли убежать и расселились по стране, где они уверены в безнаказанности, ибо полиция не в состоянии заниматься ими. Поэтому, хотя мы, англичане, привыкли здороваться с первым встречным, я часто испытываю содрогание при мысли, что могу пожать руку человеку, чьим меньшим преступлением, возможно, было убийство родного отца.

– Я думаю, что из–за такого опасения мой хозяин и не хочет никого видеть, – сказал Том. – Я служу у него совсем недавно, но уже успел крепко привязаться к нему – он добр со всеми, кто его окружает.

В этот момент легкий шум послышался из комнаты больного.

– Он проснулся, – радостно сказал доктор, вставая. – Вы пойдете со мной?

– Нет, – ответил Том, – я останусь здесь. Вы меня позовете в случае надобности, но, возможно, он захочет поговорить с вами.

Доктор пошел один. Он бросил быстрый взгляд на обстановку, окружавшую больного.

Комната была большая, обставленная массивной мебелью красного дерева. Ее стены были обиты шелком, перемежающимся с серым фетром. Серые узоры смешивались с красными, красиво оттеняя друг друга. На всем лежала печать простоты и богатства. Ивенс привык угадывать рост людей, которых он видел лежавшими. Он смерил больного взглядом – приблизительно в нем было пять футов шесть дюймов, его широкая грудь, изящные, но мускулистые руки указывали на большую силу. При первом взгляде его лицо, хотя и красивое, поражало мрачным и зловещим выражением, его запавшие голубые глаза были в кровавых прожилках, словно яшма, посреди зрачков образовались красные пятнышки. Черты лица являлись правильными, лоб не очень высок, но волосы – густые, тонкие, как шелк, поражали великолепием. Черные бакенбарды усиливали его бледность.

Доктор отвел глаза от лица больного и взял его горячую руку. Впрочем, он не хотел строить никаких предположений относительно незнакомца. Если он это сделает, то в другой раз они, возможно, изменятся, ибо в том состоянии, в котором находился мистер Фультон, бледность, налитые кровью глаза – все было естественным.

– Я чувствую себя лучше, благодарю вас, – сказал больной, слегка повернув к нему голову, – мне легче дышится и я заснул, как только вы ушли.

– Я не уходил, – промолвил доктор, – до моего дома далеко и возвращаться туда было бы слишком долго, хоть я хороший ходок.

– О! Тогда живите у меня.

– Это невозможно, – ответил доктор, улыбаясь. – Я вернусь этим же вечером и принесу микстуру, которая вам понадобиться ночью. А пока я вас оставлю. Мужайтесь! Все это не столь опасно.

Когда Том проводил доктора, то вошел в комнату хозяина.

– Действительно, какой замечательный человек, этот мистер Ивенс! И, видимо, по этой причине он небогат. Если вы согласны, чтобы он вас лечил, позвольте мне привозить его в вашей коляске, так как даже я, будучи моложе его, устаю, проделав такой путь. Вашим лошадям это ничего не стоит, я буду брать то одну, то другую…

– Бери все, что нужно; я хочу, чтобы он приезжал четыре раза в день, чтобы он не оставлял меня. О! Я разбит усталостью, мне все–таки плохо. Я боюсь умереть.

– Гоните прочь такие мысли, сэр, это просто усталость. Через восемь дней вы и думать об этом забудете. Доктор будет навещать вас по возможности часто, но вы же понимаете – у него есть другие больные.

– Неважно, – сказал Фультон тоном, который показывал, что он не мирится с препятствиями. – Если его клиенты платят ему два фунта за визит, то я заплачу четыре… шесть. Но я хочу, чтобы он заботился обо мне. Я себя плохо чувствую, мне кажется, что я снова задыхаюсь, поезжайте, привезите его.

– Я только запрягу лошадь – и мигом.

Том торопился еще больше, чем утром, он спешил принести добрую весть семье, к которой проникся дружеским расположением.

– Ему хуже? – спросил доктор с беспокойством, видя Тома, подъехавшего к дому почти одновременно с ним.

– Нет, но он так думает, – сказал тот, привязывая коня, – я же вижу, что ему лучше. Он говорит: «Я хочу, чтобы доктор приехал, тогда больше не будет опасности для меня».

Он рассказал о своей беседе с хозяином. Доктор не выказал к ней большого доверия – он привык к тому, что больные обещают ему золотые горы, и платят как можно меньше, когда выздоравливают.

Том угадал это и сказал:

– Не судите о нем так, как о других. Мистер Фультон всегда дает больше, чем обещает.

Дочери доктора, сидевшие возле него, пожали друг другу руки, а миссис Ивенс посмотрела на них с улыбкой, которой хотела сказать: «Наконец–то!».

– Ну, поедем, – велел доктор, – надвигается ночь, темнота застигнет нас в пути.

– Не беспокойтесь, – отозвался Том, – я знаю дорогу. И вы не тревожьтесь, леди, если доктор долго не будет возвращаться. Мы, может быть, запоздаем.

Когда они добрались до поместья и вошли в комнату больного, тот спал, но при шуме открывающейся двери проснулся, приподнялся на кровати со спутанными волосами и блуждающим взглядом и закричал:

– Не подходите! Первый, кто ко мне приблизится, будет убит!

Затем, протянув руку, он схватил один из пистолетов, которые лежали у него на полке над кроватью, и прицелился в доктора, но Том быстро оттащил Ивенса назад и захлопнул дверь.

– Послушайте, он безумен?! Он принял нас за воров!

– Это от лихорадки, – тихо объяснил доктор. – Прислушайтесь: он разговаривает, спорит с собою…

В ту же минуту раздался выстрел, и Ивенс кинулся к дверям со словами:

– Боже мой! Не застрелил ли себя несчастный?

– Не входите! – закричал Том, пытаясь его удержать. – У него несколько пистолетов.

Но доктор уже стоял возле больного, который потерял сознание, борясь с ним. Кровотечение вновь открылось.

Том унес оружие, которое находилось на полке. Доктор снова перевязал руку мистеру Фультону. Этот последний был жертвой нервного возбуждения, которое более подействовало на него морально, чем физически; лихорадка не была настолько сильной, чтобы привести его в такое состояние. Ивенс решил провести всю ночь возле него, опасаясь новых происшествий.

В полночь с мистером Фультоном случился другой припадок: он вскочил с кровати и побежал к окну, крича, что он хочет спастись. Затем он приблизился к доктору и сказал ему тихонько: «Не выдавайте меня, я отдам вам все, что у меня есть».

Наконец, усталость вновь заставила его лечь.

На другой день мистер Фультон был более спокоен, но смотрел на доктора с недоверием, словно хотел спросить: «Что я вам наговорил?»

Тот понял его и стал успокаивать.

– У вас был приступ лихорадки, вы отбивались, кричали, но ничего не говорили.

Молния радости вспыхнула в глазах больного. Он протянул руку доктору, собиравшемуся уйти.

– Возвращайтесь поскорее.

– Через три часа или чуть позже я буду у вас.

Уходя, Ивенс взглянул на дом. Все ему казалось странным и хотя не в характере англичан строить предположения, однако он не мог преодолеть предубеждения, против воли охватившего его. Вокруг этого человека какая–то тайна, и ночные кошмары имели сходство с реальным страхом.

Когда мистер Фультон остался один, он позвонил.

Появился Том.

Фультон поколебался, затем, сделав над собой усилие, спросил:

– Ты меня охранял с доктором ночью?

– Да. Он не мог справиться с вами один: вы сопротивлялись, а вы сильны.

– Ты думаешь? – спросил больной с улыбкой. – По–видимому, ему крепко досталось…

– И мне тоже, сэр, вы со мной дрались… Вы меня приняли за полисмена.

Фультон стал еще бледнее и сел в кровати.

– Кто тебе это сказал?

– Вы, – ответил Том, – или, вернее, демон, терзавший ваш мозг.

Больной провел рукой по лбу, затем спросил безразличным тоном:

– А что я говорил тебе и доктору в бреду?

– Бессвязные вещи, но такие страшные иногда, что вы меня вогнали в дрожь.

– Право, хотел бы я себя послушать, – сказал Фультон. – И что же сделал доктор, чтобы меня успокоить?

– Он меня отослал, – сказал Том, – потому что мой вид вас раздражал, а затем он дал вам микстуру, которая заставила вас заснуть.

– Хорошо, ступай, я снова буду спать. Оставшись один, Фультон запустил пальцы в свою шевелюру, затем пробормотал сквозь стиснутые от бешенства зубы:

– Проклятая кобыла! Моей первой заботой будет пойти и размозжить тебе голову, как только я смогу подняться с постели! У доктора есть какие–то подозрения, поскольку он мне солгал утром. Ну, надо сделать ему признание…

В этот момент вошел доктор. На несколько минут он замешкался. Эти два человека чувствовали как бы тайну, пролегающую между ними.

Они смотрели друг на друга, будто волки перед схваткой. Фультон протянул руку Ивенсу. Две руки встретились в рукопожатии, но они были холодны, как лед.

– Я счастлив вас видеть, – сказал Фультон, опуская помимо своей воли уклончивый взгляд под твердым взглядом доктора. – Мне лучше, лихорадка прошла… Я вам обязан жизнью.

Ивенс ничего не ответил.

– Я хочу с вами поговорить, – продолжал Фультон. – Садитесь здесь, возле моей кровати.

Доктор поколебался, затем взял стул и поместился у изголовья больного таким образом, чтобы видеть его лицо и хорошо слышать. Этот немой допрос, казалось, привел Фультона в замешательство, но он не мог от него уклониться.

Он начал:

– Должен вам сказать, милый доктор, что кроме признательности, которую я к вам питаю и которую другой на моем месте постарался бы выразить деньгами, вы внушили мне большое доверие. Я чувствую к вам сильную привязанность. У меня нет в этой стране ни родственников, ни друзей. Только благодаря случаю незнакомец мог прийти ко мне. И, вероятно, вы будете единственным исключением. Я поговорю с вами начистоту, поскольку не умею лгать и надеюсь, что мы сохраним дружеские отношения. Не хочу, чтобы вы оставались в неведении относительно моего положения. Не прошу я и о том, чтобы вы хранили в тайне мой секрет, так как я понимаю, что имею дело с порядочным человеком.

Я родился в Америке. Родители мои были англичане, и я – их единственный сын. Я желал стать моряком. Наконец, отец разрешил мне уехать и поступить сообразно моему желанию. Но было уже поздно начинать карьеру на флоте. Мне было девятнадцать лет, когда я впервые вышел в море. Поскольку я должен был обучаться всему с самого начала, то в двадцать пять я дослужился лишь до чина унтер–офицера. За время плавания, которое мы совершали в Батавию,[2] я успел проникнуться сильной неприязнью к капитану. Это был грубый, толстый, почти всегда пьяный человек. Он колотил своих матросов как попало. Я часто сдерживал свой гнев, чтобы не отомстить за бедняг, чье малодушие делало его сильным. Однажды, когда он избивал моего товарища канатом, я попросил его остановиться, если он не хочет убить несчастного. Его гнев обратился против меня, он меня ударил несколько раз. Я обезумел от стыда и гнева. Схватив его за горло, я повалил его на землю и давил коленом на грудь до тех пор, пока он не попросил пощады. Экипаж и пальцем не пошевельнул, чтобы защитить его – все люди его ненавидели.

Два часа спустя он велел заковать меня в кандалы, и если б не мои товарищи, которые сунули мне тайком несколько сухарей, я бы умер от голода.

Когда мы стали на якорь, он объявил, что засадит меня в тюрьму. Едва отплыл он в своей лодке, как матросы поспешили меня освободить. Мне удалось ускользнуть вслед за одним пассажиром, – я выдал себя за его лакея.

У меня не было средств к существованию, и я не мог оставаться в Батавии, где капитану ничего не стоило отомстить мне.

Я отправился наугад пешком по берегу, предпочитая быть захваченным чернокожими, чем попасть в тюрьму. Не могу вам описать всех лишений, которые я испытал и всего, что я предпринял для того, чтобы скрыться и выжить.

Наконец, я очутился в Австралии. Я был старателем на золотых приисках. Я сторонился людей, жил, как дикарь, копаясь в земле. Сначала я ничего не находил, но я копал, рыл и в один прекрасный день наткнулся на мощную золотую жилу. Став обладателем огромного богатства, я уединился здесь, скрываясь от всех глаз и страшась всех, кто меня окружает, так как я дезертир, обвиненный в том, что хотел убить своего капитана, который за время моего отсутствия не постеснялся придумать какую–нибудь лживую историю.

– Я понимаю вас, – ответил доктор Ивенс, испуская вздох, как человек, испытывающий облегчение.

Он взял руку больного и пожал ее с дружеской сердечностью. Фультон поблагодарил его взглядом.

«Право, – сказал сам себе доктор, – я не домогался узнать его секрет, но я весьма доволен тем, что он мне рассказал, так как этой ночью своими выкриками об убитом человеке, золоте, полиции он внушил мне отвращение.

Вернувшись к себе, доктор под впечатлением рассказа, услышанного им, говорил о своем больном весь вечер. Он рассказал историю мистера Фультона. Вместо того, чтобы осудить поведение этого человека, он восхищался отвагой, с которой тот защищал своего товарища, и молодые девушки представили его себе как героя романа.

– Я вас приведу к нему как–нибудь днем, – предложил доктор Ивенс, – это ему доставит удовольствие, так как жить одному должно быть грустно.

Бижу сидела посреди стола, она играла со своими подружками, которые дали ей собранные на берегу океана ракушки.

Миссис Ивенс бросила взгляд на усталое лицо мужа и сказала себе:

«Я все–таки не могу ему признаться, что мы задолжали всему свету и что завтра, может быть, если у меня не будет денег, мне не продадут хлеба на завтрак. Я должна продать свое кольцо. Полно! Не стоит больше колебаться. Я продам его завтра.

И бедная женщина вытерла слезинки.

– Что с тобой, мама? – спросила Мелида.

– Ничего, – ответила миссис Ивенс, устыдившись того, что ее застали врасплох, – ничего. – Что тебя поразило?

Эмерод грустно покачала головой. Она догадывалась, что мать хочет отвлечь их. Но в этот момент молоток трижды стукнул в дверь, три женщины переглянулись, тогда как доктор пошел открывать.

– Это вы, Том? – послышался голос доктора. – Вы меня пугаете. Не стало ли вашему хозяину хуже?

– Ах, – ответил Том, смеясь, – вы первый доктор, которого я знаю, интересующийся не только кошельком своих больных. Мистер Фультон чувствует себя хорошо. Я пришел с вами повидаться ради собственного удовольствия.

– Входите, мой мальчик, – пригласил его доктор, отворяя дверь в маленький салон.

– Добрый вечер, леди, – поздоровался Том, отвечая на приветливые улыбки молодых девушек.

Он присел возле стола, говоря малютке:

– Дай мне твою ручку, Бижу.

Ребенок пристально посмотрел на него своими большими черными глазами, затем при повторной просьбе протянул к нему ручонки.

– Что это у тебя? – спросил Том важно. – Ракушки? Нет, это не слишком тебе подходит.

Он вынул из кармана горсть фунтов стерлингов и стал бросать монеты одну за другой в передничек Бижу. Девочка смотрела на них и слушала звон золота, замерев, будто восковая кукла.

Доктор спрашивал себя, что это может означать, так как Том отсчитал уже сорок фунтов. Том развлекался всеобщим изумлением и, желая увеличить его, достал из кармана другую пригоршню золота.

– Вы не боитесь ходить по ночам, имея при себе столько золота? – спросил доктор.

– Я мог бы принести или передать вам деньги завтра, – ответил Том, – но я полагал, что для радости не существует позднего времени.

– Принести мне? – переспросил доктор с плохо скрытым оживлением. – Я не понимаю вас! И он окинул быстрым взглядом жену, дочерей и золото.

– Конечно, – ответил Том, вынимая Остаток из кармана. – Сто фунтов стерлингов вам посылает мой хозяин за ваши заботы.

– Но это сумма, которой хватило бы заплатить четырем врачам!

Они наклонились над Бижу, стали смотреть на золото, в которое едва могли поверить, тогда как девочка оправилась от своего изумления и, как будто эта музыка развлекала ее, – звенела золотыми монетами.

– Это не сон? – спросила миссис Ивенс. – Почему ваш хозяин решил столько заплатить?

– Все очень просто, – ответил Том. – Когда мой хозяин остался один, я пришел с ним поговорить. Мы беседовали о вас, доктор. Я рассказал, как вы удочерили Бижу. Когда он узнал, что у вас есть жена и две дочери и ваш достаток целиком зависит от врачебной практики, он сказал мне: «Возьми сто фунтов и отдай ему завтра утром, как только он приедет. Я не хочу говорить с ним о деньгах, так как опасаюсь задеть его». Затем он отправил меня спать, а я пришел сюда.

Мистер Ивенс протянул руку Тому – это было все, что волнение позволило ему сделать.

Миссис Ивенс, домашний казначей, собрала гинеи. Вечером, перед тем, как лечь спать, она сделала свои подсчеты и положила золото в коробочку рядом со своим любимым кольцом.

Доктор чувствовал себя, как ребенок, получивший новогодние подарки.

4

Кеттли. Предчувствия

Когда на другой день доктор пришел к больному, он был в некотором затруднении, подыскивая слова благодарности. Фультон понял его и спросил, не виновна ли в его скованности вчерашняя исповедь.

– Нет, – ответил доктор, пожимая ему руку, – но я сконфужен вашей щедростью.

– Все это пустяки! – засмеялся больной. – Вы это знаете лучше кого бы то ни было. Что стало бы с моими богатствами, если бы вы позволили мне умереть? Вы видели мой сад, цветы, – ну так вот: все это в вашем распоряжении. Сады – редкость в этой местности. В воскресенье приходите с семьей, погуляйте здесь, пусть ваши дочери наберут себе букеты. Дети любят цветы, особенно, когда сами их срывают. Как только я поправлюсь, я навещу вас, но сейчас, вы знаете, я должен быть осторожен.

– Да, – ответил доктор, – и вы можете рассчитывать на нашу скромность.

В следующее воскресенье, в то время, как доктор навещал больного, миссис Ивенс, Эмерод и Мелида, сопровождаемые Томом, прогуливались по саду. Украдкой они посматривали на дом. Кто знает, только ли из любопытства они с такой готовностью согласились пойти с доктором, и не надеялись ли все трое увидеть господина Фультона?

Он со своей стороны хотел посмотреть на них. Встав с кровати, он подошел к окну, опираясь на руку доктора.

В этот момент Мелида уселась под развесистым деревом. Она сняла свою соломенную шляпку, чтобы положить в нее цветы. Ветер трепал ее светлые кудри, но она была занята букетом и не думала о беспорядке прически. Бижу, лежавшая рядом с ней, не давала ей поднести руку ко лбу и откинуть назад волосы. Девчушка твердо хотела завладеть шляпой и ощипать украшавшие ее розы.

Эмерод с улыбкой смотрела на эту картину.

– Ну возьми же eel – сказала Мелида с нетерпением. – Ты же видишь, что она не хочет оставить меня в покое.

– Отдай ей свои цветы, – ответила Эмерод, – ведь она видит их в первый раз и так естественно ей их любить!

– Вовсе нет, вовсе нет, отдай ей свои.

Миссис Ивенс сорвала ветку акации, всю усыпанную цветами, и помирила их, отвлекая внимание Бижу на себя.

– Красивые девушки! – сказал Фультон, обернувшись к доктору. – Блондинка особенно редкой красоты.

– Не знаю, так ли уж они красивы, – ответил скромно доктор, – но знаю, что люблю их больше жизни, и они добры, как ангелы.

Фультон следил глазами за каждым движением Мелиды. Он даже высунулся из окна, чтобы лучше ее видеть. Эмерод заметила это, но она опустила голову, не осмеливаясь ни смотреть на него, ни предупредить сестру.

Когда семья возвращалась домой, она сказала отцу:

– Я видела вашего больного. Он мне показался очень бледным.

– Да, – ответил отец, – у него было сильное сотрясение.

– Ты его видела? – вмешалась Мелида. – Почему же ты мне его не показала? Каков он?

– Насколько я могла рассмотреть с расстояния, у него очень красивые черные волосы, живые глаза и белые зубы, – сказала Эмерод.

– Какая жалость, что я его не видела!

– Утешься, – утешил ее доктор. – Его первый визит будет к нам.

В самом деле, восемь дней спустя Том объявил, что завтра явится его хозяин.

Все в доме перевернули вверх дном. Каждая из женщин нашла вдруг, что у нее чего–либо не хватает. Были куплены белые занавески и кресло, в котором можно было удобно устроиться. Бижу нарядили как на праздник: ее одели в красивое белое платьице с широким поясом. Эмерод облачилась в свое любимое черное платье, а Мелида выбрала наряд белый с голубым – эти цвета чудесно шли ей. Все три женщины заранее собрались в салоне и застыли в ожидании, словно актеры, которые должны были выйти на сцену.

Скоро перед домиком остановился экипаж. Все сделали движение, но никто не встал, за исключением доктора, который побежал поддержать своего больного.

– Благодарю, дорогой доктор, сказал мистер Фультон, легонько отводя его руку, – я пришел повидаться с вами и не хочу вспоминать ни о болезни, ни о враче.

– Как вам угодно, – ответил Ивенс и представил ему своих дочерей и жену.

– Сударыни, – сказал Фультон, поклонившись, – я взял на себя смелость принести вам цветы, поскольку вы не приходите больше их срывать.

В самом деле вслед за ним в дверях появился Том с огромным букетом в руках.

– Как вас благодарить за такую любезность? – воскликнула Эмерод.

– Если они вам приятны – это самая большая радость для меня, – сказал Фультон, глядя на Мелиду.

– Мы обожаем цветы, – ответила Мелида, – но долгое время были их лишены. Ведь в Австралии цветы очень дороги. Ваши – первые, которые мы сорвали.

– Я до сегодняшнего дня не понимал, какое это удовольствие, – говорил Фультон, рассматривая ее.

Заговорили о том, о сем. Скоро беседа коснулась прогулок, которые можно было совершать в окрестностях.

– Не надо судить об этой стране по виду Мельбурна и Сент–Килде, – сказал Фультон. – В нескольких километрах отсюда находятся красивые леса, любопытные ландшафты, удивительные пейзажи, которых еще не коснулась цивилизация. Вы ездите верхом, сударыни?

– Мы ездили иногда в Англии, – засмеялась Мелида, – но здесь… Впрочем, моя сестра хорошая наездница.

– У меня есть лошади, – произнес Фультон, – и я надеюсь, что вы захотите ими воспользоваться. Этим утром я избавился от той, которая меня сбросила.

– Вы ее продали? – спросил доктор.

– Нет, я убил ее, – хладнокровно ответил Фультон. Мелида сделала жест изумления, но ничего не сказала.

«Какая жестокость!» – подумала Эмерод.

Невольно она снова посмотрела на него – черты его лица казались ей все такими же красивыми и правильными, но омраченными выражением злобы.

Фультон не затягивал долго этот первый визит, но попросил разрешения навестить их еще и, разумеется, оно было дано.

Мало–помалу его визиты становились все более дружескими и продолжительными.

Скоро он стал приходить каждый день.

Настойчивость в достижении того, чего он хотел, казалась отличительной чертой его характера. Подняв вопрос о верховых прогулках, он закончил тем, что добился согласия мистера и миссис Ивенс. Он стал совершать с Мелидой и Эмерод длинные экскурсии в леса и на берег моря.

Во Франции не понимают такой свободы – там кричали бы о неосторожности и скандале, но в Австралии, где утрируются американские и английские нравы, молодые девушки более независимы, чем замужние женщины.

Так прошло несколько месяцев.

Щедрость Фультона восстановила достаток семьи. Одна радость часто предшествует другой – стала прибывать выгодная клиентура. Миссис Ивенс была бы счастлива, если бы не заметила, что здоровье мужа пошатнулось из–за переутомления и резко меняющейся погоды.

Эмерод была озабочена чем–то, часто задумывалась.

Она одна догадалась, что Фультон влюблен в ее сестру и начинала страшиться слишком тесной дружбы, возникшей между ними. Женский инстинкт и разум молодой девушки говорили ей, что любовь Фультона обернется большим несчастьем, которое может обрушиться на всю их семью.

Мелида же Фультона не любила. Она не смогла бы его полюбить. Каждый день она говорила о Вильяме Нельсене в выражениях, которые не оставляли сомнения насчет ее чувств. Она даже не замечала, что Фультон ее любит, только, когда он останавливал свой взгляд на ней, она ощущала, как холод пробегает по ее венам. Делая усилия над собой, она смотрела ему в лицо, но вместо того, чтобы встретить твердый и решительный взгляд, какой был у него всегда, она видела, что его голубые глаза подергиваются дымкой. Его дыхание, казалось, прерывалось, он замирал в экстазе. Чего он ждал? О чем думал? Мелида не знала, но храбрость покидала ее, она становилась молчаливой, и когда объявляли о приходе Фультона, она чувствовала, что ее охватывает нервная дрожь.

Со своей стороны, Фультон никогда не выдал себя ни одним словом. Он оставался все тем же человеком – деятельным, бледным, беспокойным, недоверчивым ко всему свету, вздрагивающим при каждом ударе молотка в дверь доктора, его речи были не менее странными, чем его манеры. Он обращался по очереди то к мрачным, то к самым легкомысленным сюжетам, часто с безразличным видом заговаривал о смерти, но легко можно было понять, что это притворство, и что на самом деле он страшится ее. Фультон с огнем говорил о людских судьбах, но чувствовалось, что он неискренен и людей не любит. Эмерод догадывалась, что он ненавидит ее, потому что она стала как бы тенью Мелиды. В его глазах, когда он смотрел на нее, часто сверкали молнии. Но и Эмерод не отличалась слабостью девичьего характера – она обладала железной волей. С того дня, как она стала предвидеть опасность для своей сестры, она, словно невозмутимая бронзовая статуя, неизменно вклинивалась между нею и им.

Мелида инстинктивно чувствовала себя под защитой, благодаря присутствию сестры и с доверием, которые все слабые существа питают к волевым натурам, не могла предполагать никакой беды, поскольку Эмерод была подле нее.

Фультон, угадывавший сильное противодействие сестер в отношении своих желаний и планов, старался всеми способами заслужить расположение мистера и миссис Ивенс. Услышав от доктора, что тот начинает уставать от долгих хождений пешком, он предоставил в его распоряжение маленькую кобылу, которая не стоила больших денег, но была необычайно смелой и резвой. Ей дали прозвище Обмани Смерть. Передавая ее мистеру Ивенсу, Фультон рассказал ее историю, которую он услышал от того, у кого ее купил.

Вот эта история.

Читатель, может быть, найдет странным, что мы прервали повествование для того, чтобы изложить биографию лошади.

Мы просим читателя подождать с оценками до конца нашего отступления. Тогда он признает, что у нас были серьезные причины это сделать.

Кеттли – такова была кличка, данная лошади Фультона, действительно являлась необыкновенным животным.

В цивилизованной жизни нам тоже служат животные, но мы плохо знаем их. В жизни среди дикой природы их больше видят возле себя и лучше оценивают их ум и сообразительность.

Один старатель купил эту лошадь, чтобы доехать от Мельбурна до Балларэта. Как это часто бывает, когда «диггеры» достигают золотоносного источника, он решил ее продать, но, не найдя для нее охотников, отпустил в лес, чтобы лошадь сама искала себе пищу и шла туда, куда ей захочется. Но умное животное не убежало за 15–20 лье прочь, как делали другие лошади. Она пощипала травы и напилась воды из ручья. К ночи лошадь возвратилась, ища среди десяти тысяч палаток ту, которая принадлежала ее хозяину. Найдя ее, она просунула внутрь сначала голову, потом шею и. наконец, вошла в нее так тихо и бесшумно, словно молодая девушка, ступающая на цыпочках. Она приблизилась к постели своего хозяина и потерлась своим холодным носом о его лицо. Он проснулся и, чувствуя ее горячее дыхание, подумал, что к нему пробрались волки или шакалы. Он выхватил из–под подушки нож и стал бить ее, не разбирая, куда попало. Бедная лошадь, получившая три раны, издала ржание и повалилась. Старатель, окончательно пришедший в себя, спросил: «Уж не ты ли это, Кеттли?» Кобыла ответила, конечно, на своем языке, пока хозяин бросился зажигать огонь. Он стал ее упрекать, что она так нарушила его сон, но виновница замолчала, у нее больше не было сил ржать. Он слышал только бульканье, похожее на то, когда масло выливается из бутылки… Перестав ворчать, старатель поднес к лошади лампу. Бедная Кеттли плавала вся в крови и, если бы можно было сказать, что животные бледнеют, то Кеттли стала очень бледной. Она получила три удара ножом: один попал по носу, второй пришелся возле уха, третий пронзил грудь. И именно из этой раны с бульканьем лилась кровь.

Старатель, привыкший к суровой жизни, не был склонен к чувствительности. Тем не менее он был на грани того, чтобы заплакать, разорвал все белье, которое у него было, чтобы перевязать ее раны. Остановив кровь, он сел возле ее головы, повторяя, что просит у нее прощения. Кеттли скосила на него мутные глаза. Благородное животное, казалось, благодарило его и хотело сказать: «Я на тебя не сержусь».

Настал день, соседи помогли старателю перенести Кеттли, которая не могла двигаться. Ее положили снаружи, и она три дня оставалась без движения.

– Прикончите ее. – Говорили все.

– Это будет, вероятно, милосердием, – отвечал хозяин. – Я добью ее завтра.

Но пока он работал в своей яме далеко от палатки, ребятишки возились с лошадью: один совал ей пригоршни овса в рот, другой носил воду в кружке и поил ее. Третий стянул бутылку водки у своего отца и, поднеся к губам Кеттли, вылил содержимое ей в рот, к большому веселью всех детей. Кеттли открыла глаза, высунула язык и, сделав пару усилий, села на землю, как собака. Она поводила во все стороны изумленными глазами и, когда хозяин вернулся, решив прикончить ее по совету других, то был поражен, увидев свою кобылу сидящей возле палатки неподвижной, словно вывеска.

Пятнадцать дней спустя Кеттли прогуливалась уже с тремя–четырьмя детьми на спине. Поскольку говорят, что благодеяние никогда не остается безвозмездным, сорванцы злоупотребляли добротой Кеттли. Когда ее спина была полностью покрыта, одни волоклись за ней прицепившись за хвост, а другие держались за веревку, обмотав ее вокруг ноги лошадки. Тот, кто предложил ей водку, считал, что у него самые большие права на нее. Посреди своих деспотов–сорванцов Кеттли становилась мягкой и проворной, как олень. Никогда она не отказывалась взять препятствие, каким бы оно не было. Ни одна лошадь не могла тягаться с ней в скорости. Итак, ее кормили и холили все. Наконец, ее хозяину улыбнулось счастье. Когда его сумка была ту–то набита деньгами, он простился со своим товарищами, купил новое седло и, вскочив на Кеттли, отправился в путь, когда уже надвигалась ночь. В миле от постоялого двора, где он собирался заночевать, на него напал человек, который, прячась в лесу, поджидал его. Все американцы, англичане и вообще люди, работающие в золотых копях, имеют при себе шестизарядный револьвер, но и этих пуль иногда не хватает, чтобы прикончить бандита. Золотоискатель выстрелил в того, кто держал его коня за повод. В грабителя он не попал, но задел ухо Кеттли. Боль и страх заставили ее сделать усилие. Она яростно встала на дыбы, принудив бандита, державшего ее повод одной рукой и целившегося в ее хозяина из револьвера, который он выхватил другой, отпустить ее. Толчок вызвал выстрел, револьверные вспышки следовали одна за другой, шесть раз щелкнул курок. Кеттли сделала гигантский прыжок и помчалась между деревьями, перепрыгивая ямы со скоростью и легкостью крылатого коня; ее хозяин был хорошим наездником, он распластался на ней, пригнувшись к ее шее. Но вдруг она остановилась, ее ноги подогнулись…

– Ну что же ты? – спросил золотоискатель, тронув шпорами ее бока. Кеттли не двигалась.

– Фу! – сказал он, спрыгивая на землю и говоря сам с собой, – Я–то не ранен, но ее, как видно, задело.

Бедное животное словно и ждало, пока ее хозяин сойдет на землю и упало в овраг, который промыли на краю тропы дожди. Старатель наклонился над ней.

– Ну, – сказал он, – должно быть, ты плохо кончишь. Я обязан тебе жизнью и спасением богатства. Прощай, бедная Кеттли, я не могу оставаться возле тебя. – Он вылез из оврага и пустился бегом по дороге до тех пор, пока не добрался до одного из постоялых дворов, которые находятся поблизости от золотых копей.

На другой день он понял свою неосторожность и доверил свое золото курьеру, который перевозил срочные депеши и отправлялся в путь всегда в сопровождении полисмена. Это носит название эскорта.

Он признал в грабителе, напавшем на него, человека, искавшего золото на руднике в соседней с ним яме, но имя ему было неизвестно. Старатель был счастлив, что отделался только страхом. Два месяца спустя, накануне того дня, когда он должен был отплыть на корабле, он увидел Кеттли посреди табуна лошадей, которых вели продавать на базар. Он стал торговать ее и, поскольку она хромала, она досталась ему почти за бесценок. На груди у лошади было два шрама. Как она выбралась из леса, где ее лечили? Торговец не знал этого, он сказал только, что купил ее у золотоискателя, который утверждал, что потерял свои документы. Все это было довольно подозрительным. В английских колониях путники передвигались свободно, но там очень строго относятся к законности приобретения лошадей. Если бы у хозяина Кеттли было лишнее время, он имел бы право задержать торговца лошадьми и тот был бы приговорен к большому штрафу. Но он только заплатил за нее деньги и раздумывал, как бы найти хорошего хозяина для этой кобылы – подруги его жизни, полной опасностей, которая, встав на дыбы, приняла на себя пули, предназначенные ему. Он предложил ее мистеру Фультону, которого знал по копям, рассказав историю лошади. На другой день он уехал, а лошадь осталась в конюшне Фультона до тех пор пока не была отдана доктору.

Расставаясь с ней, бывший ее хозяин сказал: «Прощай, моя бедная Обмани Смерть»! И это имя так и осталось за ней. Хотя у кобылы бывали капризы, она любила доктора и его дочерей, но не желала, чтобы мистер Фультон садился на нее или даже подходил к ней. Может быть, он избил ее или никогда не был ласков с нею?..

Кеттли – оставим ей прежнее имя – жила позади дома доктора. Ее конюшней был тент, она могла гулять по двору. Когда окно столовой было раскрыто, она просовывала в него голову и следила за всеми движениями сидящих за столом. Если о ней забывали, она тянулась дальше. Она любила хлеб, картофель, сахар и удалялась только после того, как получала свою долю завтрака или обеда. Если же окно было закрыто, она прижималась мордой к стеклу и нужно было открыть его из боязни, что животное разобьет его и поранится.

Для доктора кобыла была большим облегчением, так как ему надо было навещать больных, живущих довольно далеко. Он и его жена смотрели на Фультона, как на провидение, посланное им Богом. Что же касается молодых девушек, то они испытывали какие–то сомнения явившиеся, отчасти, следствием впечатлений, произведенных на них этим человеком.

Однажды вечером Эмерод приняла решение серьезно поговорить с сестрой. Когда мистер Фультон, который являлся к ним в гости, не пропуская ни одного дня, уехал, а доктор с женой разошлись по своим комнатам, Эмерод сделала сестре знак остаться, затем села подле нее и тихо заговорила, взяв ее за руки.

– Послушай, сестричка, не надо на меня обижаться, если я сделаю тебе упрек и обращусь с вопросами, которые, может быть, вправе задать тебе лишь наша мать. Боже сохрани, чтобы я осуждала ее, но мне кажется, что она не слишком озабочена тем, что тебя интересует, и боюсь, милая Мелида, ее доверчивость может толкнуть тебя на путь, с которого уже трудно будет сойти. Мистер Фультон знает, что у тебя есть жених в Англии, и тем не менее мне кажется, что он ведет себя так, будто ты должна стать его женой. Я думаю, наконец, что Фультон тебя любит, атак ли это, ты должна знать.

– Да, я полагаю, – прошептала она.

– Он с тобой говорил об этом? – спросила Эмерод, которая не хотела довольствоваться одними догадками.

– И да, и нет, – ответила Мелида. – Как–то раз, когда я сходила с лошади, мои ноги запутались в платье, и я упала на него, а он так сжал меня руками, словно хотел задушить. Я чувствовала это и слышала, как бьется его сердце. В другой раз, здороваясь со мной, он с такой силой сдавил мою руку, что я побледнела от боли. Он попросил у меня прощения за неловкость. Однажды, когда я заговорила о Вильяме, он стиснул кулаки и зубы и с такой яростью спросил, люблю ли я мистера Нельсона, что я не осмелилась ответить. Часто он с жаром говорил о богатстве, которым будет окружена его жена. Если я говорила, что надеюсь вернуться в Лондон, он становился мрачным и, нахмурившись, заявлял мне: «Вы будете рады расстаться со мной, не так ли? Вы знаете, что я не могу последовать за вами, но если вы уедете, я умру. Но вы не уедете!» Его улыбка причиняет мне боль, он неотрывно смотрит на меня, как это делал Вильям. Но настойчивая мысль о том, кто сделает меня счастливой в Лондоне, удручает меня здесь… Я начинаю бояться.

– Я это предполагала, – ответила Эмерод с улыбкой, – и вот тут–то я вправе упрекать тебя. Ты была кокетливой, любезной, даже вольной в обращении, и этот человек вообразил, что может тебя любить. До настоящего времени ему не на что было жаловаться. А поскольку различия в ваших судьбах не препятствие, он ждет, что ты разделишь его любовь, чтобы просить затем твоей руки.

Мелида подскочила на стуле.

– Но я никогда его не полюблю! Он десять раз предлагал мне богатство, от которого я отказываюсь. Я люблю Вильяма.

Эмерод приложила палец к губам.

– Не так громко, – сказала она, – подумай о нашем отце. Подумай, что этот человек его единственная опора и что до сих пор он вел себя как человек, обладающий честным и великодушным сердцем. Плохо обойтись с ним было бы подлостью. Мы не можем вменить ему в преступление то, что он тебя любит. Разве ты не красива? Будь же доброй. Надо излечить болезнь, которую ты сама невольно вызвала. Надо, чтобы он стал приходить менее часто, чтобы он не видел тебя больше. – Что же делать? – спросила Мелида, которая, казалось, искала удачную идею.

– Я еще не знаю, – сказала Эмерод, но до того, как мы отыщем средство, тебе надо сказаться нездоровой, и закрываться в своей комнате, когда он придет.

Мелида сделала недовольную гримаску – это было грустным для нее, так как когда Фультон приходил, то оставался надолго.

– Так надо, – сказала серьезно Эмерод, – и это будет наказанием за вашу неосторожность, мадемуазель. Незачем давать ему возможность сделать тебе предложение, которое ты решила отвергнуть. Он вообразит мистификацию, будет вправе нас презирать, ненавидеть… Это огорчит нашего отца. Дочери и так причиняют ему массу огорчений, чтобы к ним добавлять еще одно. Полно, – продолжала Эмерод, обнимая сестру, – подумай ночью и завтра ты поймешь, что ты должна делать. Спокойной ночи! На другой день, за завтраком, Мелида сказала, глядя на сестру:

– У меня тяжесть в голове, должно быть, мигрень.

Эмерод все поняла и поблагодарила ее взглядом.

Незадолго до того часа, когда должен был приехать господин Фультон, Мелида отправилась в свою комнату, взяла книгу и легла на кровать.

Фультон в отсутствие Мелиды не был самим собой. Его озабоченность была явной, он едва отвечал на то, что ему говорили. Так продолжалось несколько дней. Затем его подозрительный характер проникся сомнениями. Один раз он пришел раньше обычного, заглянул снаружи в дом и увидел Мелиду, смеявшуюся со своей сестрой и Бижу.

Он возвратился часом позже и доктор Ивенс, которого дочери тоже ввели в заблуждение, сказал с огорченным видом, что его дочери не лучше и что он начинает беспокоиться из–за ее недомогания, симптомы которого напоминают истощение сил.

– Она не вставала сегодня? – спросил с живостью Фультон.

Доктор и его жена отсутствовали полдня. Они посмотрели на Эмерод, которая ответила «нет» с апломбом, заставившим подскочить Фультона.

– Вы принимаете меня за дурака? Что означает эта странная комедия, которую вы все здесь разыгрываете? – закричал он. – Почему вы так старательно прячете ее от меня? Потому что я ее люблю и вы это знаете. Я хочу увидеть ее такой, какой видел час назад – веселой и свежей.

Он сделал движение, чтобы приблизиться к двери, за которой, дрожа, слушала разговор Мелида. Она так испугалась, что, отпрянув, упала на стул, а доктор и Эмерод встали между Фультоном и этой дверью.

– Что вы хотите сказать? – произнес мистер Ивенс с твердым достоинством, которое мгновенно заставило Фультона прийти в себя.

– Я ни с кем не разыгрывал комедии. Если кто–то ее и играет, то это, очевидно, вы, потому что, поскольку вы любите мою дочь, то должны сначала сказать об этом мне, а не ей.

– О! Я обезумел! – воскликнул Фультон. – Но клянусь, я ей ничего не говорил.

– Это правда, – сказала Эмерод, опуская голову, но мы все догадывались.

– Что я мог сказать? – продолжал Фультон. Я не отважился ей предложить стать женой изгнанника, не надеялся, что она меня полюбит.

– Вы говорите, женой изгнанника? – возразил доктор. – Мне одному надлежит судить, достойны ли вы войти в мою семью. Ваши колебания напрасны. А что касается любви к вам… Моя дочь свободна в своем выборе. Вы не знаете, что она уже была обещана. Но я не буду неволить ее. Мое согласие целиком зависит от ее выбора и моего желания видеть ее счастливой. Она сама должна решить свою судьбу. Ну, мой друг, вы поддались движению чувства. Я не упрекаю вас и прощаю вам, что вы меня подозревали.

Мистер Фультон поклонился и вышел, ничего не ответив. Вернувшись к себе, он стал метаться по саду, как человек, укушенный змеей. Затем он вышел на берег моря, бросился на песок, и, обхватив голову руками, сильно сдавил ее, словно пытаясь вытеснить оттуда какую–то мучительную мысль.

– О! – сказал он, наконец. – Это слишком тяжело. Как! Я, привыкший, к тому, что люди дрожат передо мной, я, полагавший, что на свете для меня существует одна страсть – золото, – я бледнею перед женщиной, я страдаю, не видя ее. И не только это. Я отдал бы ей все мое золото, пролил бы потоки крови… Мысль, что она потеряна для меня, делает меня безумным! – Он разразился взрывом страшного смеха.

– Жениться на ней! Разве я могу это сделать?.. Нет, это невозможно, это значит – самому выдать себя. Значит, надо добиться, чтобы она меня полюбила, если она меня полюбит, то повсюду последует за мной. Ах, Мелида! Мелида! – крикнул он, простирая руки к морю, которое перекатывалось у его ног.

Затем он подождал немного, настороженный, неподвижный, словно надеясь, что молодая девушка спустится к нему с небес или выйдет из воды.

Некоторое время он оставался как бы в экстазе. Когда же он вышел из него, то сильно вздрогнул, – как говорится, упал с облаков на землю.

– Что можешь ты сделать, беспомощный ребенок, насекомое! – продолжал он разговор с самим собой. – Зачем тебе столько золота, если ты не в силах сделать магическое кольцо? Мелида! Тайное предчувствие мне говорит, что эта любовь принесет мне несчастье. Но женой или любовницей – ты будешь моей. Я задушу тебя своими поцелуями…

5

Губы говорят «да», сердце говорит «нет»! Жоанн

После отъезда Фультона Мелида вышла из комнаты и бросилась в объятия отца.

Мистер Ивенс стал упрекать дочерей:

– Вы сделали ошибку, не предупредив меня. Впрочем, я полагаю, что вы все преувеличили. Господин Фультон не прибегал в отношении вас ни к какому недостойному поступку, и я могу только похвалить его деликатность. Прежде чем мне ответить, дорогая Мелида, выслушай меня хорошенько. Я приехал сюда из–за вас. Я надеялся… Но что толку говорить о надеждах, которые были не реальностью, а химерой. Теперь я не надеюсь больше на себя и без этого великодушного друга не знаю, что было бы с нами. Вы никогда не слышали от меня жалоб, – продолжал он, – но сейчас обстоятельства настолько серьезны, что я должен вам сказать, что я испытываю. Так вот: я страдаю почти все дни, мои силы слабеют, ибо я пал духом. Сделайте для себя то, что я хотел сделать для вас. Этот человек любит тебя, Мелида, поэтому у вас может быть счастливое будущее. Он так великодушен, что не проявит себя недобрым и когда–нибудь ты полюбишь его из признательности, Мелида. Я уверен, что могу дать тебе этот совет, не пренебрегая своим долгом, ибо я сказал Вильяму, когда он заговорил о свадьбе: да, она выйдет за тебя, когда у нее будет небольшое состояние! И я приехал сюда, чтобы приблизить этот момент. Я встретился здесь с бедностью, и мы писали ему, что наши скверные дела с каждым днем становятся все хуже, не было никакой возможности продержаться, и я уверен, что он нас простит. Все то, что говорит мне рассудок, подсказано и сердцем. Я не хочу жертв с твоей стороны. Ты вольна в своем выборе, соглашайся или откажи – по своему усмотрению. Но над этим стоит хорошенько поразмыслить. Только не спеши. У бедного Фультона был такой грустный вид, что эта грусть заставила меня сочувствовать ему. Ах, почему он не полюбил вместо тебя Эмерод?

Доктор вышел, оставив трех женщин в смущении.

Мелида не произнесла ни слова. Она подняла голову. Крупные слезы катились по ее щекам.

– Если бы он полюбил тебя, ты вышла бы за него? – спросила она, наконец, сестру.

– Да, – ответила Эмерод глухим голосом.

– Я предвижу большое несчастье, – сказала миссис Ивенс, сердце которой переполняли различные эмоции. – Ведь он просит твоей руки, а не руки Эмерод, и если ты откажешь, Мелида, мы все будем жалеть об этом, так как я уже давно догадываюсь о состоянии отца. Если он умрет, я скоро последую за ним. Что тогда станет с вами?

Она остановилась, чтобы наплакаться. Мелида обвила руками шею матери, говоря ей:

– Не плачьте так, дорогая мамочка, отбросьте грустные мысли. Ведь я не сказала, что хочу отказать.

– Благодарю, моя милая девочка, – ответила миссис Ивенс, беря в свои руки светлую головку дочери, благодарю! Мысль, что вы останетесь одни на этой земле, меня убивает. Когда у вас будет поддержка, защитник, мы отправимся на небо спокойными.

– Не говорите этого, мама! – воскликнула Мелида, – не говорите! Вы раздираете мне душу. Скажите мне, напротив, что вы будете счастливы, что вы никогда не покинете нас, иначе у меня не хватит мужества…

Она замолкла. Слезы мешали ей говорить.

– Ты права, – сказала миссис Ивенс, покрывая ее лицо поцелуями, – я постараюсь быть сильной.

Миссис Ивенс удалилась в свою комнату. Она была Совершенно разбита.

I Мелида бросилась в объятия сестры и спрятала лицо у нее на груди, чтобы заглушить рыдания.

– Полно, – сказала Эмерод, – мужайся, дитя. Я знаю и понимаю, как ты страдаешь, и если горести других могут утешить, я тебе расскажу о своих. К несчастью, мое горе никому не принесло пользы, ты же будешь иметь утешение, жертвуя собой ради близких. Вытри свои слезы, дитя, падая, они жгут сердце, но они быстро исцеляют. Взгляни на меня, – продолжала она тихонько, – я тоже любила и я почти забыла об этом.

Мелида изумленно взглянула на нее: ей показалась, что она ослышалась.

– Сегодня вечером иди отдыхай, – сказала Эмерод, – а позже ты узнаешь все.

Мелида была слишком измучена, чтобы настаивать на объяснении с сестрой. Все погрузилось в молчание, но после вечерних волнений, никто, вероятно, долго не мог сомкнуть глаз в маленьком доме в Сент–Килде.

Однако к утру усталость сломила доктора.

Миссис Ивенс ждала пробуждения своего мужа, чтобы рассказать ему о состоянии, в котором она оставила Мелиду.

Согласно мнению, которое доктор составил о характере младшей дочери, он полагал, что раз Мелида не сказала «нет» с самого начала, значит она кончит тем, что поддастся влиянию своих близких. Союз с мистером Фультоном представлял для его дочерей выгоды, которыми не следовало пренебрегать в его положении. Женившись на Мелиде, Фультон станет оказывать поддержку и Эмерод. У него манеры джентльмена. Если его прошлое и окружено какой–то тайной, то объяснения, данные им, кажутся весьма естественными и убедительными. Его теперешняя жизнь одинока и безупречна.

Когда Мелида подошла обнять отца, она была бледной, ее глаза покраснели, но губы улыбались.

Доктор не стал больше торопить ее с ответом. Он рассчитывал на время.

Он оседлал Кеттли и вскочил на нее. Он решил, сделав больным визиты, заехать к Фультону.

Он нашел его в саду.

– Ну, – сказал доктор, приветствовав его с сердечностью, – я говорил вчера с Мелидой. Мы можем быть почти уверенными в ее согласии.

Фультон оставался задумчивым.

– Я полагал, что принес вам добрую весть, а вы приняли ее так холодно.

– Извините меня и не сомневайтесь в радости, которую вы мне доставили. Однако я страдаю от беспокойства и ревности. Возможно, Мелида согласится стать моей женой, но она меня не любит.

– Полно, мой друг, вы слишком требовательны. Разве вы не знаете сдержанности молодых англичанок?

– Без сомнения, но мне известно также и могущество воспоминаний, и я хочу предоставить ей время для того, чтобы они изгладились из ее памяти. Я не из тех, кто полагает, будто на отсутствующих ложится какая–то вина. С сегодняшнего дня у меня есть ваше слово. Не торопите ее и предоставьте мне своими неустанными заботами заслужить ее нежность.

Доктор в точности передал дома эти слова Фультона.

– Какое благородное сердце! – воскликнула миссис Ивенс.

Мелида тихо поблагодарила за то, что ей дают время выплакаться.

Когда Фультон явился вновь, он не говорил ни о чем, что могло бы напомнить Мелиде, что она станет в будущем его женой.

Это, конечно, произвело наилучший эффект. Мелида не любила его, но она меньше колебалась.

Девушка не забыла слов Эмерод. Ее нежная душа была не настолько погружена в собственные заботы, чтобы она могла остаться безразличной к полупризнанию, которое сделала ей сестра.

| – Как же ты сумела скрывать от меня твой секрет? – спросила она в первый же раз, когда снова очутилась наедине с ней.

– Я заперла его в моем сердце, как в гробнице. Ты опасаешься, что будешь вынуждена забыть того, кого ты любишь. Мною же пренебрег тот, кого я полюбила. О, поверь мне, это горе ни с чем не сравнить. Все же я не умерла и имею право тебе сказать: мужайся, все пройдет со временем. Ты помнишь, как около четырех лет назад наш отец лечил леди Грэнвилль, которая уже была приговорена всеми докторами? Отцу посчастливилось ее спасти и она преисполнилась к нему великой признательностью. Когда ее сын Эдуард, который путешествовал по Франции, вернулся, она представила ему нашего отца как своего спасителя. Она хотела нас видеть, относилась к нам с теплотой и дружелюбием, просила нас оставаться возле нее. Вспомни еще балы и вечера, которые она давала и где все толпились возле нас. Сэр Эдуард был моим самым прилежным кавалером, он, казалось, оспаривал у других право танцевать со мной, подвести меня к пианино, на котором меня просили помузицировать. Он перенял французские привычки. Без сомнения, он говорил каждой молодой девушке: «Вы красавица!», но я–то не знала об этой привычке. Я думала, что когда говорят тихо женщине, пожимая ей руку или талию в танце: «Вы прелестны», то этим хотят сказать: «Я люблю вас». Мое бедное сердце плавилось в блеске слабых надежд, так как я полюбила его.

Мелида сделала жест изумления.

– Да, – продолжала Эмерод, – я полюбила его. В моей жизни была теперь только одна мечта – он! Когда я прочла это в своей душе, то начала смотреть на него со страхом. Моя мысль следовала за ним, как тень. Когда он смеялся, танцуя с другой, мое сердце испытывало невероятные муки. Он не знал о них и не щадил меня. Мне казалось, что он любит музыку. Вы не замечали, но за шесть месяцев я сделала большие успехи. Часто по ночам я сидела одна перед пианино и разучивала мелодии, которые нравились ему. Если он меня благодарил, я была более счастливой и гордой, чем королева, если он меня не слушал, солнце казалось мне бледнее луны. Так продолжалось около года. Я не просила большего, я ревновала его, но я любила свои страдания, потому что получала их из–за него. Кроме того, он так спешил меня развлечь, когда видел грустной! О! Могла ли я предполагать, что его сердце не понимает моего? Леди Грэнвилль уехала вместе с сыном. В их отсутствие я чувствовала себя разбитой и лишенной всякого мужества. Когда леди вернулась и велела передать, что она нас ждет, я думала, что потеряю от радости рассудок.

– Я помню это, – отозвалась Мелида, – и помню также, что когда мы пришли к ней, она нам представила свою племянницу.

– Да, – продолжала Эмерод с горькой улыбкой, – она нам представила ее, сказав: «Вот моя племянница и в скором будущем моя дочь, так как она выйдет замуж за Эдуарда».

– Бедная сестра, – вздохнула Мелида, пожимая руку Эмерод.

– О да, бедная сестра, бедная девушка, бедная безумица, которая незаслуженно была сброшена с небес на землю! – сказала Эмерод. – Ты была тогда еще ребенком, и я не могла рассказать тебе, как я страдаю, ты не поняла бы меня. Было мучительно терять того, которого я любила… Все мои мечты обернулись печальной явью. Он по–прежнему был подле меня. Его слова, его взгляды раздирали мне душу. Я не осмеливалась отказаться сопровождать отца к леди Грэнвилль, но предпочла бы скорее умереть, чем открыть свою тайну.

Сесиль оказалась нежной и доброй, она меня полюбила и поверяла мне все свои мысли и тайны! Страшно сказать, что часто я желала задушить ее, когда она меня обнимала. Не думаю, что можно подобрать достаточно выразительные слова, чтобы описать то, что я испытывала до того дня, когда была вынуждена присутствовать на свадебном завтраке. Потом они сели в экипаж и уехали. Нет, ярость моря была слабее, чем бурление моего сердца. Удар грома показался бы мне пением птицы по сравнению с шумом, который произвел уезжающий экипаж. Голодные волки не так терзали бы меня, как посланный им в знак прощания последний поцелуй. От этих ран остались глубокие рубцы, несмотря на то, что ко мне вернулось мужество и воля.

– Но ты снова увидела его, когда он вернулся?

– Да, – ответила Эмерод, – его мать обо всем догадалась, она ускорила свадьбу на год. В награду за заботу отца она разбила сердце его дочери. Разве я не была всего лишь дочерью небогатого доктора? Позднее она все рассказала своему сыну, и он счел, что должен попросить у меня прощения. «Я не понимаю вас, – сказала я ему, – я всегда любила вас только как друга, как брата – не больше». «Тем лучше», – отвечал он с грустью, – я очень жалел вас». После этого я больше не видела сэра Эдуарда. Я пролила столько слез, что у меня их больше не осталось. И теперь я никого не люблю, кроме тебя, папы и мамы.

В этот момент Бижу, словно почувствовав, что о ней забыли, принялась плакать.

– И моей дочери, – сказала Эмерод, подбегая к постели малышки.

У ребенка были крупные слезы на щеках. Он протянул ручонки к Эмерод и засмеялся, видя ее. Скоро девочка заснула с улыбкой.

Доктор вновь обрел мужество с того дня, как наметилась возможность брака Мелиды с Фультоном.

Обычно говорят, что за одной удачей следует другая. Население Сент–Килды быстро увеличивалось, появилось больше больных. Вместе с мужеством к доктору Ивенсу вернулось здоровье, хотя он не отдыхал ни минуты. Он не хотел, чтобы мистер Фультон думал, что он рассчитывает на него и чтобы дочери решили, будто он посоветовал Мелиде выйти за Фультона ради своих личных интересов. Его встречали в течение целого дня и, видя Кеттли, привязанную к двери какого–нибудь дома, люди говорили: «Мистер Ивенс там».

Как–то утром, когда Кеттли – «вывеска» доктора – стояла на привязи перед домом, прибежал запыхавшийся человек, и увидев коня, вошел в дом.

– Мистер Ивенс, пойдемте скорее в гостиницу «Принца Альберта». Вот уже два дня, как к нам прибыл новый постоялец. Его внезапно свалила болезнь, он в опасности – не ест, не пьет, не разговаривает…

Доктор последовал за рассыльным гостиницы, который провел его в комнату больного.

Тот слегка кивнул головой и, обнажив грудь, указал доктору место, заставлявшее его страдать.

– О! – сказал Ивенс, заметив широкий, длинный рубец, – вы получили скверную рапу.

– Да, – отвечал больной с усилием, – и вот уже три года она часто меня мучает. Я должен умереть и думаю, что этот момент приближается. Слава Богу!

– Нет, – ответил доктор, осмотрев рану, – вы не умрете. Я сделаю вам небольшую операцию, которая вас излечит.

Он вынул из набора инструментов хирургический нож.

Молодой человек предоставил ему резать себя, не сказав ни слова и не выказав волнения, столь естественного для тех, кто готовится страдать.

«Он храбр, – подумал Ивенс. – я не предполагал этого, настолько он изящен, бледен… как женщина».

– Вот и конец, – произнес через несколько минут доктор, вытирая инструмент. Он смотрел на черную и густую кровь, которая текла из сделанного им разреза.

– Когда вы получили эту рану, вам плохо ее залечили.

– Я получил ее в море и почти не заботился о ней.

– Ну, так поблагодарите Бога, ибо у вас было 99 шансов из 100, чтобы умереть. Я навещу вас завтра, – сказал доктор, беря шляпу. – Теперь вы уже вне опасности.

Молодой человек грустно покачал головой.

Уходя, доктор Ивенс дал кое–какие указания коридорному. Эта предосторожность была не лишней, так как отдыхать в австралийских гостиницах неприятно даже совершенно здоровым людям, не говоря уже о больных.

Гостиница или отель принца Альберта была одной из самых лучших в Сент–Килде. Над входом ее висела вывеска, имевшая претензию представлять мужа королевы,[3] но напоминающая скорее О'Барду в роли доктора Шьендена. Внешний вид отеля обещал много, но внутреннее убранство не соответствовало ему. Скверные железные кровати, соломенные матрасы… Столы и стулья находились лишь в самых лучших номерах, и в них были еще кое–какие удобства. Отель был забит толпой разношерстных постояльцев.

Ивенс сказал, чтобы молодому больному отнесли попить. Парень, который им интересовался, принес чай, который обычно подают в Австралии. Полфунта чая кипятят несколько часов в литре воды, от этого образуется темная жидкость такой концентрации, что ею вполне можно писать.

Молодой иностранец испытывал сильную жажду, он попытался выпить это питье, но с отвращением отодвинул. Откинув голову назад, он закрыл глаза, желая если не спать, то хотя бы забыться или помечтать.

Он произвел на мистера Ивенса большое впечатление. Его голубые глаза были полны грусти и меланхолии. Было нетрудно догадаться, что независимо от физических страданий он испытывает сильные нравственные страдания, и что у него было, как метко говорят англичане, «разбитое сердце».

Доктора поразило мужество, с которым молодой человек перенес мучительную операцию.

«В добрый час, – сказал он себе, возвращаясь домой, – мне достался больной, у которого хватает твердости и который не нуждается в утешении».

Кроме того, поскольку бывают странные предчувствия, доктор, может быть, смутно предвидел, что этот иностранец окажется замешанным в важнейшие события его жизни.

Мы просим позволения у читателей оставить на несколько минут семью Ивенсов в том состоянии покоя, в котором она находится, чтобы познакомиться с человеком, возбудившим интерес доктора Ивенса.

Этот рассказ предоставит нам случай вывести на сцену новых персонажей, которые должны теперь появиться в нашем повествовании.

Те люди, что ведут драматическую жизнь в таких недавно открытых странах, как Австралия, и принадлежат к разным слоям общества. Нигде не встретишь более разительно отличающихся друг от друга нравов и характеров.

Молодого незнакомца звали Жоанн и он был бельгийцем по национальности. Родился он в Остенде, детство его протекало среди богатства, так как его отец содержал великолепный отель, служивший местом встречи съезжающихся из разных мест в сезон купания отдыхающих, все его постояльцы были из хорошего общества. Хозяева таких отелей ведут такой же образ жизни, что и останавливающиеся у них богатые господа. Они имеют по двадцать слуг, полных предупредительности, у них есть лошади, экипажи, красивая обстановка, они наряжаются в строгие черные костюмы с белыми галстуками.

У Жоанна было счастливое детство, хотя он потерял мать, когда был еще совсем маленьким, и довольно слабого здоровья, о нем заботились, как о девочке. До двадцати лет он вел беззаботную жизнь. Его единственным развлечением было насмехаться над скромными купальщиками и уплывать на их глазах далеко в море. Он никогда не ездил верхом, не держал в руках шпаги, щелканье пистолетного курка заставляло его вздрагивать. Он любил только море и в силу своих упражнений стал замечательным пловцом. Он спорил в скорости с барками и всегда выигрывал. Этим он заслужил репутацию знаменитости: женщины и дети указывали на него пальцами. Впрочем, он устраивал такие состязания не из самолюбия, а из–за любви к плаванию.

Его отец был стар и часто вовлекал его в свои дела, которыми, может быть, скоро придется управлять сыну.

– Это гораздо лучше, чем каждый день рисковать жизнью, – говорил отец Жоанну.

Жоанн любил отца, и, чтобы не спорить, прятался от него.

Как–то днем вновь было заключено пари. Это был самый интересный момент в жизни курорта: отель наполнялся отдыхающими, ведь все хотели взглянуть на борьбу. Жоанн, как всегда, выиграл. Вечером за общим столом ему делали привычные комплименты. Почти напротив него сидела красивая брюнетка, похожая на испанку. Несколько раз молодой человек замечал, что большие глаза иностранка останавливаются на нем и при этом он чувствовал себя, будто охваченным пламенем. Через несколько минут он узнал, что ей двадцать два года, что она вдова и путешествует со старой родственницей. Оказалось, что она американка и живет в Лиме. Поскольку он влюбился в нее почти мгновенно, то осмеливался лишь украдкой смотреть на нее. Но она жила у них в отеле, и Жоанн был счастлив. Однако счастье длилось недолго. Когда она объявила о своем отъезде, он почувствовал, как дрожь пробежала по его членам. Но он ничего ей не сказал. Она уехала, оставив его в отчаянии, исполненном воспоминаний. Жоанн мог пенять только на себя. Он стал грустным и нелюдимым.

Его отец умер несколько месяцев спустя. Жоанн заставил всех поразиться своим причудам: он принял решение продать отель и отправиться в путешествие.

Когда его дела были закончены, он выбрал Лиму. Зная название города, он полагал, что это довольно для того, чтобы разыскать ту, мысль о которой не оставляла его за восемнадцать месяцев ни на минуту. После распродажи имущества у него осталось небольшое состояние. Сложив деньги в бумажник, он отправился в Южную Америку почти радостный, убежденный в том, что, прибыв туда, найдет ту, которую он полюбил на побережье Северного моря.

Лима была огромным городом, где великолепие достигло крайней точки. Очутившись на многолюдных улицах, Жоанн почувствовал себя ошеломленным. Он ходил на прогулки, в театры, на концерты, порою посещал в день несколько мест. Так в бесплодных поисках прошло несколько месяцев. Наконец, обескураженный, подавленный, обеспокоенный, он решил оставить этот город, где истратил очень много денег.

Было открыто золото в Калифорнии. Золотые рудники, по мнению Жоанна, должны были представлять любопытное зрелище. Он отплыл на корабле в Сан–Франциско. Там он действительно увидел много удивительного, но не настолько, чтобы надолго задержаться. Очень скоро он сказал себе, что не может жить в этой стране, где шансы разбогатеть были минимальны. Он познакомился с молодым человеком своего возраста по имени Макс, который сильно поразил его воображение.

Насколько натура Жоанна была спокойной и мягкой, настолько же Макс был воплощением пылкости и энергии.

Макс обладал красотой, умом, уверенностью в себе. Он говорил живо и задушевно, если он задавался какой–то целью, то мог внушить, что белое – это черное. Макс был американцем, приехавшим попытать счастья в Калифорнии. Но найдя, что тут слишком много народа для того, чтобы преуспеть, он намеревался уехать в Новую Голландию. Австралия казалась ему землей обетованной.

Максу не нужно было прилагать больших усилий, чтобы уговорить Жоанна ехать с ним.

Они сняли вместе каюту на борту судна «Чемпион морей». Казалось, что они больше не разлучатся за время путешествия, а в их возрасте обычно не спрашивают друг у друга документов для более тщательного знакомства…

Жоанн сообщил своему другу, что в чемодане он везет небольшую сумму денег, которую хочет удвоить, поскольку растратил уже две трети отцовского наследства.

– Сколько у вас осталось? – спросил Макс.

– Две тысячи флоринов.

Макс посмотрел на него и сказал:

– Если вы мне доверитесь, мы заработаем с ними миллион.

– Лучшего я и не прошу, мы будем искать золото, как другие, но я не хочу больше рисковать ни форинтом из своего состояния.

Макс нахмурил брови. У него был решительный характер, малейшее сопротивление приводило его в ярость. Видя Жоанна таким мягким, он считал его слабым, и теперь убедился с досадой, что ошибся.

В пути он несколько раз возвращался к тому же разговору, но находил своего друга непреклонным.

Он переменил тон и сделал последнюю попытку.

– Хотите, по крайней мере, предоставить мне тысячу форинтов, чтобы привести в исполнение мои планы?

– Нет, – ответил Жоанн без колебания.

Макс закусил губы, но промолчал и воздержался от того, чтобы вести себя с ним холоднее.

Плавание близилось к концу. Через восемь дней они должны были прибыть в Сидней, куда и стремились.

Макс становился все любезнее. Жоанн не хотел отставать от него.

Однажды ночью Жоанн услышал какую–то возню в каюте. Ему показалось, что кто–то пытается вставить в замок ключ. Наполовину проснувшись, он хотел спросить: «Кто здесь?», но он мог ошибиться и зря потревожить Макса. Однако шум продолжался. Насторожившись, он молчал, желая узнать, в чем дело. Два оборота ключа, сделанные осторожно, заставили скрипнуть пружину маленького замка. Затем был отстегнут ремень.

«Я не ошибся, – подумал Жоанн, пытаясь что–нибудь разглядеть в темноте, – кто–то открывает один из наших чемоданов».

Он сдерживал дыхание. Вдруг послышался шелест бумаг. Протянув руку во тьму, он крикнул Максу:

– Ты что, не слышишь? Кто–то проник в нашу каюту!

Никто не ответил. Человек на четвереньках достиг двери и скрылся в темноте. Жоанн спрыгнул с кровати. Чемодан, в котором находились его деньги, был открыт.

Он ощупал кровать Макса – она оказалась пуста.

– Что это может значить? – воскликнул он, выбираясь на палубу.

Сияла луна, освещая даже тонкие снасти парусов.

Макс находился на палубе. У него была всклокоченная прическа, искаженное лицо. Со страшным видом он озирался кругом.

– Это он, – сказал Жоанн, направляясь к нему. Макс увидел его, молниеносным движением выхватил из–за пазухи бумажник и бросил его в море.

Это было единственное достояние Жоанна.

– Негодяй! – закричал он, хватая Макса за горло. Макс высвободился и, в свою очередь, устремился на него:

– Замолчи, замолчи или я убью тебя!

– Нет, – отвечал Жоанн, отбиваясь и зовя на помощь, – нет, твой проступок слишком подл и у меня нет жалости к тебе.

И тут началась страшная борьба. Макс выхватил нож и два раза ударил Жоанна, но так легко, что несчастный юноша не потерял силы и мужества.

– Тебя повесят, – сказал он Максу.

– Молчи! – повторял грабитель сдавленным голосом.

Шум моря и ветер покрывали их голоса.

Максу послышалось, что кто–то идет. Он снова бросился на свою жертву, ударил ее последний раз и, схватив на руки, будто ребенка, подбежал к борту и швырнул Жоанна в море, прибавив с жестоким смехом:

– Ну вот, поскольку ты так цепляешься за свои деньги, иди их поищи!

Жоанн был оглушен, но он не потерял сознания. Он поплыл с быстротой человека, который борется за свою жизнь. Мы знаем, что он был великолепным пловцом. К счастью, вахтенный матрос, находившийся на корме, заметил его и закричал:

– Человек за бортом!

Макс, бывший на носу, не слышал этого крика, поглощенный движением своей плывущей жертвы.

В одну минуту экипаж был поднят по тревоге. Жоанн обвязался брошенным ему с судна канатом и его стали подтягивать на борт, так как он обессилел от волнения и потери крови.

Макс начал перерезать канат ножом, но матросы, заметившие это, схватили его, тогда как остальные вытащили несчастного Жоанна, который без сознания упал на палубу.

Максу надели наручники.

Через пять дней раны Жоанна закрылись, но та, которая была в боку, заставляла его сильно страдать. Что теперь он будет делать? Больной, без средств, он был настолько подавлен, что если бы мог, вернул свободу своему врагу. У него не было желания мстить.

Что же касается Макса, то у него было сердце тигра и он нисколько не раскаивался. Только одна мысль занимала его – как спастись, когда он очутился на земле. Но в тот день, когда судно стало на якорь, были извещены власти и четверо полицейских с карабинами в руках приехали за пленником на лодке. Макс был в наручниках, и если бы попытался бежать, его тут же бы застрелили.

Жоанн стоял на палубе. Он был более бледен, чем преступник.

– Мы еще увидимся! – крикнул Макс.

– Не скоро! – откликнулись несколько пассажиров, возмущенных его наглостью.

6

Ссыльные. Резака. Макс

Жоанну не из чего было выбирать. Лишившись средств к существованию, спустя два дня после приезда он отправился на золотые копи в Балларэт, про которые ему говорили как про самые богатые в колонии.

Шесть месяцев добывал он богатство из земли и однако достиг очень немногого, хотя и выкопал такую глубокую дыру, что в нее едва проникал свет. Из газет он узнал, что Макс был приговорен к пожизненным каторжным работам благодаря показаниям капитана «Чемпиона морей». Жоанн вздохнул.

«Несчастный! Что я ему сделал?» – подумал он.

Газета превозносила ловкость, с которой Макс держался на суде, защищая себя. Он энергично отвергал обвинения в попытке кражи, уверял, что дрался, чтобы защититься, утверждая с лицемерным видом, что поскольку у него больше не было сил, ему пришла в голову фатальная мысль воспользоваться своим ножом. Красивое лицо возбуждало некоторую симпатию к нему. Максу было двадцать пять лет, он был высок, очень строен, всем своим видом выражал раскаяние. Без отягощающего доказательства его второго преступления, когда он пытался перерезать веревку, вина его была бы меньшей.

Его спросили, в какой стране он родился и кто были его родители. Он заколебался, потом, опустив голову, ответил:

– Я родился в Америке, своей семьи я не знаю.

Судьи подумали, что, если он говорит правду, то бесполезно задавать другие вопросы, а если он лжет, чтобы спасти честь своих близких, надо с уважением отнестись к его молчанию. Впрочем, вошедшая в поговорку ненависть обитателей Сиднея к ссыльным, прибывающим из Англии, не распространялась на преступников, которых они судили сами.

Вынеся с сожалением приговор Максу, судьи внушили ему надежду, что если он будет примерно вести себя, ему сократят наказание, которое он должен был отбывать на сиднейской каторге.

Сидней, о котором узнали в Европе лишь несколько лет назад, представлял в начале своего существования довольно странный вид. Жители здесь делились на два класса: чиновников и осужденных. Большое количество этих последних, отбыв свой срок, занимались сельским хозяйством, разведением животных и выручали на этом много денег. Скоро среди них появилась своя так называемая аристократия, а место их изгнания стало великолепным городом. Выходцы из низов, составившие состояние, рассказывали о себе многим людям, и мало–помалу в Австралию началась эмиграция. Новоприбывшие старались лишить освобожденных каторжников преимуществ, которыми те пользовались. Была объявлена настоящая война, но бывшие каторжники держались стойко, они были богаты, никто не мог помешать им разъезжать по улицам в экипажах, запряженных великолепными лошадьми. Значит, надо было поразить их морально. Чтобы их проучить, эмигранты стали давать празднества, вход на которые им был закрыт. Человек, бывший сыном или внуком каторжника, исключался из общества. Предрассудки становились настолько сильными, разделение было таким решительным и жестким, что жизнь каждого тщательно изучалась. Люди следили друг за другом, как инквизиторы.

Постепенно образовался промежуточный класс, который состоял из осужденных за небольшую вину. Они имели право, отбыв положенный срок, вернуться в Англию. Однако они не пользовались этим разрешением, предпочитая остаться в Австралии и добиться удачи. Таких людей называли эмансипированными. Они обольщались тем, что с течением времени начнется слияние между ними и колонистами. Но дело обстояло иначе. Их презирали, подвергали оскорблениям, лишали гражданских должностей.

Но их число росло с каждым днем, они обладали большими богатствами, многие из них жили на самый безупречный манер. Губернатор, человек большого ума и сердца, которому грустно было видеть такое разделение в колонии, несколько раз пытался сдвинуть обе стороны, но все было бесполезно – жители–эмигранты продолжали отделяться от бывших ссыльных. После положение вещей несколько изменилось, но так, как никто не предполагал. Ни мира, ни перемирия не существовало между двумя соперничающими кланами. Они только еще более сплотились в обособленные группы, воры становились убийцами, потому что таковыми их делали честные люди. В настоящее время эти три класса из тщеславия совершили чудеса. Город стал великолепным, а у многих его жителей были в окрестностях виллы, окруженные большими парками. Используя полукруг побережья, владельцы вилл отводили небольшими рукавами морскую воду в свои сады, где они собирали, затрачивая большие средства, самые любопытные цветы, редкие фрукты и растения разных стран.

Залив был также красив, как залив Рио де Жанейро. На рейде всегда стояло от восьмидесяти до ста судов. Не хватало еще дока для ремонта кораблей. Место, где находилась огромная скала, казалось наиболее подходящим. За дело принялись тысячи каторжников, которые стали долбить камень и скоро в защищенных от ветра и дождя выемках, над которыми нависала каменная природная крыша, был сооружен док, где могли ремонтироваться два судна одновременно.

В конце января 1854 года десять человек, одетых в одежду из серого полотна, на которой стояло черное клеймо из букв и цифр, вышли из Сиднейской тюрьмы. Одни из них были скованы попарно, другие шли в наручниках – их вели на работу в порт Джексон. Никто не казался печальным, на них едва глядели, привыкнув к такому спектаклю. Грабители здесь не были редкостью и, может быть, люди, ставшие теперь свободными, вспоминали, что они тоже носили кандалы, прежде чем завести свои экипажи.

Макс принимал участие в этом безотрадном шествии. Он был скован с коренастым уродливым человеком, чьи взъерошенные волосы и борода имели огненно–рыжий цвет.

Когда он говорил, его рот растягивался до ушей и там виднелись три или четыре зуба, похожие на клыки. Встретив подобное существо днем, можно было испугаться, тогда как ночью, при встрече с ним, его вид способен был напугать до смерти. Товарищи, – а у него было много знакомых в стране – называли его Резакой. Поскольку Макс показался ему грустным, он сильно толкнул его локтем в бок, сказав:

– Если у тебя такой унылый вид на прогулке, представляю, каким веселым ты будешь на работе. Предупреждаю, что я не люблю серьезных людей, и если ты не станешь разговаривать, я тебя так двину, что ты закричишь.

– Я не останусь у вас в долгу, – ответил Макс, глядя поверх улиц и домов, – потому что я плачу за все, что мне дают.

– Ага! – сказала Резака, расхохотавшись, – ты платишь за все, что тебе дают и берешь то, что тебе не дают!

Макс ничего не ответил.

– Знаешь, – продолжал Резака, – ты кажешься мне довольно смелым для новичка. Черт возьми, ты хочешь противиться мне, но тебе не известно, что у меня репутация первоклассного боксера.

– Может быть, – отвечал Макс с безразличием, ранившим гордость его напарника, – но если судить по вашим выбитым зубам, вы несколько раз натыкались на людей, половчее вас. Так вот, если вы дорожите остальными зубами, будем жить в добром согласии. Довольно того, что цепь стесняет движения, я хочу, по крайней мере, думать спокойно, поэтому не приставайте, когда я не хочу разговаривать с вами.

– Я с удовольствием бы согласился, чтобы дьявол унес того, кто дал мне в напарники этого барина, мыслителя, – пробормотал Резака. Затем он стал рассуждать сам с собой:

– Неважно, какого цвета перья. Птицы, посаженные в клетку, хотят летать на воле. Со временем я найду удобный способ побеседовать с ним. Впрочем, его характер мне довольно нравится, может быть, я даже сделаю что–нибудь для него.

Месяц прошел с тех пор, как Макс попал на каторгу. Он работал и, казалось, уделял мало внимания тому, что происходило вокруг него. Все же он каждому рассказывал в деталях свою историю. Резака восхищался им в числе других. Он был стоек, веселость не покидала его никогда и в своем роде он был малый хоть куда.

Как–то вечером после работы Макс вынужден был в двадцатый раз выслушивать рассказ Резаки. Тот всегда начинал так:

– Я вам уже говорил, что мой отец был ювелиром и что принужденный смотреть на блеск драгоценностей, я проникся завистью к их владельцам. Когда мне исполнилось двенадцать лет, я, вместо того, чтобы отнести изделие моего отца к заказчику, разбил безделушку на куски и весь день продавал ее части лондонским торговцам.

– В двенадцать лет! – хором сказали его поклонники.

– Вы видите, что я много обещал, – с гордостью произнес Резака, – но мою выдумку плохо оплатили. Я смог выручить только десять фунтов стерлингов. Однако по своей наивности я полагал, что этого хватит, чтобы мне прожить до конца дней своих и оставить еще детям, если они у меня будут. Я даже подумывал жениться – такой был еще несмышленыш. Но пока я строил различные планы, у меня через восемь дней не осталось ни су, а заказчик велел арестовать моего отца, так как тот меня не выдал. Поскольку долгое время он был честным человеком, патрон похлопотал, чтобы его выпустили на свободу после письма, которое папаша ему написал. Я сильно сомневался, что мне теперь будет хорошо под отцовской крышей и принял решение никогда туда не возвращаться. Я с несколькими дружками занялся мелким бизнесом, который заключался в том, чтобы тащить все, что плохо лежит. Но честолюбие губит человека. Вырастая, я хотел расширить маши операции. Мне недостаточно было проникать через открытые двери – я хотел отмыкать ночью двери запертые. Этот ночной визит не нанес ущерба домовладельцу, но меня схватили. Я страдал, – сказал он, смеясь своим зычным смехом, – подумали, что вид моря будет мне полезен. Я не боялся работы и когда сделал то, что мне задали, взял отпуск у своих сторожей. Прекрасно сказано, что свобода – первейшая нужда человека, но когда пробираешься через леса, надо поесть. Я явился к некоему фермеру, у которого было более десяти тысяч баранов, он мне не дал даже одного и тогда я нашел малоделикатный способ, чтобы научить его милосердию. Я подстерег, когда его не было дома и, взломав шкаф, завладел тем, что в нем лежало. К счастью, во всех странах деньги круглые. Моим монетам не понадобилось много времени, чтобы раскатиться всем до одной.

Тогда я сдружился с одним парнем, у которого были отличные идеи. Его дерзость все росла, потому что его ни разу не поймали. Я предоставлял ему орудовать. Однажды вечером он грабил торговца быками, я опаздывал на дело и спешил, чтобы принять в нем участие. Нападение уже совершилось, торговец защищался, и мой товарищ вынужден был применить сильные средства. Торговец едва был жив, однако продолжал кричать, а напарник мой скрылся вместе с товаром. Увидев меня, ограбленный стал рассказывать о своих бедах и просил помочь ему. Он грозил донести на моего компаньона – согласитесь, я не мог подвергать приятеля такой опасности. Между нами – я его прикончил. Для этого не потребовалось больших усилий. Затем я обрушился с упреками на моего товарища, требуя в другой раз отрезать голову – без этого никогда нет уверенности, что человек не станет болтать. Каждый раз, отправляясь на дело, я ему говорил: «Режь, если нужно». Из–за этого меня и прозвали Резакой. Неосторожность моего дружка привела к тому, что я попался. На этот раз я полагал, что достиг самой высокой ступени, которой может достигнуть человек. Я дрожал, уже чувствуя себя повешенным. Но у судей не хватило доказательств, и меня только присудили к десяти годам, которые я вовсе не рассчитываю отсидеть.

Только эти слова привлекли внимание Макса. Когда они остались вдвоем, он спросил, надеется ли его напарник найти способ бежать.

– Послушайте–ка! – ответил Резака, – вы думаете, я остаюсь здесь ради развлечения? Из двадцати средств я сделаю сто, и все они могут иметь успех, а вы хотите, чтобы я открыл вам часть того, что принесет удачу такой попытке?

Макс не ответил. Его глаза вспыхнули, как горящие угли.

– Приму вас в напарники на том условии, что мы будем продолжать работать вместе. Я знаю способ многого достигнуть без труда. Вы будете повиноваться мне, потому что я опытнее.

– Да–да, – отозвался Макс с живостью.

– Хорошо, – согласился Резака, – я готовлю кое–что через пяток дней, будьте наготове, но молчите.

– Вы хорошо знаете, что я не болтун, – сказал Макс с улыбкой.

– Это верно. Но все равно: будьте готовы ко всякому событию. Я вам доверю свой план на днях, когда мы снова останемся одни.

Жоанн все еще находился на рудниках в Балларэте. Это был новый спектакль для него. Тысячи палаток, в которых жили люди различных национальностей, огромные ямы, из которых они выбирались, пьяные от радости или горя, люди, одетые в красные шерстяные рубашки, грязные, с всклокоченными волосами и бородами, рывшие землю с лихорадочностью, обличавшей жажду золота. Тут и там валялись останки быков и лошадей, гниющие в земле; все походило па огромное кладбище, где каждый рыл себе могилу. Больные кричали от страданий, на каждом шагу попадались пьяные, едва державшиеся на ногах. Многие находили свою смерть в ямах или от рук злоумышленников, рыскавших вокруг днем и ночью. Каждый вечер в лагере слышались выстрелы, чтобы темным личностям было известно о наличии оружия у золотоискателей, и каждую ночь совершались преступления, кражи или пожар, который пожирал мили девственных лесов. Вот что беспрерывно приходилось видеть бедному Жоанну.

«Если б я только был здоров, – говорил он себе, – но я страдаю и скоро умру».

Он думал об отце, о своей родине, его глаза наполнялись слезами и, бессильно опершись на кирку, он просил у Бога избавления от мук.

Но тут в его жизни произошла маленькая перемена. По соседству с ним жил ирландец с женой, и эта женщина сказала ему:

– Хотите питаться с нами? Мне все равно – готовить на двоих или на троих, никакого труда мне это не составляет. А вам будет лучше и вы меньше истратите.

Жоанн с благодарностью согласился. Теперь он меньше находился один и несколько приободрился.

Вечером, сидя вокруг ящика, служившего им столом, они беседовали о том и о сем. А поводов для бесед было много, всяческие отбросы общества каждый день прибывали на рудники. Воры и дезертиры находились здесь в безопасности от полиции. Более ста тысяч эмигрантов скопилось на приисках. Ни одно судно не прибывало в порт Филипп, не растеряв часть своей команды. Невозможно было сыскать слугу, даже женщины устремились на прииски. У значительного числа темных личностей, находящихся здесь, не было другого ремесла, кроме как красть золото, которое найдут другие.

Посреди этого хаоса были все же приняты необходимые меры предосторожности: экипажи, похожие на те, что находятся во Франции на службе банков, сопровождаемые восемью конными, вооруженными до зубов, совершали рейсы из Мельбурна на рудники и обратно. Каждый старатель мог поручить перевезти свое золото этому эскорту. Ему давали расписку, с которой потом он мог получить свой капитал в банке.

Многие принимали такую предосторожность, другие больше полагались на самих себя и значительное число людей поплатилось жизнью за свое неверие в опасность.

Через некоторое время молодой, довольно образованный англичанин поставил свою палатку неподалеку от палатки Жоанна, иначе говоря, в ста шагах. Окончив работу, он приходил к нему, чтобы поговорить и покурить вместе. Он рассказывал ему о своих заботах и надеждах. Ему было двадцать два года, его родители были бедны и не имели даже маленького достатка. Он полюбил молодую девушку, которая не желала ничего лучшего, чем стать его женой, если он сможет поправить свои денежные дела. Тогда он приехал в Австралию, не сомневаясь ни на минуту в успехе своей попытки. Это был жизнерадостный юноша, которого не сломили разочарования.

– Вот увидите, дорогой Жоанн, – говорил он, смеясь, – я кончу тем, что наткнусь на гору золота. В этот день я вас позову, и мы станем долбить ее вместе.

Жоанн, как все старатели, вырыл яму, диаметр отверстия которой достигал шести–восьми футов и спускался в нее, как в колодец на глубину в шестьдесят или восемьдесят футов. Добравшись до дна ямы, он начинал рыть туннель в ту сторону, где, как он предполагал, должна была пролегать золотая жила. Работа велась небрежно, часто происходили обвалы, которые заваливали людей, но ничто не могло остановить искателей золота.

Альберт – таково было имя нового товарища Жоанна, ища в земле золотоносную жилу, достиг своей цели. Менее чем за час он набрал золота на значительную сумму, он вылез наверх, обезумевший от радости, делясь своим счастьем со всеми.

– Отошлите ваше золото с эскортом, – посоветовал ему Жоанн.

– Нет, – ответил Альберт, – я лучше буду носить его прицепленным к поясу, – и, сказав это, он хлопнул по сумке для денег, ремень которой он обернул вокруг тела и завязал. – Здесь оно будет в большей безопасности, чем посреди эскорта. Будьте спокойны, милый Жоанн, никто его не тронет.

Жоанн покачал головой, но промолчал. Альберт был так счастлив, что чувствовал потребность гульнуть на радостях. Он направился в таверну, где все стоило очень дорого. Там он выкурил десять сигар стоимостью по два шиллинга каждая, сыграл несколько партий в бильярд, но никто не обратил на него внимания. Наивный человек полагал, что он так же значителен, как король, он жаждал поговорить. Он увидел за одним из столиков двух беседующих людей и подошел к ним, чтобы попросить огня для своей потухшей сигары и, несмотря на нежелание двух собеседников, принудил их заняться им. Лед был сразу сломан. Альберт платил за своих новых знакомых. Выпив несколько стаканов пива, он стал таким экспансивным, что захотел отвести их к своей яме. Неизвестные переглянулись. Было уже поздно. Они стали подстрекать его выпить еще и потом, взявшись под руки, все трое вышли из таверны. Альберт, донимаемый вопросами, признался, что он хранит в яме свое золото, которое слишком тяжело носить. Прогулка длилась долго. Он показал им свою яму.

– Вот здесь, – сказал он. – Жила идет вправо и благодаря ей я скоро буду в Европе.

Человек поменьше ростом засмеялся, но высокий как–то странно посмотрел на него, и тот умолк. Затем он обратился к Альберту:

– Ну, мой юный друг, нам всем нужно завтра работать, давайте расстанемся и пойдем отдыхать.

Альберт не испытывал желания спать, но довод был разумным. Он с сожалением простился со своими друзьями.

Когда он был далеко, тот из двух его новых знакомых, что был поменьше ростом, остановился, скрестил руки на груди и сказал тоном упрека:

– Эй, ты что, обезумел, предоставив ему уйти? Нам нужно следовать за ним хоть на край света.

– Послушайте, – ответил высокий, – когда вы меня вытащили оттуда, я обещал слушаться ваших советов. Но сегодня, когда я свободен, предупреждаю, что командовать буду я. Надо все хорошо продумать и быть осторожным, ведь нас видели выходящими вместе с ним, мы могли бы скомпрометировать себя. И, кроме того, не зовите меня Максом, ведь я не называю вас Резакой.

– Как же мы будем друг друга называть? – спросил этот последний.

– Я еще не знаю, мы решим это завтра, а пока вернемся к яме нашего молодого друга.

– Ты хочешь искать золото в земле? – спросил Резака.

– Нет, – ответил Макс, – но мы должны отнять у него пояс в яме.

– В этой же яме? – переспросил Резака изумленно.

– Да. Он нам сказал, что золотая жила идет вправо. Другие рыли с ним рядом, но потом отказались, сочтя труд бесплодным. Однако после них должны остаться ямы. Вот мы и поищем прорытые ими туннели.

Через несколько минут Макс остановился и указал пальцем на землю.

– Вот этот туннель подходит прямо к его яме, сюда надо забраться до рассвета и ждать. Несколько ударов киркой – и мы будем возле него. Понимаете?

– Почти. Но ты уверен, что соседняя яма заброшена?

– Да.

И они заговорили еще тише.

7

Грабители золота. Приезд Луизы

Альберт встал поздно утром, пошел повидаться с Жоанном и рассказал ему, не без стыда, о своих вечерних безумствах.

– Это счастье, что вы повстречали честных людей, я заклинаю вас не возобновлять больше таких попыток, – настаивал Жоанн.

– Обещаю вам, – заверил Альберт, и, расставшись с Жоанном, отправился, напевая, к своей яме.

Он спустился в нее по ступенькам, выдолбленным в земле, и через несколько минут услышал глухие удары.

– Отлично, – сказал он себе, – у меня появился новый сосед.

Действительно, яма, находившаяся рядом с его, пустовала несколько дней. Альберт приостановил работу, чтобы послушать приближающийся шум.

– Ого! Да их, кажется, двое, – сказал он. – Это прямо нашествие!

В самом деле, звук ударов все приближался.

– Внимание! – прошептал Макс своему сообщнику, – каждая минута драгоценна, ты это сам понимаешь. И без крови, если возможно.

Последний пласт земли, разделявший их, упал. Альберт сделал движение изумления, увидев своих вчерашних приятелей. Он хотел улыбнуться им и сказать: «Как видно, я вас соблазнил», но Макс не дал ему раскрыть рта, повалил на землю, схватил за горло.

– Свяжи ему руки, – скомандовал он своему сообщнику.

Резака завел руки Альберта за спину и с такой силой стянул веревкой запястья, что ногти на руках потемнели.

– Хорошо! – сказал Макс, нажимая коленом на грудь молодого человека. – Теперь обверни ему вокруг шеи вот это.

И он вынул из кармана галстук. Резака повиновался.

Альберт пытался отбиваться, но, видя, что его розовые надежды вот–вот оборвет смерть, стал умолять и плакать, как дитя.

Макс остался равнодушным к его мольбам.

– Где твое золото? – спросил он.

– Здесь, возле моей куртки, – ответил молодой человек, указывая глазами, – возьмите его. Все, что я добуду, я отдам вам, только оставьте мне жизнь. У меня есть мать, отец, которые меня обожают, меня ждет любимая… Вы убьете сразу четырех человек.

Его голос пресекся. Макс так яростно сдавил его горло, что вены на лбу Альберта вздулись.

– Тяни на себя другой конец галстука, – велел Макс Резаке, который, казалось, колебался. Тот безмолвно повиновался. Даже при слабом свете, который проникал в яму, было видно, как исказилось лицо Альберта. Макс наклонился над ним, не сводя глаз со своей жертвы. Когда он убедился, что грудь его больше не колеблется от дыхания, он выпустил конец галстука из рук. Резака сделал то же самое.

Затем Макс показал пальцем на то место, где была свежевырытая земля.

– Перенесем его туда, – произнес, он.

Когда труп был перетащен на указанное место, Макс взял лопату и засыпал тело землей.

– Бери пояс с сумкой и пошли. Если его найдут, то подумают, что его завалило обвалом.

Резака с восхищением посмотрел на него.

На приисках время драгоценно, и никто не интересуется своими соседями. Они вышли, как и вошли, никем не замеченные.

– Ты сильнее и умнее меня, – сказал Резака, опуская голову, как человек, склоняющийся перед превосходством другого, – ты больше достоин быть моим руководителем. Что мы сделаем с добытым золотом?

– Продадим, – ответил Макс.

– А деньги? – спросил Резака.

– Мы отдадим их эскорту, чтобы их доставили в банк, – засмеялся Макс. – Никогда не знаешь, что может случиться.

– А на какое имя мы их поместим? – робко поинтересовался Резака.

– На имя, которое не будет ни вашим, ни моим: оно явится нашим общим псевдонимом.

– Ладно, – согласился Резака, питавший большое доверие к своему сообщнику.

Вечером Жоанн удивился, не видя Альберта. После скромного ужина он поделился своим беспокойством с четой ирландцев.

– Счастье меняет людей, – ответил мужчина, – он пойдет ужинать в таверну и будет развлекаться.

– Может быть, – сказал Жоанн со вздохом.

Когда он лег спать, ему приснились странные явления. В них Альберт мелькал несколько раз. Жоанн не был суеверен, и все же он проснулся более беспокойным, чем был накануне.

– Пойдемте со мной, – попросил он ирландца, – мы должны заглянуть в палатку Альберта.

Бросив взгляд внутрь, ирландец весело расхохотался:

– Он еще не возвращался! Ну, да это часто случается в молодости.

– Не знаю, почему, но у меня нет желания смеяться. Взгляните, его инструментов нет.

– Он просто оставил их в яме, – сказал сосед Жоанна.

– Это меня удивляет, потому что ему известно, что их могут украсть. Идемте на его участок.

Они называли участками клочки земли, полученные золотоискателями по концессии.

Ирландец, не отвечая, набил свою трубку и двинулся следом за Жоанном. Несколько раз они звали Альберта около ямы, сложив руки рупором.

– Его нет здесь, – сказал ирландец, – нечего терять зря время, лучше пойдемте работать.

– Это странно, – прошептал Жоанн, сделав несколько шагов, чтобы уйти. Затем он вдруг остановился и сказал:

– Спустимся в его яму.

– Ну, нет, – ответил ирландец, – я уж лучше спущусь в свою.

– Ваша яма дает только немного золотой пыли, тогда как эта дает золота на большие суммы, – заметил Жоанн, чтобы заставить его решиться.

– Это верно, – сказал ирландец, поскребывая лоб, – пойдем посмотрим.

И он спустился первым, как человек, решивший не тратить времени впустую. Он искал в земле признаки золота, тогда как Жоанн искал следы Альберта.

Вдруг он остановился.

– Вот его инструменты и куртка, – крикнул он.

– Да, – ответил ирландец, который все разглядывал землю, – и вот даже его башмаки.

Он указал пальцем на концы ступней Альберта, которые высовывались из–под засыпавшей его земли.

Жоанн приблизился, наклонился к указанному предмету, затем вздрогнул и отскочил назад, издав пронзительный крик.

– Что с вами? – спросил его товарищ.

– Там, там… мертвый человек! – воскликнул Жоанн, протянув руку, – может быть, бедный Альберт.

– Невозможно, – ответил сперва ирландец. Потом он взял лопату, оставшуюся возле кучи земли и отрыл труп молодого человека.

При виде этого к Жоанну вернулась храбрость. Он стал на колени возле тела и принялся его осматривать.

– На него обвалилась земля, – сказал ирландец со вздохом.

– Нет, – отозвался Жоанн, положив руку на сердце Альберта. – Нет, это похоже на преступление. Впрочем, посмотрите, его пояса нет, у него украли золото.

– У него есть раны? – спросил ирландец.

– Нет, – ответил Жоанн, продолжая свой осмотр. Он потрогал галстук, оставшийся на шее молодого человека и воскликнул:

– Его задушили!

Ирландец испустил громкое проклятье, две слезы скатились с ресниц Жоанна. Потом он встал с колен и принялся осматривать повсюду.

– Вот каким путем они проникли сюда, – сказал Жоанн, указывая на недавно сделанный лаз.

– Бедный паренек! – вздохнул ирландец, проводя рукой по глазам, – он был такой славный, такой добрый! Разве мы оставим его здесь?

– Нет, конечно. Мы его вынесем отсюда и похороним. Наш долг найти виновников преступления.

– У нас нет никаких доказательств, – возразил ирландец, покачав головой. – Вы зря потеряете время.

– Кто знает? Всегда можно выяснить, кто работал в яме, которая соседствует с ямой Альберта.

– Она сейчас заброшена, – заметил ирландец. —

Те, кто совершает подобные преступления, почти всегда могут быть уверены в безнаказанности. В этот час они более спокойны, чем вы или я. Здесь в горах и лесах находится более ста тысяч эмигрантов, а это почти все бродяги, дезертиры, воры и убийцы. Им предоставлено свободное поле деятельности, а вам говорят: принимайте меры предосторожности. Поверьте мне, не ищите слишком рьяно. Если вы обнаружите убийцу, то будете принуждены вершить правосудие сами и можете дорого поплатиться за то, что вы узнали.

Жоанн вздохнул, ничего не ответив. Он понимал, что его товарищ прав.

Эта часть Австралии была самостоятельной, сила являлась здесь подобием права.

Несколько дней Жоанном овладела мрачная грусть. Но привычка к жизненным лишениям мало–помалу начала стирать это тяжелое воспоминание. Впрочем, человек, который ведет дикую жизнь, полную опасностей и лишений, не слишком чувствителен как к чужим, так и к своим собственным страданиям. Жоанна мучила рана, полученная во время плавания, он не мог выздороветь, его силы не восстанавливались.

В то утро ему сделалось так плохо, что он трижды падал обратно на свое убогое ложе, бормоча с отчаянием:

– Это конец, я умру.

Так он оставался весь день, сжигаемый лихорадкой без стакана воды, который немного успокоил бы жар, не произнеся ни единой жалобы. Он ждал конца, надеясь на смерть с покорностью святого мученика.

Сосед, придя повидаться с ним вечером, был испуган переменой, происшедшей с Жоанном и таким прогрессом его болезни.

– Он умирает, – сказал ирландец своей жене, возвратившись.

– Только бы он перед смертью расплатился бы со мной, – ответила она.

Жоанн должен был ей деньги за недельное питание.

Они остерегались звать доктора, потому что за визиты врачам надо было платить заранее и дорого. У одного молодого человека за несколько дней до этого произошел перелом ноги, он был беден, а медик, которого ему разыскали, не посочувствовал его страданиям и безжалостно отказал в помощи. Тогда каждый решил прийти ему на помощь и была собрана кругленькая сумма, но требовалось подождать, пока она станет еще круглее, чтобы доктор согласился лечить его.

Жоанн провел ужасную ночь. Утром, когда соседка принесла ему чашку чая, она нашла его распростертым у входа в палатку. Эта женщина помогала мужу рыться в земле и была сильной. Подняв больного, она вновь положила его на убогое ложе.

В то время, когда Жоанн приехал на золотые прииски в Балларэт, тысячи людей устремились туда, как и он, преодолевая огромные трудности. Горя надеждой на удачу, женщины, дети, старики – все прибывали на прииски, привлеченные золотой приманкой. Наивные бедняги, они ожидали найти здесь реки золота, полагали увидеть землю, испаряющую этот чудесный металл, потому что в городах золото блестит чуть не на каждом шагу. Они не подозревали, что золото было в Австралии добыто двумястами тысячами человек и что из пота этих двухсот тысяч жертв золотого безумия могла бы образоваться река. Нет! Они надеялись на успех, не думая о борьбе, опасностях, изнурительном труде.

Итак, люди все прибывали и прибывали на прииски. Среди путников, усеявших дорогу, у которых на спине находился сверток с необходимым инструментом, одеялом и башмаками, шла молодая девушка.

Она была одна и, казалось, избегала людей, которые иногда подходили к ней, чтобы побеседовать или помочь ей, потому что у нее был очень усталый вид.

Юность всегда сохраняет свои розы, несмотря на страдание и усталость. Она шла с трудом, часто останавливаясь на краю рвов, прорытых в Австралии дождями, которые в дождливое время года струились потоками.

Время от времени, остановившись под деревом, она смотрела на небо и, казалось, обращалась к нему с немой мольбой. Проезжающие мимо возчики предлагали ей место рядом с товарами, которые они везли. Девушка всегда отказывалась и, забыв свою усталость, убегала в лес, как испуганный зверек. Затем она возвращалась на дорогу, испещренную отпечатками колес и, посмотрев во все стороны, чтобы не быть схваченной врасплох, садилась на облюбованное место. Тут она доставала из корзинки сухари и изюм и принималась за еду.

Как–то днем женщина сорока лет остановилась близ нее и стала непринужденно рассматривать ее, так как девушка ее не видела.

– Какой счастливый у нее возраст! – пробормотала подошедшая. – Она ест с таким аппетитом, что я испытываю желание тоже приняться за еду.

Она посмотрела вокруг, и, не увидя никого, задала себе вопрос: действительно ли такая молодая девушка странствует одна? Несмотря на то, что она была крепкой для своего возраста, заметно было, что она едва вышла из отрочества, черты ее лица не были изящны или правильны, но ее большие голубые глаза, которые окружали маленькие фиолетовые круги, вызванные усталостью, блестели живым огнем, ее рот был немного великоват, но когда она открывала его, то можно было видеть два ряда ровных и белых зубов. Ее светлые волосы оказались настолько густыми, что сбивали назад маленькую соломенную шляпку.

Ни одна из этих деталей не ускользнула от осмотра подошедшей женщины.

– Она очень мила, эта малышка, – сказала та себе. Если говорят о каком–то человеке, что он мил, это значит, что он приятен, а когда женщина так выразилась о другой женщине, это значит одно – «мы с ней поговорим».

Итак, незнакомка поднялась по склону рва и уселась рядом с молодой девушкой, которая, совершенно изумившись, с бисквитом в одной руке и изюмом в другой, спрашивала себя, откуда вдруг появилась эта некрасивая женщина со следами оспы на лице, со спутанными поседевшими волосами, с фигурой толстой и низенькой, но с живыми и добрыми глазами, взгляд которых свидетельствовал о ее расположении к ней.

– Что вы здесь делаете? – спросила она молодую девушку.

– Вы же видите – я ем и отдыхаю, – ответила та.

– Вы далеко идете, дитя мое?

– Нет, мадам, я почти пришла. Я добираюсь из Мельбурна до Балларэта.

– И я тоже, – отозвалась толстая женщина, которая хотела сделать попутчицу более разговорчивой, открыв ей свое имя и семейное положение. – Меня зовут мадам Жозеф, я француженка. Мой муж хороший человек, хоть у него нет никакого звания. Он храбр и честен. Сейчас он работает на приисках, а я иду туда, чтобы быть с ним. Тот, кто трудится там, должен хорошо питаться, чтобы восстанавливать свои силы. Я могла бы подработать, готовя пищу за плату для других старателей, но мне больше по душе кормить моего бедного мужа. Я уверена, что найду его очень изменившимся, похудевшим… У вас находятся на приисках родители?

– Нет, – ответила юная собеседница, качая головой и вздыхая, – мои родители остались в Англии.

– Как? – воскликнула мадам Жозеф, подскочив от изумления. – Кого же вы разыскиваете?

– Никого, – ответила молодая девушка, нагнувшись, чтобы взять из рва свои башмаки. Она пыталась надеть их, но распухшие ноги не могли в них влезть.

– Вот, – сказала она с грустью, говоря сама с собой. – Увидите, что я буду вынуждена заканчивать путь босая.

– Почему же? – поинтересовалась мадам Жозеф. – Ну–ка, моя малышка, вы меня заинтересовали. Расскажите мне, что вы идете делать на прииски и откуда вы приехали. И отчего вы хотите идти босая, когда у вас новые башмаки?

Юная путница, казалось, была не слишком расположена беседовать и рассказывать о себе первой встречной, но женщина спрашивала с таким добрым и искренним видом, что она не заставила ее ждать.

– Мадам, меня зовут Луиза Дэвис, мне семнадцать лет, родители мои живут в Лондоне. Я приплыла в Австралию на судне, которое вместе со мной перевозило семьсот эмигрантов.

Мадам Жозеф сначала удивилась, затем нахмурила брови и сморщила кончик носа, будто ей в голову пришла какая–то скверная мысль.

Луиза, возможно, догадалась об этом, так как продолжала более серьезно:

– Мои родители бедны, мадам, так бедны, что мой отец, чтобы забыть свою нищету… – Она понизила голос и, краснея, опустила голову. – Да, чтобы забыть о своей нищете, мой отец пристрастился к выпивке, опьянение часто увлекало его в драки, весьма жестокие и бурные, а потом он старался выместить на матери все удары, которые он получил. Он избивал всех нас. Я и моя сестра терпели это, но мама, такая робкая и слабая, приходила в отчаяние. Она умоляла нас искать средство заработать себе па жизнь. «Идите просить милостыню на улицу, – говорила она мне, – отец, обезумев от злости, когда–нибудь совсем прибьет вас. Господь, зная нашу бедность, простит вас. Идите, идите, мои бедные дети».

Моей сестре исполнилось тринадцать лет, мне было шестнадцать. Мы были еще слишком молоды, чтобы устроиться на какое–нибудь Место. Кроме того, – продолжала она еще тише, – моего отца все опасались. Нас не брали на работу, но лишь только мы являлись домой, он гнал нас прочь. Если он видел у нас в руках хлеб, то отнимал его, чтобы продать и купить себе вино или водку. Зато он в избытке потчевал нас ударами. Слезы матери и крики сестры приводили его в еще большую ярость. Тогда я отправилась к одной доброй даме и заклинала ее Господом Богом взять к себе мою сестру в полуслужанки–полукомпаньонки. Та согласилась. Что касается меня, то, поскольку я уже не была ребенком, я отважилась на смелое решение. Одна знакомая работница написала мне, что в Мельбурне женщины зарабатывают по фунту стерлингов в день и, если я отважусь на путешествие, то смогу ее отыскать довольно легко. Мать согласилась на мой отъезд, так как она думала, что я всюду буду менее несчастной, чем в родном доме. Отец также был доволен – я обещала ему высылать деньги. Он мне ссудил необходимую для путешествия сумму, и я верну ее ему, когда смогу. Во время плавания я не испытывала ни малейшего страха и была бы очень счастлива, если бы рядом со мной находились моя мать и младшая сестра.

Когда я прибыла в Мельбурн, то первым делом справилась о местопребывании прачки, написавшей мне письмо. Оказалось, что ее уже не было в городе – она отправилась на прииски, чтобы открыть там прачечную. Мне дали ее адрес и теперь я иду к ней.

– Бедная девочка! – пробормотала мадам Жозеф.

– Сейчас я присела здесь, потому что проголодалась и устала, – сказала Луиза, смеясь, – а, поскольку у меня мало денег и я не могу покупать мясо и хлеб, то довольствуюсь сухарями с изюмом – моя корзина к вашим услугам, если желаете. Что же касается моих башмаков, то это самая грустная часть моей истории. Представьте себе, что дама, у которой устроилась моя сестра, дала мне две пары башмаков незадолго до моего отъезда. Я износила одну пару, а другую берегла. Но за время путешествия я, как видно, выросла, это особенно стало заметно по ногам, а, может быть, они еще распухают от усталости. Теперь этим башмаки причиняют мне такую боль, что я вынуждена часто останавливаться. Раньше я их снимала на время, потом снова надевала, но в этот раз я уже не смогла их натянуть.

Она сделала усилие, но больно придавила палец, который пыталась всунуть в узкие башмаки.

– О, Боже мой, Боже мой! – вздохнула она, поднимая голову с безнадежным видом, – какая же я несчастная! Мне придется идти босиком. Видите, они еще совсем новые…

И бедная девушка протянула башмак своей соседке.

Правда, Луиза не обладала ножкой Золушки, но ее новые башмачки были красивой формы, и мадам Жозеф сказала с видом искренней грусти:

– О, это печально, очень печально! – Но вдруг она тихонько ойкнула и засмеялась: – В моей дорожной сумке есть башмаки моего мужа. Он оставил их мне для починки. Эти башмаки довольно легкие. Правда, они вам велики, но для ходьбы лучше слишком просторная обувь, чем тесная.

Луиза стала смеяться, но от предложения не отказалась.

– Ну, дайте мне руку, – сказала мадам Жозеф, – я вам помогу приладить башмаки моего мужа, а поскольку мы идем в одно место, мы можем разговаривать по дороге.

Луиза пожала руку своей новой приятельнице, и две женщины, довольные друг другом, весело двинулись в путь.

– Если вы не отыщите вашу прачку, то останетесь с нами, – предложила мадам Жозеф, – там, где есть место для двоих, может жить и третий. Видите ли, у нас была дочка, похожая на вас, мы лишились ее, когда ей исполнилось восемь лет. Мой муж обожает детей.

– Но я уже не ребенок! – возразила Луиза, которая была выше своей спутницы на целую голову.

– Это не имеет значения, – ответила мадам Жозеф, пожимая ей руку. Остаток пути показался им коротким. Мадам Жозеф встретилась со своим мужем, это был невысокий человек с открытым честным лицом.

Первые слова его жены были:

– Смотри–ка! А ты не очень похудел!

Эти добрые люди отвели маленький уголок своей палатки для молодой девушки, которую они, едва зная, полюбили уже, как родную. В Луизе было непреодолимое очарование, которое пленяло всех. Некоторые создания невозможно не любить. Глаза девушки являлись отражением ее чистой души. На борту судна, привезшего ее в Австралию, жена капитана прониклась к ней симпатией и держала почти всегда подле себя, чтобы девушка не вступала в контакт с разношерстными пассажирами. Луиза была доброй, веселой, всегда готовой оказать кому–нибудь услугу. Мадам Жозеф, которая не могла уже обходиться без полюбившейся ей девушки, повторяла по двадцать раз на день:

– Боже мой, как, наверное, грустит о ней мать! Луиза нашла на приисках ту, которую искала, а именно, прачку, мисс Никсон.

Мисс Никсон сказала Луизе, что времена изменились, и вместо фунта в день она ей станет платить три фунта в неделю. Но все равно, это было триста франков в месяц. Луиза высчитывала, сколько она сможет заработать за два года и работала с пылом, опасным для своего здоровья.

Мисс Никсон была корыстолюбива, но тем не менее она привязалась к Луизе и старалась предохранить ее от самой трудной работы. Девушка должна была приводить в порядок белье и относить его к владельцам два раза в неделю, иногда с другой женщиной, если корзина была уже очень тяжелой.

Итак, в тот день, когда Жоанн заболел, Луиза совершала свой обход, входя в каждую палатку, чтобы взять грязное белье или оставить чистое.

Вместе со своей напарницей она положила сверток одному старателю, которого не было. Молодость смешлива, они стали забавляться, считая имущество палатки, которое состояло из пары башмаков, одеяла, подсвечника, сделанного из горлышка бутылки, как вдруг между двумя взрывами смеха до них донесся едва различимый стон, затем другой, более громкий.

– Кто же это так страдает? – спросила она у своей напарницы.

– Не знаю, – ответила толстушка.

Луиза вышла и приподняла полу нескольких палаток, другая девушка следовала за ней.

– Это не здесь… не здесь, – говорили они, переходя от одной палатки к другой.

В эту минуту раздался новый стон.

– Это тут, – догадалась Луиза, подбегая к палатке Жоанна. Она устремилась прямо к постели молодого человека, который еще не видел ее. Должно быть, он очень страдал, так как корчился, и крупные слезы бежали по его лицу.

– Несчастный! – сердце ее сжалось от сострадания. – Вам нужно что–нибудь?

– Воды, воды! – крикнул больной.

Луиза взяла кружку с водой и поднесла к его губам. Жоанн был молод, красив, его болезнь вызвала в ней жалость, а ничто не связывает две души в изгнании быстрее, чем это. Жоанн смотрел на нее, ничего не понимая, но он почувствовал некоторое облегчение и, когда она ушла, он искал ее, сам не зная, чего хочет. Бедняки чужды церемоний, они не видят ничего дурного в интересе, который может испытывать к мужчине молодая девушка.

В числе клиентов Луизы был один из докторов Балларэта, мистер Стевенсон. Как раз в этот же день она отнесла ему готовое белье.

– Знаете, неподалеку от вас находится человек, который очень болен, – сказала она ему.

– Нет, я этого не знаю, – ответил доктор, – меня не звали к нему.

– Бедняга, у него, наверное, нет денег, поэтому он не осмеливается вас позвать. Он думает, что вы такой же, как другие доктора.

– Где он? – спросил мистер Стевенсон, польщенный мнением Луизы о своей особе.

– Я вас провожу к нему, обрадовалась она. – У него вид честного человека и я уверена, что когда он сможет работать, то отдаст вам причитающуюся плату.

Они направились к больному. Мистер Стевенсон вошел, а Луиза осталась на пороге, усевшись на свою пустую корзину. Выйдя из палатки, врач разъяснил ей, что молодой человек страдает от ран, которые ему плохо залечили, и что он один не может сейчас о себе позаботиться. Значит, ему нужен посторонний уход.

– Ах, скажите мне, что надо делать, – попросила Луиза. – Я буду подходить сюда… и мадам Жозеф тоже.

– Доброе, маленькое сердечко! – пробормотал доктор себе под нос. – Она сделает так, как сказала.

В самом деле, получив предписание врача, девушка пошла к своей старшей подруге, почти заменившей ей мать. У мадам Жозеф были лекарственные средства, к которым не всегда относятся с презрением и которые она достала у одной доброй женщины. Луиза и мадам Жозеф принялись ухаживать за больным. Для некоторых натур одиночество, заброшенность еще более опасны, чем сама болезнь. Жоанн почувствовал себя счастливым, видя этих двух женщин, интересующихся им, и облегчение наступило для его тела и души. Когда Луиза приходила к нему вечером, когда она спрашивала своим нежным голоском: «Мне можно войти, господин Жоанн?» – молодой человек испытывал тихую радость, которая действовала лучше всех предписаний врача.

Жоанн стал поправляться и однажды днем сказал мадам Жозеф:

– Не знаю, как вам выразить свою признательность – ведь я обязан вам жизнью.

– Вы ничем мне не обязаны, – ответила достойная женщина, – это Луиза о вас заботилась, как родная сестра. Бедная девушка! Она отказывала себе во всем из–за вас. Когда вы сможете работать, верните ей деньги, которые она истратила, ухаживая за вами, так как она небогата, и ее мать сильно нуждается.

– О! – воскликнул Жоанн, одновременно сконфуженный и радостный, – я ничего не знал. Она не говорила со мной об этом, я не принял бы ее жертв.

– Не думайте, что она вам это скажет, но я, я–то ведь могу признаться? Эта девушка великодушна, как знатная дама. Видите ли, мой мальчик, настоящая ценность заключается в сердце человека, а сердце Луизы драгоценнее всех сокровищ мира.

Уходя, мадам Жозеф добавила еще несколько слов, которые Жоанн не расслышал. Он стал ходить из угла в угол по палатке, погруженный в свои мысли. Затем, остановившись, он произнес вслух:

– Я уже достаточно окреп. Завтра, да, завтра я начну рыть землю и попрошу Бога помочь мне. Дорогая Луиза!

8

Долг благодарности. Разлучившиеся влюбленные

Ужас воцарился на приисках после убийства Альберта.

Посоветовавшись, Макс и его сообщник решили, что надо взяться за лопаты, чтобы под видимостью порядочных людей они могли заниматься своим страшным ремеслом.

– Таким образом, мы не будем подозрительными лицами для старателей, – рассуждал Резака. – Мы станем притворяться, что работаем днем, тогда как настоящая работа начинается у нас ночью.

Их замысел имел полнейший успех. Они узнавали, кому из старателей посчастливилось, и действовали только наверняка.

Золотоискатели взволновались. Каждый со страхом говорил о банде злодеев, дерзость которых равнялась их жестокости. Были приняты меры предосторожности. На караульных возлагались большие надежды, но у преступников нашлись подражатели, и зло размножалось. Как это часто бывает, меры по охране порядка поручалось предпринимать людям, которые сами были заинтересованы в том, чтобы сделать их ничтожными.

А Макс был ненасытен. Чтобы взять унцию золота, он мог рыться в вещах мертвеца. Как–то ночью он пробрался в палатку к одному золотоискателю, но этот человек не спал, как предполагал Макс. Он не только не отдал грабителю свое золото, но еще стал защищаться: Макс бросился на него, как пантера, обхватил поперек туловища и хотел повалить. Однако старатель держался молодцом, силы и храбрость были равны. Ни тот, ни другой не были вооружены, разряженные пистолеты валялись в темноте. Макс раздирал своего противника ногтями и зубами, несчастный отвечал ему тем же. И в этой ожесточенной борьбе не было слышно ни одной жалобы. Странное сражение неизвестно чем кончилось бы, если бы не появился Резака.

– Избавь меня от этого бешеного, – крикнул Макс, – но поостерегись меня задеть. Он меня душит, и мы с ним так тесно сплелись, что кажемся одним целым.

Резака вынул огниво из кармана, и свет блеснул на лезвии его ножа.

Несчастный понял, что погиб и сдавил Макса из последних сил. Когда он почувствовал, что нож вонзается в его тело, он не издал ни звука, зато застонал Макс.

– Тише! – прошептал Резака, нагибаясь.

– Посмотри, – ответил Макс с диким взглядом, – отодвинь его голову от моего плеча, он меня грызет.

– Больше он не станет этого делать, – отозвался вполголоса Резака, пытаясь разжать челюсти несчастного, сведенные предсмертной судорогой.

Макс сделал усилие, вырвал свое кровоточащее плечо и стал ощупывать его. Боль, которую он почувствовал, разъярила его, в бешенстве он ударил труп ногой, затем, встав на колени, погрузил в его сердце кинжал по самую рукоять. Похожий на вампира, он смотрел со злобной радостью на глубокую рану. Мертвец уже не чувствовал ничего.

Резака взял золотой песок несчастного, который находился в двух кожаных мешочках.

– Пойдем же! – позвал он, тронув Макса за плечо. – Что ты все пялишься на него, будто хочешь написать его портрет?

– Идем, – откликнулся Макс. – Я хотел бы, чтобы он оставался еще живым, чтобы самому прикончить его.

– А все произошло по твоей вине, – обвинил его Резака, – ты хочешь думать только своей головой. У тебя слишком много горячности, всегда надо выжидать удобный момент, в делах требуется терпение. Ты сильно страдаешь?

– Разве ты не видишь, как он меня искусал.

– Это пустяки. Я сделаю компрессы, которые тебя быстро вылечат, – отозвался Резака. И отдал Максу золотой песок.

Взвесив маленькие мешочки на руке, Макс сказал:

– Ради этого не стоило бы рисковать жизнью. Если ты положишься на меня, мы провернем крупное дельце.

Я совсем не против, но от послезавтрашнего дела тоже не откажусь. Две тысячи фунтов – это стоит труда.

Речь шла о том, чтобы подкараулить послезавтра на дороге человека с большой суммой денег.

Макс был болен. Резака один занялся делом, развязку которого наши читатели уже знают, ибо человек, на которого он напал, был ни кем иным, как владельцем Кеттли. Нам известно, каким образом кобыла спасла своему хозяину жизнь и деньги, которые он вез с собой. Первое дело, которое Резака предпринял один впервые с тех пор как он действовал в паре с Максом, у него сорвалось.

Униженный своей неудачей, забыв всяческую осторожность, Резака бросился бежать по лесу. Но мы помним, что до того, как свалиться, Кеттли неслась так, словно обрела крылья. Ее хозяин был уже далеко, когда бандит наткнулся на Кеттли, лежавшую в овраге.

– Черт возьми! – выругался он. – Поскольку всадника я упустил, то хоть лошадь останется у меня.

Он осмотрел раны Кеттли и, убедившись, что они неопасные, тщательно промыл их. Затем, скорее волоча ее, чем она шла сама, он укрыл ее в глухой чаще леса и там оставил, напоив и нарвав ей травы. Было очевидно, что с ней ничего не случится до его возвращения.

Он со стыдом рассказал Максу о провале операции. Макс с жалостью пожал плечами.

– Ни к чему неспособный человек, – возмутился он, – какая великолепная идея вдруг к вам пришла – лечить этого коня! И зачем? Чтобы лучше нас скомпрометировать, без сомнения.

– Мы оставим его там, где он есть, – отвечал робко Резака, который чувствовал себя в зависимости от своего напарника.

Пока «достойные» сообщники организовывали вместе новые злодеяния, Жоанн мало–помалу поправлялся.

Он работал с утра до вечера, напевая. Когда Луиза разносила белье, она всегда старалась пойти в ту сторону, где работал Жоанн. Она окликала его, и он поднимался наверх и беседовал с нею несколько минут, это делало его счастливым на весь день. В тот день, который последовал за ночью, когда Макс был сильно искусан своей жертвой, Луиза пришла со своей напарницей и большой корзиной, полной белья. Она позвала своего друга, но ее голос был грустным. Он поднялся и в глазах ее увидел искреннее горе.

– Я вас покидаю, господин Жоанн, – вздохнула она, – моя хозяйка заработала много денег и снова возвращается в город.

Жоанн побледнел. Ему в голову не приходила мысль, что молодая девушка может уехать. После короткого размышления он сказал женщине, сопровождавшей Луизу:

– Не будете ли вы добры разыскать мадам Жозеф? Мне срочно надо с ней поговорить.

Та молча ушла.

Луиза смотрела в землю. У нее не было сил произнести хотя бы слово, она думала только о том, как сдержать слезы. Жоанн смотрел на нее, он читал в ее сердце то, что давно прочел в своем, но он не находил утешения, ведь он никогда не говорил ей: «Луиза, я люблю вас».

Они хранили молчание до прихода мадам Жозеф.

– Что случилось? – спросила она, запыхавшись.

– То, добрый мой друг, что Луиза хочет нас покинуть, – ответил Жоанн.

– Полно! – воскликнула достойная женщина, – кто это сказал? Разве с того времени, как ты находишься здесь, Луиза, я не заменила тебе мать и не полюбила всем сердцем? И разве мой муж не предупреждает бродяг, стекающихся сюда, что тот, кто проявит неуважение к тебе, будет иметь дело с ним? Бедняга исхудает от тоски, если ты уедешь, и, думаю, что найдутся другие, которых это огорчит.

Ей не было нужды смотреть на Жоанна, чтобы говорить так.

– Но моя хозяйка покидает прииски, – ответила печально Луиза.

– Ну и пусть покидает, – рассмеялась мадам Жозеф, – счастливого ей пути! Ты будешь жить со мной и, надеюсь, будешь лучше накормлена и больше заработаешь, а мой муж труда не боится, он станет работать за двоих!

Лицо Луизы озарилось внезапной радостью, она ждала ответа Жоанна. Тот пылко пожал руку мадам Жозеф.

– Вы очень добры и верно меня поняли, – поблагодарил он, – спасибо!

Затем он повернулся к девушке:

– Теперь, милая Луиза, позвольте мне сказать в присутствии нашего доброго друга, что ваш отъезд приведет меня в отчаяние, потому что я люблю вас.

Луиза не могла совладать с волнением – радость переполняла ее сердце.

– Я вас люблю уже давно, и я расстанусь с жизнью, которую вы мне буквально возвратили, если буду вынужден потерять вас. Не случись сегодня это обстоятельство, я скрывал бы еще свое состояние, потому что уважаю вас, потому что я вас люблю, как должен человек любить ту, которую он хочет взять в спутницы на всю жизнь.

Луиза почувствовала, что близка к обмороку и оперлась на руку мадам Жозеф, которая сказала ей:

– Почему это тебя так поразило? Я прекрасно знала, что он тебя любит, и предоставила всему идти своим чередом, так как уверена, что у него могут быть только хорошие намерения.

Луиза опустила глаза, тогда как Жоанн продолжал:

– Но я не такой эгоист, чтобы думать о своем счастье, не беспокоясь о существовании, которое разделит со мной жена. У меня плохое здоровье и я не хочу подвергать вас опасности трудиться ради меня день и ночь, Луиза. Вы добрый ангел, которого мне послал Бог. Все мне удается с тех пор, как я познакомился с вами. Я начинаю находить золото, у меня есть сила, храбрость и надежда. Молите Бога помочь мне, Луиза, если вы согласны стать моей женой.

Луиза сжала его руку.

– Черт побери! Не стоит даже спрашивать ее, согласна ли она, – не выдержала мадам Жозеф, – я думаю, что даже бедность с вами не внушает ей страха. Но я вас одобряю. Луиза молода, в ее возрасте не знают сомнений, вы должны быть разумны за двоих. Для счастья нужно не так уж много, но этого немногого необходимо еще достигнуть. Только ты пойми, моя девочка, что если ты уедешь, то увезешь с собой все его мужество.

– О, я не очень–то хочу уехать, – ответила поспешно Луиза, – я могу заработать деньги и здесь.

Жоанн поблагодарил ее взглядом.

– Ну, – сказала мадам Жозеф, показывая на корзину с бельем, – за дело, дети мои!

Глаза Жоанна, следившего за движениями Луизы, устремились на корзину. Вдруг он изумился и побледнел, как смерть. Ему показалось, что он заметил сумку из кожи, очень похожую на ту, что принадлежала Альберту.

– Кто вам дал это? – воскликнул он.

– Я нечаянно захватила этот кошель для денег вместе с бельем старателя, которого зовут господин Макс, – объяснила Луиза. – По счастью, он пуст. Мы возвратим его, когда будем проходить мимо.

– Макс, Макс! – повторял Жоанн, беря пояс с кошелем, – это странно. – Он воскликнул: – Это он! Действительно, он! Альберт! Вот имя, написанное его рукой.

Он замолчал, лицо его исказилось.

– Что с вами? – испуганно спросила Луиза.

– Ничего, – Жоанн пришел в себя и не хотел мучить Луизу. Он постарался выказать столь же явное безразличие, сколь явное волнение выказывал перед этим. – Я думал, что узнал этот пояс и кошель. Но нет… Я ошибся. Скажите мне, где находится палатка человека, которому принадлежит этот пояс?

Луиза подробно объяснила ему, как туда пройти.

– Оставьте пояс мне. Я сам отнесу его владельцу, я его знаю.

Луиза ушла счастливой, она уже воображала себя женой Жоанна.

Однако этот случай с кошелем немного обеспокоил ее. Мадам Жозеф успокаивала девушку.

Когда они скрылись с глаз, Жоанн принялся взволнованно ходить взад–вперед, разговаривая сам с собой:

– Великий Боже! Возможно ли это?! Макс… Как, этот человек, который меня разорил, находится здесь?! Ужасно! Я не в силах поверить этому. Возможно, это только совпадение имен. Во всяком случае, моя совесть будет чиста.

Он решился. Собрав свои инструменты, направился твердым шагом к указанному Луизой месту. Оно находилось довольно далеко. Во время пути он спрашивал себя, как взглянуть на этого человека, не будучи самому увиденным. До последнего момента он колебался. Тайное чувство говорило ему: это он, и Жоанн испытывал дрожь при мысли очутиться лицом к лицу с этим человеком.

Макс, удерживаемый своими ранами, не выходил несколько дней. Его правая рука распухла до такой степени, что он едва мог согнуть ее, чтобы держать на перевязи. Как всех, у кого нечиста совесть, шелест упавшего листа заставлял его вздрагивать. Он услышал шаги. Это Жоанн дважды обошел вокруг палатки, не осмеливаясь войти. Макс выскочил сам со взволнованным и диким видом человека, который полагает, что его преследуют, и хочет защититься.

Он резко остановился, пораженный пристальным и угрожающим взглядом Жоанна. Его лицо стало мертвенно–бледным – мгновение он озирался вокруг безумными глазами. Он хотел бы выпить по капле кровь своего врага, но он был ранен. Жоанн не казался испуганным, должно быть, бельгиец был вооружен, приготовился защищаться. Что делать? Змея собрала свой яд, оставив мысль о том, чтобы действовать силой. Макс не терял надежду обмануть лицемерием эту добрую и честную натуру.

– Жоанн, – сказал он мягким голосом, – я понимаю, вы хотите меня погубить, выдать меня. Для вас это не составит большого труда, так как я сейчас не в состоянии защищаться. Я причинил вам слишком много зла, чтобы надеяться на вашу снисходительность.

– Я хочу вас задержать не из–за случая со мной, негодяй, а из–за другого преступления, более гнусного.

– Я не совершал никакого преступления, кроме того, которое касается только вас.

– Тогда объясни мне, почему этим утром работница нашла этот пояс с кошелем в твоих вещах?

И Жоанн показал ему пояс Альберта.

Макс закусил губы, но это движение было почти неприметным. Он был не из тех людей, которых можно смутить дважды в течение короткого времени.

– В моих вещах? – переспросил он. – Не думаю. В палатке – это возможно. Нас здесь живет несколько человек, я не знаю своих товарищей, я приплелся сюда, умирая от голода, не ведая, к кому мне обратиться. Я мог странствовать только ночами и пробирался через леса, как дикий зверь. Здесь я работал до того дня, пока не занемог. У меня нет ни шиллинга и без моих товарищей, которые меня кормят, я бы уже умер.

Жоанн нисколько не чувствовал себя растроганным. Однако Макс мог сказать правду. Перед таким хладнокровием Жоанн осознал свою беспомощность. Попытаться одному арестовать Макса было бы безумием. Приоткрытый полог палатки позволял видеть целый арсенал оружия.

«Я действовал, как дитя», – сказал Жоанн самому себе. – Нетерпение найти поскорее убийцу Альберта меня подвело. Я могу сделать теперь только одно: пойти известить полицию. Дай Бог, чтобы она прибыла вовремя».

Едва он ушел, как Макс помчался разыскивать Резаку.

– Живо! Живо! – приказал Макс сообщнику. – Бежим, не теряя ни минуты. Пояс с именем убитого нас выдал. Я видел его у того, из–за которого очутился «там». Уже через час, возможно, нас будут преследовать. Твоя лошадь может бежать?

– О! – сказал Резака с удовлетворенной улыбкой, – значит, я совершил не такую уж большую ошибку, выходив эту кобылу!

– Без разговоров, плут! Бери свои пистолеты. Пять минут спустя два сообщника углубились в лес.

Макс осмотрел едва зажившие рубцы Кеттли.

– Это ничего, – сказал он. – И, кроме того, если они откроются вновь, я пойду пешком. А ты отправишься сейчас другой дорогой и постарайся найти себе коня. Надо, чтобы я очутился по возможности дальше отсюда. Этот парень тебя не видел и не знает, тебе нечего опасаться за себя. Мы встретимся в Бендиго.

Согласно своему обыкновению Резака опустил молча голову в знак согласия.

Между тем Жоанн обратился в полицию. Но к несчастью, главных чиновников он не застал – они отправились объезжать дозором окрестности. Он сделал свое заявление, но преследование могло начаться лишь после возвращения начальников. Макс получил большое преимущество перед правосудием и успел скрыться.

Жоанн почти не был удивлен, когда узнал вечером, что полицейские, явившиеся арестовать Макса, нашли палатку заброшенной.

Сознание Жоанна тяготили мрачные предчувствия. Он не переставал упрекать себя.

– Этот человек виновен, – думал он, – я должен был схватить его за горло, привязать к себе и притащить в полицейский участок. Теперь, когда он знает, что мне известно его новое преступление, его ненависть будет преследовать меня повсюду. Кто знает, не попытается ли он даже отомстить Луизе, которая навела меня на его след? Его сообщники, если они у него есть, остались здесь. У меня все основания опасаться этих мерзавцев.

Жоанн не мог переносить эту мысль. Он согласен был сам подвергнуться опасности, но не хотел, чтобы ее разделяла с ним Луиза. Поэтому он решил под каким–нибудь предлогом удалить ее и на другой день явился с этой целью к мадам Жозеф.

– Я должен скоро уехать в Мельбурн, – сказал он ей, – но я думаю, что Луиза должна меня опередить, выехав туда на несколько дней раньше. Здесь знают, что я ее люблю. Мы не можем удержаться от того, чтобы часто не видеться. Я опасаюсь злых людей и не хочу, чтобы они пачкали дурными подозрениями репутацию этого чистого создания.

Мадам Жозеф понимала, что это справедливо и ничего не стала возражать.

Труднее всего было убедить Луизу. Инстинкт любящего сердца подсказывал ей, что здесь кроется какая–то тайна, которую не хочет открыть ей Жоанн.

Она плакала и умоляла. Жоанн был непреклонен. Единственное, чего она смогла добиться, это отсрочки на три дня.

Итак, Луиза принуждена была уступить. Она уехала с переполненным грустью сердцем, обещая писать каждый день и увозя от Жоанна такое же обещание.

Жоанн почувствовал некоторое облегчение. Однако его взволнованному воображению чудились только несчастья и по ночам в смутных сновидениях он видел у своего изголовья угрожающую тень Макса с ножом в руке.

Макс, со своей стороны, ехал день и ночь, почти не останавливаясь. Опасаясь преследования, он каждую минуту оборачивался назад, прислушивался, так как ему чудился конский топот.

Напрасно бедная Кеттли пыталась перевести дух. Ей едва было позволено щипнуть несколько стеблей травы за долгую дорогу. Она была совершенно изнурена, когда Макс сошел на землю. Доброе животное ожидало, что он немного приласкает его. Макс закинул поводья на шею лошади, легонько шлепнул ее и пустил погулять, вознаградив ее таким образом за длительный бег.

Сам он прилег у подножья дерева, чтобы поспать несколько часов. Опередив по меньшей мере на сутки тех, кто мог его преследовать, он чувствовал себя совершенно спокойным. Он знал, что полиция не имела ни возможности, ни желания совершать долгие экспедиции.

Все же он не замедлил вновь сесть на лошадь, но продолжал свой путь более размеренным аллюром, щадя Кеттли, чтобы она довезла его до конечной цели.

К вечеру третьего дня он достиг места, где должен был встретиться с Резакой.

Того еще не было.

– Это странно, – удивился Макс. – Ведь я ехал окружным путем. Ему уже следовало бы быть здесь.

Он двинулся вперед по дороге, которой должен был следовать Резака, чтобы присоединиться к нему. Сидя в седле, он погрузился в глубокие размышления об исполнении плана, который целиком захватил его.

Макс остановился перед одной из самых глубоких впадин на дороге, бывшей, кроме того, довольно широкой, и сказал со странной улыбкой, осмотревшись кругом:

– В другом месте проезд невозможен. Еще восемь дождливых дней – и нам надо напасть именно здесь. Лошадь и коляска, завязнув, сыграют нам на руку.

В этот момент тележка, груженая мукою, которую перевозили на прииски, показалась на дороге. Человек, правивший лошадьми, был высоким и крепким, несмотря на одежду, соответствующую обстоятельствам, и высокие сапоги, покрытые грязью, он имел чрезвычайно благородный вид. Кем был этот человек? Без сомнения, одним из тех бедных людей, отцов семейства, которых столько можно увидеть в Австралии – они прибывают сюда, увлекаемые надеждами и, чтобы заработать на жизнь, делаются возчиками или камнеломами.

Повозка приближалась. Макса, казалось, больше занимала она, чем кучер. Его глаза неотступно следили за колесами, которые все глубже и глубже погружались в землю, размытую дождями. Кучер остановил лошадей и соскочил вниз, чтобы прозондировать почву рукояткой кнута. Но он сам погрузился в грязь почти до колен, и это было только в начале впадины. Возчик провел рукой по лбу, как бы в отчаянии. Он поколебался, затем решил, без сомнения, что не сможет заночевать в этом неуютном месте и вернулся к лошадям. Он погладил шею своего коренника и подал команду. Три лошади приложили все свои силы и повозка медленно двинулась. Макс скрестил руки на груди и, прислонившись к дереву, стоявшему на краю леса, окаймлявшего эту дорогу, проложенную как попало, следил за продвижением повозки с таким беспокойством, будто от этого зависела его судьба.

Возчик кричал на лошадей, щелкая в воздухе кнутом. Благородные животные с разбега ринулись в тину. Но тут же повозка встала посреди впадины и все их усилия сделались бесполезными – колеса до верха были в грязи, они не поворачивались, груз мешал дальнейшему продвижению вперед. Макс казался восхищенным.

– Я думал, что впадина менее глубока, – пробормотал он. Возчик не стал стегать лошадей, чтобы заставить их выбраться из низины. Он знал, что они не могут тронуться с места. Он скинул свой редингот и, посмотрев туда, где стоял Макс, попросил его помочь.

– Охотно, – отозвался тот, – но что вы хотите сделать?

– То, что я был вынужден делать раз двадцать со времени своего выезда из Мельбурна, – ответил возчик, – а именно: сгрузить свой товар и попытаться вытащить повозку.

Макс приблизился:

– Вы выбрали себе тяжелое ремесло.

– Я не выбирал его, – отозвался мужчина, – на приисках мне платят пятьдесят фунтов стерлингов за тонну муки, которую я привожу для пропитания старателей. Меня удивляло, когда другие отказывались от этой работы. Но теперь я их понимаю, так как часто был вынужден бросать свой товар, чтобы не потерять телегу и лошадей.

– А как же золотой эскорт? – поинтересовался Макс с безразличным видом. – Говорят, что он проходит весь путь за три дня.

– Так говорят, – усмехнулся мужчина, – но не следует верить этому, будто словам Евангелия. Хотя их коляска сконструирована специально для скверных дорог, хотя она меньше нагружена и ее везут семь или восемь лошадей – это не мешает золотому эскорту часто опаздывать на день или два.

– Вы, кажется, не всегда делали то, чем вынуждены заниматься сегодня?

– Нет, – ответил незнакомец. – Мой отец – один из богатейших лондонских банкиров.

Более часа Макс помогал молодому мужчине разгружать его повозку. Когда она была пуста, лошади вытащили ее из грязи, но лишь после долгих усилий.

– Эта низина, наверное, самое скверное место из всех, что вам попадались на пути? – спросил Макс, помогая ему вновь нагрузить повозку.

– Нет, в полумиле отсюда есть другое местечко, из которого я смог выбраться лишь добавив к своим лошадям лошадей другой коляски.

– Благодарю, – сказал Макс.

– Помилуйте, за что? Это я вам обязан, – удивился незнакомец, дружески прощаясь с Максом.

Повозка продолжала свой путь.

Макс поехал взглянуть на место, о котором ему сказал сын банкира.

Жадным взглядом он измерил глубину препятствия, затем сказал самому себе:

– Хорошо, очень хорошо! Это место самое подходящее, дорога здесь узкая, лес вокруг гуще.

Лицо его озарилось вспышкой адской радости. Он повернул лошадь и возвратился той же дорогой в Бендиго. Резака ожидал его в условленном месте.

Макс поспешил к нему, взял за локоть и потащил в уединенное место.

– Теперь настало время открыть тебе часть моего плана. Надо делать дела на широкую ногу и наносить удар только туда, где есть миллионы.

Резака молча смотрел на него.

– Мы были бы повешены высоко и быстро, если бы продолжали нападать на старателей, – продолжал Макс, – они цепляются за золото, как за свою жизнь – надо было убивать их, чтобы его украсть и часто это причиняло много хлопот, как, например, в последний раз.

Резака сделал одобрительный жест.

– Я решил, – говорил Макс, – украсть золото эскорта.

На этот раз Резака отскочил назад.

– Напасть на эскорт?! Значит, ты нашел дружков, которые окажут нам поддержку?

– Нет, – ответил Макс, – достаточно будет нас двоих. Нам поможет место.

Резака остановился. Казалось, он хотел отказаться идти дальше. Макс резко дернул его.

– Ну, иди же, трус, ведь это произойдет не сегодня. Я тебе объясню мой план.

Резака сделал движение, словно хотел сказать:

– Вы потеряете ваше время и красноречие, никогда вы меня не убедите, что два человека могут напасть на десять хорошо вооруженных и готовых к нападению людей.

Макса мало интересовало мнение товарища, для него это был инструмент, который он должен был заставить служить себе. Все дело заключалось в том, чтобы подготовить его.

– На некотором расстоянии отсюда дорога настолько изрыта и труднопроходима из–за дождей, что экипажи застревают там на полдня. Это нам очень кстати. Люди эскорта везут чужое золото. Они станут защищаться по–солдатски, а мы нападем на них внезапно, что удвоит наши силы. Если нападение не удастся, а нам будет трудно, (с каждой стороны дорогу там обступает густой лес) мы скроемся в чаще. Они берегут золото и не станут нас преследовать.

– Ну, а если коляска не завязнет в грязи?

– Что же, – сказал Макс, – тогда мы не нападем. Вы думаете, что я дурак и менее дорожу своей шкурой, чем вы? – Он покачал головой. – Я должен дорожить ею больше, потому что я на пятнадцать лет моложе вас. Раз и навсегда хотите выслушать то, что я вам скажу и не делать никаких замечаний, которые ни к чему не послужат? Я вас предупреждаю, что я честолюбив и не хочу жить, как дикое животное, все время прячась в лесах. Я желаю настоящей фортуны, а не той ускользающей кокетки, которая дается в руки лишь наполовину. Я хочу набирать золото пригоршнями, мотать его направо и налево. Золото, золото, – воодушевлялся он все больше и больше, – из него можно сделать ключ к воротам рая! Никто не может получить золото искусственным путем, но зато все можно получить за золото и со своей стороны я буду чувствовать себя куда более спокойно за стеной алмазов, чем в самой надежной крепости.

Резака выслушал эту тираду с отвратительной усмешкой, которую мы знаем.

Макс незаметно пожал плечами.

– Животное, – пробормотал он тихонько. Затем сказал громко с иронической улыбкой, которая доказывала его ненависть ко всему свету:

– Ты очень некрасив, мой бедный Резака, так вот, любая красавица тебя полюбит и найдет привлекательным, если ты заставишь потечь золотую реку к ее ногам.

Резака не колебался больше. Все ему казалось возможным и он спросил с нетерпением:

– Когда же мы приступим?

– Завтра, – ответил Макс. – Мы устроим засаду.

Надо быть наготове и выждать случай. Нам понадобятся несколько пар хороших пистолетов. Ты же понимаешь, что мы не можем драться с охраной врукопашную. Убивай всадников, убивай лошадей. Слушай внимательно, что я тебе говорю: побольше раненых и убитых, побольше храбрости, хладнокровия, присутствия духа – и я ручаюсь за удачу.

Беседуя таким образом, они подошли к двери постоялого двора, где Макс решил устроить свою штаб–квартиру.

9

Нападение на эскорт. Переписка

Вечером после чая они остались в общем зале.

Нет ничего любопытнее этих постоялых дворов. Для людей, которых разыскивает полиция, это лучшее прибежище в любой части света. Здесь все были неважно одеты, но лохмотьев, в которых бродят нищие во Франции, не было ни на ком. Большинство носили плотные рубашки из красной или синей шерсти, серые шляпы с широкими полями… Многие отпустили бороды и напивались до потери сознания по десять раз на день. Честный человек, который случайно попадал сюда, спал полностью одетый, кладя под голову часы и кошелек.

Бесконечной темой для разговоров здесь было золото, золото, золото… В этот вечер как раз беседа зашла о попытках нападения на эскорт, а таких было предпринято несколько.

– Сколько раз на него нападали! – рассказывал один из собутыльников. – Однако охрана доблестно защищается. Какие удальцы эти люди! Как метко они стреляют! И не удивительно: у них точные и дальнобойные карабины, они попадают из них в яйцо за две сотни шагов.

– Дело не в этом, – возразил другой собутыльник. – Эскорт составляют из молодых людей, принадлежащих к почтенным семьям, нужны весомые рекомендации для того, чтобы попасть в золотой эскорт. Видишь ли, люди хорошего происхождения дерутся особенно храбро. Конечно, отвага может быть у любого человека, только соответствующее воспитание больше не развивает. Я знаю, как кончилось последнее дело. Они остались трое против десяти нападавших, но защищались, как львы, и спасли золото. Потом они не любопытствовали, что стало с пленниками, – впрочем, все очень просто: те, которые не умерли он ран, были повешены. Лицо Макса омрачилось, дрожь объяла Резаку.

– Правда, что они хорошо стреляют, – согласился первый собеседник, – но они обязаны своим спасением фургону, который везли быки. Приближаясь, он испугал грабителей.

– Все равно, – вступил в разговор третий, – двадцать человек не внушили охране страха, и я не хотел бы очутиться в подобной переделке.

Резака отправился спать, твердо решив не ввязываться в дело.

На другой день Макс разбудил его поздно утром.

– Поехали, – велел он.

– Езжайте сами, – отвечал, зевая, Резака. Я не такой уж идиот, чтобы рисковать своей жизнью ради славы совершить дерзкий поступок. Мне все равно, что обо мне станут говорить после того, как я буду повешен. Лучше вести собачью жизнь, чем стать мертвецом…

– Как хочешь, – ухмыльнулся Макс, – я буду один или найду другого товарища.

Резака никогда в своей жизни не был в подобном затруднении: страх смерти, жажда золота, опасение показаться предателем – все смешалось в его грузном черепе.

– Ну, Макс, ты же хорошо знаешь, что я тебя не оставлю и пойду с тобой даже в пасть дьявола, только откажись от своего безумного проекта.

– Отказаться от проекта, который может дать мне в руки миллион? Вы сами безумны!

Мысль о миллионе произвела свой эффект. Примитивный здравый смысл грабителя исчез, его манила золотая лихорадка.

Одевшись, он с хмурым лицом последовал за Максом.

– Ты никак трусишь? – поинтересовался Макс, когда они добрались до облюбованного местечка. – Никто ведь не заставляет нас нападать сегодня.

Макс намеренно оставлял Резаку в сомнении, но сам твердо решил отсрочить операцию на несколько дней. Он находил землю еще недостаточно размокшей и хотел изучить все неровности почвы. Кроме того, Резака казался ему недостаточно подготовленным. Макс поступал как те генералы, которые за несколько дней до сражения показывают противника своим солдатам. Таким образом прошло несколько дней.

– Я полагаю, что нам следует приняться за дело завтра, – сказал, наконец, Макс, когда они ложились спать.

Ночь делала это время года еще мрачнее.

Действительно, на рассвете сообщники находились уже в лесу, подстерегая приближение эскорта.

Уже месяц шли дожди, они сделали дороги непроходимыми. Рудники были обеспечены провизией, дороги опустели. Только золотой эскорт и почта продолжали курсировать с большим трудом, часто опаздывая на 3–4 дня.

– Прислушайся! – сказал Макс, вытягивая шею. – Ты ничего не слышишь?

– Напротив, слышу, что приближается гроза, – ответил Резака, и эта гроза не пощадит наших костей, я уже заранее мерзну.

– Это правда, – согласился Макс, глядя на небо, – но какая важность, что мы намокнем, если наше оружие будет сухим?

– Я думаю, что оно заржавеет до того, как нам понадобится, – проворчал Резака.

– Может быть, – отозвался Макс, снова прислушиваясь.

– Вот, уже начал падать, – Резака забился под деревья, – через час эта дорога станет походить на реку.

Действительно, через несколько минут хлынул проливной дождь. Европеец не может представить себе подобных ливней, если не жил в Австралии. Это настоящая лавина, которая увлекает за собой деревья и камни, превращает равнины в озера и оставляет рвы в пятнадцать–двадцать футов глубиной. Казалось, в небе опрокинулась река и изливает свои воды на землю.

Резака встал на древесный ствол, мысленно упрекая себя за то, что поддался этому молодому безумцу и пообещал себе расстаться с ним при первой же возможности.

Макс с непокрытой головой, подставив лицо ветру, предоставлял дождю поливать себя с неподвижностью каменной статуи.

– Я ломаю над этим голову и все равно ничего не понимаю, – бормотал Резака. – Что ты будешь делать, когда охраны вокруг коляски не останется? Ведь ее не положишь в карман, как часы.

Макс пожал плечами, не отвечая. Вдруг он сделал прыжок вперед.

– Слушай, – сказал он, – слушай! Наступило молчание. Глаза Макса заблестели, как раскаленные угли. Он достал из древесного дупла, куда они сложили свои припасы, бутылку водки и, выпив половину одним глотком, протянул остальное Резаке.

– На, хлебни для храбрости. Резака выпил:

– Отличная водка! – прищелкнул он языком. – Как она согревает!

– Послушай, сказал Макс вполголоса, – вот эскорт, который продвигается с трудом. Перед нами проедут несколько миллионов. Дадим ли мы им ускользнуть, как последние дураки, которым ничего не надо?

– Нет! – ответил Резака, который, опьянев, стал решительнее.

– Если конвой увязнет в грязи, это будет лучший момент для нападения. Я влезу на это дерево и тебе обещаю сбить шестерых прежде, чем меня увидят.

Макс одобрил его план и сделал знак молчать. В самом деле, приближался конвой в сопровождении шести конных всадников и кондуктора. Несмотря на непромокаемые плащи, которые развевались по ветру, люди, составлявшие эскорт, насквозь промокли.

– К дьяволу такое путешествие! – проворчал кондуктор, увидев лужу, в которую ему приходилось направлять лошадей, тогда как всадники ехали справа и слева от коляски, держась между нею и лесом, с двух сторон обступившим дорогу.

Коляска с золотом еще не ступила на самое глубокое место, как вдруг раздался выстрел.

Макс подскочил, словно задетый стрелой олень.

– Слишком рано! – крикнул он сдавленным голосом.

Один из конвойных, пораженный в лоб, упал с коня. Кондуктор, правивший экипажем, повернулся, чтобы посмотреть на происходящее, и получил заряд прямо в грудь. Он выпустил поводья, взывая о помощи.

Пять всадников подъехали к коляске и, отбросив плащи назад, приготовились к защите. Один из них направил свой карабин в ту сторону, откуда, как ему показалось, блеснула вспышка второго выстрела. Дерево было густым, он прицелился в середину и выстрелил, но пуля прошла мимо, тогда как сам он был ранен в руку ответным выстрелом Резаки.

– Стегайте лошадей! – закричали конвойные кондуктору. – Вперед, вперед! Спасайте золото! Мы будем защищаться!

Кондуктор не шевелился.

Лошади, зашедшие в воду, не прилагали никаких усилий, чтобы выбраться из впадины.

Макс и его сообщник, скрываемые дождем и листвой деревьев, могли спокойно целиться из своего укрытия, тогда как всадники не осмеливались бросить коляску, чтобы искать злоумышленников, которые, как они полагали, желали их разъединить или заманить в лес. Огонь убийц был таким частым и регулярным, что охранники предположили, будто их двадцать. Выстрелы гремели один за другим.

Была все же предпринята попытка защититься. Двое оставшихся всадников разделились и укрылись за своими лошадьми.

– Теперь их уже немного! – крикнул Макс, – вперед!

Резака спрыгнул на землю, как шакал. Оба бросились к лошадям. Вот тут–то и началась страшная битва: один старался поразить своего противника в упор, а другой заходил сзади. Лошади и люди топтались в грязи.

Макс выпрямился.

– Ты ранен? – спросил он своего сообщника.

– Да, в плечо, – ответил Резака, – но ничего.

– Отомсти за себя! – крикнул Макс. – Прикончи их ножом. Пусть они сообщат наши приметы только в ином мире, а никак не в этом.

Затем, наклонившись над каждым, он внимательно оглядел все жертвы. Тем из них, что еще подавали признаки жизни, он вонзил в грудь нож. Покончив с этим жестоким делом, Макс устремился к головным лошадям. Стоя по пояс в воде, он держал одной рукой поводья, а другой хлестал их кнутом. Лошади поднатужились и вывезли коляску из выбоин.

– Ты страдаешь? – спросил Макс Резаку, который был очень бледным. – Скоро у тебя будет время отдохнуть. Помоги мне завернуть экипаж направо – там есть ложная дорога. Как только мы выедем на твердый грунт, то опустошим кассу, зароем золото и пустим на волю лошадей, которые затеряются в лесах.

Коляска, которой правил Макс, скоро достигла места, где можно было спрятать находившееся в ней золото. Резака был не только ранен, но и испуган до такой степени, что не мог говорить. Капли дождя, барабанившие по листьям, заставляли его вздрагивать. Макс, напротив, казалось, не страшился ни Бога, ни людей. Он принялся рыть землю с лихорадочной энергией, изумлявшей его компаньона.

– Не знаю, почему, но меня охватывает страх, – бормотал Резака, – я боюсь его.

Макс взломал крышки сундуков. Он брался за мешки с золотым песком и слитками с радостью и спокойствием честного человека, который подсчитывает свое богатство. Яма, вырытая им, была глубокой, как ров, и этот ров до краев заполнился золотом.

– Засыпь это землей, – приказал Макс Резаке, – а я наберу ветвей и листьев, чтобы скрыть все следы.

Резака стал заваливать сокровища землей.

– Итак, вот лежит то, что имеет такое влияние на меня, – говорил он сам себе, – я всем пожертвовал ради этого: своим отцом, жизнью моих близких, вечным блаженством! Здесь золота достаточно, чтобы насытить тысячу честолюбцев, и если бы можно было начать сначала…

В этот момент Резака почувствовал прикосновение какого–то холодного предмета к своему затылку. Он хотел обернуться, но Макс не дал ему времени, раскроив череп со словами:

– Я больше не нуждаюсь в тебе, ступай отдыхать. Резака упал ничком и больше не шевелился. Макс перевернул его ногой.

– Это отличная смерть, он не страдал. Взяв труп, он бросил его в коляску:

– Дождь смоет кровь.

Однако пора было уходить. Макс бросил последний взгляд вокруг и неохотно оставил свое спрятанное сокровище.

Это событие наделало много шума. Было обещано крупное вознаграждение тем, кто откроет виновных.

Говорили, что их было двадцать, потом сорок, и в конце концов стали уверять, что сто. Затем, как и обо всех нашумевших событиях, говорить об этом нападении перестали. Эскорт был удвоен, вот и все.

Мы оставили Жоанна в тот момент, когда он решил расстаться с Луизой. Беспокойство, которое вызвало это внезапное решение, мало–помалу улеглось. Видя, что его страхи напрасны, он стал доверчивым, как и прежде. Только одно чувство переполняло его сердце – грусть от разлуки со своей невестой. Никогда еще не ощущал он всей глубины своего чувства, как теперь, когда ее не было на приисках. Он трудился с ожесточением. Впрочем, ему выпал благоприятный шанс, он нашел под землей жилу, приносившую отличные результаты. Теперь Жоанн за несколько дней находил больше золота, чем за все время своего пребывания на приисках. Когда он не был занят работой, то писал письма Луизе. Он ожидал от нее ответа с лихорадочным нетерпением. Когда же горячее желанное письмо приходило, он бежал в свою палатку и пожирал его глазами, как скупец, озирающий свое богатство.

«Дорогой Жоанн, – писала Луиза, – я не могу больше сопротивляться желанию излить вам свое сердце. Может быть, неудобно молодой девушке высказывать все, что она думает, но надо меня извинить, я не привыкла к светским формальностям, для меня правда – это долг, и я руководствуюсь своей совестью. С тех пор, как вы жестоко удалили меня от себя, я испытываю только грусть и беспокойство, и однако никто меня не обидел, ничто не изменилось в моей жизни, но вас нет со мной, и дни тянутся бесконечно. Я считала себя очень крепкой, теперь я чувствую себя слабой. Я полагала себя беспечной, теперь я всегда встревожена. Не предчувствие ли это? Не больны ли вы? Не произошло ли какого–нибудь несчастья? Мне кажется, у вас есть какая–то тайна, которую вы не хотите мне открыть. Я не могу заснуть и если забудусь, сломленная усталостью, то страшные сны окутывают мое сознание. Я слышу голос, который твердит, что я вас больше не увижу никогда. Я просыпаюсь испуганная и обещаю себе больше не смыкать глаз. Чтобы утешиться и обмануть свое нетерпение, я цепляюсь за любые мысли, которые приходят мне на ум, чтобы выйти из дома. Я гуляю, хожу по магазинам, присматриваю себе белую шляпку, которую надену в день свадьбы, платье, фату; мысленно я облачаюсь во все это и возвращаюсь к себе гордая и счастливая. Мне кажется, будто я прикоснулась к вашей руке. Мне слышится, как меня называют уже вашей фамилией, и мое сердце пьянеет от радости. Но, когда я закрываю глаза, все мечты о счастье рассеиваются, мой свадебный венец превращается в терновый, моя кровать становится могилой, а мои губы делаются мраморными. Я ощущаю ваш первый поцелуй и не могу вам его вернуть.

Если бы я была больна, думала бы, что умираю, но к счастью, я здорова, чувствую себя хорошо и могла бы говорить вам не о своих сумасбродствах, а о том, чтобы вы были уверены в одном – все мои мысли о вас.

Приезжайте скорее, не будьте честолюбивы. Я молода, у меня крепкие руки, храбрость и сердце, которое всегда будет любить вас. Богатство – это еще не все счастье. Жоанн, не откладывайте того, что послал нам Господь. Я боюсь, как бы Он вновь не забрал это. Я написала моей бедной маме – она так обрадуется за меня. Как она добра! Вы ее полюбите, когда увидите. Как поживает наша милая мадам Жозеф? Мне ее очень не хватает. Обнимите ее за меня. Надо, чтобы она присутствовала в день нашей свадьбы».

Дойдя до этого места, Луиза, по–видимому, запнулась. Жоанн понимал, что она должна была сделать усилие для двух следующих строк, которые отличались от предыдущих менее твердым почерком.

«Вы мне писали, что нашли золото. Приезжайте, и мы вместе вернемся на рудники».

Жоанн осыпал поцелуями письмо своей дорогой Луизы, он читал и перечитывал его мадам Жозеф, которая пояснила:

– Она права, поезжайте за ней и возвращайтесь вместе.

– Нет, – ответил Жоанн, – я не хочу, чтобы она была здесь снова. Я слишком люблю ее, чтобы уступить.

Он сел за маленький столик мадам Жозеф и написал Луизе, чтобы призвать ее быть терпеливой. Три раза он начинал сначала письмо, не находя его достаточно нежным и в то же время достаточно убедительным.

«Луиза, моя дорогая жена, – писал он, – позвольте вас так называть этим именем, которое только одна моя смерть может отнять у вас. Я не в силах найти подходящее выражение, чтобы выразить, как я вас люблю и насколько ваше письмо делает меня счастливым. Я на коленях благодарю вас за то, что, отбрасывая светские условности, как вы их называете, вы открываете мне все свои мысли.

Разве может ваше нетерпение сравниться с моим? Ваше сердце – сердце наивного ребенка. Мое же при одной мысли о вас грозит выскочить из груди. Часы для меня стали веками, во время которых я борюсь со всей моей энергией с тем, чтобы тут же не помчаться к вам. Не лишайте меня своим призывом отваги, которая стоила мне стольких усилий. Мне улыбнулась фортуна, предоставьте мне следовать за ней. Вы сами пишете, что не надо отталкивать счастье, которое посылает нам Провидение. Если я покину свое место на приисках сегодня, другой займет его завтра, и если бы даже я вернулся сюда, что мне кажется уже невозможным, удачи, наверное, мне уже не видать. Если вы еще раз позовете меня к себе, я покину прииски, но самый счастливый день моей жизни будет омрачен беспокойством о вашем будущем.

Я всегда буду упрекать себя за то, что поддался вашей просьбе. Еще месяц терпения! Что бы ни произошло, не стоит дальше подвергать мою твердость испытанию. Не надо просить у человека больше того, что он может сделать.

Спите, спите мирно, моя любимая. Если бы ваше счастье зависело только от меня, никогда не было бы более счастливой женщины. У меня нет ни родителей, ни друзей, я люблю одну вас в целом мире. Вы для меня прошлое, настоящее и будущее. Через месяц вы увидите меня с нашей верной подругой, которая намеревается покинуть прииски и найти работу в городе.

Если удача меня не покинет, то у меня будет достаточно средств, чтобы возвратиться в Европу, где мы станем скромно жить. Если же мне не удастся увеличить то, что я уже имею, мы устроимся в Мельбурне, но я не хочу, чтобы моя жена работала на других. Заботы о нашем домашнем хозяйстве уже явятся для вас тяжелой ношей.

До скорого свидания! Я могу только повторить вам одну вещь: я вас люблю. В вашей любви вся моя радость, моя жизнь. До свидания, пишите мне каждый день. Я вас люблю. Жоанн.

Мадам Жозеф вас целует».

– Держу пари, что вы обо мне забыли, – сказала мадам Жозеф в тот момент, когда Жозеф запечатывал свое письмо. – Влюбленные думают только о себе.

– Вы ошибаетесь, – и Жоанн показал ей приписку.

Прошло несколько дней. Жоанну, старательно продолжавшему искать золото, выпала необыкновенная удача. Он стал находить от трех до четырех унций золота сразу.

– Дорогая Луиза, – думал он, яростно орудуя киркой, – мы будем богаты. Еще две недели и я соединюсь с тобой.

Он не получал больше писем, им начинало овладевать беспокойство. Каждый день он находил новый предлог, чтобы умерить свое нетерпение. «Она меня ждет со дня на день… Письмо могло затеряться. Я получу его завтра…»

Наставал новый день и опять не было никаких вестей.

В конце недели этого существования, где надежда была обманута каждый день, Жоанн не выдержал. Он пошел к друзьям.

– Я решил уехать, – объявил он им. – Милый Жозеф, уступаю вам свое место и желаю, чтобы оно приносило вам такую же удачу, как и мне. Что касается вашей жены, то она обещала Луизе присутствовать на нашей свадьбе, и я увожу ее с собой.

– Ваша Луиза хитрее вас, – сказала мадам Жозеф. – Она поняла, что лучший способ заставить вас приехать – это перестать вам слать нежные записки.

– Если бы я думал так, то не уехал бы, – возразил Жоанн. И он схватился за чемодан с радостью школьника, едущего на каникулы.

– Все это очень хорошо, – сказала мадам Жозеф, – но сейчас отвратительная погода, и мы застрянем в дороге.

– Мне все равно. Я готов даже продвигаться вперед с дерева на дерево, как обезьяна.

– Ну нет, мой мальчик, я не могу следовать за вами таким способом. Я предпочитаю ехать на телеге.

Мадам Жозеф захватила для свадьбы свои лучшие наряды. Особенно она дорожила платьем из зеленого шелка, которое надела всего один раз за три года, прожитых в колонии. Они отправились в путь с ломовым извозчиком, который возвращался в город. Однако почти все время им приходилось брести пешком и Жоанну еще повезло, что не всегда приходилось подталкивать застревавшую в грязи телегу сзади. Он мог бы опередить телегу, если бы не нуждался в компании. Поэтому он должен был набраться терпения. Через три дня, которые Жоанну показались тремя веками, они добрались до Мельбурна.

10

Глаза сердца, голос души

Жоанн сердечно взял за руку мадам Жозеф со словами:

– Мы поедем позже, не правда ли? Пойдемте сначала к ней. О, Боже мой, как же я глуп от природы. Я совсем близко к счастью, но чувствую себя грустным, сердце у меня сжимается. День так мрачен, что я опасаюсь, не скверное ли это предзнаменование для меня.

Его голос дрогнул, и в глазах блеснули слезы. Мадам Жозеф тоже было не до веселья. Она устала и проголодалась.

– Как нетерпелива юность! – воскликнула она. – По правде говоря, и я была такой. Уверена, что со своей стороны она не сомкнула глаз все эти восемь дней.

– Вы думаете? – оживился Жоанн, выдавливая улыбку, которая скоро погасла. – Если она так меня любит, что могло помешать ей написать?

– Успокойтесь, – отозвалась мадам Жозеф, останавливаясь передохнуть, – вероятно, до приисков уже дошли два или три письма. Чем эта бедная девочка может ускорить работу почты? Вы уже начинаете делать ей упреки? Стоит женщине оставить вас на несколько часов и вы уже думаете, что ее мысли изменились, как меняет направление флюгер на ветру! Конечно, встречаются женщины, чья сущность – медь. Обе блестят почти одинаково, только медь скоро чернеет, золото же не чернеет никогда. Луиза как раз из породы тех, чьи сердца – золото. Она вас любит, говорю вам, ее сердце не изменилось.

Жоанн горячо обнял мадам Жозеф и, чтобы ей стало полегче, пошел немного медленнее.

– Я спешу так же, как и вы, – сказала добрая женщина, отдуваясь, – и я шла бы еще быстрее, если бы могла.

Приближаясь к дому, где жила Луиза, он совсем замедлил шаги.

– Что с вами? – спросила мадам Жозеф.

– Со мной? – Жоанн провел рукой по лбу. – Не знаю. Но я не осмелюсь войти первым.

Жоанн и его спутница свернули на нужную им улицу и увидели перед домом мисс Никсон телегу, нагруженную мебелью. Жоанн остановился, ничего не понимая в происходящем, когда прачка, у которой работала Луиза, вышла к извозчику.

– Вы переезжаете? – спросила мадам Жозеф, даже не поздоровавшись с ней. Она боялась ей не удастся немного передохнуть.

– Как! Мадам Жозеф! – воскликнула мисс Никсон. – Что вы здесь делаете? Вы вернулись в город? У вашего мужа хорошо идут дела? Вы же должны были взять на обслуживание мою клиентуру на приисках – получили бы много денег.

– Вы переезжаете? – повторила мадам Жозеф, между тем, как Жоанн пристально смотрел на дом, словно мог что–то увидеть сквозь стены.

– Да, – ответила прачка с огорченным видом. – Одна из моих работниц умерла. Я боюсь оставаться в доме, где был мертвец.

При этом ответе дыхание Жоанна пресеклось, Он не осмелился ни о чем спросить, тогда как прачка добавила:

– О! Но вы же ее хорошо знаете, ведь вы вместе с ней шли до приисков. Бедная Луиза! Мне так ее жаль! Она умерла совсем молодой.

Жоанн почувствовал, что у него подкашиваются ноги, он больше не видел и не слышал ничего. Кровь прихлынула к его груди, он задыхался. Мадам Жозеф посмотрела на него, подошла ближе и взяла за руку.

– Мое дитя! – повторила она. – Мое бедное дитя! Затем она повернулась и бросилась в дом, крича:

– Вы сошли с ума! Этого не может быть!

– Уверяю вас, что это правда, – сказала прачка, следуя за ней. – Видите, дом пуст. Луизу похоронили позавчера.

Жоанн в отчаянии стукнулся лбом в стену, словно желая пробить ее.

– Как она умерла? – спросила тихо мадам Жозеф, выходя из дома.

– Она проболела только десять дней, – ответила мисс Никсон. – Восемь дней она совсем не жаловалась, у нее была лихорадка и боли в голове. Когда позвали врача, было уже поздно. Эта болезнь погубила в этой стране много детей и молодых людей.

– Бедная девочка! – вздохнула мадам Жозеф, заплакав. – Если бы я находилась возле нее. И она вам ничего не говорила о своем будущем? Ничего не сказала о женихе?

– Нет, – удивилась мисс Никсон. – Вы же знаете, она никогда не говорила о своих делах. Она мне только вручила письмо за час до своей смерти, которое я уже переслала бы на прииски, если бы не хлопоты с переездом.

– Дайте его, – сказала мадам Жозеф с нетерпением. – Оно для него. Молодой человек уже сходит с ума.

Мисс Никсон порылась в вещах и нашла коробку, в которой находилось письмо Луизы. Мадам Жозеф схватила его и устремилась к Жоанну. Взяв его за руку, она привлекла его к себе.

– Смотрите! Вот ее последний привет. Мужайтесь, Жоанн, отвага больше нужна для того, чтобы жить, а не для того, чтобы умереть.

Жоанн хотел распечатать письмо, но он ничего не видел, глаза его застилали слезы. Мадам Жозеф пошла в гостиницу и сняла комнату. Едва они разместились там, как она села возле него:

– Поплачем, мой бедный друг, поплачем вместе. Слезы успокаивают душу. Этого хотел Бог, он может разрушить то, что создал. Все мы ему подвластны.

– О! Пусть Он забудет также и меня, – прошептал Жоанн. – Я не могу жить без нее. Господи! Господи! Поимей жалость ко мне. Я хочу умереть.

Мадам Жозеф даже не пыталась остановить первый взрыв отчаяния Жоанна. Она предоставила ему лить слезы, убежденная, что выплакавшись, он успокоится. Но скоро ужасающее спокойствие сменило это безумное отчаяние. Жоанн погрузился в состояние какого–то оцепенения. Мадам Жозеф воспользовалась моментом, когда он, казалось, пришел в себя, чтобы протянуть ему письмо Луизы.

Молодой человек попытался прочесть его, но тут же закрыл лицо руками.

– Нет, я никогда не смогу. Читайте. Мадам Жозеф взяла письмо и начала чтение, часто прерывая его слезами и рыданиями.

«Милый Жоанн! Я вам написала вчера и сегодня начала новое письмо, которое намерена послать вам, когда мне станет лучше, так как не хочу беспокоить вас ни жалобами, ни рассказами о страданиях, которые вас могут огорчить или убедить в том, что у меня меньше мужества, чем у вас, и что я вас обманываю, чтобы заставить вас приехать. Мое сердце слишком любит вас, ибо не может не понимать все величие вашего. Этой ночью в два часа я проснулась от болей в боку. Я подумала сначала, что меня ударили кинжалом и закричала. Женщины, спавшие в одной комнате со мною, подскочили испуганные. Конечно, никакого кинжала не было. Никто ко мне не прикасался. И все же я не заснула. Казалось, железный обруч сжал мою голову и не отпускал ее, а мало–помалу стискивал все больше. Что можно было предпринять против неизвестной болезни? Призвать все свое мужество и смириться, что я и сделала, думая о вас. Когда настал день, я немного успокоилась. Наверное, у меня была очень сильная лихорадка. Моей голове стало лучше. Да будет славен Бог! Я надеюсь послать вам письмо завтра. Сегодня десятое июня, значит, вы приедете через 10 дней. О, мой милый Жоанн, если я еще буду больна, ваше присутствие меня излечит».

«11 июня. Не могу отправить свое письмо, я провела ужасную ночь. Восемь часов я мучилась и кричала, а когда забылась тяжелым сном, стала жертвой кошмаров. Я думала о каких–то странных вещах, о которых мне никогда не говорили, и мне страшно. Если бы вы, по крайней мере, появлялись в моих снах, это меня утешило бы. Сегодня утром меня спрашивали, не послать ли за доктором, но я отказалась и работала с большой выдержкой. Разве вы не будете здесь через девять дней? Мне всегда холодно. Я жмусь к огню, пью по нескольку чашек горячего чая, ноне перестаю дрожать. Все работают и мало обращают на меня внимания, но я совсем не избалована и не жалуюсь, так как скоро буду вознаграждена за все, У меня не осталось сил для работы, я сижу у камина, слушаю потрескиванье дров, смотрю на пламя и думаю о вас.

12 июня. Я провела эту ночь также, как и другие. Очень странно. Мне кажется, что я находилась в какой–то длинной и глубокой дыре, куда не достигал свет. Земля сырая и мне холодно. Этим утром я получила письмо от вас, я спрятала его на груди, у сердца, оно меня согревает. Мне лучше, но я испытываю общую слабость. У меня немеют конечности, и я весь день провела в постели. Что я делала? Перечитывала ваше письмо, пока глаза не устали, а потом думала о вас. О! Если бы моя бедная мама могла очутиться здесь через восемь дней! Как она была бы счастлива назвать вас своим сыном! Мы возвратимся в Европу, не правда ли? Когда я повидаюсь с матерью и сестрой, мы поедем к вам на родину в Остенде и будем жить на берегу моря. Вы можете иногда плавать, только не слишком далеко, а то я буду умирать от беспокойства. Я ловкая, могу делать все, любую работу. О, если бы я осмелилась, я отослала бы вам мое письмо и написала бы: «Приезжайте скорее!» Но ждать вас уже совсем немного, я каждый день отсчитываю по календарю. Надо мною все посмеиваются. И, кроме того, я могу вас напугать. До завтра, больше писать не могу.

13 июня, утро – Такая же ужасная ночь, такая же лихорадка, те же боли. Я мешаю спать моим товаркам. Хозяйка хочет переставить их кровати в другую комнату, чтобы я осталась одна. Приходил доктор, он прописал мне две гадкие микстуры и питье из воды и водки. Все это поставили возле меня, а потом работницы принялись за стирку. У меня нет сил встать, и я вынуждена пить эту смесь, которая ударяет мне в голову, не утоляя жажды.

Жоанн, Жоанн! Я боюсь. Что, если я умру? Почему вы вдали от меня? Почему не приезжаете? Неужели вы не чувствуете никакого волнения из–за болезни, которая меня мучает? Когда вы болели, я ощущала ваши муки. О, как это будет ужасно! После жизни, полной лишений, предвидеть счастье и умереть. И что могу я вам оставить для того, чтобы память обо мне не умерла вместе со мной? О, вы меня забудете! Подождите, моя голова кружится, я становлюсь почти безумной. Я хочу выйти из дома, попросить нарисовать для вас мой портрет.

Семь часов вечера. Я была слишком возбуждена лихорадкой, чтобы отказаться от исполнения своего замысла, даже если бы мне грозила по дороге смерть. Я направилась к человеку, который рисует портреты на Коллин–стрит. Поднялась к нему буквально ползком.

Думаю, что я его напугала. Он усадил меня в кресло, и я осталась недвижимой, как изваяние. Он три раза начинал заново и отдал мой портрет, который ему показался лучшим. Затем он проводил меня до дома. Это очень хороший человек, мы вместе поблагодарим его, когда мне станет лучше. После такого напряжения сил я пять часов лежала без движения. Придя в себя, я посмотрела на портрет, предназначенный вам. Он меня испугал, и я его уничтожила. Я там совсем не такая, какой вы меня знаете. Вы полюбили меня, когда я была совсем другой и я боюсь вам не понравиться. Выходит, я совершила неосторожность. Я чувствую себя еще хуже. О, как долго тянется время!..»

Мадам Жозеф остановилась, чтобы вытереть глаза. Она взглянула на Жоанна. Он не двигался, его дыхание было едва заметным. Казалось, он не принадлежал больше к миру живых. Он все еще прислушивался. Мадам Жозеф продолжала.

«14, утро». Я едва могу писать, глаза мои затуманиваются, я ничего не слышу и ощущаю только свое сердце. Вы приедете слишком поздно, я поняла, что мне надо готовиться к смерти. Доктор ничего не говорит, все меня сторонятся, чтобы не присутствовать при последних грустных моментах перехода живого существа из этого мира в небытие. Прощайте, страдания, я буду умирать среди этих стен, которые заглушают мои мольбы и плач – ведь мой голос так слаб. Господи, может быть, ты призываешь меня, чтобы дать мне еще большее счастье? Не считай меня недостаточно смиренной, прости меня за то, что я разделяю мою последнюю мысль между Тобой и Жоанном – ведь Ты сам вложил в мое сердце эту любовь. Я прошу у тебя с мольбой о жизни, я так молода, я не готова умирать, мне страшно… Господи, Господи! Пощади меня!

Десять часов вечера. Я спала. Я стала более спокойной, но у меня упадок сил, мое дыхание стало частым, мне требуется сверхчеловеческое усилие, чтобы взяться за перо. Я многое хочу вам сказать, но я чувствую, что мне не хватит времени. Бедный Жоанн! Мои глаза просто исходят слезами – столько я плачу о вас, остающемся одиноким. Живите, я так хочу. А если вы будете недостаточно покорны судьбе, Бог вас накажет и удалит нас друг от друга в вечности. Когда я была совсем маленькой, я видела, как умирала старая дам?

– католичка. Священник молился с ней в ее последний час. Эта религия прекрасна. Во всех уголках мира вы найдете друга, который поможет вам совершить страшный переход в вечное пристанище душ, который посмотрит, как отлетела ваша душа и помолится о ней.

О, мне недостает храбрости, Жоанн! Свадебное платье станет моим саваном. Смените ваши слова любви на молитвы, ваши улыбки – на слезы, покиньте эту страну, но не забывайте меня. Пойдите к человеку, который делал мои портреты – у него должны были остаться другие. Увы, они очень похожи. Это я, я превратилась лишь в тень самой себя. Если они сохранились оба, отдайте один портрет моей матери. О, Боже мой! Пальцы сводит судорогой, я пишу, не видя. Жоанн, никогда не убивайте птиц, кружащихся над вами – если бы я смогла вложить свою душу в тело одной из них, я бы всегда летела в вашу сторону. Ледяная рука сжала мое сердце, какая–то пелена окутывает меня… Вам посвящается моя последняя мысль, последняя жалоба, первый поцелуй любви!»

– После этой фразы больше ничего не написано, – простонала мадам Жозеф, выпуская письмо из рук.

Жоанн поднял его, пробежал опустошенным взглядом и поцеловал. Затем, положив руку на сердце, он вздохнул, как человек, испытывающий острую боль.

Мадам Жозеф хотела дать ему выплакаться, но все обернулось по–другому – немое отчаяние Жоанна испугало ее. Понимая всем своим добрым сердцем, что слова утешения будут бесполезны, она решила отвлечь его от горя.

– Не хотите ли пойти за ее портретом и узнать, где она похоронена? – сказала она.

Молодой человек позволил руководить собою, как ребенок.

У художника в самом деле сохранились оба первых наброска, которые он делал с Луизы. Сходство было большое, но пугающее – она должна была совсем немного измениться после смерти.

Жоанн залился слезами.

Ради него бедная девушка сделала такое героическое усилие, притащив за собой уже вцепившуюся в нее смерть к художнику. Тому было понятно отчаяние Жоанна, он сам проникся состраданием к несчастной Луизе, ведь и он любил в своей жизни. Художник проводил молодого человека на ее могилу.

Жоанн опустился на колени и, казалось, хотел разрыть ногтями землю. Постепенно оседая, он упал ничком, прижавшись лицом к земле, будто желая пронзить ее глубину поцелуем.

Когда мадам Жозеф и художник подняли его, он был без сознания. Ничто не могло вывести несчастного из состояния унылого оцепенения.

– Вы снова заболеете, – сказала добрая женщина. На все уговоры, на все утешения он отвечал:

– Я хочу умереть.

Большое горе всегда приводит к одиночеству. Но немного раньше или немного позже все возвращаются на свою жизненную стезю. Вы остаетесь одни с памятью о тех, кого вы оплакиваете.

Мадам Жозеф очень привязалась к Жоанну. Она жалела его, но не могла забросить свое хозяйство, чтобы оставаться подле больного, который не хотел выздоравливать и не принимал утешения.

Она написала своему мужу о смерти Луизы и предупредила, что останется на несколько дней подле Жоанна. Но ее отсутствие не могло длиться бесконечно. Однажды утром она объявила Жоанну, что вынуждена покинуть его и возвратиться на прииски. Он не сделал ни одного движения, не сказал ни слова, его бесчувственность могла показаться неблагодарностью.

– Жоанн, – обратилась к нему мадам Жозеф, обняв на прощание. – Вам не надо оставаться в Австралии, вы должны вернуться в Европу. У вас есть более ста тысяч франков – это богатство. Надейтесь на время, будьте мужественны – вы еще можете стать счастливым.

– Нет, – отвечал он, – здесь умерла она, и я хочу тоже умереть здесь.

Предоставленный сам себе, он выходил из комнаты только на кладбище. Все более погружаясь в свое горе, он становился больным. Жоанн испытывал такое нервное потрясение, что не мог выносить общения с окружающим миром.

Это породило разнообразные слухи в доме, где он жил. На него начали смотреть с любопытством. Тогда он уехал в Сент–Килду, снял номер в гостинице и там ему стало совсем плохо. Тогда–то посыльный и побежал за доктором Ивенсом.

Пока Жоанн мог ходить, он не соглашался, чтобы ему оказывали помощь. Теперь, когда у него не было сил двигаться, он горячо желал выздороветь, чтобы возвратиться к могиле Луизы. Он жил только там, на недавно насыпанном холмике, покрывавшем останки его дорогой Луизы, а также когда по ночам видел ее в своих снах, когда говорил с нею, воображая, что она слышит его и отвечает. Он по–прежнему хотел умереть, но умереть подле нее.

Мы уже говорили, что доктор Ивенс проникся живейшей симпатией к Жоанну и навещал его каждый день. Эти визиты становились все более долгими. Душа Жоанна оттаяла от такой доброжелательности. Он рассказал о своей жизни и горестях мистеру Ивенсу. Тот слушал его с интересом, предоставляя больному возобновлять по двадцать раз об одном и том же рассказы, так как он великолепно понимал, что настоящая болезнь Жоанна кроется в его отчаянии и что лучшее средство вернуть ему здоровье – возвратить ему мужество.

Жоанн не поднимался с постели целый месяц. Потом доктор нашел, что больному стало гораздо лучше, и побудил его делать несколько шагов по комнате. Жоанн согласился. Он встал и приблизился к окну, опираясь на руку мистера Ивенса.

Оба сели. Если бы кто–нибудь увидел их рядом друг с другом, – а доктор еще взял за руку своего пациента, – то принял бы за старых друзей.

– Дорогой доктор, – вздохнул Жоанн, – если бы я познакомился с вами раньше, она не умерла бы. – Затем, опершись локтем о подоконник открытого окна, он склонил голову на руки и замолк, глядя в небо, тогда как Ивенс с удовлетворением думал, наблюдая за ним: «Горе его становится более спокойным, я теперь не сомневаюсь в том, что мне удастся его вылечить».

В это время по улице проходил мужчина. Его походка была медленной, будто он считал каждую крупицу песка, скрипевшего под его ногами. Оказавшись перед гостиницей «Принц Альберт», он машинально поднял голову, но, заметив Жоанна и доктора, остановился и несколько мгновений был неподвижен, как если бы перед ним вдруг разверзлась пропасть. Затем, сделав прыжок назад, он прижался к ограде, не сводя глаз с обоих мужчин, которые, казалось, загипнотизировали его.

– Он! – сказал он глухим голосом. – Он с доктором! Если они увидят меня – я пропал!

Но его движение, сделанное для того, чтобы укрыться, было недостаточно быстрым. В тот момент, когда его глаза устремились на Жоанна, последний, блуждая вокруг рассеянным взглядом, увидел его. И тут Жоанна словно молния поразила. Он откинулся назад и дважды крикнул:

– Макс! Макс!

Доктор поспешил оказать ему помощь. Жоанн бессильно повис у него на руках.

– Вы видели его? – спросил Жоанн, выходя из забытья?

– Кого?

– Макса!

– Я никого не заметил.

– Боже мой, Боже мой! – твердил Жоанн, ломая в отчаянии руки. – Он был там, я видел этого негодяя, который убил Альберта, который был причиной смерти Луизы – и у меня не было сил бежать за ним! Мне стало дурно, как женщине. Проклятая слабость. Я не могу даже отомстить. Дайте мне руку, доктор. Я хочу выйти, отыскать его, предать в руки правосудия.

Жоанн пытался встать, но упал бессильно на постель. Доктор успокоил его и принудил улечься.

– Начинайте накапливать силы, – сказал он больному. – Они вам понадобятся для того, чтобы отомстить. – Жоанн повиновался, как дитя, сознавая свою слабость. Доктор некоторое время оставался рядом, опасаясь покинуть его в том состоянии нервного возбуждения, в котором находился молодой человек.

Часто важнейшие события в жизни вытекают из пустяков, Если бы доктор в тот момент, когда он был с Жоанном у окна, взглянул в ту же сторону, то убедился бы, что человек, который втерся в его семью под именем Фультона, не кто иной, как Макс–грабитель, Макс–убийца!

К несчастью для мистера Ивенса это было ему до сих пор неизвестно.

Макс поспешно скрылся. Убежденный в том, что его узнали, он, пригибаясь, прокрался вдоль ограды. Затем добравшись до угла, он ускорил шаги. Больше всего его мучило не опасение, что не сможет спастись, а мысль о том, что он вынужден отказаться завладеть Мелидой.

«Лучше смерть, – подумал он. – Мелида, Мелида! Я не хочу уезжать без тебя!»

Страшная мысль зародилась в его мозгу.

«Так и будет, – подумал он, оттачивая мысленно детали своего плана, захватившего его. – Она последует за мной до коляски и тогда…»

Макс направился к дому доктора.

11

Когда я умру, Господь окажет мне милость, разъединив наши души

Мелида сидела в салоне возле открытого окна.

– Мелида, – окликнул ее Макс дрожащим голосом.

– Господин Фультон! – отозвалась молодая девушка, которая, как всегда, не могла избавиться от тягостного чувства при виде его.

– Тише, – пробормотал Макс взволнованным голосом. – Произошло несчастье. Я хочу сообщить об этом только вам.

Мелида с испугом смотрела на него. Он был так бледен, что она приблизилась, дрожа.

– Ваш отец упал с лошади, он ранен, – сообщил Фультон.

– Боже мой! – воскликнула она, бледнея в свою очередь.

– Не так громко. К чему пугать вашу мать и сестру? Поедемте со мной, мы перевезем его в коляске.

Мелида с предосторожностью вышла. Дьявольская улыбка скользнула по губам Макса.

– Сюда, – сказал он ей, указывая направление, по которому должен вроде бы возвратиться доктор, но на самом деле – противоположное. – Я оставил коляску у шорника, чтобы заменить порванную постромку. Я велел Тому ехать мне навстречу, а мы, в свою очередь, тоже двинемся навстречу с ними, чтобы не терять времени.

Том как раз поднимался на козлы, чтобы ехать, когда увидел приближающегося хозяина и Мелиду. Добрый малый не понял, отчего волнуется хозяин и бледна молодая девушка, которая с беспокойством смотрела вокруг.

Будучи от природы прост и накоротке с хозяином, Том хотел задать вопрос, но хозяин не дал ему сделать это.

– Том, дружище, – обратился он к слуге нежным голосом, который не был у него в обыкновении, – беги в Мельбурн и приведи мне лучшего хирурга.

Том не спешил с ответом. До Мельбурна было два лье, в дороге его застигнет ночь. Мелида прочла эту мысль в его глазах, так как попросила с умоляющим видом:

– Это для моего отца – он упал с лошади, и мы едем за ним.

Том поспешил в дорогу.

– Ну, поехали, – Макс помог Мелиде взобраться в коляску.

В такую коляску, называемую «докарт», могли сесть четыре человека: двое на переднем сиденье и двое на заднем. Так как Макс всегда ездил один со своим лакеем, предохранительные цепочки у коляски были сняты. Мелида села рядом с Максом. Ночь начинала набрасывать свой покров на землю. Лошадь взяла галопом, так что у Мелиды не было времени расспросить Макса. Ее светлые волосы трепетали на ветру, обеими руками она вцепилась в борт коляски, которая, казалось, норовила развалиться от быстрой езды.

– Куда мы едем? – спросила, наконец, Мелида.

– Ко мне, – отвечал Макс, понукая лошадь, хотя бедное животное делало героические усилия, чтобы везти коляску, утопавшую на два фута в песке.

Тогда Мелида погрузилась в размышления, как всегда бывает после важного события. Она взглянула на профиль Макса, вырисовывавшийся на темной синеве неба – он глядел вперед перед собой и, казалось, пожирал расстояние горящим взглядом. Дрожь охватила Мелиду, холодный ветер с моря леденил ее. Она сделала усилие, чтобы задать ему несколько вопросов. Макс молчал, словно прислушиваясь к быстрому галопу лошади.

– Вы думаете, что мой отец в большой опасности? – спросила Мелида. – Почему вы мне не отвечаете? Вы сомневались в моей храбрости и предпочитаете, чтобы я умирала от беспокойства.

Тогда Макс повернулся к ней. Она увидела его улыбку, сверкающие глаза, он попытался поцеловать ее. Нервная дрожь пробежала по ее членам. Она всем корпусом откинулась назад, и если бы Макс в это мгновение не обхватил ее талию рукой, вывалилась бы из коляски.

– Что с вами? – спросил Макс, прижимая ее к своему сердцу, – разве вы не должны стать моей женой, моей на всю жизнь?

– Сэр, – ответила она, пытаясь высвободиться из его объятий, – момент плохо выбран, для того, чтобы говорить мне о вашей нежности. Если любишь, надо относиться с уважением к той, кого хочешь взять в спутницы жизни.

– Я так и поступал с того дня, как увидел вас, когда еще сдерживал себя, – но вы не оценили моего поведения, ничем не отблагодарили меня. Сердце устало ждать нежного взгляда, поцелуя… Он добавил со смешком: – надо самому взять то, что тебе не дают.

– Вы меня пугаете, сэр! – воскликнула Мелида, отбиваясь. – Где мой отец? Я не поеду дальше, остановите, остановите!

– Мы уже приехали, – ответил Макс, принимая почтительный вид, но не отпуская ее.

В самом деле, его большой дом виднелся из–за деревьев. Мелида не обладала энергичным характером: дрожать, плакать – это были единственные средства ее защиты. Она попыталась приободриться, говоря себе: «Вот мы и приехали, через некоторое время явится Том с хирургом. Мой отец должен быть там…»

Миновав ограду, коляска покатила к дому по полукруглой аллее. Макс остановил ее перед задним ходом и помог спуститься Мелиде, которая всматривалась в окна, ища какое–нибудь доказательство присутствия ее отца здесь. Они вошли в одну из комнат первого этажа. Макс зажег свечу.

– Где мой отец? – спросила Мелида.

Макс стал на колени перед столом, открыл ящичек и, взяв коробочку из черного дерева, ответил:

– Я прошу вас немного подождать – здесь медикаменты, которые я отнесу вашему отцу, а потом мы поднимемся вместе.

Он запер дверь на ключ так, что Мелида даже не насторожилась. Ей совершенно не пришла в голову мысль о спасении, так как она считала ловушку наполовину открытой.

– Боже мой, Боже мой! – восклицала она, озираясь кругом и ничего не видя, – Что же произошло? Что я хотела увидеть или узнать? О, если бы мама была здесь, она бы уже сошла с ума!

Покинув Мелиду, Макс устремился туда, где он оставил коляску. Он открыл бумажник докарта и засунул туда принесенную коробочку. Затем взял лошадь за поводья и направился в конюшню, которая находилась далеко от дома. Он позвал лакея по имени Джек.

– Впряги другую лошадь в докарт и поезжай в лесок, который растет на берегу моря. Жди меня напротив скалы Корсара. Получишь сто фунтов стерлингов, если никто тебя не увидит и не узнает, по какой дороге ты поехал. Я похищаю замужнюю женщину, ты понял?

Лошадь уже запрягли, и Джек тронулся в путь, когда Макс возвратился в дом.

– Вы заставляете меня умирать от любопытства и беспокойства, – бросилась ему навстречу Мелида. – Увижу ли я наконец своего бедного отца?

– Не слишком скоро, – ответил Макс с видом человека, которому больше нечего лгать.

Мелида сделала шаг назад.

– Как! Я не понимаю вас. Я не сделала вам ничего плохого, не шутите же так со мной.

– Нет, вы, конечно, не сделали мне ничего плохого, – ответил Макс, беря какие–то бумаги и кладя их в карман, если не считать того, что вы питаете безразличие к тем, кто вас любит; холодность, я могу даже сказать отвращение. Но не будем больше говорить об этом. Теперь всему конец. Если вас беспокоит состояние отца, то будьте уверены, он чувствует себя хорошо. Ваша сестра и мать утешат его после вашего отъезда, так как вы поедете со мной.

– Я?! – воскликнула Мелида, испуганно отступая.

– Может быть, я сплю или вы сошли с ума?

– Я не сошел с ума, как и вы не спите, – ответил Макс, беря свои револьверы, чтобы проверить, заряжены ли они. – Я одолел мужчин, победил фортуну и теперь хочу покорить женщину.

Мелида провела рукой по лбу, словно хотела избавиться от дурной мысли.

– Простите, сэр, но я не могу понять: разве вы не добились моей руки у родителей и разве я не согласилась? Разве далеко момент нашего союза? Чего еще вы хотите?

– Я хочу обладать тобой немедленно, – ответил Макс, приближаясь к ней. – Ты должна понять, что я не могу на тебе жениться, поскольку над моей головой висит приговор. Но я жажду твоей любви. Если ты меня любишь, то последуешь за мной по доброй воле, если же нет, я увезу тебя силой. Выбирай между моей любовью и смертью!

И он подошел, чтобы схватить ее.

– Господи, Господи! – закричала девушка, – сжальтесь надо мной! – и упала на колени.

– Так–то ты меня любишь! – со сдавленным смешком сказал Макс. – Если бы я был честным глупцом и женился на тебе, мне платили бы за мое богатство и имя лицемерной нежностью, поцелуями, смешанными с презрением.

– Сэр, сэр, – твердила Мелида, подползая к нему на коленях, – придите в себя. Я беззащитна, не оскорбляйте меня. Убейте или возвратите меня отцу – он умрет от горя.

– Твой отец продал тебя мне, – «успокоил» ее Макс, пожав плечами. – Он хорошо знает, что ты не любишь меня и пожалеет только о моем богатстве.

– О! Это уж слишком! – взорвалась Мелида, выпрямляясь и глядя на Макса со всей своей гордостью. – Я только унижаю себя, обращаясь с мольбами к такому негодяю, как вы. Да, я вас ненавижу, и мое презрение к вам сильнее страха. Если я умру сегодня, то буду в тысячу раз счастливее, чем став вашей женой.

– Замолчи! – не выдержал Макс, побледнев, – замолчи!

Он стиснул ее запястья.

– Вы можете совсем сломать мне руки, – застонала Мелида. – У меня нет сил защищаться, бороться с вашей грубостью. Но пока вы меня не убили, пока мои губы движутся, вы внушаете мне ужас, я вас ненавижу и презираю!

Максом овладело бешенство, смешанное с отчаянием. Все же любовь преобладала над его волей. Он страдал.

– Ну так пусть же ты не достанешься ни мне, ни другому, – он зарядил револьвер… – Мы умрем вместе.

– Вы страшитесь смерти больше, чем я, – ответила Мелида. – Когда мы будем мертвы, Бог окажет мне милость и разделит наши души.

Мелида была прекрасна в своей отваге. Никогда Макс не любил так сильно. Время шло, и он забыл о бегстве.

Тем временем Том, которого он послал за ненужным хирургом, устал идти пешком по берегу моря и, кроме того, честный малый торопился оказать помощь доктору. Свернув на дорогу, он отправился в окрестности Сент–Килды, чтобы сесть в омнибус. Том проходил как раз мимо дома доктора. Эмерод стояла у окна и выглядывала то вправо, то влево, словно высматривая кого–то.

– Добрый вечер, мисс, – поздоровался Том. – Не мучайте себя понапрасну. Я спешу за хирургом.

– Зачем он вам? – удивилась Эмерод, делая ему знак остановиться и выходя на порог дома, чтобы поговорить.

– Как зачем? – удивился бедный малый, думая, что сболтнул лишнее. – Разве вы не знаете, что ваш отец разбился, упав с лошади?

– Мой отец? – изумилась Эмерод и улыбнулась. – Он здесь, спит в кресле, как всегда после утомительного дня. Он же очень устает. – И она показала Тому внутрь салона.

Том просунул голову в окно.

– Каково! – поразился Том, – он вправду спит, я даже слышу, как он немножко храпит. Ну а что же тогда говорили мой хозяин и мисс Мелида.

– Как раз сестру я и жду сейчас, – ответила Эмерод с живостью. – Она ушла, не сказав ни слова и не взяла даже шляпки или шаль.

– Она была в таком смятении, когда я ее видел, – ответил Том. И он рассказал, что смог.

Эмерод нахмурилась. Ее губы побелели. Она заставила Тома несколько раз повторить свой рассказ. Мрачные предчувствия овладели ею. Она размышляла, что это может означать. Наконец, будто ее звал голос сердца, молодая девушка сказала Тому.

– Я хочу поехать навстречу ей. Окажите мне услугу – пройдите на задний двор и оседлайте Кеттли. Я вернусь до того, как проснется мой отец и придет от соседей матушка.

Пять минут спустя Том и Эмерод были в пути. Она хотела, чтобы кобыла шла шагом, но умное животное словно понимало нетерпение хозяйки и сбивалось на рысь.

– Я поеду вперед, сказала, наконец Эмерод бедному Тому, которому приходилось бежать за ней.

Едва запыхавшийся Том ответил согласием, как она умчалась бешеным галопом. По мере того, как она ехала все дальше и дальше, она твердила себе, не замедляя бега лошади, что Том ошибся, что ему говорили не об отце. Но к кому еще Мелида могла проявить такой интерес?

– Я уверена, что это какая–то ошибка, она должна вернуться домой, – прошептала Эмерод.

Кстати, словно чувствуя нетерпение своей хозяйки, Кеттли уже не бежала, а прямо–таки летела. Когда Эмерод подъехала к решетке парка, то вместо того, чтобы двинуться по дорожке, огибавшей дом сзади, она направилась по посыпанной песком аллее, подходившей к главному входу дома. Эмерод ехала шагом. Она хотела, прежде чем звать или стучать, увидеть какое–нибудь доказательство пребывания здесь своей сестры.

– А вдруг Том ошибся и Мелиды вовсе нет здесь? Прилично ли, что я приехала сюда искать ее?

Хотя она старалась не шуметь, большая собака с острова Кенгуру, привязанная во дворе, начала лаять. Эта собака, бывшая всегда на цепи, признавала только Тома. Никогда Макс не подходил к ней, другие слуги ею не занимались. При приближении всадницы она загремела цепью и взвыла, а потом залилась лаем. Этот лай был бы услышан Максом, если бы он не был всецело поглощен похищенной девушкой.

– Все тихо здесь, нигде нет света, – прошептала Эмерод, – уверена, что их нет в доме и что мне нужно ехать искать безумицу в другом месте. Надо возвращаться, пока меня не увидели, но проезжать мимо собаки я больше не хочу.

Тогда, чтобы не возвращаться тем же путем, она обогнула дом и очутилась прямо перед освещенным окном комнаты, где находились Макс и Мелида. Всадница остановилась, девушка и лошадь замерли на месте, сдерживая дыхание. Увидев в руках Макса пистолет, Эмерод догадалась о его намерении, спрыгнула с лошади и, легкая, как птица, бросилась к открытому окну, вскрикнув от ужаса. Схватившись за раму, она дважды окликнула сестру.

– Эмерод! О, сестра! – воскликнула та, устремившись к ней и уже считая себя спасенной.

Но Макс удержал ее и, резко оттолкнув, направил револьвер в сторону Эмерод. Выстрел прозвучал прежде, чем она успела отскочить от окна.

– На помощь! Убивают! – закричала она, но ее голос тут же замер и послышалось только падение тела на землю.

Тотчас последовал душераздирающий крик и можно было подумать, что издавшая его Мелида умерла, так как она тоже упала на пол и осталась неподвижной.

Макс перепугался: волосы встали у него на голове дыбом – он решил, что убил и Мелиду. Став рядом на колени, он взял ее голову в свои руки, отвел с лица густые светлые волосы.

– Обморок! Это лишь обморок! – воскликнул он. – Тем лучше. Погасив свет, он поднял ее, будто спящего ребенка, и вышел. Не останавливаясь, взглянул на тело Эмерод, распростертое на земле, и пошел напрямик, чтобы поскорее достичь берега моря.

Хотя ноша была легкой для него, песок, в котором до половины увязали ноги, очень затруднял путь. Мгновение он раздумывал, затем свернул налево.

– Сюда. Так я дойду скорее.

Пока он направлялся в ту сторону, к воротам парка подошел Том, которому довелось испытать те же трудности, что и его хозяину. Он очень устал.

– Чтоб этот песок провалился, – бурчал он. В этот момент Том услышал ржание. Он остановился, прислушиваясь.

– Кажется, это там, – пробормотал он и направился к задней стене дома.

Великолепная луна освещала все вокруг. Том явственно различал Кеттли, которая тыкалась носом в землю, а потом подняла голову и заржала.

– Бедная Кеттли, – пожалел ее Том, приближаясь, чтобы взять лошадь за поводья. – Ты хочешь в конюшню? Пойдем в твою прежнюю.

Кеттли позволила взять себя за повод, но не трогалась с места. Тогда Том увидел на земле нечто, находящееся в тени и, которое, по–видимому, она не хотела оставлять.

– Боже мой! – воскликнул Том, выпуская поводья из рук и шлепнув ее по носу. – Ступай, скверная, ты сбросила молодую барышню в приступе озорства. Иди же или я тебя накажу.

Кеттли не двинулась с места. Том нагнулся, чтобы поднять Эмерод, но, видно, сделал это не очень ловко, так как она издала такой болезненный стон, что он вновь положил ее на землю.

– Мисс! Мисс! – позвал он ее несколько раз. Затем, видя, что девушка не отвечает, постучал в дверь дома и вернулся к ней. Осторожно взяв ее на руки, он перенес ее на освещенное лунным светом место. Эмерод пошевельнулась и открыла глаза.

– О, вы пришли слишком поздно, Том. Как мне больно… Но не занимайтесь мною, я могу несколько часов оставаться здесь, мне не угрожает смерть. А ее, ее он убьет.

– Убьет? Кто? – не понял Том, решив, что она бредит.

– Не перебивайте меня, – продолжала Эмерод слабым голосом. – Слушайте и поклянитесь ради Бога сделать то, что я вам скажу.

Том кивнул и, чтобы лучше слышать, стал на колени возле нее.

– Фультон похитил мою сестру, он стрелял в меня… Бегите за ним, он не мог уйти далеко. Вырвите из рук негодяя Мелиду или завтра она будет мертва. Идите! Идите и да благословит вас Бог. У меня, должно быть, раздроблено плечо, но я могу подождать. Возвращайтесь ко мне только тогда, когда она будет спасена, если же этого не случится, предоставьте мне умереть.

– Да–да, мисс, – отвечал бедный Том со слезами на глазах, – я верну вам ее. Но я не хочу оставить вас здесь и отнесу в дом.

– Берегите себя, – попросила Эмерод, превозмогая боль.

– Я лучше отнесу вас к садовнику, – предложил Том. – В доме, очевидно, никого нет. Он взял раненую на руки и понес.

У Эмерод больше не было сил говорить. Она опять потеряла сознание.

– Эй, Кеттли, иди сюда, ты мне нужна, – подозвал удалявшийся Том умное животное. Оно последовало за бывшим хозяином.

Павильон, который занимал садовник, находился довольно далеко от дома. Садовник был дюжим добрячком–ирландцем, который говорил на малопонятном для англичанина наречии. Но Том и не старался с ним беседовать. Он опустил Эмерод на кровать и велел садовнику:

– Идите за доктором Ивенсом. Вы получите десять фунтов стерлингов, если приведете его сюда как можно скорее. Пусть пока девушка лежит здесь спокойно – она ранена.

У садовника округлились от удивления глаза. Он выпустил огромные клубы дыма из своей трубки. Он вышел вслед за Томом из павильона и, закрыв дверь, направился в Сент–Килду твердым и размеренным шагом.

Том вскочил на Кеттли.

– В какую сторону мне ехать? – размышлял он. Поколебавшись, ударил себя по лбу и сказал:

– Правда, у меня нет оружия, но есть собака. – Он направился ко двору, отвязал собаку и стал науськивать ее как ищейку, пытаясь разыскать следы беглецов.

– Ищи, Актеон, ищи, дружок, – приговаривал негромко хозяин, в то время, как собака, радуясь свободе, бросалась то в одну сторону, то в другую, водя носом по земле. То ли случайно, то ли благодаря инстинкту, Актеон понесся, как стрела, в том направлении, куда ушел Макс.

Том вскочил на лошадь и последовал за собакой. На берегу моря, где песок омывался водой, Том я Актеон остановились.

– Ты больше не чувствуешь запаха? – спросил Том, словно животное могло ему ответить. – Но, может быть, вода не совсем смыла следы и я смогу их разглядеть?

Он сошел с лошади и стал внимательно всматриваться в песок.

– Они прошли здесь, – сказал он, отводя в сторону Кеттли, чтобы помешать ей затоптать плохо различимые следы.

Вдруг, свернув за скалу, он увидел две человеческие фигуры, которые шли по краю берега.

– Они! Я их вижу! – воскликнул Том, вновь вскакивая на Кеттли и бросаясь вперед.

Прохладный морской воздух вывел Мелиду из забытья. Когда она очнулась, то обнаружила, что лежит на песке, а рядом с ней растянулся Макс, изнемогавший от усталости. Он наклонился над ней и она почувствовала на лице его дыхание.

Вскочив, она бросилась бежать, но Макс настиг ее. Именно тогда и заметил их Том.

– Негодяй, бандит, – нервничала девушка. – Вы не боитесь правосудия! Но если вы и избегнете людского суда, вам не миновать Божьего!

Они услышали конский топот.

– Держитесь! – она протянула руку в ту сторону, откуда приближался всадник. – Провидение посылает мне защитника.

Макс стал на одно колено и, вооружившись револьвером, бесстрашно ждал.

– Еще одно преступление! – простонала с горечью Мелида. – Но вы не уничтожите целый свет. Мой голос услышат, если вы меня не убьете. И, повернувшись к подъезжавшему, она крикнула:

– Будьте осторожны! Если у вас есть оружие, защитите себя и спасите меня!

Макс хотел зажать ей рот и утащить в кусты. Но надежда придала ей силу. Она отбивалась и до крови прокусила руку, которой Макс пытался зажать ей рот Боль и бешенство заставили его обезуметь. Он убил бы ее, если бы в эту минуту к ним не подбежал Том.

– Что вам нужно? – спросил Макс, прицеливаясь в него.

Том уловил движение хозяина и приготовился защищаться.

– Как что мне нужно? – ответил он. – Я ищу вас и молодую мисс. Ее отец нагрянул к вам с полицией.

– С полицией? – ужаснулся Макс. – Разве полиция уже извещена?

– Да, – ответил Том, – я думаю, они сейчас недалеко отсюда и могут услышать звук выстрела.

Макс опустил вниз дуло револьвера.

– Том! – воскликнула Мелида. – Кричите со мной, зовите на помощь. Этот человек – убийца, он застрелил мою сестру.

– Она безумна, – отозвался Макс. – Помоги мне заглушить ее крики и унести отсюда. Я дам тебе тысячу, две тысячи фунтов стерлингов.

– Две тысячи фунтов, – повторил Том, притворяясь, что соблазняется. – Ну хорошо! Чтобы помешать ей кричать, надо завязать платком ей рот. Поскольку вы женитесь на ней, вы вправе ее похитить.

– Монстры! – прошептала сломленная Мелида, – я погибла!

– Живей, живей! – подгонял Макс с улыбкой победителя.

Положив револьвер в карман, он достал платок, чтобы заткнуть ей рот. Потом велел протянуть ей руки и собирался связать их. Несчастная Мелида повиновалась без сопротивления. Том отступил назад, поглаживая собаку. В тот момент, когда Макс собирался тронуться в путь, Том наклонил голову, и, бросившись на него, с такой силой ударил головой в живот, что Макс отлетел шагов на двадцать в море.

– Ну, Актеон, моя хорошая собачка! крикнул Том. – Принеси–ка мне его. Да смотри, хватай его за шею и держи крепко. Вперед! Вперед!

Пес устремился к Максу.

– Том, мой храбрый Том! – обрадовалась Мелида, выведенная из заблуждения, – он убьет нас обоих!

– Не бойтесь за меня, мисс, Актеон заставит его побарахтаться в воде, а когда он выберется на берег, его пистолеты будут мокрыми – он не сможет выстрелить. Безоружный человек мне не страшен, поскольку у меня крепкие кулаки. – Затем он прибавил: – Садитесь в седло, мисс Мелида и так быстро, как только может Кеттли, поезжайте к Фультону – ваш отец и сестра должны находиться там. Мисс Эмерод жива, пусть вас не беспокоят дурные мысли.

Мелида была уже на лошади. Она услышала последние слова, уже удаляясь.

– Да хранит вас Бог! – сказала она и, не найдя слов для благодарности, послала ему воздушный поцелуй.

Когда она была достаточно далеко, чтобы Макс уже не смог настичь ее, Том перевел взгляд на море, где боролись Макс и Актеон. Макс, встав на ноги, спешил на сушу по пологому дну, преследуемый собакой, которая старалась вцепиться ему в горло.

Том свистнул, и Актеон подбежал к нему.

– Довольно, – приказал Том, приласкав пса.

Макс, избавленный от животного, в ярости выбрался на берег и устремился на своего противника. Том, стоявший в боксерской стойке и выставив кулаки вперед, сказал:

– К вашим услугам, хозяин. В настоящее время, когда у вас намок порох, я снова ваш слуга. Избавьте меня от недостатка уважения к вам, но предупреждаю, что я очень силен.

Макс, кипевший от бешенства, надеялся отомстить за себя, но он напал на достойного противника. Каждый его удар был парирован и спокойно возвращен. Кулаки Тома часто достигали цели. Это был странный спектакль. У ног их колыхалось море, в голубом небе повисла луна. Актеон рычал, но не трогался с места без сигнала. Наконец, обессилевший, избитый Макс покатился на песок. Актеон рванулся к нему, думая, что настал его черед.

– Сюда! – крикнул Том, оттаскивая его. – Порядочный англичанин не бьет лежачего. – Он наклонился над Максом и толкнул его ногой.

Тот не шевельнулся.

– Идем, – сказал Том псу, – он не двигается, с него достаточно.

Вернемся теперь к Мелиде. Едва она села на лошадь, как склонившись к шее Кеттли, сказала ей вполголоса, будто доверяя секрет:

– Скорее, Кеттли, скорее, я боюсь.

Словно поняв этот ласковый призыв, желавшая вернуться в конюшню лошадь увеличила скорость.

Мелида только раз осмелилась обернуться назад. Подъехав к дому Фультона, она остерегалась входить, сердечко ее сжалось. Ей казалось, что она вновь очутится лицом к лицу с ним. Дрожь пробежала по ее телу, но она вспомнила об Эмерод. В два прыжка Кеттли очутилась у ограды. Доктор, пришедший с садовником, стоял возле постели, на которой лежала его дочь. Он побледнел, в глазах его сверкали слезы. В сердце мистера Ивенса происходила борьба между отцом и врачом. Он плакал, потому что вынужден был причинять боль своему ребенку.

Левая рука Эмерод была пробита пулей около самого плеча. Двадцать раз докотор приближался к ней, двадцать раз отец отступал, проговорив:

– Нет, не могу. Я весь дрожу, я боюсь. Надо поискать другого врача.

– Бегите лучше за моей сестрой, – простонала Эмерод. – Я еще могу ждать.

В этот момент в павильон садовника вошла Мелида.

Эмерод испустила радостный крик. Она слегка приподнялась и вновь упала на кровать. Боль и волнение заставили ее лишиться чувств.

– О! – воскликнул Ивенс, раскрывая дочери объятия. – Я винил Господа Бога, но как я был неправ! Милая моя! Дети мои! – Он прижал Мелиду к сердцу, затем наклонился над Эмерод.

– Ну–ка мужайся теперь и помогай мне. Мелида разрезала платье сестры, а доктор стал готовить повязки. Хирургические инструменты понадобились лишь на несколько минут. Доктор Ивенс ощупывал кости, зондировал рану, тогда как отец Ивенс чувствовал себя обессилевшим и холодный пот струился по его лбу.

Мелида, видя, что ее сестра приходит в себя, прижала ее голову к своей груди, словно хотела сказать: крепись.

Эмерод не испытывала недостатка в мужестве. Когда ее рана была перевязана, она повернула голову к отцу и поблагодарила его взглядом.

Он грустно покачал головой, так как первый раз в жизни сомневался в таланте.

Мелида приблизилась к окну и тихонько стала рассказывать о том, что произошло.

– Какой ужас! Какая подлость! – воскликнул отец. – Я еще не так стар, чтобы не отомстить за вас. Но прежде всего уйдем из этого проклятого места. Как это сделать? – добавил он, обращаясь к Эмерод. – Ты же не можешь идти.

– Я поползу, но мы должны уйти отсюда, – ответила она.

– Что, если мы посадим сестру на Кеттли? – предложила Мелида.

– Нет, – сказал доктор, от тряски ей сделается совсем плохо.

Садовник, остававшийся неподвижным и молчаливым в течение всей этой сцены, вышел из своего угла и предложил тюфяки и тележку, на которой можно было ехать шагом. Его предложение все с радостью приняли.

Пока садовник готовил телегу, явился Том, запыхавшийся, с окровавленным лицом.

– Будьте спокойны, – выдохнул он, – Фультон не вернется. Если он не умер, то ему надо хорошенько подлечиться. Но я не хочу больше оставаться здесь. Дайте приют мне и моей собаке – нам достаточно уголка в конюшне.

Доктор пожал ему руку.

В молчании все двинулись в обратный путь. Эмерод страдала от раны, Мелида, опустив голову, казалось, сгибались от тяжести воспоминаний.

12

Навязчивая идея Тома. Большое горе

Миссис Ивенс, оставшаяся одна в доме, ничего не понимала в таинственном отсутствии дочерей и беспокойно расхаживала перед дверью.

Когда она увидела тележку с лежавшей Эмерод, то издала отчаянный крик.

– Успокойся, – сказал ей доктор, – ничего особенно серьезного, но она нуждается в отдыхе. Заклинаю тебя, не разговаривай с ней – у нее жар, я опасаюсь даже бреда.

В самом деле, лицо Эмерод исказилось, в глазах появилось какое–то дикое выражение.

– Боже мой! – прошептала бедная мать, складывая с ужасом руки, – не сошла ли она с ума? Что с ней случилось?

– Ужасные вещи, – ответила Мелида, – если б вы знали, что мы пережили!

Миссис Ивенс жаждала услышать подробный рассказ, но, будучи по натуре тихой и ласковой, видя, что все молчат, углубившись в свои мысли, она не стала настаивать.

Плача, она последовала за своим мужем, который с помощью Тома перенес Эмерод на кровать.

Как и предположил доктор, Эмерод стала жертвой лихорадки и бреда. Доктор посоветовал обеим женщинам не оставлять ее одну.

Затем он поманил Тома и вышел с ним из дома.

– Вы пойдете со мной? – спросил доктор честного малого.

– Куда?

– На поиски этого негодяя.

– Не стоит. Разве вы не слышали, что я сказал? Мы дрались на берегу моря. Я оставил его недвижимым на песке, и если он не умер, его залило приливом. Бог взял на себя труд отомстить за вас.

– Я хочу удостовериться в этом сам, – нетерпеливо сказал доктор, делая движение, чтобы идти. Вы можете ошибиться.

– О чем вы думаете? Разве вы можете оставить мисс Эмерод в том состоянии, в котором она находится. Я сам пойду.

– Я не хочу, чтобы вы шли один, вы и так уже подвергались опасности ради нас.

– Так я же вам говорю, что он утонул, когда поднялся прилив. И, кроме того, я не боюсь его ни мертвого, ни живого.

Том, преданность которого не имела границ, удалился большими шагами, хотя и был убежден, что проделает долгий путь напрасно.

Доктор пошел к дочери.

Когда Том возвратился на рассвете, Ивенс, бодрствовавший всю ночь, устремился ему навстречу.

– Ну, что нового, Том?

– Все, как я вам говорил, – и Том упал на стул от усталости. – Я ничего не нашел. Приливом, вероятно, его тело заброшено на какой–нибудь участок берега. Море поднялось более чем на милю выше того места, где мы дрались.

В течение десяти дней Эмерод находилась между жизнью и смертью. По истечении этого времени молодость победила болезнь, и доктор мог больше не опасаться за нее. Все эти десять дней мистер Ивенс почти не оставлял изголовья своей дочери. Лишь одна забота, казалось, была достаточно сильной, чтобы его отвлечь от отцовской тревоги: он желал убедиться в смерти Фультона.

По его просьбе Том на другой же день наведался в дом Фультона. Тот не появлялся.

Большинство полученных сведений, каждый день обсуждавшихся доктором и Томом, как будто подтверждали правоту последнего.

Все же мистер Ивенс сохранил какую–то заднюю мысль – надо сказать, что среди сведений, принесенных Томом, были и такие, что внушали некоторое сомнение.

Слуга, исчезнувший вместе с Фультоном, не появлялся больше, как и его хозяин. В лесу нашли коляску и выпряженную лошадь – без сомнения, слуга должен был сам вернуть ее в конюшню.

– Теперь вы видите, что Фультон мог спастись, – сказал доктор.

– Напротив, – ответил Том, непоколебимый в своем мнении. – Фультон не так глуп, чтобы уезжать, не прихватив с собой свое богатство. Он оставил бумажник в коляске, а этот мошенник Джек удрал вместе с сокровищем.

Эти доводы окончательно убедили доктора. Мало–помалу память о страшном событии сглаживалась, и г–н Ивенс вспоминал теперь о Фультоне только как о чем–то скверном.

Но из–за всех этих волнений здоровье его было подорвано, а веселость совсем пропала.

Он, как и прежде, делал визиты к больным, но настолько переменился, что теперь больные интересовались его здоровьем и побуждали заботиться о себе.

Три месяца прошло с того рокового вечера. Эмерод выздоравливала. Мелида была все так же подавлена. Казалось, что неизлечимая болезнь подтачивает ее.

К Жоанну понемногу возвращались силы, и он объявил доктору, что как только сможет выходить, то первым делом навестит его и сходит на кладбище – ибо о ком мог думать молодой человек, как не о любимой, которой больше не было.

Вечером, когда вся семья доктора собралась дома, Жоанн постучал в дверь. Ему открыл Том. Жоанн, знавший о его преданности доктору, с дружеской улыбкой приветствовал его.

Мистер Ивенс представил Жоанна своей жене и детям. Миссис Ивенс протянула ему руку.

– Добро пожаловать, сэр, мы с вами познакомились еще до того, как увиделись: мой муж часто рассказывал о вас!

– Ваш муж был чрезвычайно добр ко мне, – отвечал Жоанн. – Не будь его, меня бы уже не существовало на этом свете.

Доктор пододвинул ему кресло.

– Присаживайтесь, дорогой Жоанн и расскажите, как вы себя чувствуете.

– Телу лучше, благодаря вам. Но визит, который я сделал на могилу Луизы, вновь открыл раны моей души. У вас, по крайней мере, доктор, есть утешение, что друг отомстил за вас. А я – я испытываю бесконечное сожаление о том, что дал ускользнуть Максу. Ведь в тот день, когда я впервые сел с вами у окна, я увидел его проходящим по улице. Я должен был броситься на него из окна, чтобы задушить при падении.

– Макс! Вы говорите – Макс? – вмешался в разговор Том. – Но так же зовут и Фультона. Я видел его имя на конвертах приходивших к нему писем. Не нанес ли я двойной удар? Какая удача, если мне удалось отомстить сразу за двоих? Ну–ка, набросайте мне портрет вашего Макса.

– Макс высокого роста, у него черные волосы и светлые глаза.

– Сходится!

– Тонкие губы, уклончивый взгляд…

– Снова похоже. У него нет каких–нибудь особенных примет?

– Приметы… Есть. На одной руке у него татуировка, доходящая до запястья.

– Это один и тот же человек! – прервал доктор. – Я заметил татуировку, когда делал кровопускание Фультону. Помните, Том? Вы тогда первый раз пришли звать меня к нему.

– Ах, мисс, вы счастливо отделались! – обратился Том к Мелиде. – Что, если бы вы вышли замуж за такого мерзавца? Мы с Актеоном оказали вам большую услугу.

Мелида вскрикнула, поднесла руку к сердцу и сползла со стула – она потеряла сознание.

Доктор подбежал к ней, несколько секунд ее осматривал, потом пробормотал:

– Я не могу сомневаться… Господи! Не довольно ли… испытаний? Неужели ты поразишь нас таким несчастьем.

Он поник головой, затем, подойдя совсем близко к Эмерод, шепнул ей что–то на ухо.

Эмерод посмотрела ему в глаза и отшатнулась.

– Да, – повторил доктор, – расспроси сестру, пусть она скажет тебе правду, или, вернее, пусть бедный ребенок припомнит, как все было, ведь через шесть месяцев Мелида станет матерью. Придай ей мужества. Она в нем нуждается больше нас.

Эмерод обняла отца, в смирении которого было нечто величественное. Она попросила перенести Мелиду в ее комнату, где окружила ее необходимыми заботами. Едва девушка открыла глаза, как залилась слезами.

– Не плачь, дитя, – сказала Эмерод, осыпая ее поцелуями, – не плачь, твои слезы раздирают мне сердце.

– Дай мне поплакать, – отвечала Мелида. Волосы ее были растрепаны, взгляд неподвижен, грудь вздымалась. – Я оплакиваю всю мою жизнь. Ты ничего не знаешь. Ах, когда ты узнаешь, ты будешь плакать вместе со мной.

– Я знаю, как ты несчастна, – сказала Эмерод, беря ее за руку, – тебе не нужно признаваться мне в своей тайне. Я знаю также, что только силой этот негодяй мог овладеть тобой. И я знаю, наконец, потому, что отец сказал мне об этом, – добавила Эмерод шепотом, – что ты носишь в себе плод преступления, к которому ты не причастна, которое свершилось против твоей воли.

– Отец тебе сказал? – вскрикнула Мелида, выпрямляясь во весь рост. – О, Боже мой, Боже мой!

Она выгнулась назад движением, полным такого ужаса, который могла вызвать у женщины обвившаяся вокруг нее змея.

– Эмерод, убей меня или я сама умру от горя и стыда.

Эмерод обняла ее и принудила сесть.

– Успокойся, сестра, успокойся, разве мы все не с тобой? Отец хочет, чтобы ты набралась мужества. Скажи мне все, Мелида, отец ждет.

– Что я должна тебе сказать? – отозвалась она с гневом и отчаянием. – Если бы я сама знала, как это произошло! – Затем, смягчив голос и глядя на Эмерод, она продолжала:

– Отчетливо я помню только одно: когда ты пришла в ту ужасную ночь и этот негодяй выстрелил в тебя, я потеряла сознание. Но мне кажется, я приходила в себя, – всхлипнула она, закрывая лицо руками, – губы, жгучие, как раскаленное железо, прижимались к моему рту и мешали мне дышать. Я отбивалась. У меня уже не было сил бороться, когда, как ты знаешь, Том спас меня. Почему этот человек не убил меня? Эмерод, я хочу умереть. Я не могу жить, не могу носить в себе дитя убийцы. Эмерод, я хочу умереть…

– Замолчи, замолчи! Бедные родители, что, если они услышат. Ты их убьешь. Надо быть мужественной ради них. И, кроме того, не имеешь ты права умирать, твое дитя невинно, и каким бы ни был его отец, ты должна дать ему жизнь и любовь. Мужайся, сестра! Разве может упрекнуть тебя маленькое существо, вроде Бижу, если ты будешь плохой матерью? Ты станешь более виновна, чем тот негодяй. При твоей доброте, сестра, можно мстить за себя, только делая хорошие поступки. Надо снести горе, которое послала нам судьба.

Мелида ничего не ответила. Она поникла головой на грудь и, казалось, смирилась. Эмерод, глядя на нее, думала о ее юности, о прошлом, о будущем.

«Что такого мы совершили, чтобы страдать теперь всю жизнь?» – с горечью спрашивала она себя.

Когда все разошлись, доктор позвал Эмерод. Он выслушал ее рассказ как человек, уже принявший решение.

– Через месяц мы покинем этот дом и переселимся в Мельбурн, – сказал он. – Там нас не знают, а это место нам будет напоминать о постигшем нас горе.

Мистер Ивенс немедленно принялся подыскивать дом в городе. Он нашел один, подходящий во всех отношениях. Это был маленький домик с очень узким фасадом. На первом этаже находились две большие комнаты – одна выходила окнами на улицу, другая – на внутренний двор. На втором этаже комнаты были поменьше и имели такое же расположение. Доктор опасался только одного – как бы цена не оказалась слишком высокой. К его большому удивлению дом сдавался за весьма умеренную цену. Возможно, относительно скромная цена объяснялась тем, что из дома открывался вид на площадь, где находилось здание Верховного суда.

Верховный суд Мельбурна был построен наспех наполовину из камня, наполовину из дерева и являлся одновременно судом и тюрьмой. Внутренний двор, окруженный высоким забором, занимал левую часть строения, имевшего мрачный вид.

В том состоянии духа, в котором находился мистер Ивенс, подобное обстоятельство было безразлично для доктора. Он сейчас же договорился с владельцем дома и просил его немного подождать с оплатой лишь в связи с переездом и размещением на новом месте.

Он считал, что этот переезд окажет целительное воздействие на душу Мелиды. Но его ожидание было обмануто. Мелида так и не приходила в себя. Бледная, похудевшая, унылая, она не пыталась больше бороться с отчаянием, убивавшим ее. По нескольку раз на день ее ободряли и утешали, но это не достигало цели. Настал миг, когда Мелида уже не сомневалась в своей скорой смерти. С этого момента она стала не то чтобы менее грустной, но менее подавленной. День за днем она, казалось, все более клонилась к могиле, вся семья плакала тайком, глядя на нее. Одна она с какой–то меланхолической радостью видела прогресс своей нервной болезни. Ее душа, отрываясь от земли, стремилась к небу, далекому от земной грязи и светских условностей. Ей казалось, что она сама должна написать Вильяму Нельсону. Однажды возникнув, эта идея захватила всю ее целиком. С лихорадочной страстью она начала приводить ее в исполнение. Мелида была так слаба, что для написания письма ей понадобилось несколько дней. Она могла писать лишь три–четыре строчки за раз.

Ее письмо, орошенное на каждой странице горючими слезами, являлось чем–то вроде дневника ее жизни, начиная с того момента, когда мистер Фультон появился в их доме, чтобы принести им горе и стыд. Рассказав о событиях, уже известных читателю, она дошла до того вечера, когда была установлена идентичность Макса и Фультона и закончила так:

«С этого времени я испытываю лихорадку и дрожь… Что–то странное происходит со мной. Мне кажется, у меня грызут сердце, я чувствую, как содрогается моя грудь, глаза вопреки моей воле закрываются, я думаю, что умру.

Увы! Почему со мной был только обморок? Когда я пришла в себя, то начались ужасные муки, в которых я вам признаюсь, поскольку все равно мне предстоит умереть. Я полна страшных мыслей, которые Бог мне простит, понимая мои мучения.

Ночью, размышляя, я вспоминаю: да, это ужасная правда. Я лежала на песке. Луна безразлично освещала мое распростертое тело, горячее дыхание коснулось моих губ – это был поцелуй того демона, который хотел меня привести в чувство. Я отбивалась, но две железные руки обвили мое тело. Почему он не был вампиром? Он высосал бы всю кровь, что течет в моих жилах, и я умерла бы с улыбкой. А вместо этого – плачьте, плачьте глаза – я должна стать матерью. То, что является счастьем для каждой женщины, повергает меня в ужас. Ведь у меня должен родиться не ребенок, а рептилия, сын дьявола, и я хотела бы задушить его в своем чреве. Тысячу раз я собиралась от него избавиться, но Бог по милости своей удерживает меня от детоубийства. С какой горечью я ношу в себе это бремя! Мое сердце разрывается. О, если б я не была уверена, что увижу вас в ином мире, я сомневалась бы в Боге. Я хочу умереть, дав жизнь этому существу. Если же я останусь в живых, то убью себя – моя миссия будет выполнена. О, Вильям, вы знаете, была ли я раньше жестокой, и если теперь мне знакома ненависть, то какие страдания должны были сделать меня такой! Когда в моем возрасте покидают жизнь, то жалеют о ней. Я мечтала о небе, а попаду в ад. Я считаю каждый час, каждую минуту. Я выплакала все слезы и покорна судьбе. Мать, которая не любит своего ребенка, должна умереть. В этом мире я могу любить только вас. Прощайте, Вильям, думайте иногда обо мне, молитесь за покой моей души. Я боюсь, как бы она не была проклята».

Мелида подписала письмо и запечатала его. Она решилась довериться Жоанну, чтобы тот отнес его на почту.

С того дня, как Жоанн стал вхож в семью доктора, ни один посторонний, за исключением Тома, не нарушал ее уединенного существования.

Мелида познакомилась с Жоанном совсем недавно, но общность переживаний быстро порождает симпатию между людьми, и молодая девушка, не колеблясь, решила попросить его об этой услуге.

Вечером, когда она осталась с ним после ужина на несколько минут, она протянула ему исхудавшую руку и сказала, посмотрев в зеркало:

– Думаю, что приближается момент моей смерти, г–н Жоанн.

Тот взглянул на нее, открыл было рот, чтобы возразить, но храбрость изменила ему.

– Я не боюсь, – сказала Мелида с меланхолической улыбкой, – не пытайтесь меня утешать или успокаивать – я призываю смерть. Говорю я с вами так потому, что хочу просить вас об услуге. Я написала письмо в Англию… Я не хочу, чтобы он меня подозревал.

Румянец озарил ее бледные щеки, она опустила голову и из–под век выкатились две крупные слезы. За вспышкой этого волнения последовала мертвенная бледность.

Никто не говорил Жоанну о тайне, придавившей эту семью, но он отчасти угадал ее в тот день, когда Мелида в его присутствии упала в обморок.

Мелида продолжала:

– Несколько дней назад я сказала отцу, что хочу написать письмо Вильяму. Он пытался меня отговорить, повторяя, что с нас и так достаточно страданий. Отец, может быть, и прав, но я знаю, что Вильям меня ждет и хочу вернуть ему его слово. Я… я не хотела бы, чтобы он меня презирал, когда я умру.

Жоанн сделал движение. Молодая девушка приложила палец к губам.

– Не надо отвлекать меня от этой иллюзии, она моя единственная надежда. Мои близкие уже не плачут, они понимают, что я рада умереть. Я написала Вильяму длинное прощальное письмо. Обещайте, что сами отнесете его на почту и никому не скажете. Эта первая ложь, которую я вынуждена сделать отцу, будет и последней. Увидите, Жоанн, никто лучше меня не расскажет Вильяму, как я страдаю. Я хочу, чтобы узнав все от меня, он пожалел свою бедную невесту и оплакал.

Жоанн был настолько взволнован, что едва мог говорить. Но, чувствуя, что более долгое молчание расценят, как отказ, он сделал над собой усилие и обещал Мелиде исполнить то, что она просит.

В этот момент с небольшим промежутком послышались два пушечных выстрела.

– На рейд входит судно, – сказал Жоанн. – Завтра те, кто не простился подобно нам с мечтой о счастье, получат известия от тех, кого они любят.

– Завтра вы отнесете мое письмо на почту, – попросила Мелида.

Жоанн взял письмо.

Мелида простилась с ним, затем, цепляясь за мебель, дошла до двери и, опираясь на стены, возвратилась в свою комнату, где она закрылась, чтобы поплакать без помех.

13

Письменная почта

Как и предвидел Том, морской прилив не замедлил достичь Макса, который был распростерт на песке. Однако он только находился в обмороке. Холодная вода привела его в чувство. Извиваясь, как змея, он боролся с нахлынувшими потоками, грозившими затопить его. Наконец, опираясь на руки и сделав отчаянное усилие, он поднялся. Инстинкт самосохранения быстро вернул ему память. Бросив вокруг смятенный взгляд, он убедился, что берег был пустынным.

– Ну, я не стану дожидаться, как дурак, чтобы пришли меня арестовать, – пробормотал Макс. – Пойду к коляске – там находится мое состояние.

Он выпрямился, бледный, как призрак, покинул берег моря и поплелся в кустарник. Ветер, шевелящий листву деревьев, заставлял его вздрагивать, он испуганно озирался. Лакей ждал его с коляской на условленном месте.

Макс дал ему крупную сумму денег, взяв с него слово, что тот не появится больше в этой местности.

Преступник спешил остаться один. Захватив саквояж со своим состоянием и кое–какими вещами, он углубился в лес, который опоясывает всю эту часть Австралии.

Первым его намерением было удалиться как можно дальше отсюда, чтобы никогда не возвращаться в селение, где все грозило ему опасностью. Однако невидимая рука судьбы, которая руководит человеком и зачастую противодействует его воле, удержала Макса. Страсть к Мелиде, желание остаться близ места, где она живет, ослепили его и заставили забыть об осторожности. Он тешил себя различными иллюзиями и приводил всевозможные доводы, чтобы оправдать перед самим собой сердечную слабость. Этот несгибаемый человек вел себя, как ребенок.

– Что я должен делать? Куда мне направиться? – бормотал он. – Разве самые многолюдные места не будут самыми надежными? Если я немного замаскируюсь, то окажусь в большей безопасности в Мельбурне, чем где–либо еще.

Какой–то голос нашептывал ему: «Берегись следовать этой мысли, она тебя погубит!» Но им владела страсть более сильная, чем разум.

Весь день он провел в лесу, а когда настал вечер, направился в Мельбурн, куда вошел через Ричмонд.

Макс снял маленькую комнатку в скромном доме, сбрил бороду, изменил прическу и облачился в простой костюм рабочего. Он поклялся выходить на улицу как можно реже.

Несколько дней он провел в своем новом пристанище, залечивая ушибы, скрываясь от всех глаз и избегая контактов с людьми. Один, наедине со своими мыслями, он стал жертвой всяческих ужасов и тревог. Страшные терзания начались для него, он впал в глубочайшее уныние, он стремился увидеть Мелиду, чтобы вновь завладеть ею и убить. Часто воспоминание об унижении, которому он подвергся, потерпев поражение в борьбе с Томом, грызло его сердце. Он хотел убить Мелиду и отомстить Тому, отнявшему у него его жертву.

Скоро одиночество стало непереносимым для него. Немного успокоенный тишиной, царившей вокруг него, и тем, что прошло некоторое время, он осмелился выйти поздно вечером и дошел даже до Сент–Килды.

Теперь часто по вечерам, скрываясь в темноте за углом соседнего дома, он проводил целые часы, глядя в окно Мелиды.

Однажды вечером он не увидел больше света в окнах. Домик был пуст. Семья доктора переехала.

Макс в отчаянии вернулся к себе.

Если бы он посмел, то пустился бы на поиски, собирал бы сведения о семье Ивенсов, но его удерживал страх. Однажды, возвращаясь вечером на свою квартиру, он почувствовал, что за ним следует какая–то тень. На другой день, когда он смотрел на улицу, прячась за занавесками, он вообразил, что полисмен на углу поглядывает в его сторону с особенным вниманием. Он был вынужден приговорить себя к полному секвестру.

Лишенный единственного средства, могущего отвлечь его от тягостных мыслей, Макс ослабил железные пружины души. В нем как бы произошел переворот. Впервые за всю свою жизнь он завидовал счастью честных людей. Следя глазами за двумя детьми, игравшими на улице, он с удивлением почувствовал, что растрогался. Он стал думать о своем детстве и ощутил как бы освежающее дыхание воспоминаний, долгое время не всплывавших в его памяти.

Макс родился в Лиме.

Он не знал своих родителей, но, углубляясь все дальше в поток лет, он вновь представил себе образ женщины, взявшей на себя заботы о его детстве. Ее звали Мартой. Макс отплатил неблагодарностью за ее доброту, и все же она была единственным человеком, когда–либо ласкавшим его. Иногда он спрашивал себя, не голос ли крови вкладывал в сердце этой женщины такие нежные слова к нему и такое милосердие. Память об этой женщине теперь с непреодолимой силой овладела душой Макса.

Один, опасаясь, смерти, будучи измучен страстями, пресытившись преступлениями, он невольно дошел до мысли, что надо приготовиться к смерти. Взявшись за перо, он написал своей благодетельнице, будто повинуясь зову свыше, как если бы она еще могла дать ему какую–то надежду на счастье.

«Простите меня, – писал он ей, – простите меня. Вы подобрали меня в лохмотьях, завернули в свою шелковую накидку, отогрели на груди… Вы не покидали меня до того самого дня, когда я черной неблагодарностью отплатил вам за все ваши заботы. Вспоминаю: в тот день, когда ваш муж выгнал меня, у вас в глазах стояли слезы. Почему мои родители вместо того, чтобы положить меня у вашей двери, не размозжили мне голову?

Без сомнения, я незаконный ребенок. И я шел прямо к пропасти, куда меня толкал рок. Если бы я вам поведал о моей скитальческой, одинокой жизни, полной ужасов, я бы вас возмутил. Боже, чего только я не натворил! Я богат, у меня более миллиона, но мне грозит кара. Я люблю женщину, которая предала бы меня палачу, если бы могла. Судите же сами, как я должен страдать!

Долгими бессонными ночами я думаю о вас. Память о детстве освежает мой разгоряченный мозг. Я вспоминаю то время, когда, сидя рядом со мной, вы говорили о будущем, когда вы говорили вашей дочери: «Бланш, дитя мое, обними его, люби его, как брата – у него нет никого, кроме нас, в целом свете». И маленькая девочка с нежностью обнимала меня. Как она была прелестна! Розовые пальчики, золотистые волосы. Она была постарше и отличалась добротой.

Если бы вы знали о мыслях, которые приходят мне иногда на ум. Но нет, эти мечты безумны. Я могу теперь только умереть. Если я избегну кары ополчившихся на меня людей, мне придется самому покончить со своим жалким существованием. Но я не хочу умереть, не простившись с вами, с вами – единственной доброй памятью в моей жизни. Мне кажется, что я умру в меньшем отчаянии, если смогу унести в могилу ваше прощение».

Чтобы узнать, какой эффект произвело это письмо, мы вынуждены сделать читателей свидетелями сцены, которая через некоторое время произошла в одном из самых роскошных домов Лимы.

Мужчина лет пятидесяти, высокий, худой, загорелый, с твердыми чертами лица взволнованно расхаживал по салону и хотел было дернуть за шнурок звонка, когда женщина, сидевшая за столом тонкой работы, вскочила и подбежала к нему. Она была прекрасна, хоть и не молода и казалась больной или испуганной.

– Во имя неба, друг мой, – сказала она дрожащим голосом, – не унижайте меня, допрашивая передо мною ваших слуг.

– Правда? – на его губах мелькнула ироническая улыбка. – Мне кажется, дорогая Марта, что когда вы оказывали им доверие, то были менее гордой. Ваша горничная открывала дверь кое–кому, тогда как другие слуги подстерегали мой отъезд.

– Опять! – тихо воскликнула Марта. – Раймонд, в вас нет милосердия – вы обещали все забыть.

– И я забыл бы, – ответил Раймонд уже с меньшим гневом, – если бы вы постоянно не заставляли меня вспоминать. Но нет, можно предположить, что вам доставляет удовольствие растравлять кровоточащую рану моего сердца. Я вам запретил переписываться с ним. Вы и так столько сделали для этого неблагодарного негодяя! В один прекрасный день он может узнать, что вы его мать и явится требовать у вас денег и, кроме того, какой–нибудь скандальной выходкой помешает свадьбе моей дочери.

Раймонд дернул шнурок звонка с такой силой, что оторвал его. Появился лакей.

– Дайте мне письмо, которое вам сейчас вручила госпожа, – строго сказал Раймонд.

Лакей колебался.

Раймонд сделал повелительный жест. Лакей поклонился и сбежал вниз.

Марта прижала к глазам платок.

– Полно, – не вытерпел муж, – не хватало только, чтобы вы изображали жертву и показывали красные глаза детям.

– Боже мой, сударь, поимейте же ко мне жалость. Я так долго не писала ему! А если не простит мать, то кто простит его?

– В последний раз, Марта, прошу избавить меня от упреков. Они несправедливы, я это уже доказывал вам. Когда я женился на вас, у вас ничего не было, но я вас любил. Никто не принуждал вас принять мое предложение. Известно ли было вашему отцу, что вы питали любовь к негодяю, бандиту, который не мог дать вам свое имя, поскольку был женат? Отец не заставлял вас насильно выходить за меня, если вы меня не любили. Я был вынужден потом предпринять долгое путешествие – вы знали, чего мне стоило покинуть вас. Я зам посвятил свою жизнь, свое сердце…

Раймонд возбужденно ходил из угла в угол, черты его лица исказились, он испытал сильнейшую душевную боль.

– Я сделал даже больше, – продолжал он, остановившись, перед женщиной, которая, сложив руки, опустив голову и закрыв глаза, будто молила о милости. – Я вам доверил свою честь. Честь, ради которой принес в жертву любовь и счастье. А что же сделали вы?

Голова несчастной женщины совсем поникла, корпус ее начал клониться вниз. Она едва держалась на стуле. Раймонд выпрямил ее почти грубым движением.

– Смотрите на меня и слушайте хорошенько в последний раз. Уезжая, я постарался окружить вас всеми заботами и доказательствами нежности, так что имел по крайней мере право хотя бы на признательность! – продолжал он, стискивая зубы в презрительной усмешке, – какие могут быть права в глазах женщин? Едва пушка возвестила об отплытии судна, увозившего меня, как ваш любовник пробрался в мой дом и упал перед вами на колени.

Он остановился. Марта сделала движение, возможно собираясь ответить, но муж сказал с горькой улыбкой:

– Я прекрасно знаю, вы хотите мне сказать, что не ждали его, что сопротивлялись… Сопротивлялись едва ли десять минут!..

– Но вы должны понять, что я вела борьбу со своим сердцем, – ответила Марта, разражаясь слезами.

– Несчастная! – закричал Раймонд в пароксизме гнева. – Разве я силой забрал твое сердце? Почему ты вышла за меня? Потому, что я богат и потому, что ты знала, что твой морской разбойник женат. Это была подлость – приносить в жертву меня!

– Раймонд, вы никогда не были таким жестоким, сжальтесь надо мной, я совершила слабость, но без всякого расчета. А вы обвиняете меня в подлости!

– Слабость! – повторил саркастически Раймонд. – Значит, это слабость, когда женщина спускает из окна по ночам веревочную лестницу любовнику и ставит на часах двух лакеев, как бы брат мужа не проведал о свиданиях. Вы называете это слабостью, но тогда надо простить вора, имевшего слабость стащить ваши деньги.

– Ах, если бы вы были здесь, Раймонд, этого не случилось бы, но я тринадцать месяцев оставалась одна, осаждаемая этим человеком, которого я теперь так же презираю, как люблю вас. Почему вы меня так терзаете, если простили?

– Если я смалодушничал и не наказал вас, как вы того заслуживаете, то лишь потому, что ваше отчаяние внушило мне страх, потому, что вы сделали мне лишь полупризнание и потому, что ваш любовник умер. Но восемнадцать лет спустя, когда я убедился, что молодой сирота, которому вы покровительствовали и которого поместили ко мне в качестве служащего – ваш сын, дитя адюльтера, принятое под супружеский кров, с которым обращаются почти как с законным ребенком, я думал, что сойду с ума и хотел вас убить. Несмотря на все ваши страдания, скрыть его пороки вы не смогли, и я сумел вам доказать, что он раз двадцать обокрал нас. Все же, считаясь с вашими просьбами и слезами, я выпроводил его, не поднимая шума, без скандала. Я удовлетворился тем, что пригрозил преследовать его, если он не покинет этот город. Я ему дал солидную сумму, чтобы он уехал, и заставил вас поклясться, что вы никогда не будете пытаться его увидеть и не станете отвечать ему, если он напишет. Вы обещали, но…

В этот момент вошел лакей, держа в руке письмо. Он отдал его хозяину и удалился.

– Вот письмо, которое мне кажется очень длинным, – сказал Раймонд, поворачиваясь к жене, которая упала на колени, – и оно адресовано «Г–ну Максу, до востребования, Мельбурн, Австралия».

Раймонд облегчил свое сердце. Пока он говорил, гнев его прошел. Он посмотрел на бледную, дрожащую жену, затем приблизился к камину, взял спичку и поджег письмо. Подойдя к Марте, он поднял ее и сказал с нежностью:

– Ну, бедная моя подруга, осушите свои слезы. Разве я делаю все это не ради вас? Неужели под моими упреками ты не разглядела мольбы? Я боюсь, как бы ты не скомпрометировала себя в глазах дочери. Марта, я хочу, чтобы тебя уважали! И, поскольку я страдал и страдаю, то имею право говорить: «Будь мужественной, наше испытание близится к концу. Думаю, что мы умрем молодыми, потому что наши сердца уже состарились.

Марта не ответила. Ее глаза были устремлены на огонь, сжигавший письмо.

– Ты прав, – пробормотала она, сжав голову руками, – я ему высказала в письме все, но может ли женщина остаться немой к просьбе сына, который заклинает ее, как свою мать?

– Марта, – отозвался растроганный Раймонд, – всегда можно ответить ему, что его мать умерла.

– Возьмите, прочтите его письмо, – сказала Марта, вынимая бумагу из ящика.

Раймонд вздрогнул, но взял письмо и пробежал его глазами.

– Ну, так кто же причинил ему все беды, на которые он жалуется? – вопросил он, возвратив письмо жене. – Если бы он порядочно себя вел, то и сейчас был бы здесь. Может ли любая мать сделать больше, чем вы сделали для него, Марта? Поверьте мне, у него дурные наклонности. Нельзя давать волю жалости, которая вас погубила бы, не спасая его. Судя по тому, что он пишет о себе сам, кто знает, в чем он виновен? Я не хочу вас больше расстраивать, – продолжал Раймонд больше с грустью, чем со злобой, – но должен сказать, что этот человек еще в детстве имел скверную натуру, и ничто, никакое его преступление меня не удивит. Ради вас самой умоляю, не отвечайте ему.

– Я не отвечу, – обещала Марта, падая на стул. Раймонд ушел. Встретив дочь, он поцеловал ее и послал к матери.

Марта, увидев ее, ужаснулась, словно Бланш могла догадаться о содержании письма, которое она конвульсивно сжимала в руке, и бросила бумагу в огонь.

Раймонд, спустившись, приказал слугам отдавать только ему письма, приходящие издалека.

Почтовое учреждение Мельбурна находилось в большом здании, отделанном сталью. Оно было одноэтажным. В те дни, когда приходило судно, перевозящее депеши и письма, почтамт буквально осаждали. Так как ни один эмигрант не знал точно, уедет он из Мельбурна или останется, все письма носили пометку «до востребования». Улица перед зданием была запружена народом. Шум и толчея здесь не поддавались никакому описанию.

Перед дверью почтамта и в коридорах дежурят много полицейских с целью поддержания порядка. Но, несмотря на их усилия и на то, что из предосторожности был установлен железный турникет, люди устремились на почтамт, толкая и давя друг друга. Каждый спешил попасть туда побыстрее.

Никогда Жоанн не видел столько народа перед почтой, как в тот день, когда он принес туда письмо Мелиды. Он пропустил вперед самых нетерпеливых. Блуждая рассеянным взглядом по толпе, он заметил человека, чья походка показалась ему знакомой. Но этот проблеск внимания был мимолетным, и на нем не задержалась его мысль. В ту же минуту его взгляд обратился на молодую пару. Юная женщина еще носила белый капор, украшенный цветами – признак, по которому в этой стране узнают новобрачную.

Она опиралась на руку мужа с нежной непринужденностью. Оба они читали письмо, а лица их сблизились, словно для поцелуя.

Жоанн с завистью смотрел на них. Ему вспомнилось его погибшее счастье. Он подумал о бедной Луизе, которая была одного возраста с этой новобрачной. «Мы могли быть также счастливы», – сказал он себе. Кровь прихлынула к его сердцу. Он поник головой, а когда вышел из своей задумчивости, молодожены уже скрылись.

«Полно! – подумал он, продвигаясь вперед. – Так судил Бог. – Затем, проведя по лицу рукой, прошептал с бешенством: «Нет, это не Бог заставил меня так страдать, это…“

Жоанн очутился перед ящиком для писем. Он машинально опустил послание Мелиды. Но тут же он отскочил назад, пожирая взглядом группу людей, собравшуюся возле окошечка. Один из этих людей нагнулся, чтобы поговорить со служащим почты. Жоанн не мог рассмотреть его так, как ему хотелось бы. Он подошел и стал прислушиваться, сдерживая дыхание. Голос, который он скорее угадывал, чем расслышал, говорил очень тихо, так как служащий заставил его повторить.

– Я спрашиваю, – произнес мужчина громче, – есть ли у вас письма на имя господина Макса.

Крик, похожий на вой шакала, вырвался из груди Жоанна. Он пробился сквозь толпу с помощью локтей и очутился прямо перед Максом, который поднял голову.

– Наконец–то я тебя нашел! – крикнул Жоанн с мрачным смехом.

Макс, бросая вокруг растерянные взгляды, конвульсивно вздрагивал, он оперся о стену.

– Ну, – сказал презрительно Жоанн, – ты, кажется, собираешься в обморок упасть и этим славным людям придется унести тебя? – он указал пальцем на двух приближавшихся полицейских.

Эти слова напомнили Максу, какой опасности он подвергается.

– Будьте осторожны, Жоанн, – пробормотал он тихо, – если вы скажете еще хоть слово, то это будет моим смертным приговором.

– Я это прекрасно понимаю, – ответил Жоанн, – принудив меня страдать, вы ожесточили мое сердце, я не побледнев, буду смотреть, как вас повесят. – На помощь, полисмен! – закричал он, указывая на Макса. – Держите этого человека! Он убийца, каторжанин, бежавший из Сиднея!

Один из полицейских коснулся плеча Макса своей палкой. Тот был арестован.

На мгновение любовь к свободе кольнула его сердце, и лицо приняло выражение особенной жестокости, которое иногда было ему свойственно. Если бы он мог пробить себе дорогу даже ценою горы трупов, он не колебался бы. Пять или шесть полисменов приблизились к нему, словно ведомые инстинктом и заключили его в круг, прорываться сквозь него было бы безумием.

Обвиняемый и обвинитель рядом дошли до двери тюрьмы, сопровождаемые толпой любопытных.

Ничто не бывает неистовее гнева, который в конце концов вспыхивает после долготерпения в обычно кротких натурах.

Жоанн походил на тигра, который, захотев сожрать человека, наткнулся зубами на стальной панцирь.

– Я должен был убить тебя сам, – сказал он Максу, – так я лучше отомстил бы за себя.

– Должно быть, вы побоялись, что я буду защищаться, – ответил Макс, к которому вернулась вся его гордость. – Вы нашли средство более надежное и менее опасное. Вы осторожный малый, Жоанн, а осторожность у некоторых людей переходит в трусость.

– Негодяй! – закричал Жоанн, обезумев от гнева. – Я отдал бы половину крови, которая во мне еще осталась, чтобы доказать тебе обратное.

– Поберегите свое хладнокровие, вы в нем будете нуждаться для того, чтобы просить вознаграждения у судей. Вы знаете, без сомнения, что за мою голову назначена награда.

– Не разрешайте ему оскорблять меня, – заявил Жоанн в порыве ярости, – или я свершу правосудие сам.

– Я хорошо посмеюсь, если ты сделаешь это, – ответил Макс с ужасным цинизмом. – Если ты убьешь меня только наполовину, тебя повесят вместе со мной.

Жоанн был изнурен. У него не хватило сил бороться со страшной энергией этого человека.

– Как! – воскликнул он после минутного молчания, – в вашей душе нет ни тени раскаяния и вы готовы умереть, не испрося прощения у Бога! Там, напротив тюрьмы, в этом домике находится умирающая Мелида. И, зная, что она сойдет в могилу… одна или с вашим ребенком, неужели вы удержитесь от слез и сожалений?

Они должны были ступить за дверь тюрьмы, когда Жоанн произнес последние слова. Макс остановился, пристально глядя в направлении, указанном Жоанном.

– Там! Там! – повторял он, словно пораженный в самое сердце! – Она там!

В этот момент, как бы в ответ на его восклицание, на балконе появилась Бижу. Макс испустил крик и протянул руки, шепча имя Мелиды. Затем, овладев собой, он позволил себя увести.

– Следуйте за нами, сэр, – повернулся полицейский к Жоанну. – Вы должны повторить свое заявление перед судьей.

14

Верховный суд

Жоанна на несколько минут оставили одного. Гнев его остыл. Ради интересов своих друзей он даже сожалел о том, что сделал. Он подумал о последствиях, которые процесс Макса мог иметь для чести Мелиды и сказал себе: «Преследуя свою месть, я действовал, как эгоист».

Его позвали на очную ставку с Максом.

Обвиняемый вошел, пошатываясь, будто пьяный. Он был бледен и по лицу его струился пот. Он с глубоким уважением склонился перед судьями, затем, повернувшись к Жоанну, сказал:

– Я вас избавлю от труда меня разоблачать, я не пытаюсь спасти жизнь, ставшую для меня невыносимой. Все кончено для меня на этой земле. Не упрекайте себя за то, что вы меня выдали, Жоанн. Рано или поздно – я заплатил бы свой страшный счет правосудию. Если б я употребил свою энергию и ум на добро, я стал бы выдающимся человеком! Я один совершал вещи, почти невероятные. Только вдвоем я предпринял нападение на золотой эскорт, которое приписывали большой группе. Правда, что я сам убил своего сообщника, желая забрать все и опасаясь, что он меня выдаст.

При этом откровенном признании о грабеже эскорта, что было настоящим событием в колонии, судья сделал движения изумления и почти удовлетворения. Безнаказанность этого нападения вызывала горечь у всего судебного магистрата.

Макс продолжал, не подавая вида, что заметил произведенное впечатление.

– Я знаю, что не заслуживаю никакого сожаления. Мой ум и полученное воспитание должны были бы препятствовать моим дурным наклонностям, я же не пытался с ними бороться. Жалость была мне неведома. Я совершал преступления без нужды. Должно быть, мое сердце устроено иначе, чем у других людей. Я обокрал своих благодетелей, мог убить незнакомца… Жоанн знает только часть преступлений, в которых я повинен. Я расскажу вам все сам, так как если вам будет рассказывать кто–то другой, вы не поверите. Шайка грабителей золота, которая появилась на приисках Балларэта, состояла из меня и моего сообщника Резаки, убежавшего, как и я, с сиднейской каторги. Он был замечательным человеком в своем роде.

Тогда Макс начал перечислять длинный перечень краж и убийств, несколько раз слушатели этой исповеди содрогались от ужаса.

Макс остановился на минуту, вытер лоб и продолжал свой рассказ.

Дойдя до того момента, когда он познакомился с доктором и его дочерьми, он посмотрел на Жоанна, который столь же бледный, как и он, приложил палец к губам, словно умоляя его замолчать.

– Это все… – сказал Макс, опустив голову.

– Уведите арестованного, – распорядился судья. Макса отвели в его камеру: кровать, матрас из кукурузных листьев, серое одеяло составляли всю ее обстановку. Он бросился на убогое ложе и, сжав руками голову, предался мрачному отчаянию человека, который, оставшись наедине со своей совестью после того, как вел жизнь, запятнанную преступлениями, ждет в предсмертном бодрствовании, что совершится людское правосудие.

Жоанн вышел из суда, измученный волнениями. Он одновременно и желал, и боялся навестить сейчас семью доктора.

Он пересек площадь. Перед тем, как войти, он поколебался, а затем постучал в дверь, с ужасом глядя на тюрьму.

– Боже мой, Боже мой! – пробормотал он, – как скрыть от них? Лишь бы только они ничего не узнали…

– Что с вами, Жоанн? – спросил доктор Ивенс, открывая дверь. – Вы, по–видимому, страдаете?

– Нет, доктор, уверяю, я чувствую себя очень хорошо.

Подойдя к стулу, он сел.

– А я вам говорю, что вы мучаетесь.

– Пустяки, может быть, немного устал.

Через несколько минут Жоанн поднялся со стула и подошел к окну.

«Отсюда невидно ничего, – подумал он, – но из комнат верхнего этажа должен быть виден двор тюрьмы.

– Вам нужно оставить этот дом, доктор. Здесь придется наблюдать очень грустное зрелище…

– Я не гляжу в окно, – ответил доктор Ивенс. – Думаю, что мои дочери тоже.

– Увы! – пробормотал Жоанн, – можно увидеть и не желая.

– Впрочем, вы же знаете, что мы скоро уедем, – сказал мистер Ивенс, не понимавший настойчивости Жоанна, – вид Австралии пагубно сказывается на нас и, поразмыслив, я решил, что лучше быть бедным на родине, чем богачом на чужбине. Поезжайте с нами, Жоанн, мы не образуем веселого кортежа, зато вместе вернемся в Англию.

Жоанн не отвечал.

Он не мог отвести глаз от тюрьмы. Он представлял себе уже виселицу, высившуюся посреди двора. Он считал размеренные шаги часовых в красной форме, прохаживавшихся у подножия стены, и думал о том, что этой площади суждено стать местом кровавой развязки драмы, в которой семья Ивенсов и он сам являлись главными действующими лицами.

В этот момент вошли обе молодые девушки. Мелида опиралась на руку Эмерод, ее головка склонилась ей на плечо.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Жоанн, подойдя к ней.

– Лучше, много лучше, – отвечала Мелида, которая видела грустный взгляд отца. – Я чувствую себя совсем хорошо.

Эти слова странно контрастировали с синими кругами, возникшими возле ее глаз и тусклой белизной щек и лба.

– Мужайся, – сказала Эмерод, обнимая ее, – мы вскоре уедем.

– Да, – отозвалась Мелида с улыбкой, исполненной ужасной грусти, – да, я скоро уеду.

– Нехорошая, – осудила ее Эмерод вполголоса, указывая ей глазами на отца.

– Нет, никогда у меня не достанет храбрости предупредить их, – сказал себе Жоанн, волнуясь все больше и больше. Как сказать бедной женщине: «Завтра, может быть, будут вешать отца вашего ребенка!»

Как сказать отцу: «Негодяй, обесчестивший вашу дочь, умрет на ваших глазах. Радуйтесь!»

Он подумал, что доктор почти не выходит из дома, а миссис Ивенс и Эмерод погружены в заботы, которые нужны Мелиде и Бижу.

Есть шансы, что фатальное известие их не достигнет. Бог, без сомнения, убережет их от этого последнего горя!

Судебные формальности в английских колониях гораздо менее затянуты, чем во Франции. Впрочем, признания Макса были из ряда вон выходящими и побуждали к немедленной развязке.

Два дня спустя после своего ареста Макс вновь предстал перед судьями.

Зал был переполнен любопытными.

Присутствие духа ни на мгновение не изменило подсудимому. Он отвечал с легкостью и непринужденностью, которые поразили судей. Он подробно рассказал о своих преступлениях со спокойствием, заледенившим присутствующих ужасом.

Затем Макс с невероятным хладнокровием выслушал свой приговор.

Заметили даже, что когда в тишине прозвучало слово «смерть», Макс поклонился и пробормотал: «Наконец–то!»

Казнь должна была состояться на следующий день. Его отвели в камеру смертников.

Едва Макса заперли, как он увидел, что дневной свет в камеру проникает через отверстие, пробитое в восьми или десяти футах от пола и выходящее на площадь. С этих пор у него была только одна мысль, одно желание – взглянуть на дом, где жила Мелида. Подпрыгнув до маленького оконца, он уцепился за железные прутья, перегораживавшие его. Глаза Макса горели… Часовой, заметивший его, велел ему слезть вниз. Он разжал руки и упал мешком на пол. Однако он успел заметить Жоанна, который пересек площадь и постучал в дверь дома доктора.

«Он идет им сказать, что я нахожусь здесь, – подумал Макс. – Не жалость они будут испытывать, а омерзение. Я хочу, чтобы она увидела мою смерть, это придаст мне мужества».

И Макс снова повис на прутьях.

Ему опять приказали слезть. Один из стражей, предупрежденных часовым, пригрозил перевести его в подземный карцер, если он не прекратит виснуть на окне. Он обещал повиноваться, но, как только тот ушел, он тут же попытался устроить из своей широкой кровати возвышение, которое позволило бы ему смотреть наружу, не берясь за прутья окна руками и не прижимаясь к ним лицом. Он долго оставался на своем импровизированном возвышении, следя за тем, что делалось у доктора, надеясь, что оттуда будут смотреть в его сторону. Он не увидел ничего, и, если бы даже они взглянули на тюрьму, как они смогли бы отличить его окошечко от сотни других в стене.

На другой день с пяти часов утра толпы мужчин и женщин заполнили все улицы, прилегающие к площади. Серый туман поднимался над землей. Все шли без шума и говорили тихо. Эта толпа собиралась на казнь, будто на спектакль, но какими бы бесчувственными люди ни были, или сколько ни казались бы такими, все же приготовления к смертной казни обязывают к некоторой торжественности. Шум, сначала неясный, становился все более различимым. Исходя из середины людской массы, он напоминал рокот прибоя.

– В котором часу казнь? – спросила одна женщина другую, когда они приближались к тюрьме.

– Говорят, в восемь, – отвечала та хриплым голосом, – по я знаю, что надо приходить на час пораньше.

– Ты уже видела, как вешают? – снова спросила первая. – Я иду смотреть впервые.

– Уже давно никого не вешали. А я видела, как шестерых повесили одного за другим. Но никто из них не заслуживал смерти так, как этот.

– Он стар? – вмешалась третья кумушка.

– Нет, он молодой.

– Красивый?

– Говорят, что да. Ну, мы посмотрим.

– Ой, я к счастью, почувствовала себя плохо и лучше не пойду, – сказала первая женщина, остановившись.

– Мокрая курица! – проворчала другая. – Тогда ты ничего не увидишь.

Они подошли ко двору, огороженному досками.

– Мы увидим, как его выводят?

– Нет, нам будет видно только тогда, когда он взойдет на эшафот и его вздернут.

Десятки групп переговаривались так в ожидании осужденного.

Двое мужчин, прислонившись спиной к воротам ограды, курили устрашающие черные трубки и тихо беседовали:

– Экая досада! Несправедливо! Прежде чем повесить, надо было дать ему время воспитать учеников. Вот это парень! И суждено же ему было так попасться! Каждый раз, когда я вижу повешение, я обещаю себе бросить свое занятие.

Мы уже говорили, что лицо Макса было красивым, несмотря на проскальзывавшее иногда выражение жестокости. Когда он появился на возвышении между двумя палачами, ропот восхищения и огорчения пробежал в толпе, собравшейся посмотреть на его казнь.

– Какое несчастье! – неслось со всех сторон. – Такое злое сердце и столь красивое лицо! Кто ожидал это увидеть?

Едва дверь коридора, по которому обвиняемых подводили к возвышению, была открыта, как Макс поискал глазами дом мистера Ивенса.

«Они еще спят, – подумал он, – а я, я должен сейчас умереть!»

Его лицо затуманила грусть, не походившая на страх. Он размеренным шагом поднялся по ступенькам, ведущим на возвышение. Тогда–то толпа и увидела его к своему удовольствию.

Рубашка Макса была до половины расстегнута, оставляя шею обнаженной, его черные волосы были зачесаны назад, глаза имели самый чистый и нежный голубой цвет. Он был очень бледен и в нем чувствовался какой–то аристократизм, что редко встречается в людях подобного сорта.

– Боже мой, какая жалость! – воскликнула одна женщина, тронутая его видом.

– Ты замолчишь? – проворчал толстый мужчина, дав ей толчок, скорее напоминавший удар кулаком. – Ты находишь его слишком красивым для виселицы? Может быть, ты хочешь повиснуть у него на шее вместо веревки, которую ему сейчас наденут? Увидишь, каким он станет красавцем, когда заболтается в воздухе!

Макс водил глазами по этой колыхавшейся толпе, но не видел ее.

– Станьте сюда, – приказал ему палач, показывая на место у подножия виселицы. Макс подошел, не отводя взора от дома доктора.

– О! Если бы мое желание осуществилось! – прошептал он с оттенком безумия. – Мелида, Мелида! Я хочу тебя увидеть!

Едва он проговорил это, как окно на первом этаже отворилось. Вслед за этим, одетая только в белый пеньюар, Мелида появилась на балконе, как портрет во весь рост. Она смотрела на толпу, ничего не понимая. Затем, поискав глазами то, на что все глядели, она различила трех человек под виселицей. Мелида хотела уже отвернуться, как вдруг ей показалось, что один из этих людей делает ей знаки.

Макс, увидев ее, приблизился к краю возвышения и, показав на сопровождавших его людей, сделал знак, что он должен сейчас умереть. Потом он сложил вместе ладони, как бы прося у нее прощения. В заключение этой драматической пантомимы он прижал одну руку к сердцу, а другой послал ей воздушный поцелуй.

Страшный крик прорезал воздух. Толпа зашевелилась, люди поворачивали головы в том направлении, в котором осужденный делал знаки, но ничего не увидели. Макс посмотрел на палачей с решительным видом, словно говорившим: «Чего вы ждете?»

Он сам надел петлю себе на шею.

– Вы готовы? – спросил он. – Закончим же. Я вас прошу только об одном: закройте мне потом лицо.

Молодой помощник палача, стоявший слева, кивнул в знак согласия. Он поднялся на лесенку, находившуюся позади виселицы. Все взоры были прикованы к нему. Когда он оказался на самой верхней ступеньке, палач и его помощник выбили лестницу у него из–под ног, и преступник повис в воздухе.

Жоанн в этот миг и явился на площади. Он хотел успеть к доктору до начала казни.

– Великий Боже! – воскликнул он. – Казнь перенесли на более раннее время. Я пришел слишком поздно! Это окно открыто… Хоть бы они ничего не увидели!

По странной случайности помощник палача, который должен был набросить платок на лицо осужденного, отошел в тот момент, когда предсмертные конвульсии повешенного стали особенно сильными. Платок упал, открыв лицо Макса, которое уже посинело.

Жоанн с ужасом отвернулся. Он почувствовал такую слабость, что вынужден был собрать все свое мужество, чтобы перейти площадь.

В тот момент, когда он хотел постучать в дверь, она внезапно отворилась и мимо него пробежала наспех одетая служанка, крикнув ему на ходу:

– Я побежала за акушером.

Жоанн вошел. На первом этаже никого не было. Он услышал рыдания и поспешил на второй этаж. Картина, которая предстала перед его глазами, заставила его замереть на пороге.

Мелида в эту ночь спала еще более беспокойно и лихорадочно, чем обычно. Шум, который на рассвете начался на улице, мешал ей. Она встала и машинально открыла окно. Когда она узнала в осужденном Макса, то испустила душераздирающий крик и опрокинулась навзничь.

Доктор и Эмерод прибежали, услышав этот крик. Они увидели толпу и повешенного, но не узнали его. Однако они не сомневались, что вид ужасного зрелища явился причиной обморока Мелиды.

Эмерод бросилась к сестре. Доктор опустился на одно колено и положил на другое головку дочери.

– Боже мой! – воскликнул он, залившись слезами. Она умерла!

– Невозможно, отец, вы ошибаетесь, – ответила Эмерод дрожа.

При слове «умерла» рыдания вырвались из груди бедной матери, которая немая и неподвижная, ожидала, что скажет муж, и, опираясь на стену, пыталась прочесть молитву, которую от волнения забыла.

– Я не могу прощупать пульс – сказал доктор, – я слишком взволнован, у меня немеют конечности. Врача! Приведите врача, акушера! Скорее! Я чувствую, что мне изменяет рассудок…

– Отец! Милый отец! – возопила Эмерод умоляющим голосом. – Придите в себя, пожалейте нас!

Жоанн вошел в комнату.

– Ах, это вы! – воскликнула Эмерод. – Подойдите сюда, взгляните, ваши глаза не залиты слезами, как мои, – правда, что она не умерла? Я уже ничего не вижу.

Жоанн нагнулся и спросил Эмерод:

– Значит, она узнала?

– Кого? – удивилась девушка.

– Это правда, что она не успела вам ничего сказать? – Там висит ОН, – прошептал молодой человек, протянув руку в направлении виселицы.

– Он?! – с ужасом вопросила Эмерод, глядя на казненного из окна. – Боже милостивый! Этот человек должен был кончить так, но она!..

В это время доктор закричал, радуясь, как ребенок:

– Ее сердце бьется! Я чувствую ее сердце! – Затем вдруг помрачнев, он продолжал, качая головой: – Но она еще не спасена. Помогите мне, Жоанн, мы перенесем ее в комнату матери.

Эмерод закрыла окно, выходившее на площадь, и прошептала:

– Боже! Не дай родиться ребенку у той, чья душа скоро отлетит на небо.

Мелида пришла в себя. Она громко кричала, хотя не помнила происшедшего.

– Идите, идите скорее! – сказал доктор врачу, которого привела служанка, – у нее начались схватки. Я не могу вам помогать. О, сэр, я отец и вручаю вам свое дитя. Она так слаба, так страдает! Необходима большая предосторожность.

– Положитесь на меня, – сказал врач, пожимая ему руку. – У меня тоже есть дети, и я вас понимаю.

Он прошел к роженице. Семья собралась за дверью комнаты, бледнея при каждом крике Мелиды.

За что это бедное, обессилевшее, лишившееся рассудка создание было обречено страдать несколько часов, ведает один Бог.

Это было странное зрелище: четверо человек неподвижно стояли, стараясь сдерживать даже дыхание и отвечали стонами на крики несчастной. Но вот наступила тишина. Доктор, думая, что его дочь умерла, открыл дверь и все четверо устремились в комнату. Мелида лежала на кровати бледная, изнуренная, недвижимая. Все же по колыханию груди было видно, что она жива.

Никто не осмеливался расспрашивать врача.

– Я сделал все, что мог для спасения ребенка, по у матери было падение, видимо, она упала неудачно. Ребенок умер за два часа до появления на свет, – объяснил он.

– Это неважно, поскольку моя дочь спасена! – воскликнул доктор, может быть, чересчур поспешно.

Эмерод и Жоанн украдкой переглянулись…

15

«Скажи мне, что стало с тем человеком…»

Прошел месяц, но прилежные заботы доктора, миссис Ивенс и Эмерод не могли восторжествовать над лихорадкой, которая совершенно лишила Мелиду рассудка.

Так прошли еще два месяца.

На другой день после того, как мистер Ивенс заметил беременность Мелиды, узнал всю глубину несчастья, свалившегося на семью, он, не сказав никому, написал обо всем Вильяму Нельсону, чтобы возвратить ему свободу от слова, данного Мелиде.

Получив ответ Вильяма, мистер Ивенс бережно сохранил его. Он больше рассчитывал на это письмо, чтобы произвести переворот в душе Мелиды, чем на все доводы разума.

Однажды ночью, когда Эмерод дежурила возле больной, та проснулась и долгим взглядом посмотрела вокруг себя. Затем, обратившись твердым голосом к сестре, вдруг спросила, будто вспомнила сон: – Эмерод, где мой ребенок?

Эмерод изумилась – она еще не осмеливалась поверить в пробуждение разума своей сестры.

Но та привстала на постели и повторила, все так же глядя на нее:

– Я тебя спрашиваю, где мой ребенок?

Эмерод с радостью бросилась к кровати. Она хотела обнять Мелиду, но молодая женщина отталкивала ее, требуя ответа на свой вопрос.

– Он умер, – тихо сказала Эмерод, – но речь идет о тебе: ты всех нас очень напугала.

Мелида уронила голову на подушку, и крупные слезы потекли по ее щекам.

«Она бы его любила!» – решила про себя Эмерод.

Затем она спустилась, разбудила отца и объявила, что сестра пришла в себя.

Мистер Ивенс наспех оделся и, захватив письмо Вильяма, поднялся к младшей дочери, которую он осыпал ласками и вопросами.

– Слушай, дорогое мое дитя, и читай вместе со мной, если хочешь. Это твое и наше счастье. – И он показал ей письмо.

– Взгляни! Оно подписано Вильямом Нельсоном. Это имя заставило вздрогнуть больную. Она смотрела на отца и внимательно слушала.

Доктор читал:

«Дорогой отец, – позвольте называть вас так, как и прежде до этого столь несчастного для всех нас вашего путешествия в Австралию, – я получил ваше письмо, из которого узнал весьма грустные новости: моя бедная Мелида была похищена, обесчещена и скоро станет матерью».

Мелида вздохнула и откинулась назад.

– Довольно, отец, – попросила Эмерод с беспокойством.

– Нет, дитя, – ответил он, – радость не убивает. И он продолжал читать:

«Все это ужасно и я думал, что сойду с ума от горя. Все–таки, отец, мои слезы высохли бы быстрее, если б я смог жениться на другой».

Мелида сделала движение и прижалась к груди отца.

«О, как я хотел бы быть возле нее, чтобы защитить или отомстить за нее. Вот что сделало бы меня счастливым по–настоящему сейчас, когда я считал себя самым счастливым из людей: негоциант, у которого я служу, сделал меня своим наследником. Теперь я обладаю рядом преимуществ, которые сулят мне богатство. И вот, когда у меня сердце было переполнено радостью, я получил ваше письмо. Вы пишете, что возвращаете мне свободу. Ах, отец мой, отец! Как вы могли сомневаться во мне? Возвращайтесь, возвращайтесь скорее, привезите мою жену и ребенка, которого я приму, как своего. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, когда я пишу эти строки, – я ни в коем случае не стану переносить на невинных тяжесть вины преступника. Скажите Мелиде, что я окружу ее такими заботами, что она забудет эти два проклятых года. Во всем виноват я: если бы у меня были деньги, она не уехала бы. Попросите от моего имени прощения у нее за мою бедность. Я не хочу, чтобы она говорила со мной о прошлом, которое будоражит мне кровь; то, что было, умерло».

– Умерло! – повторила Мелида, словно пытаясь что–то припомнить.

– Ну, дитя мое, разве это письмо не сделало тебя счастливой? Разве Вильям не самый благородный из людей? Ты не хочешь ему написать?

– Нет, – отозвалась Мелида с какой–то рассеянностью, удивившей доктора.

Казалось, она делала усилия, стремясь воскресить в своей памяти нечто из прошлого…

– Я уже давно заболела, – сказала она. – Не произошло ли до моей болезни какого–либо странного случая?

– Нет, – ответили одновременно доктор и Эмерод. – Но у тебя была лихорадка – в бреду столько мерещится.

– Может быть, – ответила Мелида с недоверчивым видом.

На другой день она обратилась с тем же вопросом к матери и Жоанну, которые дали ей тот же ответ. По мере того, как к ней возвращались ясность мыслей и чувств, она проникалась все больше одним желанием – покинуть Австралию и вернуться в Англию. Но доктор находил ее слишком слабой, чтобы она могла пуститься в столь долгое путешествие. Однако она настаивала на этом с таким упорством, что мистер Ивенс счел более опасным противоречить ей, чем уступить.

Он обещал ей заняться приготовлениями к отъезду.

Начиная с этого времени, Мелида почувствовала себя лучше. Она была в состоянии вставать и ходить.

Несколько дней спустя двое мужчин, взяв один другого под руку, возвращались из порта в город. Начался декабрь и стояла удушающая жара. Эти два человека были мистер Ивенс и Жоанн, которые направлялись в дом доктора, забронировав места на «Морской звезде» – прекрасном трехмачтовом судне, которое через восемь дней должно было отплыть в Европу.

– Я приду завтра позднее, – сказал Жоанн миссис Ивенс и ее дочерям, – мне нужно попрощаться с могилой Луизы.

– Вы не пойдете один, мы тоже отправимся с вами, – ответила Эмерод.

– Это будет моим первым выходом из дома, – сказала Мелида, протягивая ему руку. – Я обязана оказать вам этот знак дружбы.

Том распрощался с семьей доктора. Он завел маленькое дело и нашел себе жену, которую привлекло его доброе лицо и веселый характер.

– Ты счастлив, парень, тем лучше, – порадовался за него доктор, – потому что никто этого не заслуживает лучше тебя. Я хочу тебе оставить память о нас, но я не богат, и, если Кеттли не будет тебе помехой, я отдам ее тебе. Бедное животное, такое умное и ласковое! Я не желал бы продать ее кому–то, кто может плохо обращаться с ней.

– Ах! – воскликнул Том, подпрыгнув от радости, – какая удачная мысль пришла вам в голову. Мне нужна лошадь, чтобы ездить по делам, и будьте спокойны, эти поездки явятся для Кеттли удовольствием. Когда она станет подниматься в гору, я буду подталкивать повозку, а если она начнет спускаться, я придержу ее. Она не испытает недостатка в корме, вот увидите!

– Нет, я не увижу, – ответил доктор, улыбаясь, – но я верю тебе на слово.

– Посмотрите на Актеона, – продолжал Том, гладя собаку, – он куда жирнее меня.

В самом деле, Актеон являлся непререкаемым свидетелем заботы Тома о животных, находящихся на его попечении. Он завилял хвостом, казалось, желая сказать: «Это правда».

Оставалось только передать Тому Кеттли, трогательно попрощавшись с нею при этом. Уже долгое время кобыла являлась как бы узницей. Во время болезни Мелиды никто не ездил на ней. Она обезумела от радости и дважды сбросила с себя нового владельца, не причинив ему никакого вреда. Том обратился к ней с упреками, на которые она ответила коротким ржанием и взбрыкиванием. Он решил увести ее на поводу.

Во время пути он раз двадцать оборачивался, чтобы погладить нос кобылы. Доктор нашел средство сделать обоих счастливыми.

Все было готово. И вот наступил день отъезда. Все пешком дошли до настила на пристани. Доктор подал руку Мелиде, Жоанн предложил свою помощь Эмерод. Потом настала очередь миссис Ивенс и Бижу, которая, как все дети, радовалась отъезду и была более шаловливой и непослушной, чем всегда.

– Опирайся на мою руку, детка, волнуясь, говорил доктор Мелиде. – Смотри, какое чистое небо – это доброе предзнаменование. Осторожнее, ты еще так слаба. Я должен был бы отложить наш отъезд и не уступать твоим настояниям.

Мелида пожала отцу руку. Она хотела ободрить его и пыталась улыбнуться, но эта улыбка вышла такой грустной, что мистер Ивенс едва сдержал слезы.

– Полно, дитя мое, – сказал он тоном ласкового упрека, – не иди, опустив лицо вниз. Подними головку и посмотри на горизонт. Ты хорошо знаешь, что там тебя ожидает счастье – через три месяца ты увидишь Вильяма и Англию.

Мелида покачала головой с сомневающимся видом. Отец не пытался более развлечь ее и оставил погруженной в размышления.

«Морская звезда» находилась на большом рейде, иначе говоря, она была примерно на расстоянии мили от пристани. Путники разместились в барке, которая должна была отвезти их на борт судна. День был великолепный, дул свежий ветерок. Барка тихо скользила по воде, слышались лишь удары весел по воде, хлопанье птичьих крыльев в воздухе над водной гладью, напоминавшей зеркало, – птицы всегда сопровождают эти суденышки.

Бижу была восхищена. Она погружала в воду свои пухлые ручонки и брызгала то туда, то сюда. Она со смехом ждала, что ее приласкают или станут бранить, но никто не высказывал раздражения – каждый погрузился в свои горькие мысли.

По мере того, как они приближались к судну, все громче слышались веселые крики и песни. На борту царили шум и беспорядок, который трудно было себе представить. Это был взрыв общей радости. Несмотря на свое пристрастие к путешествию, англичане всегда жаждут вернуться в свою страну и повторяют в разных концах света: «Родина, милая Родина, ничто не заменит тебя!»

Представьте столпившихся на палубе четыреста эмигрантов, для которых кончилось изгнание, и тогда вам станут понятны веселые крики «ура», под которые семья Ивенсов поднялась на борт. Казалось, все были охвачены каким–то сладостным бредом.

Веселье всегда мучительно для тех, кто не может его разделить. Доктор поспешил с женой и дочерьми укрыться в предназначенных им каютах.

Все же мистер Ивенс полагал, что это путешествие пройдет спокойнее, чем первое. Он не был теперь судовым врачом, а только пассажиром, и теперь мог посвятить все заботы своей семье.

Внезапно шум прекратился, точно по волшебству: капитан дал команду к отплытию.

Раздались три или четыре свистка, и матросы стали поднимать якорь с той горловой, ритмичной песней, которая помогает тащить канат всем вместе, напрягая силы в нужный момент и действуя слаженно, как один человек.

Два пушечных выстрела прогремели в воздухе, как прощальный привет путников жителям города.

В этот момент, удаляясь от места своих страданий, Жоанн и Мелида оглянулись назад.

Жоанн искал глазами могилу Луизы и упрекал себя за то, что покидает ее.

Мелида, казалось, хотела различить в серых очертаниях города, который начинал исчезать на горизонте, какое–то место. Призрак прошлого продолжал преследовать ее.

Наступила ночь. Огонь берегового маяка давно уже скрылся вдали, а она все еще что–то пыталась увидеть во тьме.

Наконец, покинув место у борта, где она стояла почти все время неподвижно, Мелида взяла за руку сестру и отвела ее в сторону, чтобы никто не слышал их разговора.

– Ну, скажи мне, – она взглянула в лицо Эмерод, – что стало с тем человеком?

Она не осмеливалась произнести имя Макса.

Эмерод так мало ожидала этого вопроса, что смешалась и пробормотала:

– Я не знаю.

– Ты колеблешься, ты не знаешь, что солгать, – упрекнула Мелида. – Прошу тебя, Эмерод, открой мне правду. Его повесили, не так ли? О, я вспомнила. После этого у меня начался жар, но перед тем, как лишиться сознания, я видела все. Его последний взгляд обжег меня, как первый поцелуй… Какое ужасное зрелище! Оно всегда будет стоять у меня перед глазами. О, сестра, сестра! Этот призрак будет преследовать меня до могилы. – Мелида закрыла лицо руками.

– Ты неблагоразумна, – возразила Эмерод, обнимая ее, – ты вся дрожишь, сама осложняешь свою болезнь. Подумай о родителях – ведь они так любят тебя. Постарайся все забыть.

Мелида подняла голову. Ее лицо было спокойным, только сердце билось учащенно.

– Забыть! – повторила она. – Разве такое забывается? Я и умирая не забуду это ни на минуту.

Никогда, казалось, путешествие не протекало так счастливо. Погода стояла великолепная, дул попутный ветерок. Семья Ивенсов одна представляла горестный контраст с окружающим великолепием и всеобщей радостью.

Мелида с каждым днем все больше бледнела и слабела.

Миссис Ивенс и Эмерод еще пытались тешить себя иллюзиями. Но доктор Ивенс находился в страшном беспокойстве и не осмеливался анализировать ее состояние, как врач–специалист, предчувствуя самое дурное.

Каждый день после полудня семья Ивенсов собиралась на палубе.

Печаль этой маленькой группы вызывала любопытство у всех.

Чувствовалось, что они очень несчастны, и это заставляло попутчиков быть по возможности предупредительными по отношению к ним.

Один из пассажиров особенно искал любой случай сблизиться с ними и всегда выказывал им большую симпатию.

Это был молодой человек лет тридцати, не питавший, по–видимому, никакой склонности к развлечениям, при помощи которых пассажиры старались убить время на борту и не проводил, как другие, целые дни за игрой в карты. Его взгляд был открытым и чистосердечным. Голову он держал высоко как человек, уверенный в себе и имеющий незапятнанную совесть. Черты его лица были правильны и очень красивы. Он был вдовцом. Черный строгий костюм, который он носил, и меланхолическая грусть, разлитая по его лицу, придавали особую серьезность его манере держаться.

Как очень воспитанный человек, он держался просто и любезно с дамами семейства Ивенс, но самому доктору неоднократно предлагал свою дружбу, к чему тот относился сдержанно.

Ивенс стал теперь недоверчив. Удар, нанесенный Максом, поразил его до глубины души. Он больше не был тем приветливым, открытым человеком, готовым раскрыть свое сердце перед всеми, кто приходил к нему. Разве не велико преступление тех, кто обманывает доверие? Они лишают иллюзий, а для легко ранимых людей жить без иллюзий все равно, что не жить.

Отвергнутый одной стороной, незнакомец решил завоевать Бижу. Ребенок отблагодарил его щедро за заботу доставить ему удовольствие: малышка столь сильно привязалась к нему, что Эмерод начала немножко ревновать. Но скоро она упрекнула себя за это чувство: было что–то подкупающее в манерах незнакомца. Он вел себя так приветливо и почтительно, что было невозможно не проникнуться к нему симпатией.

Жоанну поручили собрать о нем у капитана кое–какие сведения. В результате все только утвердились в хорошем мнении, которым прониклись с первого взгляда на него.

Его звали сэр Эдуард. Смерть отца призвала его в Англию, где молодого человека ждало громкое имя и большое наследство.

Однажды днем миссис Ивенс отправилась искать Бижу, которая играла на палубе со своим новым другом.

– Сударыня, – смеялся Эдуард, – я кончу тем, что украду у вас вашу дочь.

– Это не моя дочь, – ответила миссис Ивенс, – но будь она ею, я не могла бы любить ее больше, чем люблю.

Молодой человек задумался на минуту. Он знал, что дочери доктора не замужем и опасался задать нескромный вопрос. Но все же он не вытерпел:

– Значит, это девочка кого–то из ваших близких?

– Нет, – ответила миссис Ивенс, – это сирота, которую мы удочерили.

– О! – сказал молодой человек, целуя Бижу, – она вас так любит!

И он посадил девочку на руки миссис Ивенс. Бижу слабо сопротивлялась, не желая покидать своего друга.

– Смотрите–ка, вот неблагодарная! – возмутилась миссис Ивенс, почти рассердившись. Затем она удалилась с нею, осыпая ласковыми упреками, которые Бижу слушала не понимая, широко раскрыв глаза.

Месяц прошел со времени отплытия из Мельбурна. Все благоприятствовало плаванию. Ничто не предвещало неопытным глазам, что прекрасная погода может измениться.

Миссис Ивенс сидела на палубе рядом с Мелидой.

В нескольких шагах от них Эмерод, держа за руку отца, смотрела на волны, бившиеся о борт судна.

Ее глаза, когда она их поднимала, устремлялись на Мелиду. Она была так напугана ее худобой и апатичностью, что повернулась с отчаянием к отцу, как бы спрашивая у него ответа.

Отец понял ее немой вопрос.

– У меня еще есть надежда, дитя мое, – сказал он ей тихо. – Твоей сестре может помочь вид родной земли и встреча с Вильямом. Любовь явится для нее лучшим врачом. Нам осталось ждать не больше двух месяцев.

– Два месяца! – пробормотала Эмерод с горечью. – Это почти два века, когда страдаешь.

– Это правда, – согласился доктор, – но погода стоит отличная, море спокойное. Мы можем плыть вперед быстрее.

– Зато завтра мы будем нестись слишком быстро, – включился в разговор капитан, проходивший мимо них в этот момент. Он протянул руку к северо–западу. – Мы уберем паруса и, несмотря на это, нас помчит со скоростью пятнадцать узлов в час.

– Тем лучше, – обрадовался доктор. – Мы скорее приедем.

Миссис Ивенс побледнела.

16

Ураган. Последний туалет

Капитан не ошибся. Посреди ночи послышался сильный треск.

Через несколько минут яростно налетел ураган. Все сразу проснулись. Нет ничего более пугающего, чем пробудиться от сна из–за неистовства бури.

Услышать ночью, как ветер свистит и завывает, почувствовать колебания и толчки судна, которое то взлетает на гребень волны, то скользит в бездну, страдать, не зная, когда прекратится эта страшная качка, которая пугает вас и грозит переломать кости, – эти впечатления незабываемы для тех, кто плавал в южных морях, где порывы ветра столь внезапны и ужасны.

За несколько часов до этого мистер Ивенс призывал бурю как средство приплыть быстрее в Англию. Но его желание было слишком хорошо исполнено, и он стал теперь сомневаться в той опасной помощи, которую ураган нес его милой больной.

Как и у всех англичан, у Ивенса была привычка к морю. В юности он плавал на кораблях, но никогда он не испытывал ничего подобного.

Он наскоро оделся и вышел на палубу, чтобы самому убедиться в серьезной опасности.

Море бушевало. Волны вздымались, как огромные горы, и обрушивались то на палубу, то на борт судна, словно хотели его разбить.

Доктор схватился за снасть и смотрел на ураган.

Несмотря на свою озабоченность, он не мог не испытывать чувства восхищения и ужаса, следя взглядом за матросами, взбиравшимися на рею, как птицы на ветви ивы. Он видел, как они балансируют в воздухе, пытаясь схватить обрывки парусов, разорванных ветром.

В нескольких шагах от себя доктор заметил Эдуарда, наблюдавшего это волнующее зрелище.

Вдруг на трапе появилась Эмерод.

– Дайте мне вашу руку, отец, – попросила она. Эдуард поспешил к ней.

– Что ты здесь делаешь, дитя мое? – поразился доктор.

– Я ищу вас, отец. Мелида в ужасном состоянии!

– Вы очень храбры, мисс, – проговорил Эдуард, с восхищением глядя на нее.

– Любовь к сестре придает мне силы, – отозвалась девушка, стараясь приноровиться к качке и изгибая свой тонкий, как тростинка, стан.

Сами моряки едва могли сохранять равновесие.

В эту странную ночь было попеременно то мрачно, то светло в зависимости от ветра, который гнал по небу большие облака то закрывавшие, то вновь открывавшие луну.

Попадая из тени в лучи лунного света, Эмерод приобрела вид фантастического видения. Она не говорила больше, но Эдуард полагал, что еще слышит ее голос. Она уже спустилась в каюту, а он все еще смотрел на то место, где она стояла.

– Как я мучаюсь, отец! – воскликнула Мелида, увидев входившего в каюту доктора. – О, Боже мой, Боже мой! Это слишком!..

И она поднесла руку к своему сердцу с горестным выражением.

В первый раз жалоба, смешанная с печалью, вылетела из ее уст.

Доктор взял обеими руками голову дочери и горячо поцеловал ее в лоб.

– Подойди ко мне, сестра, чтобы отец мог прижать нас обеих к сердцу. Бедный отец! Скоро у него останешься только ты…

Миссис Ивенс было так плохо от качки, что она не могла оказать ни малейшей помощи. Они провели ужасную ночь.

Утром ураган немного стих. Мелида заснула, положив голову на плечо отца. Ее дыхание было прерывистым, лоб горел.

Эмерод пристально глядела на нее, сложив ладони. Ее губы едва шевелились, произнося молитву.

– Я долго спала? – спросила Мелида, проснувшись, таким слабым голосом, что едва можно было расслышать.

– Нет, дитя мое, – ответил доктор, гладя правой рукой светлые волосы дочери, а левой прижимая ее к сердцу. – Ты проспала только час. Как ты себя чувствуешь?

– Мне лучше, – отвечала та. – А вы, матушка, как себя чувствуете? – Мелида поискала глазами мать, которая лежала напротив нее.

– Я страдаю, моя милая девочка, не имея сил дотащиться до твоей постели, – простонала та.

– Бедная мамочка, ноги и сердце у вас совсем неподходящие для моряка, – попыталась улыбнуться Мелида.

Тонкий, мелкий, частый, как туман, дождик боролся с ветром. День стоял пасмурный и унылый, но все же Мелида пожелала встать.

Эмерод приготовила все для ее туалета и помогла подняться с постели.

Молодая девушка надела пеньюар, принялась расчесывать свои длинные волосы, но вдруг с отчаянием сказала Эмерод:

– Я не могу больше стоять, ноги не держат меня. Эмерод поддержал ее в тот момент, когда она готова была упасть.

– Зачем же ты хотела встать?

– Чтобы увидеть, до какой степени слабости я дошла, – сказала грустно Мелида, – ты видишь, у меня остались силы только на то, чтобы умереть.

– Замолчи, замолчи! – вознегодовала Эмерод, прижав руки к ее губам. – Ты думаешь – у меня железное сердце?

– Нет, – ответила Мелида, поцеловав ее руку и тут же оттолкнув, – нет, но я знаю, что ты сильна духом. Ты самая мужественная в семье. Так вот, приготовься к мысли потерять меня. Я чувствую, что мне уже недолго жить. Я только хочу приехать в Англию.

Она глубоко вздохнула и замолкла.

– Где у тебя болит? – испугалась Эмерод. – Я хочу, чтобы ты поговорила с отцом.

– У меня болит везде. Страшные события поранили мое сердце, память меня добивает.

– Ты не любишь нас, – упрекнула сестру Эмерод.

– О, я люблю и вас, и жизнь, но разве я не самая несчастная из женщин. Отец твердит о радости, которая ждет меня в Англии. Но разве я не знаю, что это невозможно. Вильям был увлечен великодушным порывом, но он может пожалеть об этом. Не будет ли между нами постоянно стоять тень повешенного? О! – воскликнула она, закрывая лицо руками. – Я буду видеть его перед собой до могилы!

Эмерод разжала руки сестры – та потеряла сознание.

Сестра с минуту созерцала ее прекрасное лицо, казавшееся мертвым.

– Боже милосердный! – всполошилась она. – Не будет ли для нее счастьем смерть?

Затем, упрекнув себя за подобную мысль, она позвала отца на помощь и стала целовать сестру, умоляя прийти в себя.

После ужасной сцены, происшедшей на ее глазах, у Мелиды появлялись моменты, во время которых она теряла память.

Итак, когда она открыла глаза, то спросила, что произошло.

– Ничего, – отозвалась Эмерод. – Тебе на минутку сделалось дурно от ночной усталости.

Поза мистера Ивенса поразила Эмерод. Одной рукой он держал Мелиду за запястье, а на другую положил часы и пристально смотрел на них. При каждом передвижении стрелки он, казалось, чувствовал укол в сердце.

– Сто двадцать, – пробормотал он, выпустив руку дочери, чтобы коснуться ее лба и груди. – Пульс насчитывает сто двадцать ударов в минуту! Бедное дитя, она погибнет!

– Отец, отец! Не говорите этого, – пробормотала Эмерод. – Вы меня пугаете. Ведь можно же что–то сделать.

– Разве я не все испробовал? – ответил бедный отец с отчаянием. – Она сама не хочет бороться. Ну, Мелида, дитя мое, во имя твоей матери, поимей жалость к нам, не терзайся так воспоминаниями. Ты не можешь нас мучить из–за зла, которое причинил тебе тот негодяй. У тебя есть родные, друзья, которые тебя жалеют, которые тебя уважают. Разве ты не хочешь жить для них?

Глаза Мелиды были открыты, но она не сделала ни одного движения и. казалось, не слышала.

В этот момент миссис Ивенс удалось встать с постели.

– О Господи! Разве ей еще хуже? – воскликнула она, устремляясь к Мелиде, которую она приподняла с постели.

Молодая девушка тяжело вздохнула.

Мать поцеловала ее в лоб и тихо опустила обратно на кровать.

– Мамочка, успокойся хотя бы из жалости к ней, – повернулась к матери Эмерод. – С ней же только что был обморок! Малейшее волнение может оказаться роковым для нее!

Миссис Ивенс упала на стул.

Доктор снова взял руку Мелиды и пристально посмотрел ей в лицо, словно желая изучить каждую черточку.

Было ли это горестное оцепенение или стремление найти какой–то симптом болезни на лице своего ребенка?..

Миссис Ивенс и Эмерод не осмеливались расспрашивать.

Мрачное молчание воцарилось в каюте. Его прерывали только сдавленные рыдания миссис Ивенс.

Несколько минут Эмерод, наклонившись, прислушивалась, дышит ли еще ее сестра.

Вдруг Мелида вновь пришла в себя. Ее щеки немного порозовели. Она открыла глаза и, глядя на Эмерод, громко сказала с нежностью:

– Сестра!

– Она спасена! – воскликнула Эмерод, не в силах справиться со своим волнением.

Доктор встал и сделал знак жене следовать за собой.

Когда они очутились в маленьком коридорчике перед каютами, Ивенс взял руку жены в свои.

– Выслушай меня, мой друг, – обратился он к ней дрожащим голосом. – Надо мужаться. Господь скоро подвергнет нас жестокому испытанию.

– Я не понимаю тебя, – она побледнела, как смерть. Ивенс сделал над собой усилие и глухим голосом произнес:

– Мелида умрет.

Миссис Ивенс упала бы навзничь, если бы он не подхватил ее. Он усадил ее на маленькое канапе и стал перед ней на колени.

Удар так жестоко поразил сердце бедной матери, что она стала совершенно инертной. Она не могла ни плакать, ни говорить.

Это спокойствие испугало доктора.

– Я могу ошибиться, – сказал он, обнимая жену и пытаясь вернуть ей на некоторое время надежду, которой у него не было.

Когда Мелида увидела, что за отцом закрылась дверь каюты, она приподнялась и, опершись на локоть, сделала знак Эмерод подойти поближе.

– У меня есть к тебе просьба, – сказала она. – Дай мне ножницы.

Эмерод глядела на нее с удивлением.

– Ты хочешь отказать в последней моей просьбе? Эмерод подала ей ножницы.

Мелида зажала одну из своих светлых кос между лезвиями.

– Не делай этого! – закричала Эмерод, останавливая ее.

– Дай мне их отрезать, – ответила Мелида. – Если я выживу, они отрастут снова. Если же я умру, пусть он знает, что я отрезала их для него.

Эмерод не нашлась, что сказать.

Лязгнули ножницы, но обессиленная этим напряжением Мелида уронила голову на подушку и испустила такой горестный вздох, что Эмерод сочла его последним.

– Она бросилась к двери, крича:

– Отец! Отец!

Доктор вбежал к ней в сопровождении миссис Ивенс, которую голос дочери привел в себя.

У Мелиды была одышка. Судорожно вздымалась ее грудь под простыней.

– Начинается агония, – сказал доктор.

Две женщины упали на колени и со слезами молились.

Слышались только неясные прерывистые звуки, которые знакомы тем, кто томится в тягостном ожидании возле постели умирающего дорогого существа.

Это предсмертное хрипение не забудешь, если слышал его хоть раз.

Глаза Мелиды были открыты, руки двигались, бессильно пытаясь что–то взять. Так прошла четверть часа.

В этот момент явилась веселая, по–детски беззаботная Бижу, которую отослали на палубу играть.

Доктор раздраженно оттолкнул ее.

Ангельская улыбка озарила лицо умирающей.

– Нет, Бижу, подойди, – прошептала она едва слышно.

Испуганный ребенок приблизился. Протекло несколько секунд.

Мелида повернула голову. Она медленно переводила взгляд с отца па сестру, с сестры на мать.

– Вильям… Мама… – прошептала она затухающим голосом.

К миссис Ивенс были обращены ее последние слова и последний взгляд.

Глаза Мелиды закрылись, голова, которую она пыталась поднять, упала на подушку.

Все испустили тяжелый вздох, похожий на стон. Она умерла!

Жоанн и Эдуард, неподвижные и растерянные, остановились на пороге каюты.

Как и все пассажиры, они не верили, что страшный момент наступит так скоро.

Они стали очевидцами горестной сцены.

Три человека горячо молились подле умершей, прижавшись друг к другу, чтобы их души соединились в единой молитве. Ни стона, ни жалобы еще не вырвалось из их груди. Они понимали, что первая жалоба послужит сигналом к отчаянию, и из любви друг к другу они крепились, чтобы не плакать.

Миссис Ивенс задыхалась. Она первая прервала молчание.

– Бог покинул нас, – произнесла она, зарыдав. – Мелида, дитя мое, бедняжка, это мы тебя убили! Не будь этого проклятого путешествия, ты бы еще жила прекрасная и счастливая, несмотря на свою бедность. О! Честолюбие, честолюбие… Оно губит всех, кого соблазняет!

– Я хотел сделать как лучше, – простонал доктор. – Разве ты тоже обвиняешь меня, дитя мое? О, нет, ты читаешь в моем сердце мою любовь к тебе.

И он ронял горючие слезы на холодную руку умершей.

– Ты же знаешь, что моя жизнь целиком посвящена вам, что я ни перед чем бы не отступил ради твоего счастья. Мог ли я предугадать? Как я страдаю! Как я несчастен!

Эмерод услышала приглушенные рыдания за спиной. Она обернулась и увидела Жоанна и сэра Эдуарда.

– Надо увести их отсюда, – прошептала она, указывая глазами на отца и мать. – Их горе меня убивает. Боже мой! Почему я не умерла?

– Идемте, доктор, идемте, миссис Ивенс, – попросил Жоанн, вытирая глаза. – Имейте мужество из сострадания друг к другу. Вы не имеете права хоронить свои привязанности вместе с этим нежным существом. Вспомните, что вы говорили, когда я хотел умереть.

– Вы оплакивали знакомую девушку, а я оплакиваю свою дочь, – с горечью ответил доктор.

– Пойдемте, мой друг, – подозвал молодой человек, хорошо знавший, что горе делает человека несправедливым, и попытался приподнять доктора, все еще остававшегося на коленях возле кровати, – во имя нашей дружбы оставьте эту комнату. В ней мало воздуха, в ней душно, посмотрите на свою жену – она близка к обмороку. Эмерод сделала над собой усилие.

Она вывела мать, тогда как Жоанн и сэр Эдуард проводили на палубу мистера Ивенса, и, вернувшись, осталась одна подле Мелиды.

Став на колени, она прошептала короткую молитву и поднявшись, поцеловала сестру в лоб.

Она надела ей на палец маленькое колечко с голубыми камешками, нарядила в самый красивый белый пеньюар и остановилась, словно это совершенно истощило ее силы.

Наконец, она прижала руки к сердцу и сказала самой себе:

– Надо это сделать, мама никогда не сможет.

Эмерод надела на голову Мелиды кружевной чепчик, поцеловала ее в губы и закрыла лицо простыней, которая должна была служить ей саваном.

Хотя жизнь в море заставляет людей заботиться в первую очередь о себе и безразлично относиться к попутчикам, смерть Мелиды произвела глубокое впечатление даже на тех, кто видел ее только мельком. На борту больших кораблей, где путники размещаются в трех классах, каждый день замечаешь новые лица и зачастую до конца плавания не увидишь всех. Миссис Ивенс окружили пассажиры, и мистер Ивенс получил столько знаков сочувствия и симпатии, что они, как всегда в большом горе, скорее утомили его, нежели утешили.

Эмерод решила остаться с телом сестры одна.

Когда корабельный плотник пришел взять мерку для гроба, который он должен был сделать к завтрашнему утру, то застыл на несколько минут в неподвижности. Мужество изменило ему при виде бедной умершей, которая казалась заснувшей.

– Она вас пугает? – спросила Эмерод, которая открыла лицо сестры, чтобы посмотреть на него еще раз.

– Нет, – ответил взволнованно плотник, – она меня не пугает, но я думаю, что эта девушка слишком прекрасна для того, чтобы умереть.

Он записал снятые мерки и удалился, бросив на Эмерод сочувственный взгляд.

– Боже мой! – прошептал он, видя ее страшную бледность, – хоть бы мне не пришлось вскоре выполнять эту тягостную работу и для нее самой!

Мы отказываемся описывать ночь, которую провела семья Ивенсов.

Десять раз доктор подходил пощупать пульс своей мертвой дочери, прикладывая ухо к ее груди. Он спрашивал у Эмерод: «Не шевельнулась ли она? Мне кажется, она вздохнула». Тогда Эмерод брала лампу и приближала ее бледный свет к еще более бледному лицу Мелиды.

– Все кончено. Она мертва. Но отец не слышал ее в своем горе.

Наконец, настал день. Медленно и тихо он занялся на горизонте, как будто совсем не спешил осветить грустную церемонию, которая должна была состояться.

Все пассажиры были уже на ногах и выходили на палубу, стараясь разговаривать тише.

Капитан спустился вниз и предупредил доктора, что все готово.

– Гроб не пройдет сюда, – сказал Ивенс, стараясь казаться спокойным, – я вынесу мою дочь.

Он взял тело Мелиды на руки. Бортовая качка заставила его делать неверные шаги: плечом умершей он задел одну из дверных перегородок и попросил у мертвой прощения, крепко прижимая к сердцу. Придя в салон, он сам положил тело в гроб. В этом гробу были проделаны круглые дырочки, предназначенные для того, чтобы вода, когда его бросят в море, проникла внутрь. Мистер Ивенс опустил в гроб чугунное ядро, чтобы он недолго держался на плаву. Вряд ли можно представить себе что–либо более тяжкое, чем эти гробы, увлекаемые струей за корму, будто они следуют за вами и упрекают в том, что вы их бросили…

Плотник пришел заколотить крышку. Кто не испытал подобного горя, разбивающего сердце. Кто не чувствовал мук, которые причиняет стук гвоздей, вонзающихся в дерево. Человек, прибивающий эти доски, чтобы окончательно отделить мертвых от живых, вам показался бы менее скверным, если бы он вонзал гвозди в живое тело.

Каждый день кто–то умирает, каждый день кого–то хоронят. С этим невозможно бороться, но потом задаешь себе вопрос: зачем все это происходит ежедневно?

Несколько женщин закрылись вместе с миссис Ивенс и пытались отвлечь ее от того, что происходило на палубе.

Но она сердцем все слышала, ей чудился стук молотка. Она хотела выйти, но силы ей изменили, она лишилась сознания.

– Тем лучше, – сказала одна из пассажирок, с жалостью глядя на нее, – все будет кончено, когда она очнется.

Доктор хотел сам нести взяться за один из углов гроба, но не смог. Это было выше его сил.

Приблизились Жоанн и Эмерод и приподняли драгоценную ношу.

Капитан, врач и священник пошли вперед. Ивенс шел со всеми пассажирами.

Напрасно он хотел удалить Эмерод.

– Нет, – отвечала она. – У меня хватит мужества. Я не уйду до тех пор, пока все не кончится.

Капитан сделал знак молодым людям положить гроб на один из щитов судна, который находился открытым и образовывал как бы доску с рычагам. Он помог покрыть гроб полотнищем английского флага.

Все пассажиры стали полукругом, ожидая, когда заговорит священник.

Жоанн и Эмерод держались рядом с доктором, чтобы в случае надобности поддержать его. Бедный отец был на исходе сил, он шатался, как пьяный.

У Эмерод были сухие губы, пылающие глаза, нервная дрожь сотрясала ее тело. Она словно ожидала сигнала, чтобы сломиться.

Когда священник раскрыл молитвенник, воцарилось мертвое молчание. Слышался только шум волн, равномерно бившихся о борт корабля.

– Братья, дети мои! – обратился к слушателям священник после того, как прочел молитву. – Создатель часто подвергает нас жестоким испытаниям. Он сотворил нас по своему подобию. Он хочет видеть, может ли человек страдать так, как страдал Он. Мы будем недостойны Его, если изменим мужеству и смирению. Нам надо склониться перед судьбой и принимать радости или заботы, которые она нам посылает. Эта девушка была слишком чиста, слишком молода, слишком красива для того, чтобы покинуть жизнь! Но ее окружают любящие мать, отец, сестра, которые сделали все, чтобы помочь ей достойно перейти в мир иной. Она не может упрекнуть Бога, что Он призвал ее к себе слишком рано. Она смирилась, потому что вы останетесь жить, чтобы молиться за нее, говорить о ней и сожалеть. Вы, мистер Ивенс, как мужчина, как муж и отец, не забывайте, что на вас возложена большая задача в этом мире: вы должны заботиться о тех, кто остался. Предоставим же мертвым отправиться в вечность.

Он указал рукой в сторону моря. Это послужило сигналом, так как четыре матроса вместе приподняли щит. Гроб скользнул в море, и когда знамя вытащили, он скрылся под водой.

Душераздирающий крик раздался в тишине, и Эмерод упала навзничь.

Доктор бросился к ней. Он помог Жоанну и Эдуарду перенести ее к матери.

Мимолетное горе через несколько минут вытесняется воспоминаниями о другом горе. Не так было с Эмерод. Когда она пришла в себя, то залилась, наконец, слезами. Она так долго не плакала, что это явилось для нее большим облегчением.

Несколько дней память об этой сцене наполняла печалью сердца пассажиров.

Смерть Мелиды служила темой всех бесед. Меланхолические размышления смешивались с шушуканьем по поводу болезни, приведшей к смерти молодую девушку.

Некоторые говорили, что дочь доктора совершила ошибку и что у нее должен был родиться ребенок, а поскольку она скрывала это, плохо принятые роды вызвали ее смерть.

Другие, претендовавшие на то, что осведомлены лучше, уверяли, что Бижу была дочерью Мелиды. К счастью, эти пересуды не доходили до Ивенсов. Скоро впечатления от ее смерти стерлись, и все вошло в обычную колею на борту.

Семья Ивенсов оказалась более, чем когда–либо изолированной в своем горе.

Читатель понимает, что невозможно описать, каким явился для трех человек конец путешествия, отмеченного столь страшным несчастьем.

Эмерод часами оставалась на корме судна. Облокотившись, она пристально смотрела на зеленую воду.

– Мелида там, под волнами, – разговаривала она сама с собой. – Океан – это огромная пропасть, которая бесследно поглощает тех, кого мы любим. Ничто не возвратится из твоих глубин. Я была права, ненавидя тебя и боясь. О! Я помню ту картину, изображающую тебя и кораблекрушение! Почему я не отнеслась серьезно к своему предчувствию в тот день, когда отец посвятил нас в свои планы? Я считала себя достаточно рассудительной, чтобы не верить ему, и вот Бог сокрушил нас. Если бы я сказала о своем предчувствии, об отвращении к путешествию, меня послушались бы. Мы бы остались в Лондоне, и Мелида жила и сегодня.

17

История Мэри

При таких горестных обстоятельствах Эдуард удвоил заботы и предупредительность в отношении семьи Ивенсов. Бижу почти все время была с ним и, замечая привязанность, которую он к ней испытывал, девочка немножко злоупотребляла ею. Сэр Эдуард крепко сдружился с Жоанном и они, не смешиваясь с другими пассажирами, ходили часами по палубе и беседовали. Меланхолия Эдуарда оставалась по–прежнему сильной.

Доктор был сражен. Первый холодок, с которым он встретил предупредительность сэра Эдуарда, совершенно исчез после доказательства искренней дружбы, которые тот представил во время смерти Мелиды. Мистер Ивенс искал даже случай побеседовать с ним и подтолкнуть к признанию, которое всегда облегчает состояние тех, кто носит в сердце скрытое горе. Они сблизились.

Однажды утром они остались наедине.

– Ну, мой молодой друг, – обратился к нему доктор, – приближается конец путешествия. Вы будете рады увидеть свою семью.

– Боже мой! – сказал молодой человек после паузы, – я не могу радоваться, так как после приезда буду должен выполнить очень грустный долг и, может быть…

Он остановился как человек, который боится сказать лишнее.

– Не опасайтесь ничего, – ответил доктор. – Доверьте мне ваши заботы. Я сам страдал достаточно, чтобы иметь право утешать других.

Эдуард горячо пожал ему руку.

– Благодарю, доктор, за интерес, который вы ко мне проявляете. С первого дня, как я вас увидел, я ощутил к вам симпатию, над которой был не властен. И однако я настоящий англичанин: я не бросаю на ветер ни свою дружбу, ни свои секреты. Вы угадали: у меня сердечное горе и вы первый, кому я его открою. Это доверчивость, впрочем, не пойдет мне на пользу, ибо невзирая на свои огорчения и заботы, я не упрекаю себя за то, что я совершил.

Я сын барона Джорджа Мак–Магона, у меня есть две сестры. Нашу мать мы потеряли, когда были совсем юными. Отец не баловал нас, но был добр, хотя и строг. Мы любили его и боялись. Он задумал устроить для меня со временем пышную свадьбу и договорился задолго до этого с одним из своих друзей, у которого росла дочь–наследница. Он несколько дней говорил мне об этом сговоре, но я не придавал его словам большого значения. Девушка, которая предназначалась мне в жены, была тогда еще ребенком. Ей должно было исполниться семнадцать лет, когда мне будет тридцать. Я терпеливо ждал, пока повзрослеет моя невеста и, пользуясь свободой, которую предоставил мне отец, и щедростью, с которой он оплачивал мои расходы, предавался юношеским удовольствиям. Я проводил время, заводя короткие романы. Эти беглые связи рвались так же быстро, как и возникали, не вызывая у меня сожалений.

Когда приближалось мое тридцатилетие, я вступил в связь, которую назвал своим последним безумством, увлекшись восемнадцатилетний девушкой, прекрасной и чистой, как ангел. Она сопротивлялась мне дольше остальных и, если бы суровая до жестокости мать любила ее хоть немного, она нашла бы в себе силы победить зов сердца.

Пятнадцати лет она лишилась отца, вместе с ним семью покинул достаток. Мать, впав в нужду, стала совсем сварливой. Дочь подыскала себе место в магазине, там я ее и увидел. Когда она стала моей, у нее не было и в мыслях просить меня жениться на ней. Через некоторое время у меня произошла долгая беседа с отцом, из которой мне стало понятно, что я должен порвать с холостяцкой жизнью. Я отправился к своей возлюбленной, чтобы объявить ей о своей близкой свадьбе и о том, что мы должны расстаться, так как я не давал ей никаких обязательств. Она никогда ни о чем меня не просила, и я думал, что при расставании с ней у меня немного сожмется сердце, а она прольет несколько слезинок. О, сэр, какая мучительная сцена меня ожидала! Бедная девушка не сомневалась в том, что я, наследник знатного рода и большого состояния, не смогу жениться на ней, но не думала, что я женюсь на другой. После сцены, которая, как вы понимаете, меня растрогала, она сказала с покорностью, заставившей меня содрогнуться:

– Ступайте, Эдуард, вы свободны. Я вела себя безумно. Разве я не имею права умереть в день вашей свадьбы? Или Темза узка для того, чтобы утопить в ней горе бедной девушки? Прощайте и будьте счастливы. Мое решение принято, и я не плачу больше.

В некоторых случаях я замечал у Мэри – таково ее имя – твердость характера, которая не позволяла мне усомниться в том, что она выполнит сказанное. Но еще в большей степени моим поведением руководило то, что я любил ее и сердце мое терзала мысль, что я ее потеряю. Мог ли я сделать ее несчастной и страдать сам из–за девушки, которой я никогда не видел, которая меня не любит и которую я никогда уже не смогу полюбить? Я стал на колени перед Мэри и попросил у нее прощения. Она меня простила, потому что я поклялся, что люблю только ее и обещал отказаться от готовившейся свадьбы. Я сразу же пошел к отцу и объявил ему, что не могу жениться.

После множества вопросов он вырвал у меня мою тайну. Его гнев до этого еще сдерживался, но разразившись, он был страшен. Влюбленные решительны, и я держался стойко. Отец выгнал меня и приказал уехать из Лондона и возвратиться лишь для того, чтобы жениться на девушке, которую он мне предназначил. В противном случае он не хотел меня видеть. Восемь дней прошло так, он был непреклонен. Я повидался с Мэри.

– Уезжайте, – сказала она. – Пусть пройдет гнев вашего отца. Для меня лучше, чтобы вы были далеко, нежели женились.

Тогда я понял, какая грустная вещь вести зависимую жизнь человеку с честным сердцем. Я решил попытать счастья и отправился в Австралию, пообещав Мэри, что мы соединимся, когда это будет возможно. Вы понимаете, что я страдал, и все же я поехал.

Эдуард замолк, вздохнул, а потом продолжал.

– У меня было больше желания, чем шанса преуспеть. Едва я прибыл в Порт–Филипп, как получил письмо от Мэри, в котором говорилось:

«Я погибла. Через несколько месяцев у меня родится ребенок, и моя мать убьет меня. Я не могу больше оставаться в магазине, где скоро станет заметна моя изменившаяся фигура. Если бы у меня были деньги на поездку, я приехала бы к тебе. Но, увы! Мы так бедны! Все же я подумаю, я не хочу отчаиваться, так как это может повредить здоровью ребенка, которого я ношу. У меня есть старая тетка, очень богатая, которую мы не видели уже несколько лет. Я хочу броситься к ее ногам, думая о тебе, я найду слова, которые ее смягчат. Хоть бы она оплатила только мое путешествие, и я сразу уехала бы. Я тебе скоро напишу о результатах своей попытки».

После этой новости я написал десятки писем, которые остались без ответа. Я долго ждал… Когда желаешь, всегда надеешься. Наконец, я подумал, что она меня забыла. Может быть, тетка поставила ей условие, что она станет помогать ей, если Мэри меня забудет. Может быть, эти письма затерялись в дороге. Тысячи раз я хотел уехать в Австралии, но у меня был бы вид возвратившегося из–за нужды, так как я не был счастлив, и отец не звал меня к себе. Меня постигло наказание за гордость – мой отец умер, а я не был с ним в его последние минуты. Сестры написали, что мое присутствие необходимо, и я с тяжелым сердцем возвращаюсь на родину. Простил ли меня, умирая, отец? Найду ли я Мэри? Пока я был в Австралии, я столько думал о ней, меня охватывают сомнения. Я боюсь…

– Надейтесь, – сказал доктор, пожимая ему руку. – Каждый в этом мире несет более или менее тяжелый крест.

Со дня смерти Мелиды прошло около двух месяцев. Плавание заканчивалось. Уже несколько часов судно двигалось по каналу Сент–Джордж, и берега Англии вырисовывались под огненными лучами заходящего солнца.

– Завтра мы войдем в воды Ливерпуля, – объявил капитан.

Эта новость, с радостью воспринятая всеми пассажирами, болью отозвалась в сердце Эмерод.

Она бросила грустный взгляд на волны, в которых покачивалось отражение неба.

– Милое дитя, – прошептала она, – мы должны тебя покинуть. Почему ты не дождалась нашего прибытия? Здесь, по крайней мере, я думала бы, что вижу тебя, заметив в волнах какую–то тень; ветерок приносил бы мне эхо твоего голоса. Я любила бы эти грустные призраки, потому что они говорили бы мне о тебе. Как жестока моя участь! Все, что я люблю, губит себя или меня. Я не имею больше права любить. Я обязана посвятить свою жизнь Бижу и твоей памяти. Больше я не сниму это черное платье. Мне надо столько всего оплакать: тебя, свою юность, иллюзии – все, что так быстро увяло!

Две крупные слезы скатились по щекам Эмерод.

Эдуард, наблюдавший за ней некоторое время, не мог хранить молчание.

– Простите, мисс, – сказал он, приближаясь, – момент неподходящий для просьбы, но мы скоро сойдем на берег и кто знает, увидимся ли мы когда–нибудь?

Эмерод вытерла слезы и попыталась улыбнуться, но две другие слезинки вновь блеснули невольно на ее ресницах.

– Ваш отец еще не имеет определенных планов, – продолжал сэр Эдуард. – Он не знает, где остановится и не может дать мне свой адрес. Я дал ему свой, но если он забудет обо мне… Я не увижу вас больше.

Молодой человек запнулся. Очевидно, ему тяжело было говорить, и он заволновался еще больше.

– Вы меня скоро забудете, но я, увидев вас любящей и страдающей, не забуду никогда. Я не верил, что на свете есть столь преданная и мужественная женщина, как вы. У меня две сестры, и они станут вашими, если вы согласитесь принять их дружбу.

Эмерод не шевелилась. Он сказал с затруднением:

– Правда, вы их не знаете, да и что особенного я сделал, чтобы заслужить ваше расположение? Для вас я посторонний человек.

Эмерод протянула ему руку.

– Нет, вы не посторонний, – печально сказала она, качая головой. – Вы любили мою сестру. Во время ее долгой агонии вы разделяли с нами наши тревоги. Вы оплакали ее вместе с нами. Я чувствую, что полюблю ваших сестер.

– Благодарю, мисс! – воскликнул сэр Эдуард, горячо пожимая ей руки, – вы вернули мне мужество. Вы не позволите, чтобы ваш отец забыл меня?

Эмерод в смущении отдернула руку.

«У него и имя точно такое же, как у сына леди Грэнвиль, – подумала она. – Господи, как я его любила! Он женился на богатой, и я постаралась вырвать его из сердца. Неужели судьбе не надоело терзать меня? Что, если опять… Нет, нет, я не должна даже думать об этом!»

Она отступила от Эдуарда. Тот сразу стал грустным, словно надежда, вспыхнувшая в его сердце, исчезла так же быстро, как и появилась.

Наступило тягостное молчание.

– Ну, сэр Эдуард, вы выглядите еще печальнее, чем обычно, – заметил подошедший к ним доктор. – Что, сожалеете об этом плавании?

– Смейтесь надо мной доктор, если хотите, – ответил Эдуард, – но я огорчен разлукой с вами.

– Большое дитя, – сказал Ивенс, дружески пожимая ему руку, – я навещу вас, это решено. Вы найдете сестер, богатство и, может быть, жену и ребенка, – добавил он тише.

Эдуард вздохнул.

Эмерод все слышала. Она почувствовала, что краснеет, и пошла к матери, державшей Бижу на руках.

С тех пор, как произошло несчастье с Мелидой, девочка заплатила миссис Ивенс долг признательности. Когда миссис Ивенс плакала, ребенок смотрел на нее огромными черными глазами так нежно и грустно, что бедная мать улыбалась и вытирала слезы. Когда она становилась задумчивой, Бижу начинала ее целовать. В веселости детей есть что–то нежное и заразительное. Бижу стала жизнью, душой этих несчастных.

На другое утро два пушечных выстрела приветствовали восход солнца. Они входили в доки Ливерпуля. На корабле поднялась суматоха. Одни кричали «ура», другие пели. В подобный момент у всех путников бывает только одна мысль, одно стремление: поскорее схватить свои чемоданы. Они расстаются в спешке, порою не простясь друг с другом.

Доктор с семьей остановились в гостинице «Ватерлоо».

Эдуард сразу же отправился в Лондон. Он снова просил доктора сообщить ему свой новый адрес и поскорее прийти повидаться с ним, взял с Жоанна слово, что тот его не забудет и уехал.

Принесли чай и, как в первый день, когда мы познакомили читателей с семьей Ивенсов, четыре человека сидели неподвижно за столом, и чай стыл в чашках.

– Как уведомить обо всем Вильяма, не разбив его сердца с первых же слов? – спросил, наконец, доктор. – Я напишу ему, что завтра мы будем в Лондоне.

– Да, – сказал Жоанн, – но не говорите в нем о ней. Пусть лучше он узнает о несчастье от вас самого при встрече.

– Это жестоко, – вмешалась Эмерод. – Он придет встречать нас, исполненный надежды, и у вас хватит мужества сказать ему: «Твоя радость нелепа, безумец! Почему ты раскрываешь объятия? Ты не сможешь обнять даже могилу. Та, которую ты любишь, покоится на дне океана». О, это ужасно! Предупредите его осторожно, намекните, чтобы он предчувствовал беду. Хуже всего сразу же перейти от радости к горю.

– Ты права, – согласился с ней мистер Ивенс и написал следующее:

«Дорогой Вильям, мы прибыли в Ливерпуль. Но не спешите радоваться, мы очень несчастны и наше несчастье касается вас так близко, что я могу объявить вам о нем только завтра, когда встречусь с вами».

Он запечатал письмо и отнес на почту.

Вильям получил известие от Ивенса на другой день утром.

Семья Ивенсов должна была приехать в Лондон в полдень.

Вильям отправился на вокзал.

Письмо сделало свое дело: он прогуливался по перрону в нервном возбуждении, ожидая поезд. Едва он подошел, как Вильям бросился к вагонам, всматриваясь в пассажиров.

Доктор спускался первым.

– Ах, отец! – воскликнул Вильям, обнимая его. Жоанн спустился вторым и помог сойти миссис Ивенс.

Вильям посмотрел на нее: она вся залилась слезами и едва держалась на ногах.

Эмерод с Бижу на руках замыкала это грустное шествие.

– Где Мелида? – спросил Нельсон, бледнея. Ивенс опустил голову.

Эмерод показала на свое черное платье.

– Умерла! – закричал молодой человек. – Нет, это невозможно! – Он заглянул в глубь вагона. – Ну не обманывайте меня. Мелида осталась там! – Вильям провел по глазам рукой. – Она не любит меня больше!

Ее соблазнило богатство, и вы не осмеливаетесь мне об этом сказать!

– Она умерла с мыслью о вас, – сообщила Эмерод. – Ее последние слова были обращены к вам.

– Отец! Отец! – застонал Вильям, опустив голову на плечо доктора и содрогаясь от рыданий, – моя жизнь навсегда разбита!

Когда он вновь поднял голову, на его красивом лице заметен был отпечаток горя, с которым он тщетно пытался совладать.

– Пощадите их, – шепнул Жоанн, подходя к Вильяму. – Они еще несчастнее, чем вы.

Нельсон взглянул на него.

– Вы меня не знаете, – сказал Жоанн, – но я понимаю, как вы должны страдать. Я тоже потерял любимую, и если бы не доктор, я был бы уже мертв. Позвольте мне быть вашим другом. Я знал Мелиду, мы будем говорить о ней.

Вильям протянул ему руку.

Жоанн взял его под руку и увлек в первый же отель, который находился рядом с вокзалом.

– Подождите внизу, в салоне, рядом с отцом и матерью, – сказал он Эмерод, уводя Вильяма. – Я расскажу ему, как все произошло. Этот грустный рассказ вам будет слишком тяжело пережить еще раз. Вильям жадно выслушал подробности, которые сообщал ему Жоанн.

– Сердце ее было разбито, – сказал в заключение Жоанн. – Думаю, что Мелида была бы несчастна всю жизнь.

– Не думайте так, – откликнулся Вильям. – Рядом со мной она забыла бы о перенесенных страданиях. Ее смерть отравила мою жизнь. Ради нее я добивался удачи. Но что мне теперь это коммерческое дело? Я брошу все и уеду.

– Это плохое средство, – прервал Жоанн, – поверьте слову человека, накопившего уже горький опыт – работа поможет вам забыться и легче переносить тяготы жизни. Праздность навевает тоску, с тоской приходят грустные воспоминания, которые терзают сердце. Над всем властвует время. Благодаря ему прошлое не то чтобы забывается, но становится менее горьким. У нас обоих рана в сердце, но моя более старая. Я прочел письма, которые вы писали мистеру Ивенсу в Австралию, и проникся к вам симпатией еще до того, как узнал вас. Хотите побыть со мной некоторое время? Я помогу вам перенести страдания. У меня нет родных, я один в целом свете и могу остаться с вами. Вильям снова пожал ему руку.

– Договорились, – обрадовался Жоанн. – Я останусь с вами на пятнадцать дней, на месяц, на столько, сколько вы захотите. Теперь нам надо заняться доктором. Это мученик. Я не знаю более лучшей и несчастной семьи, чем его. Мне неизвестны его планы, и я точно не знаю, как обстоят его денежные дела. Все, что я имею, я с радостью предоставлю в его распоряжение, только не осмеливаюсь предлагать ему деньги. Вы поможете мне это сделать?

Вильям сидел, опустив голову и уставясь в пол. Он словно ничего не слышал.

– Нам надо спуститься, – сказал ему Жоанн, – они нас ждут внизу. Постарайся быть спокойным. Они достаточно страдали.

Когда молодые люди сошли в вестибюль, Ивенс двинулся им навстречу.

– Вильям, – сказал он, указывая на Жоанна, – я рекомендую вам подружиться с господином Жоанном. Это наш друг, достойный быть и вашим. Завтра я подыщу себе маленький домик. Мне нужно возобновить связь с прежней клиентурой и постараться обзавестись новыми пациентами. Днем мы будем работать ради живых, – он указал на миссис Ивенс, Эмерод и Бижу, – а вечером мы станем собираться вместе, чтобы говорить о мертвых. Хоть и произошло несчастье, вы всегда будете моим сыном, Вильям. Она вас так любила!

Прошел месяц со дня возвращения доктора.

Жоанн был неразлучен с Вильямом. Молодые люди столь крепко сдружились, что решили больше не расставаться, поэтому Жоанн стал пайщиком Вильяма в торговых делах.

Доктор снял домик, повесил на двери табличку и стал ждать клиентов.

Отец Бижу

Как–то днем, разбирая свои бумаги, доктор нашел визитную карточку сэра Эдуарда.

– О! – обратился он с упреком к себе. – Я должен повидать его как можно скорее. Нехорошо быть небрежным с теми, кто проявляет к нам симпатию и преданность. Я пойду к нему завтра же.

В самом деле, на другой день, обходя больных, доктор нанес визит сэру Эдуарду.

Тот жил в великолепном особняке, где все говорило о богатстве и комфорте. Мгновение доктор даже колебался.

– Ба! – сказал он, входя в дом. – Я ведь пришел не для того, чтобы просить…

Его провели в салон, обставленный с чрезвычайной пышностью и вкусом. Мистер Ивенс с любопытством осматривался вокруг, когда дверь открылась и показались две светловолосые головки.

– Здравствуйте, доктор, – приветствовала его одна из девушек, подходя ближе.

– Добрый день, доктор, – сказала другая, протягивая ему руку.

Ивенс едва мог скрыть свое изумление. Беседой завладела вторая девушка.

– Садитесь рядом с нами, доктор, мы о многом хотим с вами поговорить. Прежде всего, как себя чувствуют миссис Ивенс, крошка Бижу и мисс Эмерод? Наш брат сейчас вернется. Если позволите, мы составим вам компанию до его возвращения, потому что он будет огорчен, если вы не дождетесь его. Вы долго нас не навещали, это очень плохо. Мы с сестрой так хотели познакомиться с вами!

– Благодарю вас, мисс, – ответил немного сконфуженный доктор, – если бы я мог предполагать это!

– Мой брат вас очень полюбил, сэр, – сказала более высокая из девушек, которая казалась старшей. – Не проходит и дня, чтобы он не говорил с нами о вас, миссис Ивенс, мисс Эмерод и прелестной девчушке, которую вы удочерили. Предупреждаю, что мы хотим их всех увидеть.

– Мэри права, – вступила в разговор младшая, – если бы мы знали, где вы живете, то пришли бы к вам в гости.

– Правда, мисс? – удивился доктор, не ожидавший встретить у таких молодых девушек столько любезности и светского обаяния. – Не могу вам сказать, чем мне посчастливилось оставить о себе столь долгую и хорошую память у вашего брата.

– Пусть вас это не удивляет, – отозвалась младшая. – Когда наш брат проникается к кому–нибудь симпатией, то это навсегда. Он так добр и великодушен! Не правда ли, сестра?

– Нам не годится хвалить его, поскольку он наш брат, Маргарита, – ответила Мэри.

– Ну вот! – сказала мисс Маргарита, не хотевшая уступать. – А кто же это сделает за нас?

– Мисс права, – сказал доктор. – Говорить о тех, кого любишь, никогда не наскучит.

– Видишь! – и Маргарита обратила одну из своих очаровательных улыбок к доктору. – Мистер Ивенс тоже так думает.

Тот был безвозвратно покорен жизнерадостной, кокетливой Маргаритой и постарался поддерживать разговор в таком же легком тоне.

В этот момент открылась дверь салона.

– Дорогой доктор! – воскликнул, входя, сэр Эдуард. – Вот, наконец, и Вы! Не поверите, как меня огорчило, что вы до сих пор не навестили нас.

– Мы уже говорили это доктору, – ответила Маргарита важно, – и сделали ему упрек.

– Но он искупит свою вину, если станет приходить часто, – возразила Мэри.

– Ах, доктор, вы не отделаетесь дешево, – сказал Эдуард, улыбаясь. – Эти два маленьких тирана умеют заставить себе повиноваться. Я отдам вас им, чтобы наказать немножко. Надеюсь, дамы в вашей семье здоровы? Что поделывает Жоанн? Он обещал мне сообщить новости о вас.

– Мы все здоровы, – поблагодарил Ивенс, – и морально немного оправились. Но поговорим лучше о вас, Вы должны мне столько рассказать!

– Милые сестры, обратился к девушкам Эдуард, целуя каждую в лоб, – не оставите ли вы нас вдвоем? В следующий раз к вам приведут Бижу.

Девушки встали и сделали красивый реверанс. С улыбкой они пожали руку Ивенсу.

– До свидания, до скорого свидания, не правда ли, доктор? Передайте от нас самые лучшие пожелания миссис Ивенс и мисс Эмерод, – попросили они хором.

– Я не позволю себе забыть ваше поручение, ведь я и так уже совершил столько прегрешений в отношении вас, – ответил доктор. – Какие очаровательные девушки, – сказал он Эдуарду, провожая их взглядом. Затем, когда они вышли, доктор произнес: – Ну, сэр Эдуард, что вы узнали относительно той молодой женщины?

– Весьма грустные вещи, – Эдуард испустил глубокий вздох. – Я никогда не прощу себе подозрений и сомнений, которые питал на ее счет. Бедная моя подруга! Теперь я не смогу быть счастливым, так как не знаю, что с ней стало. Я видел ее тетку, она единственная могла дать сведения о ней. Вот что она рассказала: «Мэри пришла ко мне вся в слезах. Я была довольно плохо к ней настроена – сами понимаете, она была беременна. Она бросилась к моим ногам, сказав мне: «Тетя, сжальтесь надо мной. Я хочу поехать к отцу своего ребенка. Я знаю его сердце, он женится на мне. Если же вы отвергнете мою просьбу, если вы, последняя надежда, меня покинете, я покончу с собой“. Я обняла ее и пыталась отговорить от путешествия в том состоянии, в котором она находилась. Но ничто не могло поколебать ее решения. Три дня спустя она заказала место на борту судна, отплывавшего в Австралию. Она, без сомнения, боялась меня напугать, назвав цену за каюту первого класса, поэтому она уехала, взяв у меня немного денег. Она купила билет в третий класс. Я не знала этого, я дала бы ей столько денег, сколько она попросила бы. Как она должна была страдать!»

– Бедная молодая женщина! – пробормотал доктор.

– Да, бедная женщина, – с грустью повторил Эдуард. – Что сталось с ней, с ребенком, без денег… Она думала, что Мельбурн – деревня из десятка домов, где она сумеет найти меня, благодаря расспросам. Ах, доктор, при мысли, что она может умереть от нищеты в каком–нибудь углу, мое сердце разрывается, и я хочу возвратиться в Австралию, ибо она, если жива, должна находиться в этой стране. С какими средствами она осталась?

– Вы не добыли больше никаких сведений о ней? – спросил машинально доктор.

– Ее тетка сказала мне, что Мэри должна была уехать между десятым и двадцатым декабрем 1852 года, – ответил Эдуард рассеянно, – на судне под названием «Марко Поло», которое перевозит эмигрантов.

– «Марко Поло»! – воскликнул доктор, вздрогнув. – На этом же судне я и моя семья отплыли в то же время в Австралию. Какое совпадение! И если это так… – он остановился, словно страшась того, что хотел сказать.

– Что с вами? – испугался Эдуард, невольно побледнев.

– Ничего, – ответил Ивенс, взяв себя в руки. – Меня поразило название судна. Я хорошо знал капитана. Если бы я был у себя, то дал бы сведения, которые могли бы навести вас на след. У меня сохранились кое–какие бумаги…

Хотите пойти сейчас ко мне домой или вам лучше их прислать?

– Пойдемте, – предложил Эдуард, вставая.

По дороге доктор Ивенс задал молодому человеку несколько вопросов, касающихся его возлюбленной.

При каждом ответе доктор испытывал все большее изумление.

– Это удивительно, невероятно, – бормотал он.

– Да, я снова отправляюсь в Австралию, – заявил Эдуард. – Я человек чести и должен выполнить свой священный долг. Я не могу быть счастливым, когда меня мучают угрызения совести. И все же…

Он вздохнул и умолк.

Так они подошли к дому доктора. Ивенс провел Эдуарда в свой кабинет, не дав ему даже времени поздороваться с миссис Ивенс и Эмерод, которые не могли при виде его сдержать удивленного восклицания.

Доктор открыл ящик стола и стал рыться в нем.

– Вот они, – сказал он, протягивая Эдуарду два письма. – Узнаете вы этот почерк?

– О, мой почерк! – воскликнул молодой человек, пробегая письма глазами. – Я написал Мэри эти письма перед своим отъездом в Австралию. Но как они очутились у вас?

– Спросите у Бога, который создает людей и сам же уничтожает, и судьбу, которая заставила вас бежать навстречу несчастью, вместо того, чтобы остаться на месте, в Англии, и быть счастливым. Сядьте рядом со мной. Я вас огорчу своим рассказом, но какой бы печальной не была очевидность, она все же лучше сомнения и неизвестности.

Доктор подробно рассказал Эдуарду о своем плавании в Австралию, о смерти бедной Мэри и об удочерении Бижу.

Эдуард не произнес ни слова, но крупные слезы катились по его щекам.

– Мужайтесь, – поддержал его доктор, – вам осталась, по крайней мере, ее девочка, наша крошка Бижу.

Эдуард поднял голову. Улыбка радости озарила его лицо. Он вскочил, открыл дверь и бросился в салон, где находились миссис Ивенс, Эмерод и Бижу. Как безумный, он устремился к Эмерод и выхватил у нее из рук девочку, осыпая ее поцелуями. Между ласками и слезами он говорил такие странные вещи, что Эмерод в испуге отступила.

Она решила, что он помешался.

– Это отец Бижу! – шепнул доктор жене и дочери! – Вы должны понимать его радость.

– Он! – воскликнула Эмерод, бледнея, и упала в кресло, поднеся руку к сердцу.

Эдуард готов был задушить ребенка в неистовых объятиях. Несмотря на свою привязанность к нему, Бижу начала сердиться и плакать. Это произошло как раз тогда, когда он хотел унести ее.

– Пойдем со мной, – твердил Эдуард, – ты увидишь, как тебя полюбят мои сестры!

Доктор удержал его и показал на Эмерод, которая плакала, закрыв лицо руками.

– Немного терпения, – попросил он Эдуарда, – моя дочь любит этого ребенка. Вы хотите большим горем вознаградить ее за все заботы? Дайте ей хоть время приготовиться к разлуке, которая, впрочем, будет тягостна всем нам.

Эдуард понурился и покраснел от стыда. Приблизившись к Эмерод, он посадил девочку к ней на колени.

– Простите меня, я хотел поступить, как неблагодарный эгоист. Но радость, что я обрел дочь, ослепила меня. Вы меня извините? Я раскаиваюсь.

Он с мольбой смотрел на Эмерод. Та протянула ему дрожащую руку, которую он с нежностью поднес к губам.

– Бижу ваша, – сказал он ей. – Она дитя вашего сердца. У меня нет никаких прав на нее. Пусть она остается у вас, только позвольте мне приходить навещать ее каждый день.

Никто не сказал ему «Заберите ее», но позволение это было дано ему с радостью и великодушно.

Он удачно воспользовался им и два месяца спустя сказал доктору:

– Надо, чтобы я остался с вами или вы переехали ко мне, поскольку я больше не выхожу от вас.

– Что же, берите Бижу, – вздохнул доктор.

– Все–таки я еще возвращусь, – улыбнулся Эдуард. – Я люблю мисс Эмерод и хочу просить ее руки.

– Вот вам пока моя, – ответил доктор, пожимая ему руку. – Эмерод поступит по собственному усмотрению. Приходите вечером к нам на обед. Она сама даст вам ответ. Вы увидитесь заодно с Орестом и Пиладом, – добавил он, намекая на Жоанна и Вильяма, которые не разлучались.

Нечего говорить о том, с каким нетерпением ждал сэр Эдуард назначенного часа. Его встретил в дверях доктор.

– Мисс Эмерод согласна стать моей женой? – спросил Эдуард взволнованно.

– Я думаю, что она не желает ничего лучшего, – ответил Ивенс, проводя его в салон.

– Это правда, мисс? – воскликнул молодой человек, вопросительно глядя на нее.

– Да, – ответила Эмерод, опуская глаза, – поскольку я не хочу расставаться с моей дочерью.

– И, кроме того, она вас любит, – пробормотал Жоанн, наклонившись к уху сэра Эдуарда. – Я догадался об этом еще на корабле.

Эдуард благодарно улыбнулся ему.

– Наконец–то, – сказала тихонько миссис Ивенс, – хоть эта будет счастлива. Благодарю тебя, Боже, она так заслуживает счастья!

Союз Эмерод с Эдуардом был заключен несколько месяцев спустя.

Эмерод оставила траурный наряд ради свадебного платья.

Вечер перед обручением прошел одновременно задушевно и печально. По странной случайности трое молодых людей, гостивших у мистера Ивенса, потеряли перед этим своих невест. Между каждым из них и будущим счастьем стояла могила.

Имена Мэри, Луизы, Мелиды не были произнесены, но каждый мысленно обращался к тем, кого не было больше, и они, как бледные тени, вставали в памяти любивших их.

Выйдя от доктора, Вильям и Жоанн вместе отправились домой. Эдуард, живший в другом квартале, простился с ними.

Два друга шли молча, погрузившись в свои размышления.

– Эдуард будет очень счастлив, – вздохнул Жоанн.

Невольно картина его собственного утраченного счастья пронеслась перед ним. Он с горечью подумал, что будет влачить одинокое существование. В постель он лег с тяжелым сердцем и видел кошмарные сны. Луиза снилась ему то такой же свежей и веселой, какой он видел ее в Балларэте, то такой худой и изменившейся, как на предсмертном портрете. Он в испуге проснулся, но стоило ему опять задремать, как все повторялось сначала.

На другой день он был разбит усталостью. Погода стояла хорошая, он вышел из дома, надеясь, что свежий воздух успокоит его нервное возбуждение.

Дом Вильяма находился по соседству с Гайд–парком. Жоанн углубился в тенистую сень деревьев. Он шел, задумавшись. Поворачивая на другую аллею, он лицом к лицу столкнулся с молодой девушкой.

Эта девушка шла, опустив глаза к земле, как будто что–то искала.

Увидев ее, Жоанн испустил громкий крик и отшатнулся.

Незнакомка с удивлением посмотрела на него и, отойдя подальше, вновь принялась искать.

Жоанн вынужден был прислониться к дереву. Он думал, что еще не совсем очнулся от сна.

– Тот же возраст! – бормотал он. – То же лицо, тот же рост. Боже мой, не сошел ли я с ума?

Два раза он позвал вполголоса:

– Луиза! Луиза!

Девушка остановилась, снова посмотрела на него и приблизилась на несколько шагов.

– Вы меня звали, сэр? – спросила она голосом, заставившим его вздрогнуть.

– Во имя неба! – взмолился Жоанн, – скажите, вы не призрак?!

– Я вас не понимаю, – ответила незнакомка, собираясь уйти.

– О, не оставляйте меня, мисс, – начал он упрашивать. – Не бойтесь, я порядочный человек, не способный вас обидеть или оскорбить, но я жажду смотреть на вас и слушать: вы живой портрет девушки, которую я любил и которая умерла в Австралии.

– В Австралии? – прошептала незнакомка, подходя к нему. – Эта гадкая страна очень далеко отсюда. Я слышала о ней. Моя бедная сестра поехала туда и не вернулась.

– Ваша сестра! – воскликнул Жоанн. – Так это, должно быть, моя дорогая Луиза. Только сестры могут быть настолько похожи.

– Вас зовут Жоанн? – в свою очередь спросила собеседница. – Она писала нам о вас во всех письмах.

– Вы теперь моя сестра перед Богом, – грустно ответил молодой человек. Позвольте вас проводить. Я хочу видеть вашу мать. Вас тоже зовут Луизой?

– Мое настоящее имя Фанни, но после отъезда сестры мама меня зовет Луизой в память о ней.

Жоанн отвернулся, чтобы скрыть слезы.

– Моей матери нет здесь, – сказала Фанни, продолжая идти рядом с ним. – Я живу со старой дамой, к которой перед отъездом устроила меня Луиза. Если бы вы пришли в парк немножко пораньше, то застали бы ее вместе со мной. Мы гуляем там каждое утро. Она потеряла письмо, и я вернулась его поискать. Эта дама добрая и хорошая, она заботится обо мне, как о собственной дочери и, хотя она небогата, тем не менее все время поддерживает меня, мою мать и сестру, когда та еще жила в Англии. Наш отец умер два года назад.

– Я был настолько взволнован, увидев вас, и до сих пор чувствую сильнейшее волнение, так что не мог вам сразу выразить, как я счастлив, найдя вас и разговаривая с вами.

Фанни остановилась перед огромным домом.

– Вот где мы живем, – сказала она. – Сейчас я вас представлю.

И она постучала в дверь.

Старая дама оказала Жоанну самый радушный прием.

– Вы хорошо сделали, приехав в Лондон, – сказала она. – Бог подготовил эту встречу. Вы станете ее поддержкой, ее покровителем, когда меня больше не будет на свете. Не правда ли, она так похожа на свою сестру?

– О да! Это сходство меня сразу поразило, – ответил Жоанн.

Фанни первая попросила Жоанна навещать их почаще.

Когда Жоанн пришел вечером в гости к Ивенсам, все догадались, глядя на изменившееся выражение его лица, что произошло что–то необычное.

Он рассказал о встрече с сестрой Луизы.

С этого времени меланхолия Жоанна начала мало–помалу рассеиваться.

Через месяц Жоанн и Вильям навестили сэра Эдуарда.

– Ну, дорогой Жоанн, – сказал с улыбкой Вильям, вспомните, что вы нам говорили: «Я умру, не женившись». И все же через пятнадцать дней ваша свадьба. Видите, никогда не надо ни в чем уверять.

– Я женюсь на сестре моей бедной Луизы, – ответил Жоанн. Это поможет мне отблагодарить ее даже после смерти несчастной. Вы не знаете, что когда я был тяжело болен в Австралии, погибал в бедности, всеми заброшенный, она самоотверженно ухаживала за мной и работала, чтобы заплатить врачу. Теперь я нашел ее сестру, у которой нет иной опоры, кроме доброй старушки, которой скоро не станет. Я должен жениться на Фанни, чтобы заботиться о ней и ее матери. Они по праву разделят со мной все, чем я владею.

– Эта прекрасная и благородная мысль, – одобрил его замысел Эдуард, пожав руку. У вас большое сердце, Жоанн, но признайтесь–ка, что такой долг приятно выполнить. Эмерод видела вашу девушку и сказала, что она прелестна.

– Да, Фанни вылитый портрет Луизы, я мог бы полюбить только ее, – ответил Жоанн.

Эмерод попросила отца и мать переселиться к ней, когда она выйдет замуж за Эдуарда.

Несмотря на ее настояния и просьбы Эдуарда доктор не хотел соглашаться.

– Я не хочу лениться, – говорил он. – Вы не дадите мне работать, а я еще не так стар, чтобы ничем не заниматься. И даже когда я стану богатым, разве я не должен заботиться о бедных?

Впрочем, мистеру Ивенсу грешно было жаловаться. Он всем внушал живейшую симпатию и завоевал славу прекрасного врача.

В такой замечательной стране, как Англия, где каждый работает, учится, совершенствуется, умный и способный человек всегда займет свое место.

Все же доктор постоянно был грустен.

Взгляд его часто встречался со взглядом жены, и тогда слезы текли из их глаз.

– Доктор, миссис, улыбнитесь нашему счастью, – говорил Эдуард. – Постарайтесь забыть все беды.

– В нашем возрасте такое не забывается. Это в вашем можно еще обрести счастье, когда считаешь его уже потерянным навсегда. Юность – это жизнь, это иллюзии, мечты, жажда любить, весна, когда расцветают сады. Она вас увлекает в новое русло, – говорил доктор. – Кстати, должен вам сказать, что по–моему, Вильям любит вашу сестру Мэри, Эдуард.

– Я тоже это заметил и боялся вам сказать, чтобы не огорчить вас.

– Чем, мой друг? Вильям – великодушный человек. Он уже достаточно страдал с нами и из–за нас. Я был бы несправедливым эгоистом, если бы требовал от него провести всю жизнь лишь в воспоминаниях о Мелиде. Вы все будете счастливы, и мы порадуемся вашему счастью. Но поверьте, Эдуард, пусть я проживу еще сто лет, но никогда не забуду тот день, когда было брошено в море тело моей бедной Мелиды…

Адольф Бело

Две женщины

Есть нечто более могущественное, чем страсть, это – привычка. Привычка значит для тела то же самое, что память для ума. Привычка вновь приводит нас к людям и вещам, которые мы некогда любили; память возвращает к ним наши мысли.

1

Вот уже два года небольшое избранное общество собиралось все вечера в особняке, находившемся на улице Монсей, который занимала графиня Елена де Брионн. Не увлечение музыкой, игрой или танцами притягивало общество к графине, так как она изгнала из своего салона эти развлечения.

Просто существовала уверенность, что каждый, очутившись у нее, встретит только приятные лица, будет находиться в контакте только с симпатичными ему людьми и беседовать с ними, не опасаясь кого–нибудь обидеть или быть самому задетым в своих привязанностях и убеждениях.

Было очень мало случаев, когда в этот тесный дружеский кружок неожиданно вторгались незнакомцы, итак, обычные гости мадам де Брионн, собравшиеся у нее в описываемый нами вечер, были весьма удивлены, заметив вдруг затесавшегося в их компанию молодого человека, одного из тех людей, которые сделались отрадой Итальянских бульваров, первых театральных представлений и скачек, но которые, однако, упорно избегают общества приличных людей.

Первое изумление скоро сменилось некоторым любопытством; друг у друга спрашивали имя вновь прибывшего и каждый хотел узнать, благодаря какому счастливому обстоятельству он был допущен к графине. Мадам де Брионн поспешила удовлетворить своих друзей: молодого человека, в котором шла речь, звали Казимир Дерош. Его представили графине совсем недавно, и при первой же встрече он выразил в такой оригинальной манере желание быть принятым в ее салоне под предлогом порвать с дурной компанией, говорил он, и реабилитировать себя в глазах достойных людей, что она не сочла нужным закрывать, двери своего дома перед этой заблудшей овцой.

Подобные объяснения, сопровождаемые очаровательной улыбкой, удовлетворили всех и сделали снисходительными к графине, тем более, что она была в этот, вечер вдвойне внимательна к своим гостям, словно сознавая некоторую неловкость, которую она допустила в отношении их. Вместо того, чтобы самой оказать радушный прием Казимиру в своем салоне, на что он имел право рассчитывать в качестве нового лица, она поручила господину де Ливри, одному из своих старых друзей, чья преданность и привязанность ей были известны, заменить ее.

Миссия, которую ему доверили, соблазняла барона де Ливри; из всех гостей мадам де Брионн как раз, он питал наибольшее отвращение к новым лицам. Кроме того, манеры Казимира были ему малоприятны. Все же, в угоду графине, он улыбнулся молодому человеку, и постарался снисходительно слушать его несколько странный жаргон, который Казимир сохранил как остатки двусмысленного мирка, где он до этого вращался. Барон в своей снисходительности, казалось, начал уже привыкать ко многим неологизмам, появившимся в речи молодого Дероша совсем недавно, как вдруг стал бросать беспокойные взгляды на своего собеседника.

А тот делал нечто совсем простое: продолжая беседовать с бароном, направлялся к ряду превосходных кресел, стоявших вокруг камина и оглядывал их с явным затруднением, решая, какому же отдать предпочтение. Пока длилось это немое созерцание, господин де Ливри воздерживался от каких–либо замечаний, но когда молодой человек, сделав, без сомнения, свой выбор, хотел сесть в одно из этих кресел, самое лучшее и мягкое, барон остановил его жестом и сказал:

– Простите, сударь, это мое место.

– Ваше! – воскликнул изумленный Казимир.

Разве в этом салоне существует правило помечать свои места? – добавил он, смеясь.

– Нет, не совсем так. Но поскольку здесь почти никогда не появляются посторонние, за исключением вас, каждый из нас уже давно облюбовал себе место, которое ему больше нравится.

– Понимаю, у вас есть маленькие привычки, – заметил Казимир.

– Да, конечно, – ответил барон, не удосужившись насторожиться в ответ на насмешливый тон Казимира. – У нас здесь большой культ того, что зовется привычкой. Мы уже познали ее силу и совершенно согласны с мнением некоего философа, который сказал: «Есть нечто более могущественное, чем страсть – это привычка». К привычке добавляется память, но вообще–то существует мнение, что это почти одно и то же.

– Одно и то же? – сказал Казимир с удивлением.

– Ну, конечно. Привычка значит для тела то же самое, что память для ума: одна вновь приводит нас к людям и вещам, которые были нам дороги, а другая возвращает к ним наши мысли.

– Не сердитесь за своего философа, барон, – сказал Казимир после минутного размышления, – но я не верю, как вы, в такое могущество привычки и памяти. Я знаю, что для того, чтобы меня смутить, вы имеете в своем распоряжении знаменитых карпов мадам де Ментенон. Бедные карпы! Их участь весьма меня трогает. Их извлекают из тины, переселяют в беломраморный бассейн, где чуть ли не королевские руки развлекаются их кормлением, и вдруг в одно прекрасное утро они умирают, едва ли успев вспомнить свою прежнюю жизнь и родной пруд.

– Какое же вы сделали заключение? – спросил господин де Ливри.

– Гм! Очень вероятно, что карпы, о которых идет речь, были больны какой–то скрытой болезнью, которая была неизвестна медикам той эпохи. Впрочем, – добавил он с намерением пойти на уступку барону, – я не отрицаю категорически, что привычка оказывает влияние на жизнь некоторых людей. Я утверждаю только, что легко преодолеть это влияние; достаточно вспомнить изречение: «Потерять привычку – значит приобрести новую».

– У вас хороший характер.

– Да, я легко трансформируюсь, и если вы видите меня в этот вечер рядом с собой, то потому, что я пытаюсь перейти в новое состояние.

– А! – сказал барон.

– Ну да, боже мой! – продолжал Казимир развязным тоном. – Раздраженный тем, что повсюду говорят о свете, и не зная, что он из себя представляет, я решил добиться чести быть принятым в настоящем, известном салоне, чтобы поучиться изящным манерам.

– И вы выбрали салон графини?

– Конечно. Грустная миссия – говорить тихим голосом, не играть в азартные игры или делать вид, что не играешь, – но я должен быть в светском обществе.

– И у кого же вы особенно надеетесь поучиться, как вы выразились?

– У всех, кто меня окружает. Прежде всего, у вас, если она удостоит вас своим присутствием и разрешит мне приблизиться насколько возможно к себе, чтобы я мог изучать образец, как подобает прилежному ученику.

– Сомневаюсь, чтобы она позволила вам это. В светском обществе не принято тесно сближаться с людьми, что же касается графини, то мне кажется, она любит сохранять между собой и окружающими дистанцию.

– Однако, – заметил Казимир, надуваясь, – мадам де Брионн не позаботилась возвести препятствия между собой и моим другом Морисом Девилем, которому я обязан своим представлением графине.

– Но сударь…

– Морис уверяет, – продолжал Казимир невозмутимо, – что приходит сюда каждый день в течение пяти лет; вот привычка, которой я не отрицаю. Но если верить слухам, дошедшим от моих родственников, в один прекрасный день он может оставить свое кресло пустым, – должно же у него быть здесь кресло, как и у вас, барон, и тогда…

– Тогда? – спросил барон раздраженным тоном.

– Тогда, – сказал Казимир, указывая на стул, который он занимал с минуту, – поскольку сидеть на стуле не очень приятно, я займу его кресло.

– Вам будет не слишком удобно, сударь, – воскликнул барон, терпение которого истощилось, – и я советую…

Он остановился: мадам де Брионн вошла в салон.

Графиня Елена де Брионн была в том возрасте, когда красота женщины расцветает в своем совершенстве – ей исполнилось тридцать лет. Действительно, до этого возраста женская красота, как бы прекрасна ни была женщина, не достигает высшей степени великолепия. Ее талия уже очаровательна, но ей не хватает гибкости, в походке еще нет той мягкости, непринужденности, беспечности, которые делают молодых креолок столь обольстительными. Плечи красивы, без сомнения, и прекрасной формы, но им недостает той округлости, того блеска, которыми они будут восхищать позже. Ее корсаж расточает обещания, но только обещания; он заставляет грезить поэта, но у человека умного и терпеливого хватит воли восхититься и не останавливаться около нее: он говорит себе – «я вернусь к ней позже». Ножка, такая стройная и гибкая, еще не знает немого языка, которым ей суждено изъясняться в будущем – кротким, мягким, вкрадчивым прикосновением она может выразить все, но еще более красноречива женская походка, когда она становится непринужденной или задумчивой, когда в своей черной туфельке она упруго трепещет, выдавая ее затаенную мысль и говоря одному влюбленному, проходящему мимо: «Ступайте своей дорогой, бедняжка, вы напрасно потеряете время, я ничего не смогу сделать для вас», а другому: «Ну, посмотри же, глупец, вот уже час, как я себя демонстрирую, я то втягиваюсь, то сжимаюсь, а ты ничего не понимаешь». Что касается юной ноги, то пусть она отличной формы, но еще тонка и нервозна, она чересчур увлекается беготней в саду и танцами; надо, чтобы ее линии полностью определились, чтобы у нее привился вкус к праздности, чтобы она любила, вытянувшись, отдыхать часами, чтобы она дремала среди удовольствий.

Елене было тридцать лет и все чары, все великолепие, которое дает этот возраст женщине по–настоящему прекрасной, ярко выразились в ней.

Это была брюнетка с изогнутыми, четко очерченными бровями, которые, казалось, указывали на решительный характер, Ее черные глаза пленяли бесконечной нежностью. Нос ее был самой чистой формы, а ярко–алые, пухлые губки напоминали рот самой красивой из французских королев. Пылкая обильная кровь, циркулировавшая в ее венах, придавала ее лицу большую живость и указывала на активность Елены и на то, что растрачиваемые ею силы беспрестанно восстанавливаются. Каким образом за много лет до описываемого нами времени эта девочка с такой богатой натурой, с красотой, которая уже тогда обещала стать столь совершенной, юное создание, которое заставляло любить уже одна ее доброта и которое оригинальный ум делал такой пикантной, – каким образом эта многообещающая девушка вышла за графа де Брионн, на которого она начала вскоре справедливо жаловаться? Богатая сирота, она могла свободно выбирать из толпы влюбленных и преданных претендентов. Случай, этот великий вершитель брака во все времена, решил по–другому. Лишившись материнских советов, спеша покинуть опекуна, которому она боялась быть в тягость, Елена в неискушенности своих двадцати лет встретила господина де Брионна. Граф всячески старался ей понравиться и рассыпался перед ней в комплиментах. Впрочем, все было совершенно естественно; так как господин де Брионн обладал недостатками, которые должны были сделать несчастной его жену, он умело скрывал их под величественными позами и внешней привлекательностью. Сам господин де Ливри, который любил Елену как дочь и окружал ее неослабной заботой, обманулся этой видимостью и не подумал отговаривать молодую девушку от союза с графом. Позже, когда граф после свадьбы сбросил маску, господин де Ливри был в отчаянии и тщетно пытался исправить зло, которого не мог предвидеть; его усилия остались безуспешными. Дурные последствия, вытекающие из некоторых свадеб, не сгладились, и ошибки, которые допускал господин де Брионн, по отношению к молодой графине, были из тех, что женщины не прощают и никогда не забывают. По истечении года перед Еленой стал жестокий выбор: или провести всю жизнь с человеком, которого она ненавидит, или попросить развода в суде после того, как судьи, ознакомившись с положением дел, согласятся на это. Не без долгих колебаний она решилась на крайнюю меру. Подав прошение на развод, она легко его добилась, и председатель суда, повернувшись к поверенному, представлявшему графа на этом процессе, сказал знаменательные слова: «Мэтр X… скажите вашему клиенту, что репутация его жены оказалась незапятнанной и суд сожалеет, что не в его компетенции наказать графа за его недостойное поведение в отношении жены».

Развод повлек за собой раздел имущества; это позволило графине вернуть свое приданое и укрепило ее благосостояние и положение, которое ей было предназначено занять в свете.

Но в двадцать один год она была – увы! – не вдовой, которая могла снова выйти замуж, у нее не осталось даже утешения быть матерью и заинтересованности в жизни, которую она живее ощущала бы благодаря детям. Чтобы отвлечься немного от пугающей мысли об одиночестве, она решила собрать вокруг себя небольшое число друзей и организовать интимный салон. Она достигла этого за короткое время, благодаря своему уму, приветливости и обаянию; Елена стремилась сообразоваться со вкусами каждого, чтобы привлечь гостей бывать у нее. Она принижала себя, чтобы дать другим больше простора, она становилась молчаливой, чтобы друзья могли беседовать между собой как им угодно; она изучала их манеры, привычки, склонности, чтобы потворствовать им; наконец, она сделала их жизнь настолько легкой и приятной, что, взяв за привычку приходить к ней, они уже не могли с ней расстаться.

Среди самых прилежных посетителей графини одним из первых был, конечно, барон де Ливри. Наблюдательная женщина, которой довелось видеть его несколько раз, набросала бы его портрет примерно такими штрихами: она сказала бы, что у него большие руки, большие ноги, большие усы и большое сердце. «Но тогда он походит на дон Кихота», – ответили бы ей со смехом. – «Возможно, – сказала бы она, не сердясь, – так как тому, о ком мы говорим – господину де Ливри, уже под пятьдесят, но он сумел сохранить все свои иллюзии и ратует за почтительное и скромное отношение к женщинам. За тех, кого он любит, барон всегда готов ломать копья, ради них он способен скитаться по лесам и полям и приносить всевозможные жертвы. У него один из самых оригинальных и тонких умов, а сердце полно неслыханной чуткости, цену которой знают только женщины. Кое–кто упрекает его в странностях, но я не считаю странностями эти качества. Сравнивайте его с дон Кихотом, если желаете, так как я согласна с тем, что герой Сервантеса вовсе не был безумным; просто этот великодушный человек взбунтовался, видя, как всюду процветают беззаконие и эгоизм, и мечтал воскресить эпоху, когда рыцарская вежливость и бескорыстие были в чести».

После барона, в числе задушевных друзей графини надо назвать старую деву лет пятидесяти, очень уважаемую в свете за свой характер и изысканный ум. Она была германской кузиной графа де Брионн. Несмотря на такое близкое родство, она не побоялась признать вину графа в ссорах с женой и, чтобы протест ее был полнее, открыто перешла в лагерь графини, что немало способствовало уважению, которым продолжала повсюду пользоваться Елена, несмотря на ее отделение от мужа и некоторые толки, порожденные длительным ухаживанием за ней Мориса Девилля. Вместе с бароном и мадемуазель де Брионн графиня принимала в своем салоне людей, которых фамильярно называли шевалье и виконт, не добавляя к этим титулам никаких имен.

Эти два прилежных посетителя салона на улице Монсей были очаровательными осколками прошлого века и общества лучшего или по крайней мере более любезного, чем наше.

Шевалье и виконт были знакомы с детства и быстро подружились; они вместе служили в период реставрации, сопровождали Карла X в изгнание и обольщались тем, что воевали с герцогиней Беррийской. Разделенные друг с другом различными событиями во время царствования Луи–Филиппа, они снова встретились в Париже и приняли решение больше не расставаться и зажить под одной крышей, соединив свои состояния, привычки, привязанности и старую мебель.

Никто не был более любим в салоне, чем эти два старика, столь тесно сдружившиеся; они поддавались уму друг друга, они заставляли себя ценить и когда они обменивались репликами, это был настоящий каскад анекдотов, острых словечек и эпиграмм, относящихся к людям и вещам старых добрых времен. Пи ум, ни сердце их не состарились и они не могли находиться рядом с хорошенькой женщиной без того, чтобы не начать ухаживать за ней. Шевалье усаживался по одну ее сторону, виконт по другую и принимались осыпать ее комплиментами и любезностями, однако все эти комплименты были в изысканном вкусе, как говорили во времена их молодости. Та, что подвергалась такой атаке, не чувствовала себя неудобно между двумя друзьями: она наклонялась вправо, наклонялась влево, слушала одного, слушала другого и под очарованием этой остроумной, но сдержанной беседы, скоро забывала о преклонном возрасте своих собеседников, опьянялась и начинала кокетничать в свою очередь. Заглянув немного дальше, можно было бы признать, что если бы целомудренную Сусанну[4] застали врасплох такие старцы, как шевалье и виконт, то она забыла бы об их дерзости под силой воздействия их ума и не пошла бы жаловаться в суд. Двух друзей можно было упрекнуть лишь в одном недостатке, впрочем, безвредном: они слишком любили углубляться в воспоминания. В самом деле, поскольку, их почти всегда принимали вдвоем, все служило у них поводом для совместных экскурсий в прошлое. Под малейшим предлогом они воскрешали его в памяти: сегодняшний праздник заставлял их вспоминать праздник, на котором они некогда были; женщина, пересекающая салон, напоминала им женщину, которая произвела на них впечатление тридцать или сорок лет назад, и т. д.

Казимир Дерош, у которого был скверный язык, имел бы прекрасный случай поизощряться в остроумии и прозвать их, если бы ему было позволено, двумя «Помнишь ли ты?».

В этом маленьком кружке друзей, в котором состояли три или четыре умных женщины и несколько воспитанных обаятельных мужчин, мадам де Брионн провела первые годы, последовавшие за разводом. Ей пытались делать жизнь такой же приятной, какой она делала ее другим, и она почувствовала себя счастливой в этом кругу, где она была окружена преданностью и участием и где нашла прибежище после жестоких волнений, которые ей довелось испытать за короткое время супружеской жизни. Но могла ли она всегда жить в таком безмятежном спокойствии? Не должна ли она была рано или поздно отказаться от этого созерцательного существования? В двадцать пять лет женское сердце подчиняется властным потребностям. Однажды ей представили Мориса Девилля; после множества колебаний, тревог, мучительной борьбы между разумом и сердцем, сердце восторжествовало и Елена полюбила Мориса. Она любила его со всем пылом долго сдерживаемой молодой страсти, со всей энергией своего восторженного характера так, как любила бы, может быть, своего мужа, если бы он оказался достоин ее. Что касается Мориса, то когда он повстречал графиню, ему было двадцать восемь или тридцать лет – возраст, который нравится женщинам больше всего, так как мужчина находится еще в самом расцвете молодости и в то же время обладает уже жизненным опытом, который кажется женщинам залогом счастья. К сожалению, ошеломленный честью, которую оказала ему графиня де Брионн, выделив из всех, опьяненный блаженством, к которому он долгое время стремился, Морис очертя голову, погрузился в прелестную интригу, восхищенный представившимся ему случаем.

Он отдал ей весь свой жар и энтузиазм, не сообразив, что для того, чтобы быть прочнее, страсть мужчины должна сдерживаться, что в этом мире все меняется, проходит, надоедает… Он не хотел понять, что в глубине женского сердца таится гораздо больше сокровищ нежности, чем в сердце мужчины, и что в Елене эти сокровища неисчерпаемы. Морис считал себя способным отплатить ей нежностью за нежность, страстью за страсть.

Так протекли четыре года, во время которых они уверовали было в безграничность своей любви. Но на пятый год они стали замечать, что слово «безграничность» удивительного свойства и что на земле нет ничего вечного. Морис уже не о такой поспешностью являлся на свидания к Елене; он бывал теперь задумчив и рассеян. Наконец, они уже не привносили в свои встречи одинаковую долю энтузиазма: баланс слишком очевидно склонялся на сторону Елены. Час неизбежного кризиса пробил. Что же творилось с сердцем Мориса? Находил ли он теперь графиню не такой прекрасной? Нет; когда, захватив ее врасплох, он рассматривал ее, то вынужден был признать, что никогда еще она не казалась столь обольстительной. Или он завел новую таинственную интригу, которая заслонила для него привязанность к мадам де Брионн? Этого не случилась; Морис был немного слабоволен, может быть, но обладал натурой искренней и прямой. Если бы в минуты слабости и заблуждения он оказался бы в чем–то виновен по отношению к Елене, то не смог бы этого скрыть и выдал бы себя невольно. Ничего подобного не произошло. Тайная эволюция, совершавшаяся в сердце Мориса, объяснялась одним словом, которое обозначает тяжелую моральную болезнь: пресыщение. Да, Морис был пресыщен счастьем, он сгибался под тяжестью выпавшего на его долю блаженства. «Полцарства за коня!» – крикнул некогда опасавшийся бегством с поля битвы король. «Полжизни за Облако на моем чистом голубом небосклоне!» – мог бы воскликнуть Морис. Ах, если бы мадам де Брионн была менее влюблена, если бы она была более опытна в таких вещах, она услышала бы крик души того, кого она так любила, поняла бы его значение и позволила бы появиться перед глазами восхищенного Мориса облаку, о котором он заклинал. Что надо было сделать для создания подобного облака? Немного ловкости, несколько невинных хитростей, беспредельное кокетство, два–три пропущенных свидания, исчезновение с его горизонта на две недели. Но женщине, которая любит со всей силой своей души и привязывается к мужчине на всю жизнь, неизвестны такие расчеты и неведома болезнь, которую она не может постичь. Вместо того, чтобы бороться с угрожающей ей опасностью, она смиряется и склоняет голову. Когда надо отплатить безразличием за безразличие, холодностью за холодность, она старается быть более нежной, чем когда–либо; не в силах заставить себя притворяться, смеяться и петь, она плакала, страдала и жаловалась. В этом была ошибка, совершенная мадам де Брионн, ошибка, весьма извинительная, которую поймут все серьезно любившие женщины.

Что касается Мориса, то он не отдавал себе отчета в перемене, произошедшей с ним, не думал, что его душу гнетет тайная болезнь, и искренне полагал, что ведет себя по отношению к Елене так же, как всегда. Однако он стал очень чувствителен к неровностям характера, которые стал замечать у графини: он удивлялся порывам раздражения, которые она не могла скрыть, ему надоедали ее жалобы, заставляли мрачнеть проливаемые ею горючие слезы, причина которых была ему неизвестна. Он страдал от ее всяческих требований, которые все возрастали. Надо сказать, что чем больше женщина чувствует себя любимой, тем менее требовательной она себя показывает; требовательность порождают испытываемые ею опасения, которых до этого она не имела. Но все эти доводы нужно приводить хладнокровно, и они ускользают от тех, кому должны были бы прийти на ум.

Морис, вместо того, чтобы пожалеть Елену, сам жаловался ей; из–за этого происходили прискорбные сцены, которые мало–помалу разъединяли души влюбленных, вызывая неприязнь с одной стороны и ревность с другой. Об отношениях, подобных отношениям Мориса и мадам де Брионн, как бы они ни скрывали их, рано или поздно узнают их близкие. Особенно чудесной проницательностью обладают матери, и мать Мориса, никогда не вызывавшая сына на откровенность и не слышавшая от него признаний, давно знала, в чем дело. Четыре года, пока она: видела Мориса счастливым, она молчаливо уважала его счастье и остерегалась к нему притрагиваться. Но в тот день, когда ее сын вернулся к себе раздосадованный, нервный и огорченный, она, будучи женщиной, поняла, что происходит в его душе, и сочла, что наступил момент подумать о планах на будущее.

Речь идет о свадьбе – мечте всех матерей, которые имеют тайное желание в один прекрасный день стать бабушками. Мадам Девилль не совершила оплошности, задев чувствительные струны в сердце Мориса: она уважала тонкость его чувств и ловко постаралась избежать резкой атаки с вопросом, который неминуемо должен был напугать ее сына.

Но она умело, в несколько приемов, вела с ним беседы об опасности долгих связей, о ложном положении, которое придерживающиеся их люди занимают в свете, об обязанностях, которые все мужчины должны выполнять перед обществом. Она красноречиво описывала радости домашнего очага, семейную жизнь, когда пробьет час некоторого разочарования и страсти утихнут; она рисовала ему грустное существование одиноких стариков и печаль дома, где нет детей.

Морис, вначале удивленный и захваченный врасплох, мало–помалу начал прислушиваться, затем выставлять свои доводы, затем, наконец, он почувствовал себя побежденным, но при этом тихонько вздыхал, словно говоря себе: «К чему? Ведь все эти радости, которые вы мне расписываете, мне запрещены. Благородно ли говорить каторжнику, у которого на ногах тяжелая цепь, об удовольствии, которое он испытает, свободно бродя по полям и вдыхая аромат распустившихся цветов?»

Не приняв во внимание эти молчаливые возражения и воодушевившись успехом своих первых попыток, мадам Девилль некоторое время спустя стала жаловаться на свое одиночество; она ласково пожурила сына за небрежность, за то, что он никогда не сопровождает ее на прогулки и в гости, и добилась того, что Морис стал посвящать ей некоторые вечера. Тогда она представила его как бы случайно одной из своих подруг, у которой была дочь на выданье: прелестная девушка, едва достигнувшая восемнадцати лет. Она была блондинкой, в противоположность черноволосой графине Елене, и не менее красива, только красота ее была иного рода. Ее звали Тереза Дерош, и она приходилась Казимиру той самой кузиной, на которую он намекнул в беседе с бароном де Ливри.

Мы не будем оскорблять Мориса, утверждая, что он неожиданно скоро влюбился в Терезу: это было бы преувеличением. Все же она ему нравилась, и у него вошло в привычку, возможно слишком легко, сопровождать свою мать в те дома, где он мог быть уверен, что встретит мадемуазель Дерош. Может быть, у него были тайные надежды в отношении Терезы и он говорил себе, что в один, прекрасный день он станет свободен и может полюбить ее и заставить ее полюбить себя? Нет, он считал себя навечно связанным с Еленой и не вправе был распоряжаться будущим, которое уже не принадлежало ему одному. Однако его цепь казалась ему с каждым днем все тяжелее, он находил характер Елены более трудным, нежели он был на самом деле, и ему приходилось спрашивать себя, любит ли он ее так же сильно, как раньше: грустный вопрос, на который было бы очень неблагоразумно отвечать.

2

В тот момент, когда графиня де Брионн вошла в салон, слегка порозовев от тайной досады, и направилась к барону, Казимир бросил на нее взгляд, намеренно выражавший самое явное восхищение. Молодой человек надеялся использовать удачный момент с выгодой для себя и уже приготовил в адрес графини комплимент в самых изысканных оборотах, когда та, не обращая внимания на столь дерзкие знаки восхищения, коснулась руки барона де Ливри и увлекла его в сторону. Дерош понял, что от него желают отделаться. Он быстро повернулся, приставил к глазу монокль и присоединился к шевалье и виконту, которые играли в карты в углу салона. Тем временем Елена усадила барона рядом с собой и сказала с видимым затруднением:

– Барон, мне нужно кое о чем откровенно поговорить с вами.

– Откровенно?

– Да. Мне было сделано весьма пылкое заявление. Барон, я разрешаю вам рассердиться.

– Конечно, – воскликнул господин де Ливри. – Я уже сержусь. Но кто осмелился?

– Я не знаю точно, у меня есть только подозрения.

– Подозрения! Значит, вы никого не видели?

– Это было письменное заявление.

– Тогда без подписи?

– Без всякой подписи. Мне, без сомнения, хотели задать хлопот с разгадыванием.

– А как вы его получили?

– Самым простым и примитивным способом: я нашла его вложенным в мой носовой платок.

– Кого же вы подозреваете?

– Если это ни шевалье, ни виконт, ни вы…

– Вы знаете, мы вас слишком уважаем, милая графиня, – сказал барон.

Тогда мадам де Брионн встала, взяла с очаровательной грацией за руку барона де Ливри и указала на Казимира, который, следя за игрой в карты, пытался скрыть зевоту:

– Значит, это сделал вон тот молодой человек.

– Черт возьми, тут не может быть сомнений! – воскликнул барон, быстро разгорячившись. – Что? Он осмеливается вести себя здесь, как в обществе, лиц, среди которых часто вращается! Я пойду, и сейчас…

Елена поняла, что почти юношеский пыл господина де Ливри может завлечь его слишком далеко, и удержала его.

– Не так ретиво, мой друг. Вы причините мне неприятность. Я не должна придавать никакого значения этому письму, но я попала в несколько сложное положение, и если не сумею сегодня резко пресечь все заявления подобного рода, то рискую получить еще что–нибудь. Поэтому я попрошу вас об услуге.

– Я в вашем распоряжении, – с готовностью сказал барон.

– Попробуйте, по возможности мягко, заставить понять этого молодого человека, что его поведение некрасиво, – продолжала графиня де Брионн, – и если он не выкажет никакого раскаяния, намекните ему, что, может быть, ему лучше не приходить сюда больше. Извините за то, что мне пришлось возложить на вас это поручение.

Полноте, оно привело меня в восторг! – воскликнул, сияя, барон и сделал шаг к Казимиру. Графиня снова удержала его.

– Я могла бы и сама поговорить с месье Казимиром, но опасаюсь быть или слишком строгой, что может показаться смешным, или же, наоборот, недостаточно строгой – а это, возможно, будет воспринято им как поощрение.

– Я все сделаю должным образом, не сомневайтесь.

– С полным основанием. Итак, будьте моим толкователем. Вот, кстати, он направляется в эту сторону. Я вас с ним оставлю.

Действительно, Казимир, скучавший все больше и больше, но тем не менее удерживаемый особым очарованием в этом доме, решительно приближался к графине, намереваясь вмешаться в беседу. Но как раз в тот момент, когда он присоединился к Елене и барону, графиня отошла, сославшись на то, что ей надо отдать какое–то распоряжение, чтобы не отвечать на фразу, которую уже заготовил Казимир. Тот остался наедине с бароном. На этот раз Казимир сам имел неосторожность навлечь на себя неудачу, упорно преследовавшую его, и ему не оставалось ничего, кроме как ретироваться восвояси. Он уже приготовился это сделать, когда господин де Ливри удержал его за руку, принудив выслушать.

– Вы мне сказали, сударь, что пришли к мадам де Брионн с намерением научиться хорошим манерам, – начал барон.

– Конечно, – сказал удивленный Казимир, – я хочу совершенствоваться.

– Тогда, я полагаю, что должен сделать вам в ваших же интересах кое–какие замечания.

– Правда? Ну и что же это за замечания? – сказал Казимир, усаживаясь с покорным видом.

– Когда вы впервые приняты в чьем–либо салоне, попытайтесь не строить амуры в отношении хозяйки дома. Не воспламеняйтесь с первого взгляда при виде светской женщины, как при появлении какой–нибудь танцовщицы в Опере.

– Но если эта светская женщина красива, если она уже давно нравится, если я не в силах совладать со своим сердцем? – сказал Казимир.

– По крайней мере вручите ей сердце потихоньку, – сказал господин де Ливри. – Надо ограничиться деликатным ухаживанием, быть скромным, постоянным, внимательным. Можно дать понять даме о своей любви, но при этом соблюдать уважение.

– И сколько дней так должно продолжаться?

– Это исчисляется не днями, а месяцами. Некоторые ждут целый год.

– Год?! О, небо! – воскликнул Казимир и вскочил, словно собираясь удрать.

– Во всяком случае, – продолжал барон, удерживая его, – как бы скоро не случилось объяснение, светская дама, о которой мы говорим, не может допустить, чтобы к ней так дерзко обращались с первого раза, без предупреждения, без предисловий, с письменными признаниями в весьма неровном стиле.

При этих словах Казимир, уже чувствовавший неловкость своего положения, догадался, что его письмо (так как любовное послание действительно было написано им) не понравилось графине. Упорное нежелание Елены разговаривать с ним, долгая беседа, которую она вела перед этим с господином де Ливри, – все ему стало понятным. Однако молодой человек сделал над собой усилие, чтобы не выдать барону своего опасения и досады.

– Я раскаиваюсь в своей нескромности, барон, – произнес он, – раскаиваюсь тем более, что мадам де Брионн имела жестокость разгласить мой секрет. – Казимир пытался говорить легким и шутливым тоном, но его раздражение все же давало себя знать. – Графиня – жестокая женщина. Впрочем, – добавил он после паузы, напирая на эти слова, – я прекрасно понимаю раздражение, взвинтившее в этот вечер нервы прекрасной графине: уже около десяти часов, а этот милый Морис еще не появлялся.

Лицо барона, который до этого любезно улыбался, сразу стало серьезным.

– Сударь! – воскликнул он. Но тотчас остановился, подумав, что чуть было не совершил оплошность.

Впрочем как раз в эту минуту вошел Морис Девилль и направился через салон к графине.

Господин де Ливри взглядом указал на него Казимиру и насмешливо сказал с поклоном:

– Убедитесь, сударь, наше маленькое общество в полном составе.

Молодой человек задыхался от злости и огорчения, когда при виде Мориса, здоровающегося с Еленой, ему в голову пришла мысль отплатить сразу за пренебрежение графине де Брионн и за нотации – барону. Приблизившись к Морису Девиллю, он взял его за руку и оказал намеренно громко:

– Как вы поздно явились, любезный! Наверное, это моя кузина Тереза вас задержала? Конечно, она виновница, вы провели, следуя своей привычке, прекрасный вечер подле нее, с чем вас и поздравляю. Но уже поздно, мне надо ехать… Позвольте откланяться, графиня, до свидания, барон.

Он поклонился и вышел, весьма довольный маленькой местью.

Салон мадам де Брионн мало–помалу пустел. Шевалье и виконт заканчивали партию в пикет.

– Я выиграл, шевалье, – сказал виконт, открывая свои карты. – Какая удивительная партия!

– Клянусь честью, виконт, – сказал шевалье, – за все годы, что мы с вами играем, я не припомню, чтобы за один раз выпало столько очков.

– И я тоже, – ответил виконт. – Хотя постойте–ка! Кажется, однажды… Помните прекрасную Клоринду?

– Как вы сказали?

– Я вас спрашиваю, помните ли вы прекрасную Клоринду?

– Прекрасную Клоринду? Право, нет. А к какому времени относится это создание? Ко времени моей жизни со второй или третьей женой?

– Это было, я полагаю, во время вашего второго вдовства, – заметил виконт.

– Подождите–ка! Клоринда, вы сказали? Не была ли она принята в музыкальную академию?

– Конечно! Это была тогда любимая танцовщица партера.

– Теперь я представляю ее. Какие пируэты, какая грация, какая улыбка! Не были ли вы безумно увлечены ею, виконт?

– И вы также, шевалье.

– У меня есть смутное воспоминание о том, как она посмеялась над нами.

– Да, она задала нам задачку, как теперь выражается молодежь.

– Не она ли назначила свидание нам обоим в один и тот же вечер? – спросил шевалье.

– В своем будуаре. Она часто так развлекалась. И когда приходил ретивый поклонник, чтобы побеседовать с нею с глазу на глаз и объясниться…

– Он обнаруживал там соперника, а потом, чаще всего следовала дуэль, – продолжал шевалье. – К счастью, в ту эпоху мы с вами были уже очень дружны и полюбовно разрешили наш опор.

– Да, мы сыграли партию в пикет, условившись, что проигравший уступит победителю свое место.

– И вы выиграли?

– Так же легко, как и сегодня вечером. Вот это мне и напомнило…

– А дальше? – спросил шевалье.

– Как! Разве вы забыли? В тот момент, когда я с видом победителя выпроваживал вас, мы услышали шум голосов в соседней комнате. Подкравшись на цыпочках к двери, мы устремили любопытные взгляды в замочную скважину… и что же мы увидели?

– А! Вспомнил: мы увидели прекрасную Клоринду, томно вытянувшуюся на диване, а рядом сидел и декламировал ей мадригалы…

– Молодой герцог д'Эрувиль, – оказал виконт. – Она забыла о двух свиданиях с нами ради третьего.

– Тогда обменявшись улыбкой, мы запихнули карты в замочную скважину…

– И отправились ужинать. В то время, – продолжал виконт со вздохом, – мы еще ужинали, тогда как теперь ложимся спать спозаранку.

– Не всегда, – заметил шевалье. – Уже около одиннадцати часов.

– Одиннадцать часов! Черт возьми, правда! – воскликнул шевалье, вставая. – Как быстро прошло время! Но, – добавил он, оглядевшись, – все уже разошлись.

– Нет. Вон там госпожа де Брионн беседует с Морисом.

– Тогда, поскольку они относились с уважением к нашей долгой беседе, отнесемся с почтением и к ним. Возьмем шляпы и удалимся потихоньку.

Шевалье и виконт вышли; Елена и Морис остались одни в опустевшем салоне.

3

Со времени ухода Казимира и коварной фразы, брошенной им на прощанье, Елена и Морис хранили молчание; оба понимали серьезность ситуации и сосредоточились, чтобы смело отразить опасность.

Наконец, Елена, занятая бесцельной перестановкой цветов в вазе, резко повернулась к Морису, который стоял возле камина.

– Итак, лишь для того, чтобы провести весь вечер с мадемуазель Терезой, вы приходите сюда в десять часов вечера? – спросила она, пытаясь говорить спокойно.

Без сомнения, Морис ожидал этой быстрой атаки, так как ответил ласково и без смущения:

– Это не мадемуазель Тереза удерживала меня вдали от вас, а долг по отношению к моей семье, милая Елена.

– Ах, – сказала графиня, в голосе которой все больше проскальзывала горечь, – вот щепетильность довольно неожиданная и немного запоздалая.

– Да, есть определенные обязанности, – продолжал с той же нежностью Морис, – которые слегка стесняют в молодости, а потом…

– А потом, – перебила его Елена с резкостью, над которой она была не властна, – потом, когда решают все порвать… жениться, сближаются с той семьей, в которой испытывают необходимость.

– Я не понимаю вас, Елена. Правда, с некоторых пор я прихожу позже, чем прежде, но неужели вы так скрупулезно следите за часами, что я не могу задержаться из боязни вызвать ваш гнев?

– Мой гнев! Да разве я сержусь на вас? Я очень спокойна, напротив. Я просто констатирую и вспоминаю… Я помню, что некогда вы приходили первым, а уходили самым последним.

Голос Елены был полон скрытой грусти.

– Как? И это все ваши претензии? Разве вы не знаете, какие замечания отпускают некоторые по поводу моих слишком прилежных посещений вашего дома: я должен показать себя не таким увлеченным: ведь речь идет о вашей репутации.

– О моей репутации! – иронически сказала Елена. – А кто вас просил заботиться о ней? Это мое дело, а не ваше!

– Все женщины таковы: если их компрометируют, они обвиняют вас в измене или жалуются, что их не любят.

– Ах, довольно! – воскликнула Елена, которая не могла больше сдерживать себя, – оставим эти банальности и общие фразы. Назовите откровенно обиду, которую я вам нанесла, вину или проступок, оправдывающие вашу холодность и отчужденность, которую вы мне выказываете. Говорите, я этого хочу!

– Ну, хорошо, – произнес Морис с видом человека, принявшего решение, – я скажу.

– Наконец–то! Я вас слушаю.

– Вы не думаете о том, Елена, что эти сцены повторяются каждый день. Мне не в чем упрекнуть вас; за пять лет вы никогда не были виноваты передо мной, я это признаю, но существование, которое вы заставляете меня влачить, стало невыносимым.

– Невыносимым! – воскликнула Елена. – Что ж, не терпите его больше! Вас ничто не приковывает ко мне. Вы свободны.

– Да, вы только на словах меня не удерживаете, – грустно ответил Морис, – не проходит и дня, чтобы вы ко мне не придрались. К чему эти бесконечные упреки и несправедливые подозрения? Зачем воспоминания, которые служат лишь тому, что омрачают настоящее и расцвечивает прошлое соблазнительными красками, которых, может быть, и не было в действительности? Почему вы, столь обворожительно добрая со своими друзьями, так строги со мной? Я вам сказал сейчас, что не знаю за вами никакой вины. Ну, а вы знаете какую–нибудь вину за мной?

– Одну, огромную! То, что вы больше меня не любите.

– Это заблуждение, Елена, я вас люблю.

– Когда–то ты бросался в мои объятия и кричал: «Я люблю тебя!». И ты меня убеждал в этом. Но сегодня вы довольствуетесь тем, что холодно–любезно говорите: «Это заблуждение, я вас люблю». Вы меня в этом уже не убедите.

Слеза показалась на ее глазах, она отвернулась, чтобы скрыть ее от Мориса, затем продолжала, сделав над собой усилие.

– Вы правы, надо все разорвать, – сказала она. – Эти сцены становятся смешными. Поговорим о чем–нибудь другом. Вы развлекались этим вечером?

– Нет, – ответил Морис.

– Мадемуазель Тереза красива?

– Почему вы спрашиваете меня об этом?

– Потому что эта молодая девушка вас интересует и, стало быть, интересует меня. Да, может быть, решение, принятое вами, самое мудрое. Женитесь, милый Морис, таким образом все будет кончено и кончено хорошо. Между нами не будет больше этих безрассудных упреков, о которых я первая сожалею. Ну, когда вы можете жениться – через месяц, через три недели?

– Поистине, Елена, – сказал резко Морис, – вы приписываете мне мысли, которых у меня нет.

С минуту она молча смотрела на него, затем произнесла голосом, который выдавал на этот раз все ее чувства:

– Эти мысли, Морис, вы вынашиваете уже давно; я вас знаю и вы ничего не скроете от меня. Я догадываюсь обо всех побуждениях, обо всех слабостях вашего сердца. Но вы – честный человек, вы боитесь остаться в долгу передо мной; вы считаете долгом чести не разрывать узы, соединяющие нас, и хотя вы не можете не думать о свадьбе, вы никогда не договоритесь о ней. Я отдаю вам должное, Морис, и сама возвращаю вам свободу. Что ж, воспользуйтесь ею, мой друг. Я более рассудительна, чем вы думаете. Наша связь действительно слишком затянулась: не надо, чтобы подобные вещи длились до бесконечности. Вы должны начать узаконенную, честную семейную жизнь. Я не могу запретить вам иметь семью, детей, я, которая проведу всю свою жизнь, страдая от того, что у меня их нет! Когда минуют годы и все страсти затухнут, как сладостно, как чудесно должно быть вновь ожить в жизни других и снова услышать биение сердца, которое больше не бьется!.. Видите Морис, я говорю с вами как подруга – последуйте же совету, который я вам даю. Расстанемся, как следует расстаться порядочным людям – чистосердечно, доброжелательно, без взаимных упреков… Пожмите руку, которую я вам протягиваю.

Она протянула ему руку, и Морис, оглушенный услышанными словами, взволнованный тысячью противоположных чувств, машинально сжал ее. Тогда боль и негодование Елены разразились вдруг со всей силой. Дрожащая, заплаканная, она воскликнула, указывая на руку, которую Морис еще сжимал в своей:

– Он пожал ее! Он согласился на то, что я ему предложила! – И, глядя сквозь слезы ему в лицо, она продолжала: – Значит, это правда, ты меня больше не любишь!

– Ах, могу ли я знать? – ответил Морис, который в свою очередь больше не владел собой. – Эти сцены, которые беспрерывно возобновляются, раздражают меня! Они меня убивают! Я не знаю больше, что я испытываю, что я чувствую, что я люблю и что я ненавижу!

Он отошел от Елены и, шагая большими шагами по салону, продолжал:

– Подумать только, что сейчас, как вчера, как позавчера, как все прошлые дни, когда список жалоб будет исчерпан, когда весь клавир страсти будет использован, мы вернемся каждый к своей жизни, совершенно удивленные тем, что столько речей, столько слез, столько страданий ничего не изменили в нашем существовании, ибо ничто не в силах его изменить; а завтра мы возобновим все, и наша жизнь так и пройдет в продолжительной, и безрассудной борьбе!

Он остановился и, немного успокоившись, упал в кресло, стоявшее в углу салона. Тогда бледная и серьезная Елена, в который за то время, пока он говорил, произошла какая–то перемена, подошла к Морису, коснулась его плеча и, принудив его повернуться к ней лицом, сказала грустно, но твердо:

– Вы ошибаетесь, Морис, это сцена будет последней, я клянусь… Я вам повторю спокойно, без всякой задней мысли: вы свободны. Прощайте… У меня найдется мужество не принимать вас и не возвращаться к вам вновь, но я надеюсь, что и у вас хватит мужества не возвращаться больше ко мне.

– Ну, что ж, – сказал Морис, задетый тем, что мадам де Брионн приняла решение, которое он никогда не осмелился бы принять, – поскольку вы так хотите, поскольку вы этого требуете, я постараюсь вам повиноваться.

– И это вам будет нетрудно, – сказала она с оттенком меланхолии, которой не пыталась скрыть, – Ах, я хорошо сделала, опередив вас; по крайней мере я не рискую своим самолюбием: если я вас сегодня не оставлю, завтра…

– Никогда! – воскликнул с силой Морис.

– Но вы желаете меня покинуть, – сказала она с улыбкой, полной горечи, – а это одно и то же.

Оба замолчали, и тишина воцарилась в салоне. Они испытывали невыразимую грусть, и каждый хотел нарушить молчание любой ценой – так они страдали: пульс был лихорадочным, сердце сжималось… Они хотели еще сказать множество вещей, выдвинуть столько аргументов – страсть бурлила в них, хотелось говорить, плакать, кричать. Но они не могли этого сделать, чувствуя себя разбитыми, опустошенными. Все их физические силы были исчерпаны в мучительной борьбе; чем возобновлять ее, они согласились на создавшееся положение, каким бы тягостным, неверным или серьезным оно ни было. И снова Елена, более решительная, чем Морис, нарушила молчание. Она встала, как бы для того, чтобы завершить беседу, и сказала голосом, который тщетно пыталась сделать твердым:

– Вот уже пять лет, Морис, как мы обмениваемся письмами. Будьте любезны вернуть мне мои. Вероятно, вы не замедлите заполнить пустоту, которая образовалась в вашем существовании, и эта корреспонденция не должна оставаться у вас.

– Нет, Елена, – отвечал не менее взволнованный Морис, – я сохраню эти письма и клянусь, что никогда к ним никто не прикоснется. Почему вы хотите унести с собой прошлое, которое мне дорого, то прошлое, которое вам самой кажется прекрасным и которое теперь сделало вас такой избалованной?.. Я не знаю, какая судьба ждет меня вдали от вас; я вам клянусь, что с этого момента мое будущее начинается и принадлежит мне полностью. Но, быть может, настанут скверные дни, и тогда, благодаря вашим письмам, я воскрешу в памяти сладкие воспоминания нашей связи. Я вновь увижу вас на этом же месте, улыбающейся такой обворожительной улыбкой. Ах, постойте, не говорите больше обо всем этом, иначе мы так и не расстанемся; однако это придется сделать – мы стали слишком несчастны!

– Да, это правда, – ответила Елена. – Кроме того, вы говорите себе так тихо, что возможно не слышите сами, что наша застоявшаяся любовь вас леденит и настало время согреться под солнцем новой страсти. Идите, мой друг, идите… и прощайте, – добавила она и слезы, которые она долгое время старалась удержать, хлынули у нее из глаз.

Мужество совсем покинуло Мориса. Это грустное «прощайте», которое ему бросила сквозь слезы женщина, так любившая его, женщина, которую он все еще любил, раздирало его сердце… Он бросился к ней, восклицая:

– Нет, нет, я никогда не скажу тебе прощай! У меня не хватит смелости для этого!

– Я сделала это за вас, Морис, – сказала она просто и, пока он не догадался о ее намерении, подошла к камину и позвонила.

– Что вы делаете? – сказал Морис.

Она повернулась к вошедшему лакею и, указав на один из подсвечников, оставшихся на карточном столе, сказала:

– Возьмите этот канделябр и проводите господина Девилля, Жозеф.

Пока слуга выполнял ее распоряжение, Морис наклонился &lt;к Плене и шепнул:

– Как! Вы хотите, чтобы этот слуга присутствовал при нашем расставании?

– Если бы я этого не сделала, – ответила она гак же тихо и грустно, как Морис, – мы не смогли бы проститься. Я вооружилась и против вашей слабости, и против своей.

Графиня протянула ему руку как всегда делала, когда они расставались до завтра. При ее прикосновении Морис вздрогнул: он готов уже был схватить Елену в объятия и прижать к груди, но она кивком указала ему на лакея, который, стоя у дверей салона, ждал. Морис сдержался и, чтобы скорее покончить с этой грустной сценой, резко повернулся и вышел, не обернувшись.

Бедная мадам де Брионн, опершись на мраморный камин, сначала следила за ним взглядом, а когда его уже не было видно, прислушалась к шуму удалявшихся шагов, к звуку закрываемой двери, к грохоту отъезжавшего экипажа. Когда, наконец, все вновь погрузилось в тишину, она рухнула на диван, разбитая горем и едва слышно повторяя сквозь рыдания:

– Он уехал! Он больше не вернется! Ах, Морис, Морис!

Бедная женщина! От пяти счастливых лет у нее ничего не осталось, кроме воспоминаний. Но зато какое место должны были занять эти воспоминания в ее сердце и в сердце Мориса!

4

Предвидения графини де Брионн оправдались. Едва миновал год с того вечера, когда Морис и Елена расстались, как он женился на Терезе Дерош.

Виноват ли он был по отношению к Елене? Не она ли сама под влиянием возможно чрезмерной обидчивости и воображаемых опасений решила не встречаться больше? Разве не сама она освободила его от всех клятв, данных ей? Не она пожелала разорвать узы, столь крепко их связавшие? И не должна ли была она сама в минуту героического воодушевления нанести себе смертельный удар, чтобы не получить его от руки любимого?

Морис не понял отчаянной жертвы графини. Он не заметил всей любви, величия, благородства в ее прощании с ним и увидел лишь, что она настаивает на разрыве. Это больно задело его. Он счел своим долгом взывать к ней; несколько раз он писал Елене и просил отменить суровое решение. Елена читала его письма, но не заблуждалась насчет чувства, которым они были продиктованы. Она догадывалась, что если Морис и настаивает на свидании, то лишь для очистки совести и для того, чтобы предохранить себя от упреков; итак, она ничего ему не ответила. Ах, если бы он сам пришел бороться за возобновление их отношений, если бы он явился и сказал: «Мы оба жертвы роковой ошибки, я люблю тебя по–прежнему; не будем напрасно делать друг друга несчастными!» Тогда она не пыталась бы переубедить его, и сердце ее заговорило бы громче, чем рассудок. Но Морис не приходил: задетый молчанием, которое сохраняла Елена, он не хотел сам идти за ответом на свои письма. Он поступал так, как зачастую, случается, поступают люди, некстати заботящиеся о ложном достоинстве и верящие, что они вынуждены показать так называемый характер как раз в тех обстоятельствах, когда весьма часто проявить слабость означает, наоборот, быть мужественным. Может быть, невольно он поддался чужому влиянию. Мадам Девилль в своем эгоизме и материнской заботливости сочла момент подходящим, чтобы полностью опутать сына и все предупредительно поставила на службу проекты свадьбы, которую она давно задумала. Были пущены в ход и маленькие женские хитрости и материнская настойчивость. Такие усилия не могли не увенчаться успехом. Морис, оскорбленный в своем самолюбии, испуганный пустотой, образовавшейся в его жизни, и мало–помалу прельщенный знаками внимания со стороны Терезы, а также спокойствием, которое Он обрел с тех пор, как оборвалась мучившая его любовная связь, отдыхал рядом с ней. Наконец Морис уступил настояниям своей матери. Едва ли возможно было встретить женщину с более очаровательными и оригинальными чертами лица в соединении с их правильностью и почти математическим совершенством. Особенно сильно поражались художники при виде этой поразительной красоты; многие из них невольно воспроизводили на своих холстах по памяти если не совсем верные линии ее лица, то по крайней мере их главные контуры и прелестную гармонию. Несколько художников спорили из–за удовольствия поставить Терезу позировать перед своим мольбертом, а один из известных французских пейзажистов вдруг забросил свое излюбленное занятие, чтобы нарисовать ее портрет во весь рост.

«Он позволил себе каникулы, – говорили о нем, – и надеется, что его старые друзья – леса и поля, простят ему его неверность, оценив обольстительную грацию его новой модели».

Что же касается обычной публики, которая, благодаря особому понятию об индивидуальностях, всегда заставляет предмет своего внимания опасаться молвы, но которая, обычно, бывает превосходным судьей, то ее восхищала в Терезе стройная талия с округлыми формами, походка – то живая, то ленивая, всегда полная грации и непринужденности, маленькие гибкие ножки в элегантных ботинках на высоких каблуках; она еще ошеломляла невероятным богатством своих светлых волос, имевших тот красноватый оттенок расплавленного золота, который так чудесно удавался Тициану и некоторым живописцам итальянской школы. Такие волосы, когда они освещены солнцем или огнями больших люстр, своими красноватыми тонами производят поразительный эффект, придавая удивительное очертание лицу, шее, обнаженным плечам. Лицо Терезы было под стать ее восхитительным волосам: глубокие голубые глаза под густыми бровями имели чарующее выражение, а нос, не большой и не маленький, представлял собой образец совершенства. Рот был чудесным по свежести и по форме, и многие спрашивали себя, то ли это краснота туб подчеркивала белизну зубов, то ли великолепие последних придавало губам столь пленительный вид. Наконец, вместе ее черты составляли неподражаемую индивидуальность, напоминая при этом несколько типов женской красоты: в Терезе находили признаки, свойственные итальянке, еврейке и француженке.

Может быть, Морис поначалу не чувствовал восхищения, которого заслуживала Тереза, но он был человеком с тонким вкусом, большим ценителем женских достоинств, чтобы отказать ей в справедливой оценке: итак, он окружил ее всяческими благами и роскошью, которые могло позволить его состояние, здраво рассудив, что для такой совершенной красоты никакая пышность не может быть чрезмерной.

Небольшой особняк, который они приобрели после свадьбы, быстро стал известен благодаря своему комфорту и элегантности. Для Мориса было развлечением заниматься приобретением мебели и благоустройством дома; в этом занятии он проявил артистическое чувство меры и неоспоримый вкус. Тем не менее некоторые могли найти, что их жилище было слишком новым, пустынным и чистеньким. Оно походило на те сады, которые только что разбиты: аллеи прекрасно вычищены, деревья подрезаны, по полянке протекает прозрачный ручей. Однако большинство любят сады, существующие уже несколько лет, хотят видеть тут и там на аллеях растения–паразиты, ветки, торчащие из древесных массивов, заросшее дно ручья. Все эти признаки указывают на жизнь, прожитую садом, подобно тому, как картина, бронзовая статуэтка, китайская ваза оживляют интерьер дома. Но Морис считал, что незачем захламлять дом старой мебелью и совершенно напрасно уставил его сразу вдоль и поперек новомодными гарнитурами – надо было использовать случай и время, чтобы отдать дань стенам, готовым ее принять.

Кабинет Мориса был единственной комнатой, избежавшей этих перемен. Ему нравилось собирать некогда любимые им вещи. Это был очаровательный беспорядок из пистолетов, цветов, картин, статуэток, альбомов карандашных эскизов, всевозможных шкатулок, сигарниц, птичьих чучел… Морис с удовольствием проводил здесь время после своей свадьбы.

В эту комнату он уходил вечером после обеда; вот и теперь Морис сидел, вдыхая с наслаждением белый дым из турецкой трубки, когда дверь кабинета приоткрылась и появилась молодая жена и с притворной застенчивостью спросила, разрешит ли месье Девилль проникнуть в свое священное жилище.

– Проникайте, но не разбейте ничего! – ответил Морис, не оборачиваясь.

– Что значит – не разбейте! – воскликнула Тереза с комическим негодованием. – За кого вы меня принимаете? Разве вы видели, чтобы я когда–нибудь наносила ущерб вашему чернильному прибору или старому фаянсу, внушающему жалость? Подождите, подождите, раз вы так сильно боитесь за свои безделушки, я приму меры предосторожности.

Она встала на цыпочки, грациозно приподняла край своего платья и приблизилась маленькими осторожными шажками.

– Такой способ не представляет для твоих вещей никакого риска, – сказала она, – я не наступлю на них, я к ним даже не прикасаюсь. Ты доволен?

– Я восхищен, – ответил Морис, с улыбкой глядя на ее кокетливый маневр.

Тереза уселась возле мужа и принялась озирать все вокруг взглядом, который она пыталась сделать презрительным:

– Я себя чувствую здесь, как в лавке старьевщика. Предпочитаю всему этому хламу наш элегантный салон.

– Этот салон, столь элегантный, кажется мне холодным и пустынным, – произнес, улыбаясь, Морис. – А то, что ты презрительно называешь хламом, мне кое о чем говорит, тогда как белые, с золотыми разводами стены не говорят ничего.

Молодая женщина снова посмотрела вокруг себя, как если бы ответ мужа очень ее поразил.

– Как! – воскликнула она, – все это говорит?

– Да, эти предметы говорят, но не со всеми, а о теми, кто бывает среди них каждый день.

– И что они говорят?

– О, очень многое.

– Правда! – воскликнула Тереза, приближаясь. – Мне любопытно знать, что может рассказать, например, этот бронзовый подсвечник такой нелепой формы?

– Он мне говорит: «Здравствуй, Морис, я в Китае, больной и раненый. Я не мог тебе написать и посылаю тебе со своим товарищем, который счастливее меня и возвращается во Францию, сувенир; ты поймешь, что где–то там, за три тысячи лье, Гастон, лейтенант французских стрелков, твой старый друг, думает о тебе даже наедине со своими страданиями». Гастон умер… Теперь, когда я смотрю на этот подсвечник, который кажется тебе таким уродливым, я вспоминаю о нем и какое–то мгновение живу его жизнью.

Улыбка, которая появилась на губах Терезы в начале этой сцены, исчезла. Она стала вдруг серьезной и задумчивой и, обвив рукой шею мужа, сказала:

– Значит, все эти предметы будят твои воспоминания?

– Да, – ответил Морис, – каждая из этих вещей напоминает мне огорчение, заботу, радость или друга.

– Друга?

– Конечно.

– А может быть, подругу? Морис посмотрел на Терезу.

– Ну, полно, полно, – продолжала она своим нежным голосом, прижимаясь к нему, – исповедайтесь своей жене. Ведь она хорошо знает, что вы не всегда жили, как святой. Говорят, мужчины до свадьбы ведут весьма разгульный образ жизни и, конечно, здесь есть не один свидетель ваших безумств.

– Ты ошибаешься, милое дитя, – сказал Морис. Затем он внезапно изменил тему разговора. – Что ты делаешь этим вечером?

– Я еще не знаю, – ответила Тереза, – а ты?

– Я останусь здесь.

– Опять! Ты что – решил все вечера проводить дома?

– А куда ты хочешь, чтобы я пошел?

– Ну… не знаю. Куда ты ходил, когда был холост?

– Когда я был холост, – ответил с некоторым затруднением Морис, – я прогуливался по бульварам и курил.

– Ну, так кто же тебе мешает пойти, как прежде, на бульвары? – сказала Тереза. – Эге, уже не принимаете ли вы меня за тирана, сударь? Вы мой друг, а не раб; я хочу сделать вашу жизнь легкой и приятной, хочу быть снисходительной к вашим недостаткам, постараться привыкнуть к ним и даже полюбить? Где же ваши недостатки, которые мне предстоит полюбить? Или у вас их нет?

– У меня они есть, милая, – сказал Морис, улыбаясь, – их достаточно, чтобы осуществить на деле твою снисходительную философию. А кто же в тебе воспитал такую терпимость?

– Моя мать, женщина добрая и рассудительная, которую вы не часто навещаете, хотя она живет напротив нас.

– Я буду у нее, Тереза, буду.

– Этим вечером, ладно? У нее соберутся кое–какие друзья и я обещаю тебя сопровождать.

– Хорошо, договорились.

Сияющая, молодая женщина приблизила свое лицо к губам мужа.

Морис взял в свои руки головку Терезы и несколько минут смотрел на нее, как бы желая лучше изучить ее красоту и вскоре опьяненный, очарованный этими прелестями, которые обещали стать еще совершеннее – этим ртом, который улыбался так нежно, этими глазами, глядевшими на него с любовью, он, будто желая отогнать подальше от себя какую–то назойливую мысль, быстро прижал Терезу к сердцу и коснулся губами ее восхитительных золотистых волос.

Но в тот момент, когда растроганная Тереза хотела ответить на поцелуй Мориса, в дверь постучали.

– Войдите, – сказал Морис.

В кабинет вошел лакей и подал хозяину визитную карточку.

– Барон де Ливри! – воскликнул изумленный Морис.

– Этот господин желает знать, дома ли вы, сударь, и мажете ли вы его принять, – сказал лакей.

Пока Морис, прежде чем ответить, советовался с женой, та спросила, принадлежит ли барон де Ливри к числу его друзей.

– Да, это мой старый друг.

– Тогда почему вы колеблетесь его принять? – оказала она. – Ах да, помню: ты же обещал сопровождать меня к моей матери. Мы пойдем к ней немножко позже; я не хочу лишать тебя удовольствия провести некоторое время с другом. – И повернувшись к слуге, который стоя посреди кабинета, ждал распоряжений, она сказала:

– Пригласите барона подняться.

5

Несколько минут спустя Морис, которого Тереза покинула, чтобы пойти переодеться, а затем вновь присоединиться к нему, когда она будет готова, с какой–то опасливой приветливостью пожимал руку лучшему другу Елены де Брионн.

Они молча смотрели друг на друга, будто отыскивая изменения, которые на то время, что они не виделись друг с другом, произошли в их внешности. Наконец, Морис, предложив барону сесть напротив, произнес голосом, все еще хранившим следы некоторого волнения:

– Вот уже долгое время, барон, я не имел удовольствия встречаться с вами. Я часто подумывал о том, чтобы заглянуть к вам, но вы редко бываете дома и…

– И, – прервал его господин де Ливри, – вы отыскали весьма неудачную отговорку, чтобы объяснить довольно естественную вещь. Вы не пришли со мной повидаться, милый Морис, просто потому, что мой вид напомнил бы вам времена, которых уже нет и о которых вы хотели бы забыть. Я прекрасно понимаю все это и не стремился увидеться с вами на минуточку. Признаю со своей стороны несколько неприличным подстеречь вас у вас же дома и навязывать свое присутствие.

– Ах, барон – сказал Морис.

– Не оправдывайтесь, я знаю, что говорю. Мое единственное извинение заключается в моем эгоизме. Когда мне было, как и вам, тридцать лет, я легко заводил новые знакомства и сходился с людьми еще вчера мне неизвестными. Сейчас я стар, и мой возраст имеет свою особенность: скрывшийся или умерший друг не может быть заменен, а некоторые привычки, которых мы лишаемся, оставляют большую пустоту в нашем существовании, и так как я с недавнего времени совершенно выбит из колеи, так как я не знаю, куда мне податься, я принял решение, возможно огорчившие вас – а именно прийти к вам в гости.

– Вы хорошо сделали, барон; но что с вами произошло? Я занимал не так уж много места в вашей жизни, и сейчас, когда я вам изменил…

– Сейчас, когда вы меня забросили, все начало рушиться вокруг меня. Они все меня покинули и я остался один.

– Я не могу понять…

– Ах, вы ничего не знаете! Вы живете в сладком покое, тогда как я подвергаюсь жестоким испытаниям. Сначала о виконте: у него страшный приступ подагры, он не встает с постели вот уже два месяца и естественно шевалье, его неразлучный друг, больше не показывается в свете. Мадемуазель де Брионн захотела провести зиму в Ницце, а… а…

– Ну, а хозяйка дома, мадам Елена? – Спросил Морис, придя на помощь барону и стараясь говорить естественным тоном. – Ведь вы хотите сказать о ней. Она–то по крайней мере с вами осталась?

– Ах, если бы хоть она осталась, этого было бы достаточно! – воскликнул господин де Ливри. – Но неверная! Она решила затвориться у себя, закрыть свой салон и никого больше не принимает, даже меня! А ведь я ее преданный друг вот уже двадцать лет!

– Какой же повод побудил ее к этому? – сказал Морис и голос его изменился от волнения, над которым он уже был не властен.

– Предлог тот, что она потеряла мужа и стала вдовой, – сказал барон. – Прекрасный повод, нечего сказать! Она понесла замечательную потерю.

– В самом деле, этот повод несерьезен. Но каков же настоящий?

– Я еще отыскиваю его, – ответил господин де Ливри. – После вашего ухода, исчезновения виконта, шевалье и мадемуазель де Брион все идет кое–как. Правда, мы с графиней до недавнего времени еще встречались и беседовали об отсутствующих. Это было невесело – нас окружали пустые кресла. Мало–помалу графиня, которая поначалу держалась хорошо, впала в непреодолимую грусть. Она не подавала больше реплик и избегала беседовать на наши излюбленные темы. Короче, каждый предчувствовал катастрофу; она носилась в воздухе и вот наступили. Однажды вечером в обычное время я позвонил мадам де Брионн, но дверь осталась закрытой.

– Для вас!

– Да, для меня.

– На другой день вы тоже не были приняты?

– На другой день она мне написала, что страдает, больна, что она нуждается в отдыхе и предоставляет мне на некоторое время полную свободу. Моя свобода! Зачем мне свобода, когда я не привык ею пользоваться?

– А дни бегут, барон, – заметил Морис.

– Да, прошло уже приличное время, – сказал со вздохом де Ливри, – однако она не приглашает меня к себе, а я упорно хочу дождаться от нее письма, – продолжал он, возбуждаясь, – ибо не обращаются так с другом, подобным мне. Я должен исцелять и спасать!

Он остановился, затем добавил тихим голосом, поникнув головой:

– Правда, иной раз звание друга подвергает некоторым опасностям.

– Поскольку вы находитесь в состоянии уныния, вы пришли поискать утешения здесь, – сказал Морис.

– Ну, конечно! – воскликнул барон, вновь вскидывая голову. – Я сказал себе, что после меня вы самый старый ее друг, я подумал, что, может быть, вы проникнитесь сочувствием к человеку, который озабочен тем, что не знает, чем заняться теперь с восьми до одиннадцати часов вечера, и предложите ему приют в своем доме. Вы же знаете, что я не стесню вас, не наделаю шума. Ах, если б я мог приобрести кое–какие новые привычки, чтобы отплатить предательнице! Ваша жена должна быть очаровательной, поскольку ради нее вы забросили нас; наверное, ваша домашняя жизнь достаточно уютна… – И скажите откровенно, барон, что со мной вы надеетесь поговорить о графине, – перебил его Морис.

– Да. Почему бы мне не признаться в этом? Я хотел поговорить о больной, я хотел…

– Вы хотели оживить во мне прошлое, – ответил Морис дрогнувшим голосом, – вы хотели, чтобы с помощью наших воспоминаний мы вновь очутились в этом салоне, где протекло столько счастливых часов, вы хотели выдвинуть какой–нибудь тезис, затеять спор и вдруг замолчать, чтобы мысленно представить ее милый голос, умело пробивающий брешь в наших мнениях и делающий тонкие и неизбитые замечания; наконец, вы хотите представить, что она здесь, рядом с нами, что она смотрит на нас своим прекрасным, немного грустным взглядом, что она улыбается нам и протягивает дружескую руку!

– Да, да, это так! – воскликнул барон с Восхищением. – Мне кажется, что вдвоем мы сможем вновь обрести ее, схватить и не позволить ей ускользнуть. Вы хотите? Вы?

Морис встал. Он был серьезен. Подойдя к барону, он сказал с твердостью, которую придало ему, быть может, приближение Терезы, голос которой послышался в соседней комнате:

– Я буду иметь удовольствие представить вас своей жене. Она вам скажет, как и я, что мы предоставим вам самое уютное место у камина и что мы попытаемся не вернуться в прошлое – это может быть опасным, а сделать так, чтобы вы забыли о нем.

Вместе с бароном Морис пошел навстречу входившей Терезе.

– Дорогая Тереза, – сказал он, – барон де Ливри, один из старых моих друзей, заставляет меня надеяться, что он часто будет проводить вечера с нами.

Если ты согласна, то мы будем принимать его запросто, словно у нас давно существует эта добрая традиция.

Вместо ответа Тереза протянула барону руку для поцелуя; затем она взяла его за рукав, подвела к камину и пододвинула лучшее кресло, сказав:

– Сударь, вы здесь у себя, располагайтесь у нас, как в своем собственном жилище; что же касается нашей дружбы, то в ней вы никогда не будете испытывать недостатка.

Никто не может представить себе ласковую и трогательную простоту, с которой Тереза произносила эти слова. Барон посмотрел на нее и, хотя за свою довольно долгую жизнь он встречал много обворожительных женщин и образ прекрасной Елены де Брионн неотступно стоял перед ним, он с живейшим удовольствием созерцал молодую женщину в эту минуту. Так как Тереза собиралась пойти в гости к матери, на ней было декольтированное платье, которое ей очень шло, и новая прическа, делавшая ее еще восхитительнее. К Морису вернулась его веселость, едва ей стоило начать кокетничать. Может быть, он надеялся заставить барона изменить старым воспоминаниям и найти для себя в этом извинение своему отступничеству.

Но нечто вроде ослепления, которое испытал господин де Ливри, продолжалось очень недолго. Вида красивого лица и стройной талии недостаточно, чтобы привязать и удержать пятидесятилетнего мужчину; женщина, которой прочно удается привлечь его к себе, прежде всего должна потакать его вкусам и желаниям я уважать его привычки – вот почему большинство пожилых мужчин находят удовольствие в обществе зрелых женщин. Людовик XIV под старость хотя он мог выбирать из самых молодых и красивых придворных дам, предпочел компанию сорокалетней вдовы, мадам де Ментенон. Молодость слишком эгоистична: «Восхищайтесь мной» – призывает она и полагает, что этим сказала все. Ею восхищаются и потом покидают молодую прелестницу. Женщина уже пожившая – хотя это бывает и с умными, сердечными девушками – незаметно постарается предложить лучшее место тому, кого она заинтересована удержать возле себя и она удерживает его. Первая хочет лишь удовольствий для себя, вторая старается доставить удовольствие и другим. В этом весь секрет некоторых привязанностей.

Господин де Ливри не находил подле Мориса и Терезы удовлетворения, которое невольно пришел искать. Он видел, что с ним искренне пытаются быть любезными, но он не находил здесь, как у мадам де Брионн, той тайны, которую он так любил. Имя этой тайны – время.

Тереза предложила барону место возле огня; из вежливости он согласился. Но его кровь была еще горяча, и он весь вечер страдал от жары. Он любил очень горячий чай, а ему налили теплый. По желанию Мориса, чтобы развлечь гостя, Тереза села за фортепьяно и заиграла Моцарта. Барон терпеть не мог Моцарта; он содрогался… Тереза, перейдя от Моцарта к Доницетти, начала ту самую известную и любимую повсеместно арию из «Лючии». Здесь у барона появились более серьезные симптомы: из глаз его потекли слезы и он попросил пощады. Он был одним из тех людей, в ком музыка пробуждает яркие воспоминания. Кроме того, этот отрывок, который заставляет большинство людей испытывать простое удовольствие, в других вызывает сильные приступы грусти и воскрешает долгое время спавшие печали. Мелодия, звучание этой арии таковы, что в нашей памяти начинают проплывать эпизоды жизни. Те, кого мы некогда слышали, вновь предстают перед нами – мы их снова видим, слышим, прикасаемся к ним, они живут… Иначе говоря музыка служит как бы путем сообщения между прошлым и настоящим. Мать господина де Ливри очень любила при жизни эту арию из «Лючии» и часто пела ее своему сыну; этим и объяснялось умиление и слезы барона.

Тереза, несмотря на свои усилия, не сумела покорить гостя и так как она бросала на Мориса отчаянные взгляды, призывая его прийти на помощь, он, наконец, сжалился над ней, и вывел из затруднения, напомнив о ждавшей ее в гости матери.

Когда она ушла, Морис сел напротив господина де Ливри и произнес:

– Дорогой барон, мой ковер такой же, как у мадам де Брионн, у меня похожая мебель, отапливается здесь так же, как в салоне у нашей подруги, может быть, лишь на градус разница в температуре… Я покупаю точно такой же чай, как и графиня, и завариваю его по тому же способу. Наконец, моя жена, должен отдать ей справедливость, была весьма предупредительна. Однако, барон, я заметил, что вы нашли мои кресла слишком жесткими, салон слишком жарким, чай – холодным, а моя жена вам не понравилась.

Господин де Ливри попытался протестовать, но Морис прервал его.

– Что вытекает из этого? – продолжал он. – То, что с возрастом перестают появляться новые привычки и с трудом заводишь новые привязанности. Прошлое, может быть, имеющее лишь воображаемое очарование, заранее обесцвечивает все радости, которые могут быть приятны в настоящем; вчерашнее простирает свою тень над сегодняшним, это как неизлечимая болезнь.

– Увы! – вздохнул барон. Затем он поднял глаза и внимательно посмотрел на него: – Но как вы поняли, что я?..

Морис перебил его голосом, в котором сквозила тайная зависть:

– Барон, все еще не так безнадежно для вас: ваша подруга заскучает, не видя вас больше; ведь вы преданный человек, которого она очень ценит. В тот или другой день вы снова начнете приятную жизнь, которой сейчас лишились.

– Если б вы сказали правду! – воскликнул барон.

– Что касается меня, – продолжал со светской любезностью Морис, – то я не могу заменить вам то, что вы потеряли! Это вернет вам только она! Кто знает, может быть, она вас ждет этим вечером? Ступайте, барон, ступайте.

– Нет, никогда! Ведь она меня не приглашает, предательница!

– Кончено! Прощайте, милый барон.

– Прощайте. Почему? – спросил господин де Ливри. – Вы не хотите меня больше принимать?

– Это вы не захотите вновь придти к нам, и у вас найдется превосходная причина для извинения!

С минуту они молчали. Затем вдруг барон схватил свою шляпу и сказал с некоторой резкостью, скрывавшей смущение:

– Итак, вы думаете, что если я позвоню сегодня вечером у ее дверей…

– Может быть, – сказал Морис.

Барон посмотрел на часы и пожал ему руку.

– До свиданья, – слазал он.

Сопровождаемый хозяином, он достиг входной двери. Переступая порог, он обернулся и воскликнул:

– Только не подумайте, что я пойду к ней! У меня тоже есть достоинство.

Морис с улыбкой подумал, что барон со своим достоинством так спешил, сбегая по лестнице, что рисковал упасть. Несколько мгновений он смотрел, как тот торопливо удаляется, словно беспокойство сердца передалось его ногам. При мысли о том, куда спешил счастливый барон, сердце Мориса сжалось. Однако он постарался стряхнуть грустную озабоченность и направился, согласно своему обещанию, навестить мать Терезы.

6

В тот день, когда Морис решился сжечь свою переписку с мадам де Брионн, можно было подумать, что он тем самым хочет разорвать последнее звено, связывающее его, с Еленой, чтобы не существовало больше штрихов, перешедших из его прошлой жизни в настоящую. Однако, начиная с этого момента, Тереза, напротив, стала огорчаться, видя, что муж менее предупредителен с ней.

В первые дни после свадьбы она часто находила его грустным и задумчивым. Теперь он был нервен, беспокоен, оживлен. Он, казалось, терзался каким–то тайным желанием и в продолжающейся борьбе с невидимым врагом произносил бессвязные фразы в смысле которых не было сомнения.

– Зачем мне это? – шептал он, оставшись один. – Что за нужда мне знать, что произошло ТАМ после моего ухода? Да, она хорошо держалась, пока верила, что я вернусь к ней… затем, когда она узнала о моей женитьбе, бедная женщина!.. Она заперлась ото всех, она страдает, тогда как я… Ах, как жалок свет! Все будут упрекать меня, если я попытаюсь увидеться с ней, если… И будут правы, ибо мое место не там, а здесь. Елена страдает, больна, и я не имею права навестить ее! Я сказал ей «прощай» навсегда, она ничего не должна значить для меня и мне надо забыть даже имя.

Он вдруг остановился, топнув ногой:

– О, это невозможно! – воскликнул он, – ведь есть имена и вещи, которые не забываются! Пусть я не увижу ее больше, но я не могу запретить себе думать о ней, нет, не могу!

Тогда, как если бы он решил присоединить к словам дело и принудить себя повиноваться приказу, который он мысленно повторял, он подбежал к старинному дубовому шкафу и вынул маленький сундучок или скорее ларец, стремительно открыл его и достал пачку писем, которые там хранились: затем, сев за бюро, он развязал ленточку, связывавшую их.

Почти неуловимый аромат повеял от этих писем и сразу окутал Мориса. Его чрезмерно напряженные нервы успокоились как по волшебству; он испытывал нечто вроде опьянения, полного нежности и очарования. Он увидел Елену такой, какой он ее знал, она была рядом с ним, она ему улыбалась, он слышал ее дыхание и ощущал нежный запах духов, исходивший от любимой женщины.

Бесспорно, не только музыка может воскрешать наши самые отдаленные воспоминания – некоторые запахи обладают такой же силой.

Видели вы когда–нибудь старика, который медленно прогуливается по аллеям парка? Сын и дочь поддерживают его, а внуки бегут впереди; все – и взрослые и дети заботятся о нем и стараются развлечь. Но он мрачен, грустен, он чувствует, что скоро покинет тех, кто ему дорог; вдруг проносится грозовой дождь и когда он кончается, с земли поднимаются сотни ароматов; всевозможные запахи источают деревья, травы, цветы – вся природа не что иное, как большой букет. Тогда старик чувствует себя заново родившимся, он поднимает голову и вдыхает воздух всей грудью, он снова видит свою молодость, которая улыбается ему. Для этого воодушевления, которого не могли доставить ему старания всей семьи, достаточно было нескольких капель дождя.

А вон тот человек лет сорока, который возится в земле и по–видимому, устал от тяжкого труда? В нескольких метрах от него рабочие прокладывают с помощью мины дорогу среди скал. Мина взрывается; запах пороха доносится ветром до землепашца. Тотчас с ним происходит удивительное превращение: только что он был наполовину сгорблен, теперь он гордо выпрямляется, разглаживает свои усы, глаза его блестят; это уже не землепашец, а солдат. Слабый запах в воздухе напомнил ему семь лет, проведенные на военной службе, сражения и дежурства на бивуаках, о которых он почти забыл.

Когда Морис стряхнул наваждение, в котором очутился, он быстро огляделся вокруг. Тысяча прелестных конвертов разных форм и оттенков лежали на его бюро – одни были квадратными, другие продолговатыми, третьи треугольными… Одни были розовыми, другие белыми, третьи голубыми; на многих был воск, которым они были запечатаны и на нем остался отпечаток герба графини де Брионн.

На некоторых из них были наклеены причудливые марки, без сомнения, напомнившие Морису о далеком путешествии, некогда совершенном графиней. Другие конверты были вручены ему тайными посланцами, так как на них не было никакой надписи. Наконец, все они имели самый соблазнительный вид: каждый конверт словно улыбался Морису и говорил ему: «Перечитай меня, я заслуживаю этого труда, ты пренебрегал мною достаточно долго, я могу еще подарить тебе несколько минут счастья».

Он не давал себе растрогаться этими речами, так как понимал их опасность, и с живостью отодвинул все эти письма, разбросанные перед ним; но их аромат продолжал преследовать Мориса и тысячи голосов шептали ему на ухо: «Неблагодарный, мы делали тебя раньше таким счастливым и вот как ты обращаешься с нами сегодня! Неужели ты не помнишь, как дрожала твоя рука, когда ты нас распечатывал, как колотилось твое сердце, как твои губы целовали письма и ты много раз смачивал их слезами? А теперь ты отказываешься даже взглянуть на нас?»

Но он, не слушая, сгреб их в одну груду и стал мять в руках, чтобы помешать им беззвучно кричать. Одно из них, однако, более маленькое, более легкое, более тонкое, чем другие, проскользнуло между его пальцами и ему казалось, что он так явственно услышал в его шелесте: «Если ты хочешь избавиться от моих товарищей, то сбереги по крайней мере меня; Морис, ведь когда–то я доставило тебе столько радости!»

Он посмотрел на письмо: оно было таким розовым, таким свежим еще, таким легким, что он открыл его и начал читать:

«Друг мой, я хочу перед сном описать в нескольких строках счастливый день, который мы провели вместе… я хочу, чтобы когда нас разделит судьба, ты нашел это письмо, прочел его, все вспомнил и пожалел о потерянном счастье. Представь опять наш отъезд этим утром, мой новый наряд и мою радость от сознания того, что я проведу весь день с тобой. А ты сам был весел, как школьник на каникулах, ты, не отрываясь, смотрел на меня и не скупился на комплименты. Моя талия была восхитительной, ты находил меня прекраснее ангела и твердил, что мне никогда не дашь больше, чем шестнадцать лет… Льстец! Затем мы спустились на равнину и с увлечением отдались прогулке, которую прерывали время от времени чтобы сорвать василек или ромашку или спрятавшись за кустом, обменяться поцелуем…»

– Да, да! – воскликнул Морис, прерывая чтение. – Я вижу это, как если бы все было вчера!

За первым письмом последовало второе, потом третье. Затем его внимание привлекла небольшая записка:

«Приходите, мой друг, приходите в наше гнездышко любви поскорее. Мне грустно… Я хочу вас видеть, мне нужно, чтобы вы мне повторили, что любите меня, что всегда будете любить только меня…»

– И я повиновался ей! – прошептал Морис. – Я прибежал к ней и поклялся во всем, что она просила. Клятвопреступник! В обмен на ласки, которые она тебе расточала, неужели ты не мог стерпеть ее требовательность, ее мелкие ревнивые подозрения и сцены, где выплескивала она свое сердце, переполненное тобой? Нет, ты убежал при первом же облаке, ты забыл счастливые дни, чистое небо, яркие звезды; у тебя не достало храбрости пережить зиму и дождаться весны.

Он обращался так к самому себе и все читал, читал. Он не мог больше оторваться от этих писем; письмо следовало за письмом в его лихорадочных руках, записка за запиской. Он пробегал их глазами, но на самом деле он читал их своим сердцем; сердце Мориса видело не буквы на бумаге, а ту, что написала их, чья рука оставила эти строчки, ту, чье сердце стучало рядом с этими листками… И оно колотилось так, что готово было выскочить из груди.

Когда он отложил очередное письмо, чтобы взять другое, портьера, висевшая на двери, отделявшей его кабинет от соседней комнаты, тихо приподнялась и появилась Тереза в сопровождении своего кузена Казимира.

Увидев, что муж настолько погружен в чтение, что ничего вокруг не замечает, она сделала Казимиру знак оставаться на месте, а сама подкралась на цыпочках к Морису.

– Ага! Вот я вас и поймала! – воскликнула она, положив руку на его плечо.

– Как! Это ты! – воскликнул он, совершенно ошеломленный, торопясь бросить кое–как в ларец все письма – и перечитанные, и те, которыми он не успел насладиться.

– Да, это я, – сказала Тереза, – а какие письма ты стараешься спрятать от меня в этом ларце, который запираешь так тщательно?

– Я держу здесь деловые бумаги, милая Тереза, – сказал Морис.

– И ты получаешь такое удовольствие читая их, что оставил меня одну, вместо того, чтобы отправиться со мной в лес, как обещал? Гм! Это подозрительно, – сказала Тереза. И повернувшись к Казимиру, скромно остававшемуся у двери, добавила:

– Вы можете подойти, кузен, и сказать, что вы думаете по этому поводу.

– Я? Ничего, – ответил Казимир, пожимая руку Морису.

– Это не совсем понятно, – сказала не отступавшаяся Тереза. – Дорогой муж, вы слишком поторопились спрятать этот ларец, я хочу его осмотреть.

– Мой друг, – произнес Морис серьезным тоном, который должен был положить конец настояниям Терезы, – я уже сказал тебе, что содержится в ларце, и, надеюсь, ты не будешь мне досаждать, продолжая этот разговор. Я оставлю вас с кузеном, а пока пойду приготовлюсь сопровождать тебя в лес.

Оставшись наедине с Терезой, Казимир стал осматривать кабинет, заглядывая во все углы. Особенно внимательно он изучал старинное дубовое бюро, которое Морис запер.

– Ну, что вы скажете? – спросила Тереза, заинтересованная его поведением. – Почему вы так приглядываетесь к обстановке?

– Я спрашиваю себя, что находится в ларце, который ваш муж спрятал, когда мы вошли?

– А почему вы спрашиваете? – сказала Тереза с удивлением, вновь становясь озабоченной. – Почему вас так занимает этот ларец? Разве по–вашему, в нем совсем не деловые бумаги, как уверял Морис?

– Во всяком случае, то, что он содержит, настолько же невинно.

– Что же?

– Какую–нибудь старую переписку, без сомнения.

– Переписку?

– Ну да. Обычно в такие ларчики или шкатулки складывают письма и записки: их хранят, пока в них нуждаются. Когда же, напротив, их время истекло, когда ими пресытились, их связывают вместе и засовывают в ящик старого стола или комода – если письма коллекционируют. А если от них хотят избавиться, то бросают в камин.

– Значит, этим письмам Морис придает большое значение? – заметила Тереза.

– Конечно, раз он удостоил их этого ларца и все еще перечитывает.

– Он их перечитывает! – воскликнула она с живостью.

– Разве вы сами не удивлялись сейчас, как внимательно он их читал? Он так углубился в них, что даже не заметил, как мы вошли.

Тереза умолкла и лицо ее омрачилось. Первое облачко, может быть, надвинулось на чистое небо.

Казимир увидел эффект, произведенный его словами. Пытаясь сгладить неловкость, он сказал: – Полно, кузина, не терзайтесь так. Вы слишком умны, чтобы ревновать мужа к прошлому.

Тереза покачала головой и грустно ответила:

– Это не будет больше прошлым; с того момента, как Морис стал находить в нем удовольствие, это превратится в настоящее.

Казимир попытался понять ее, но чувства Терезы, были слишком деликатными и нежными, чтобы он мог их постичь. Он посмотрел на часы, заметил, что ему пора идти на какое–то свидание, и простился с кузиной.

Когда несколько минут спустя Морис вернулся в кабинет, грусть Терезы поразила его.

– Что с тобой? – спросил он сочувственно.

– Ничего, Морис, – ответила она ласково.

– Однако я оставил тебя очень веселой, а теперь… Она не дала ему докончить и приблизилась, скрестив руки:

– Я ревную, – сказала она решительно.

– Ты!

– Да, я.

И так как муж смотрел на нее с недоумением, она взяла его за руку и сказала самым нежным голосом:

– Разве я не имею права ревновать тебя, Морис? Я тебя люблю так нежно, я полностью принадлежу тебе, мое сердце всецело отдано тебе…

– Хорошо, мой друг, ты имеешь право ревновать, но ведь для этого еще нужен повод. Есть он у тебя?

– Да, есть.

Она подошла к бюро и положила на него руку.

– Мой повод здесь, внутри, – сказала она. – Если ты хочешь знать его – открой.

Он открыл и тотчас все понял, так как воскликнул с раздражением:

– Опять! Но Тереза…

Одной рукой молодая женщина закрыла ему рот, чтобы помешать говорить, а другой обвила его шею.

– Прошу тебя, Морис, – прошептала она убедительно, – не говори мне больше, что в этом ларце заперты деловые бумаги: это письма и конечно, письма от лица, которое тебе дорого. Я ревную тебя к этим письмам. Ты мне признался на днях, что любишь, беседовать с окружающими тебя вещами. Хорошо, я тебе оставлю все, что здесь есть, беседуй с ними, я не стану жаловаться. Но сделай исключение для этого ларца. Какой–то голос твердит, чтобы я остерегалась его, и я страдаю при мысли, когда меня нет рядом, ты говоришь с ним и он тебе отвечает.

Она умолкла, но ее глаза, в которых читалось столько любви, не отрывали взгляда от глаз мужа. Морис хотел было отвернуться, чтобы избежать какого–то рода притяжения, излучаемого этими глазами, но не смог, и Тереза была счастлива, когда он скоро воскликнул:

– Ну хорошо, чего же ты требуешь?

– О! Я ничего не требую.

– Чего ты хочешь?

– Я не стану говорить, чего я хочу.

Морис снял со своей шеи обнимавшую его руку Терезы и отошел от нее на несколько шагов. Без сомнения он хотел в этот момент принять решение, без чьего–либо влияния и посоветоваться лишь со своим разумом. Мгновение он размышлял, потом вдруг подбежал к бюро, схватил ларчик с письмами Елены и, подойдя к камину, бросил его в огонь.

– О, как ты добр! – воскликнула Тереза. – Благодарю!

Он не отвечал. Опершись на спинку кресла, он смотрел на горевший ларец.

Тереза поняла, что происходит в сердце Мориса; она замолчала и только продолжала смотреть на него. Скоро, однако, она подумала, что видит слезы в глазах мужа и не могла сдержать легкого крика.

– Ты плачешь, Морис?

– Нет, ты ошибаешься, – ласково ответил он. – Я слишком долго пристально смотрю на это пламя, и его блеск утомил мое зрение. Но теперь все сгорело.

Тогда он покинул место, на котором стоял и можно было расслышать, как он бормочет фразы, ответ на которые дали последующие события:

– У меня не осталось, больше ничего, напоминающего о ней. Но, может быть, это к лучшему?

7

Через несколько дней вечером, в восемь часов, барон де Ливри был чрезвычайно удивлен и обрадован. Каждый вечер он пунктуально являлся к дому графини де Брионн узнать о ней новости и справиться о здоровье. В этот вечер он тоже приготовился уйти, не повидав Елену, но лакей, который обычно принимал его на пороге дома, пригласил барона войти.

При этом приглашении, на которое он больше не надеялся, барон побледнел и зашатался, но, сделав над собой усилие и не произнося ни слова, так как он не мог отважиться заговорить, проследовал за лакеем в салон графини.

Только когда он увидел, что этот салон был пуст, дар речи вернулся к нему и он захотел убедиться в своем счастье.

– Вы не ошиблись, друг мой? – спросил он лакея, немного робко. – Графиня вам ясно сказала…

– Пригласить вас войти, господин барон, если придете сегодня вечером.

– Значит, она намерена меня принять?

– Вероятно, сударь, – сказал торжественно лакей.

Господин де Ливри признался себе, что сказал глупость, но в подобный момент было не до этого. Радость, сперва лишившая его способности говорить, теперь привела к противоположному результату: он испытывал настоятельную потребность болтать, жестикулировать, действовать и, не имея рядом никого, кроме лакея, принял его в компанию.

– Видишь ли, – сказал он ему, – ты так долго отвечал мне стандартной фразой: «Мадам больна и не может принять господина барона», что в этот вечер, когда ты мне дал иной ответ, меня это очень удивило. Ах, мошенник, разве ты мало повторял свою заученную фразу, преграждая мне вход в дом!

– Полноте, сударь, я исполнял приказы.

– Я тоже так думаю, – воскликнул барон, – не хватало еще, чтобы ты задерживал меня в дверях без приказа! Но сегодня ты получил новый приказ и выполняешь его так же хорошо. Теперь я сержусь на тебя меньше, чем прежде, и хочу что–нибудь для тебя сделать. На, возьми этот луи.

– Это вы мне? – спросил лакей.

– Конечно, тебе. Или я должен дать его еще кому–то? Ведь со мной говорил только ты.

– Я, господин барон.

– Возьми, болтун! – воскликнул господин де Ливри, вручая ему еще два луи. – Но скажи мне, почему не идет графиня? Ты уверен, что не ошибся?

– Если сударь желает, я ему повторю…

– Не надо. Кто известил графиню о моем приходе?

– Никто.

– Как никто?

– Я ожидал, когда больше не буду нужен господину барону, чтобы доложить хозяйке, что вы в салоне.

– Да я никогда и не нуждался в тебе! – закричал барон сердито. – Пойдешь ли ты исполнить то, что от тебя требуется?

Когда господин де Ливри подтолкнул лакея к двери и остался один, он сел и огляделся вокруг. Ничто не изменилось в этом салоне, который он так любил и о котором столько сожалел. Каждое кресло на своем обычном месте; барон узнал свое бывшее, чуть больше потертое, чем другие. В углу стоял игральный стол, словно ожидая шевалье и виконта. В камине горел огонь, и четыре лампы, прикрытые абажурами, разливали, как и прежде, мягкий свет кругом.

Господин де Ливри чувствовал, что его охватывает умиление. Графиня оставила строгость в отношении старого друга: она появится, он ее увидит, изгнание закончилось. В этот момент, полный радости, он забыл о прошлых неприятностях, о своей грусти и о том, как он неприкаянно расхаживал по Парижу, не в силах прогнать унылые мысли.

Тогда он не раз обещал себе, что, если увидит мадам де Брионн, то засыплет ее упреками и жалобами на то, какое малое значение придает она его испытанной дружбе; он себе клялся наговорить ей самых обидных вещей и отплатить безразличием за безразличие, холодностью за холодность, – одним словом сделать все, чтобы ее огорчить. Но едва он вошел в салон своей подруги, как все эти проекты растаяли, словно по волшебству. В самом деле, разве не достаточно одного превосходного дня, чтобы забыть все скверные дни? Весной, когда природа радуется, когда цветут цветы и поют птицы, разве будет кто–нибудь сетовать, вспоминая зимний холод и снег?

Но барон еще сомневался в своем счастье. Как узник, который ждет свободы, когда получает ее, отказывается поверить в то, что он может покинуть свою камеру, так господин де Ливри, не видя мадам де Брионн, спрашивал себя, не стал ли он жертвой ошибки и имеет ли он право радоваться.

Однако в соседней комнате послышался легкий шум. Барон насторожился и уловил шелест шелкового платья. Это она! Наконец–то!

Тогда, избавившись от сомнений, уверовав в победу, он почувствовал уже меньшую робость и прежние замыслы возродились в его сознании.

– Как я хочу видеть ее! – пробормотал он. – Как я хочу высказать ей все, что я думаю о ее поведении, как я хочу ей отплатить!

Дверь отворилась и появилась Елена.

Она сильно изменилась: лицо ее осунулось и потеряло свежесть и тот пленительный цвет, которым оно всегда отличалось. Губы ее были бледными, фигура заметно похудела и походка казалась нетвердой. Однако она была еще прекрасна, может быть, более прекрасна, чем когда–либо. Взгляд Елены излучал теперь меньше пламени, но зато в нем появилось больше выражения. И если она несколько потеряла в смысле здоровья и бодрости, то одновременно выиграла благодаря какой–то новой прелести и грации. Если красота ее стала менее совершенной, зато теперь она была более властной; видно было, что она перенесла болезнь и что этот крепкий организм подвергся сильным испытаниям.

На пороге салона Елена остановилась и, прислонившись к стене, сказала взволнованным голосом, протягивая руки к господину де Ливри:

– Подойдите ко мне, мой милый старый друг, чтобы я могла выразить всю радость, которую я испытываю от того, что вижу вас.

Барон поправил свои усы, чтобы сдержать себя и скрыть свое волнение, но не двинулся с места.

– Как! Вы не идете? – сказала мадам де Брионн. – Значит, я сама должна попытаться…

И она, шатаясь, шагнула к господину де Ливри.

Он не мог больше сдерживаться; твердость характера, достоинство, которые он намерен был продемонстрировать, мгновенно улетучились. Одним прыжком он подскочил к Елене и поддержал ее, со слезами целуя руки. Долгое время он молча разглядывал ее и наконец спросил:

– Значит, вы были больны?

– Увы! – сказала она. – Вы же видите, мой друг.

– Да, вижу, – ответил барон и, как если бы все претензии к графине вновь пришли ему на ум, добавил ворчливым тоном: – И вы могли бы умереть не предупредив меня, верно?

– Нет, дорогой барон, если бы были серьезные опасения относительно моего состояния, я бы вас позвала.

– В последний момент, без сомнения, – сказал он тем же тоном. – Я привел бы нотариуса и сам служил бы свидетелем при составлении вашего завещания. Должно быть, вы считаете меня очень неловким и неспособным заботиться о больных!

– Зачем вас огорчать видом моих страданий? – ласково сказала она.

– Вы думаете, что я со своей стороны не страдаю, когда не вижу вас? – запальчиво воскликнул господин де Ливри.

Без сомнения, он хотел продолжать и высказал бы ей все, что так долго накапливалось у него на сердце, но Елена, все еще стоявшая на том месте, где он ее остановил, прервала его:

– Позвольте мне сесть, мой друг, – пробормотала она. – Я еще очень слаба.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Присядьте; я держу вас на ногах, да еще делаю упреки…

Он усадил ее, подложил ей под ноги вышитую подушечку и сев рядом, сказал почти отеческим тоном:

– Ну, что с вами было?

– Крайняя усталость, упадок духа, полное истощение физических и моральных сил.

– Что же думает по этому поводу врач?

– Он тут ничего не сделает, я его даже не звала.

– Однако ж, вам надо лечиться.

– Зачем? – сказала она унылым тоном.

– Как зачем? – сказал взволнованно господин де Ливри. – Когда вы больны, то не принимаете, а когда вы не принимаете, я… сам делаюсь больным.

Она посмотрела на него и нежно сказала:

– Значит, вы так привязаны ко мне?

Какой упрек в адрес отсутствующего заключался в этой фразе!

Сколько боли крылось в коротком слове: «вы»! Но барон не понял ее чувства или сделал вид, что не понял, и ответил на то, что относилось к нему лично в словах графини:

– Привязан ли я к вам? О! И вы еще спрашиваете! Пять лет я посещаю этот салон, пять лет я не провожу дня, не повидавшись с вами. Я знал вас еще маленькой девочкой; я баловал вас тайком от ваших родственников… Позже я захотел вам выбрать мужа, – у меня оказалась несчастливая рука, но, по счастью, вы недолго мучились и теперь стали вдовой. Наконец, я готов сделать для вас все, что вы пожелаете, если понадобится, я принесу свою жизнь в жертву вам! И вы еще спрашиваете, неблагодарная, привязан ли я к вам!

– Я больше не буду вас об этом спрашивать и не буду в вас сомневаться, – сказала Елена, протягивая руку барону. – Не сердитесь на меня, в последнее время я сомневаюсь во всех и даже в самой себе. В будущем я обещаю вам верить, одному вам, и если мне придется снова заболеть, вы будете обо мне заботиться.

– Правда? – воскликнул господин де Ливри, просияв. – Тогда болейте, сколько пожелаете, не вижу этому препятствий.

Она не могла не улыбнуться. Барон не обратил на это внимания: весь во власти своей радости, он продолжал в том же духе:

– Какую приятную жизнь мы будем вести! Не хотите ли вы возродить ваши прежние вечера? Это ни к чему – нам вполне достаточно общества друг друга. От шевалье и виконта вы не добьетесь много толку: они заняты только своими старыми воспоминаниями. Что касается других, то они изменили свои привычки и разлетелись искать подходящий климат. Они глупее перелетных птиц и не понимают, что весна возвратится.

– Вы их видели? – спросила вдруг Елена.

– Кого?

– Тех, кто разлетелся в разные стороны.

– Нет. Для чего?

– Правда, не видели никого из них?

– Но…

– Не бойтесь огорчить меня, барон, – сказала Елена тоном, казавшимся совершенно естественным, – я всегда с удовольствием беседую о тех, кого знаю, даже если они меня забыли.

– Ну хорошо, я видел одного… – сказал господин де Ливри, обманутый спокойствием графини.

– Кого же?

– Мориса.

– А! – сказала мадам де Брионн. – Он хорошо живет?

– Мне так показалось.

– Вы встречались с ним вечером? – сказала Елена после минутного молчания.

– Вечером! – воскликнул барон. – А куда я мог пойти? Никогда у меня на сердце не было так тяжело! Ваш лакей опять отказался впустить меня в дом. И тогда я решился пойти к одному из ваших старых друзей, чтобы пожаловаться на вас тому, кто мог бы меня понять и облегчить сердце. Он принял меня у себя в салоне.

– И вы говорили за двоих?

– Пожалуй. Я долго обсуждал ваше поведение…

– А он? – спросила она.

– О, у него, я думаю, не было времени вставить слово, – ответил барон. – Я говорил, говорил, я не скупился на критику в ваш адрес…

Графиня вновь прервала его вопросом:

– Он счастлив?

– Счастлив? Вот этого я не знаю, – сказал барон де Ливри. – Он показался мне спокойным.

– А его жена? Вы видели ее? – спросила она.

– О да! – ответил барон.

– Каким тоном вы это сказали: о да! Разве она не красива, не любима?

– Да, если хотите. Но она еще молода, неопытна, не знает очень многого… Одним словом, это не женщина.

– Но ведь ее муж не может иметь такое же мнение? – заметила графиня.

– Я не знаю, каково его мнение. Он говорил очень мало и казался задумчивым.

– Счастливая задумчивость, – сказала Елена.

– Вы полагаете? – сказал барон. – На меня это не произвело подобного впечатления. Когда я счастлив, я говорю, жестикулирую, перехожу с места на место.

Господин де Ливри претворял слова в действие – расхаживал по салону, усаживался то в одно кресло, то в другое, приближался к мадам де Брионн и отходил от нее и жестикулировал самым невероятным образом. Поглощенный радостью вновь обрести свою любимую собеседницу, своего лучшего друга, которую он обожал, как свою дочь, он забыл о своих пятидесяти годах, о седых волосах и об особой усталости, которую накладывает на людей разгульная парижская жизнь.

Вдруг барон сделал более стремительный прыжок, чем позволял себе до сих пор и побежал к окну.

– Что вы хотите сделать, мой друг? – спросила мадам де Брионн, изумленная его беспорядочными движениями.

– Ваши шторы раздвинуты, – ответил барон.

– Ну и что?

– Ну то, что с улицы виден яркий свет в салоне, – сказал барон, поспешно задергивая занавески. – Кому–нибудь может прийти в голову фантазия заявиться к вам, а вы еще больны, вас нельзя утомлять.

– Успокойтесь, никто не придет, – с грустью сказала Елена.

– Если бы речь шла лишь о шевалье и виконте, то это было бы понятно, – продолжал отстаивать свою идею господин де Ливри. – Те жалуются на вас, как и я, и заслуживают, чтобы к ним относились с уважением. Но те, кто сбежали прежде, чем вы их оставили…

– Так поступил только один, – прервала она барона.

– Пусть один, но если он вернется…

– Он никогда не вернется!

– Однако, если он вернется, – продолжал господин де Ливри, – то поскольку это будет очень дурным тоном столь долгого отсутствия, поскольку это будет последней бестактностью с его стороны…

– Я откажусь его видеть, – с твердостью оказала Елена.

– И если он будет настаивать, – воскликнул барон, захваченный мыслью об этом вторжении, которое могло смутить покой его подруги, – я полагаю, что бог простит мне, когда я вызову его на поединок!

– Что ж, – ответил голос из глубины салона, – откажитесь меня видеть, вызывайте меня – я уже здесь!

Они резко обернулись и увидели Мориса.

Стоя возле портьеры, закрывавшей дверь в салон, он жестом отослал лакея, введшего его в комнату и хотевшего о нем объявить.

При виде его Елена вскрикнула. Затем она встала и, протянув руку, попыталась подойти к нему и заговорить. Однако вдруг она побледнела, пошатнулась и рухнула на пол.

8

В тот день, когда Морис решился сжечь свою переписку с мадам де Брионн, можно было подумать, что он в то же время хочет разорвать последнее звено цепи, связывавшей его с Еленой, чтобы не существовало больше штрихов, перешедших из его прошлой жизни в настоящую. Однако, начиная с этого момента, Тереза, напротив, начала огорчаться, замечая, что ее муж уже меньше спешит побыть рядом с ней. В первые дни после свадьбы она находила его часто грустным и задумчивым. Теперь он был нервным, беспокойным, возбужденным. По–видимому, он пытался подавить какое–то тайное желание и вел непрекращающуюся борьбу с непрерывно атаковавшим его скрытым противником.

Иногда, благодаря своей воле, он торжествовал над ним и, гордый победой, становился вдруг веселым, начинал забавляться всякой чепухой и излучал радость, может быть, немного шумную, но зато искреннюю и заразительную.

Часто, как бы признавая, что он не может справиться один со своими тягостными мыслями, он звал на помощь Терезу, усаживал ее рядом с собой и долго смотрел на нее; он ей предоставлял десятки случаев блеснуть перед ним тонким живым и уже умеющим размышлять умом, а также всеми чарами своего любящего, преданного сердца.

Это средство ему обычно помогало и, признательный ей за невольную помощь, он выказывал Терезе столько доброты, придумывал множество способов для того, чтобы ей угодить, заставить забыть о мелких случаях невнимательности, которые он иногда допускал наедине с ней. Он делал все для ее счастья, становился молодым, пылким, оживленным – его можно было тогда принять за двадцатилетнего влюбленного у ног своей первой возлюбленной.

Но скоро наступили дни, когда присутствия Терезы было уже недостаточно для того, чтобы развеять его тягостные мысли. Как моряк, который не довольствуется сверкающим горизонтом перед глазами и пытается разглядеть среди морской лазури зеленый берег, который он любит и где он долго жил, Морис, в то время, когда он смотрел на свою жену, казалось, представлял другой образ, вспоминал совсем иные картины. Тогда он становился грустным, холодным и резко отдалялся от Терезы.

От нее не ускользнули перепады в настроении супруга, но она не знала причину и еще не тревожилась.

Она объясняла угнетенное состояние того, кого любила, затворнической жизнью, на которую он себя обрек после женитьбы. Следуя наставлениям, которые Тереза получила от матери, уже все знавшей, молодая женщина пыталась заставить Мориса решиться выходить на прогулки из дома и вновь приобрести кое–какие позволительные привычки из его холостяцкой жизни.

– Без сомнения, тебя изводят воспоминания о твоих скверных проделках – говорила она, смеясь. – Ступай, попроказничай в компании своих друзей и возвращайся, когда пожелаешь. Я всегда буду рада прыгнуть тебе на шею.

В принципе она была права, говоря так; во многих семьях любовь не угасает, если жена умно делает некоторые уступки мужу и не создает для него жизнь, невыносимую своей монотонностью. Чтобы цепь никогда не порвалась, достаточно, если она будет длинной, чтобы ею можно было управлять в некотором радиусе – тогда она не так ощутима, никто не считает себя прикованным и не понадобится резких усилий для того, чтобы порвать звенья.

Однако же на сей раз слова Терезы были неосторожными, и воздух свободы, которым она советовала дышать своему мужу, должен был стать роковым для них обоих.

Морис, сознававший опасности, которые могли подстерегать его за пределами дома, сначала не последовал советам жены. Бесконечно удлиняя свою цепь, он не хотел переступать за черту круга, который сам себе начертал, и объявил жене, что его не привлекают шальные прогулки, которыми она его соблазняла.

И все же в один зимний вечер он не утерпел. Тереза немного приболела и рано ушла к себе. День был мрачный и дождливый, но к вечеру ветер разогнал облака, подсушил грязь на улицах; погода стояла холодная и сухая; в такое время парижанин предпочитает прогуливаться по бульварам в теплом пальто, с сигарой в зубах. Морис тоже решил выйти из дому, еще не зная, куда ему направиться.

Он шел наугад около получаса, замедлил шаги перед домом на улице Монсей и поднял глаза: он находился под окнами Елены! Морис пришел сюда совершенно машинально; не отдавая себе отчета, он шел той же дорогой, которой привык ходить за пять лет и остановился перед дверью, куда он звонил столько раз. Нет ничего проще: разве Бюффон не классифицировал человека по уму в таблице для животных, поставив его на самую вершину? Не подчиняемся ли мы всегда инстинкту, когда наш разум спит? Морис остановился перед особняком мадам де Брионн, но не переступил его порога; разум вовремя вернулся к нему и одержал верх над инстинктом. Однако у Мориса не было мужества сразу покинуть место, где он находился. Он до–то прогуливался под окнами Елены, стараясь угадать, что происходит за ставнями и задернутыми шторами. Он задавал себе множество вопросов и не находил на них ответа. Но холод начал донимать его, и он удалился, не оборачиваясь, быстрым шагом.

На другой день Тереза все еще чувствовала недомогание и уговаривала Мориса пойти погулять без нее. Он повиновался, чтобы не спорить с ней и, как накануне, отправился на улицу Монсей. Но на этот раз он знал, куда идет и сознавал, что делает: без сомнения он хотел разрешить некоторые из проблем, вставших перед ним накануне, и разрешил их. В самом деле, ему не пришлось долго ждать, чтобы увидеть, что двухместная карета господина де Ливри остановилась перед домом графини де Брионн. Барон вышел из коляски, позвонил, вошел в особняк и, выйдя через пять минут оттуда, уехал, так же, как приехал. Благодаря этому эпизоду любопытство Мориса было удовлетворено хотя бы в одном пункте: графиня находилась у себя, поскольку господина де Ливри пригласили войти, но она все еще отказывалась принимать его, так как он вышел через пять минут.

Морис, хотя это было не слишком великодушно и хотя он любил барона де Ливри, испытывал чрезвычайное удовлетворение, видя его уезжающим восвояси, поэтому он каждый день возвращался на улицу Монсей, чтобы наблюдать один и тот же спектакль. Но придя к Дому графини в описываемый нами вечер, он увидел, что вошедший в него барон не выходит обратно так же быстро, как в предыдущие дни.

По истечении пяти минут Морис начал удивляться; через десять минут он стал испытывать нетерпение. Не прошло и получаса, как он потерял голову. Он бросился к двери, позвонил, в нетерпении взбежал по лестнице, оттолкнул лакея и внезапно появился перед мадам де Брионн и бароном.

При виде его Елена упала в обморок. Господин де Ливри тотчас подбежал к графине, уложил на канапе и поднес к ее носу флакон с английской солью. Оказывая ей всяческие заботы, он тихо бормотал: – Бедная женщина, она больна, она так слаба еще… на нее подействовала встреча с другом, вторым за этот вечер. Правда, от меня она не упала в обморок, но ведь я постарался предупредить ее.

Это умиление скоро сменилось у барона гневом; он подошел к Морису, который все еще стоял в дверях салона, ничего не видя и не слыша. Он был почти так же бледен, как Елена, и смотрел на нее остановившимся взглядом.

– Что вы наделали? – сказал ему господин де Ливри. – Надо предупреждать людей, а не врываться к ним, как снег на голову! Почему вы этого не сделали? – И он повернулся к графине. – Бедный друг! Как она бледна! Ах, если вы мне ее убили!..

Он бросил на Мориса страшный взгляд. Наступило молчание; затем барон сказал гораздо тише:

– Но, к счастью для вас, она оживает; краски возвращаются к ней, пульс бьется сильнее… через мгновение она очнется. Теперь ей надо предоставить покой. Он приподнял голову Елены повыше, смочил ей виски холодной водой из графина и, бросив последний взгляд в ее сторону, чтобы удостовериться, что все идет хорошо, вернулся к Морису.

– Ну, – сказал он, – мы с графиней только наладили тихую, мирную жизнь, а вы все испортили. Зачем вы сюда пришли?

– Увидеть ее, – просто ответил Морис.

– Черт возьми, это я понимаю! – воскликнул барон. – Не для того же, чтобы повидаться со мной! Но теперь вы ее увидели и можете уйти.

– Напротив, вы должны оказать мне большую услугу, барон, – сказал с решимостью Морис.

– Услугу? Вам? Вы что, тоже заболели?

– Оставьте меня на некоторое время вдвоем с графиней.

И так как господин де Ливри собрался протестовать, он добавил самым нежным тоном:

– Я так давно ее не видел! Мне ей столько нужно сказать…

– У нее нет сил вас слушать, – заметил барон. – Скажите, что вы ей хотели сказать, я ей передам.

– Барон, ради бога, сделайте то, о чем я вас просил.

– Ну нет, – воскликнул господин де Ливри, который, чувствуя, что его трогают мольбы Мориса, принял резкий тон, чтобы скрыть овладевшее им чувство. – Я пришел сюда и не имею желания уходить. К тому же, ее состояние меня беспокоит и… Я присоединюсь к вам через час, – сказал Морис, – и принесу известие о ее состоянии. Это безумие, если хотите, но я буду так счастлив остаться на часок наедине с нашей бедной больной!

– Наша бедная больная, наша бедная больная… Скажите лучше ваша бедная больная, поскольку вы хотите захватить ее один… Эгоист! Если б я еще был уверен в том, что, уйдя, доставлю ей удовольствие, я бы тогда не спорил. Я люблю ее, как дочь и, подобно всем отцам, слаб. Подождите, она открывает глаза, – добавил он, приближаясь к Елене, – кажется, она ищет кого–то… Если, увидев вас, она не отвернется, я уступаю вам свое место; если же, напротив, ваше присутствие покажется ей неприятным, удалиться должны будете вы.

Ну, хорошо! – вскрикнул радостно Морис, – уступите же мне место, – она видит меня и не отводит взгляд!

– Это правда, – сказал ошеломленный барон, – и я сдержу свое слово.

Он взял шляпу, лежавшую на стуле, несколько мгновений смотрел на мадам де Брионн, которая мало–помалу приходила в себя; затем внезапно оторвался от этого созерцания и вышел, сказав Морису ворчливым тоном:

– Я жду вас к себе.

9

Едва за бароном закрылась дверь, Морис, который до этого вынужден был сдерживать свои эмоции, бросился к ногам Елены. Она совершенно открыла глаза и с любовью глядя на него, еще бледными губами произнесла прерывающимся голосом:

– Наконец–то я вновь обрела тебя! О Морис, как я страдала во время твоего отсутствия… Я уже думала, что никогда больше не увижу тебя. Теперь ты не покинешь меня, потому что я умру…

Вдруг она оттолкнула его и, выпрямившись во весь рост, воскликнула:

– Я безумна, разговаривая так с тобой! Где была моя голова?.. Не вернулась ли ко мне лихорадка? Я забыла то, что произошло, забыла, что отныне между нами непреодолимый барьер! По какому праву ты пришел ко мне? Уйди, уйди!

– Нет, Елена, нет, я не послушаюсь тебя! – сказал решительно Морис.

– Ты меня не послушаешься! – воскликнула она. – Но разве мы не простились навсегда? Разве наша любовь не погибла? Ведь мы расстались для того, чтобы не встречаться больше. Ты ясно дал мне понять, что с тебя достаточно меня, моей любви… Я была вынуждена предоставить тебе свободу; ты согласился на это. Ты исчез. Я пережила тысячу смертей и когда, наконец, я начала возрождаться к жизни, когда я вылечилась бы, может быть, ты вернулся, чтобы вновь разбередить мои раны, чтобы снова убить меня!.. Ах, это низко, это низко!

Усилие, которое ей пришлось сделать, подорвало ее силы. Она упала на канапе, где перед этим сидела; нервы ее не выдержали и она зарыдала. Стоя перед ней, Морис молча смотрел на эту горестную картину и чувствовал, что его глаза наполняются слезами.

Когда она немного успокоилась, он сел возле нее и тихо сказал:

– Елена, выслушай меня, я тебе клянусь, что если мне не удастся убедить тебя, ты меня прогонишь.

– Нет, нет, я не хочу тебя слушать, – возразила она с живостью, – ты, может быть, сможешь меня убедить, а я не хочу этого. Я согласна страдать, но у меня нет сил презирать себя!

– Презирать себя за то, что ты любишь! – воскликнул Морис.

– Я люблю? – сказала она с возмущением, отодвигаясь от него. – Кого же? Вас, может быть? Вы ошибаетесь!.. А, наверное, я что–нибудь говорила в бреду, но я лгала… я вас больше не люблю. Может ли такая женщина, как я, любить мужчину, который принадлежит другой? Ах, разве вы меня не знаете? Ну, – продолжала она с меньшей силой, – почему же вы вернулись? Что вы хотели мне сказать? Теперь я могу вас выслушать; я чувствую себя лучше и держусь настороже. Говорите. Почему вы здесь?

Она пристально смотрела на него, словно бросая вызов. Он выдержал этот взгляд и, сжав руки Елены, которые она не имела сил у него отнять, воскликнул: – Я здесь, потому что я не мог больше жить вдали от тебя, потому что меня сжигает страсть, потому что я жаждал тебя видеть!.. Ах, если б я знал, как неумолимы воспоминания, когда за ними находятся пять лет счастья и любви! – продолжал он горячо. – Я пытался избавиться от этих воспоминаний, но ничего не смог сделать. Они меня обвивали, душили… Я снова видел тебя мысленно здесь, такую же молодую, прекрасную, сияющую, как в первые дни нашей любви. Я позабыл о наших маленьких размолвках, ссорах, спорах обо всем, из–за чего мы расстались. Я старался вызвать эти воспоминания, чтобы прогнать чарующие видения, чтобы тебя возненавидеть, но они не появлялись передо мной. Все твои достоинства я вновь представлял одно за другим: твой ум, серьезный и шаловливый, твою доброту, твою бесконечную нежность, благородство и гордость. Самые незначительные события, самые мелкие детали нашей счастливой любви всплывали непрестанно в моем сознании и я находил тысячи доводов и оправданий для того, чтобы продолжать тебя любить. Ах, настоящее, как бы хорошо оно ни было, не заставляет забыть более прекрасное прошлое и можно умереть от отчаяния, вспоминая о счастье, потерянном навсегда! | Елена, вся дрожа, слушала его, не перебивая. Чувства, которые он хотел выразить, испытывала и она сама; она страдала по тем же причинам. Она сочувствовала ему и даже готова была растрогаться, но вдруг одна мысль пронзила ее мозг, она вырвала свои руки у Мориса и холодно спросила:

– Тогда… почему вы женились?

Он ответил без малодушия, не опуская глаз, как если бы не считал себя виновным и повиновался более могущественной воле, чем его собственная:

– Я полагал, что не люблю тебя больше, я думал, что полюбил другую… и я действительно любил другую… и, может быть, еще люблю. Но я здесь для того, чтобы все тебе сказать, не так ли? Между нами не может быть недомолвок. Я люблю ее, но тебя… – Неужели вы осмелитесь сказать, что меня вы любите тоже? – воскликнула она. – Нет, дело не только в моей любви к тебе, – сказал он твердо. – Одна любовь не смогла бы привести меня сюда. Я повинуюсь более сильному чувству, чем любовь: это память.

Он не смог подобрать более подходящего слова, того, из которого в некотором роде материализуется память и которое все воспринимают как привычку. И однако, разве не память порождает привычки, разве привычка не следствие памяти. Одно – причина, другое – следствие. Мы совершаем что–либо сегодня, потому что помним, что мы делали вчера. Таким образом, мы менее материальны, чем это представляем, поскольку претворяемся в действие, сообразно с работой нашего сознания и нашего ума.

Выражение, которое употребил Морис, позволило все же мадам де Брионн понять, какому чувству он повиновался, вернувшись к ней. Не отдавая себе в этом отчета, она осознала все это инстинктивно. Разве не покраснела она при одной мысли о том, что можно удовлетвориться настоящим и вернуться к прошлому счастью, что одно не исключает другого? Но разве можно любить одновременно здесь и там? Как помещаются две любви в сердце мужчины? Та – совсем молодая, свежая и прелестная, что находится теперь рядом с ним, существует в настоящем, а ее заслуга – прошлое. Как! Только потому, что он делал какую–то вещь накануне, человек продолжает делать то же самое и на другой день, и на третий, когда эти дни должны были бы занять другие дела и развлечения! Неужели сила привычки так велика, что ей невозможно сопротивляться, и память о той, которую любили, не умирает вместе с любовью к ней? Да, обычно она умирает, но случается, что в прежней любви оказываются такие чары, что их невозможно забыть, несмотря на прелести новой любви.

Морис остался рабом прежней страсти и если бы даже не прибежал сюда, то рано или поздно все равно приковал бы себя к цепи, которая его некогда удержала вопреки множеству препятствий. Свадьба его должна была стать главным препятствием, но Морис не отдавал себе в этом отчета.

Но то, что не останавливало его, остановило Елену. После минутного размышления, когда все эти соображения молниеносно промелькнули в ее мозгу, она воскликнула:

– Зачем мне прощать твои ошибки, верить в твою любовь, понимать чувства, которым ты повинуешься? Почему ты хочешь меня убедить? На что ты надеешься? Ты думаешь, что я способна делить твою любовь с другой, довольствоваться нежностью, похищенной у нее? Ах, при одной лишь мысли об этом я краснею от стыда!

Она закрыла лицо дрожащими руками. Он приблизился к ней, так что она даже не успела помешать ему, и принудил ее снова сесть.

– Послушай, Елена, – сказал он взволнованно, – я уже давно призывал тебя и боролся с пылким желанием вернуться к тебе. Но знаешь, почему я противился этому до сих пор? Потому что у меня оставались твои письма, перечитывая которые, я вновь жил минутами, проведенными с тобой. Однажды… я был вынужден уничтожить эти письма. Тогда моим воображением, которое больше ничто не останавливало, завладели безрассудные мечты. Прошлое представлялось мне более соблазнительным, чем когда–либо: непреодолимая сила влекла меня сюда. Пусть твой вид, твое присутствие заменят эти письма, составлявшие мою защиту, которой больше нет; дай мне место рядом с моими друзьями в этом салоне, где я могу молчаливо обожать тебя! Видишь, я не прошу Ничего, что заставило бы тебя краснеть; ты должна согласиться!

Она слушала его серьезно, не перебивая. Когда он закончил, она подняла голову, посмотрела на него и ответила:

– Кого вы пытаетесь обмануть, Морис? Меня? Или же себя самого? Вы говорите о могуществе воспоминаний и думаете… Ах, вы безумны, но я не разделяю вашего безумия.

– Пусть ты не разделяешь его! – воскликнул Морис, воспламеняясь все сильнее. – Но ты не можешь помешать мне приходить сюда, когда я страдаю от тебя вдали, когда ты сама мучаешься и чуть ли не на грани смерти! Я позвоню в твою дверь, мне откроют, я войду, увижу тебя, и тогда никакое человеческое могущество не помешает мне прижать тебя к сердцу.

И, сопровождая слова жестом, он сжал Елену в объятиях; измученная столькими волнениями сразу, она еще пыталась его оттолкнуть, когда лакей объявил о господине де Ливри.

Барон вошел легкой походкой с улыбкой на устах, даже немного помолодевший, хотя прошло только около двух часов с тех пор, как он вновь обрел своего прекрасного друга Елену.

Подойдя к мадам де Брионн, он произнес:

– Я вас оставил совсем больной, милая графиня, мне медлили приносить известия о вашем самочувствии, и я не мог противиться желанию самому подняться к вам и все узнать.

– Вы хорошо сделали, благодарю вас, – ответила Елена.

– Вы чувствуете себя лучше?

– Я испытываю чрезвычайную слабость, – сказала она, – поэтому вынуждена покинуть вас и вернуться к себе. Барон, помогите мне дойти до двери моей комнаты.

Господину де Ливри не потребовалось повторять дважды это приказание: он бросился к Елене, помог ей встать и повел медленным шагом, ласково поддерживая, по направлению к ее комнате. Во время этого чествования, которое он старался продлить насколько можно дольше, чтобы насладиться выпавшим на его долю счастьем, барон не мог удержаться, чтобы не бросать время от времени торжествующий взгляд в сторону Мориса: «Это на мою руку она опирается, – казалось, хотел сказать он, – мне она больше доверяет, чем вам, ко мне она приникла, ища поддержки».

Когда они дошли до двери комнаты Елены, барон, словно желая помешать мадам де Брионн обернуться к Морису, все время старался встать между ним и молодой женщиной, чтобы их взгляды не могли встретиться. Одно мгновение он полагал, что достиг своей цели: она поблагодарила его, пожала ему руку и уже приподняла портьеру, прикрывавшую дверь, ведущую в ее комнату. Однако, будто притянутая могучим магнитом, она повернула голову; ее глаза погрузили взгляд в глаза Мориса; этот немой призыв, длившийся полминуты, показался нетерпеливому барону целым веком. Затем Елена скрылась.

– О, ее взгляд не был прощальным! Он сказал мне «до встречи»! – воскликнул Морис, пьяный от радости.

Господин де Ливри пожал плечами, взял свою шляпу, потом принес лежавшую на диване шляпу Мориса и сказал, в виде морали, следующие слова:

– Знаете, каково мое мнение? Вы сделали бы лучше, оставаясь у себя дома.

10

Мадам де Брионн была еще слишком слаба и больна, чтобы без последствий перенести волнение, которое ей причинило возвращение Мориса. Лихорадка снова стала мучить ее, и она была вынуждена слечь.

Господин де Ливри в силу полномочий, которыми наделила его графиня, поспешил вызвать к ней врача. Он самым серьезным образом исполнял обязанности сиделки и помышлял только о том, чтобы проводить и ночи у изголовья своей подруги, оказывая ей всяческие заботы. Он рассчитывал избрать своим временным жилищем комнату Елены, выбрать там себе кресло по вкусу и не трогаться оттуда никуда. По его предположениям, графиня должна была пролежать в постели по меньшей мере пять или шесть недель, и он радовался при мысли, что все это время она будет нуждаться в нем, что он пренебрежет своими делами и занятиями, чтобы думать о ней и не оставлять ее ни на минуту.

Его эгоизм причудливо смешался с преданностью и самоотверженностью: для него были маловажны страдания графини, поскольку он был здесь, чтобы ее утешать. Втайне, не признаваясь в этом самому себе, он даже желал, возможно, видеть ее страдающей, ибо это предоставляло ему случай выказать себя преданным и страдающим вместе с ней.

Все эти превосходные планы оказались расстроенными: врач, которого позвали, не предписал графине де Брионн никакого лечения и посоветовал только абсолютный покой. По мнению врача, совершенно противоречащему тайным планам господина де Ливри, полученный шок подействовал только на голову графини; ее мозг терзали всевозможные мысли и заботы. Надо было избавить от них больную, дать ей полный отдых, и тогда здоровье быстро вернется к ней.

Таким образом, значение барона сильно уменьшалось; его роль сиделки сводилась к простой формальности. Несмотря на то, что он надеялся на затяжную болезнь, при которой понадобятся его прилежные заботы, неусыпное бодрствование, неослабевающий уход, он вынужден был сидеть, ничего не делая, обедать в клубе, проводить вечера в итальянской опере и возвращаться ночевать к себе домой.

Однако для Елены было лучше, что барон взялся руководить ее лечением: она быстрее поправлялась.

– Отдыхайте, – твердил он ей, – пусть ваш ум дремлет, пусть ваше сознание бездействует – не давайте одолевать себя всяким ненужным мыслям.

Подобному приказу всегда трудно следовать, а особенно, когда пульс бьется с удвоенной силой и голова в огне. Могла ли она не думать о Морисе, который вернулся в тот момент, когда она меньше всего ждала его, когда она считала его влюбленным в свою молодую жену и навсегда потерянным для себя? Каким бледным он появился перед ней, каким взволнованным казался и как билось его сердце, когда он обнял ее!

Она не могла ошибиться: он снова любил ее о такой же страстью, как и в первые годы их связи. Вся пылкость, увлеченность вернулись к нему; то, что многое разделяло их теперь, лишь подогревало его любовь. Слова, которые он произнес при встрече, непрестанно звучали в ее ушах. Инстинктивно она понимала, что чувства, которые они выражали, так причудливы, что должны быть правдой. Какой повод у него был обманывать, раз он вернулся и бросился к ее ногам? Она могла гордиться этой любовью – слишком горячей она была, чтобы оказаться неискренней; их любовь достаточно испытала, показав свою долговечность. Морис охладел некогда к ней, потому что небо над ними было слишком голубым, а счастье – слишком гладким и очевидным. Теперь же над их любовью нависли облака; опасности, испытываемые ею, их страдания – все это гарантировало верность любви. Елена вспоминала Сен–Пре и Элоизу, де Грие и Манон – примеры, когда любовь была постоянной, потому что им приходилось все время бороться с бурями. Страсть обостряется в борьбе, ураган ее раздувает, для Нее благоприятно предгрозовое небо. Елена узнала эту тайну в ущерб себе и, сильная теперь своим знанием, чувствовала себя способной удержать Мориса навсегда. Какая радость заставить страдать Терезу, которая прежде заставляла страдать ее! О, взять верх над ней! Какой триумф – быть предпочтенной этой совсем молодой женщине, о которой все говорят, что она красива и очаровательна!

Вот какие мысли породили лихорадку, и мадам де Брионн не могла прогнать их, несмотря на наказ доктора.

Мало–помалу лихорадка прошла и мысли Елены стали более спокойными и рассудительными. Она сказала себе, что Тереза не виновата перед ней в том, что похитила сердце Мориса – ведь ей ничего не было известно. Эта молодая женщина, очевидно, не знала о прошлом своего мужа; выйдя замуж, она следовала общему закону и не подозревала о муках, которые причинило ее замужество неизвестной женщине. Не надо ли больше, чем Елену, жалеть эту Терезу, которая любила со всей иллюзией молодости, с верой, которая дается чистой жизнью, и с неопытностью первой любви? Каким будет ее горе, когда она, может быть, узнает…

Эту мысль Елена не заканчивала, она отказывалась задерживаться на ней, пытаясь отбросить подальше от себя. Как! Она должна пасть настолько низко и отнять счастье у другой! Какое мнение будет о ней, у честных и справедливых людей, которые из снисходительной дружбы некогда скрашивали ее трудное положение? Что подумает о ее поведении мадемуазель де Брионн, чьим расположением она дорожила? Что скажут шевалье и виконт, эти старые друзья, чьи сердца столь прямодушны, а репутация так прочна? Ведь они так щадили ее самолюбие, непрестанно выражали свое уважение!

Один барон, быть может, не имел смелости высказать строгость; он нашел бы повод, чтобы ее извинить, прикрываясь своим отеческим отношением к ней. Но как она будет страдать от беспрестанных «булавочных» уколов, от мучений, которых она не сможет избежать! Никогда она не согласится так упасть во мнении света, навлечь на себя упреки друзей, потерять их привязанность и уважение к самой себе.

«Когда силы мои восстановятся, – твердила мысленно Елена, – когда я смогу рассуждать хладнокровно и смогу владеть собой, я объяснюсь с Морисом и заставлю его понять, что его место не здесь, я стану умолять его оставить меня ради любви, которую я ему внушаю и которую, увы, я все еще испытываю к нему, во имя дорогих воспоминаний, которые не надо осквернять».

Но Морис, словно он читал в сердце Елены, словно догадывался обо всех терзавших ее мыслях, проявлял замечательный такт, скромность и деликатность в отношениях с графиней. Он взял на себя задачу успокоить ее, дать ей отдых, внушить доверие к будущему. Он приходил навестить ее только тогда, когда барон или другие друзья, которых она принимала, находились возле нее; он приходил последним и удалялся первым, проявляя к ней не больший интерес, чем остальные. Однако, когда она вставала, чтобы проститься с ним, их взгляды встречались и говорили то, о чем вынуждены были молчать уста; но никто этого не видел. Каждый раз Морис уносил с собой счастье. Елена чувствовала себя более спокойной, уравновешенной, почти счастливой. Иначе говоря, новая любовь, Которую они начинали, была одним из тех видов любви, что довольствуется взглядом, словом, беглым поцелуем руки; они забыли о прошлом, они думали только о настоящем и пытались не думать о будущем.

Кто бы мог порицать Мориса за такие размеренные, благопристойные визиты к больной? Разве свадьба прерывает светское общение и разве графиня де Брионн не находилась в положении, вызывавшем всеобщее сочувствие?

Без сомнения. Но тогда с выздоровлением Елены должны были прекратиться его посещения или же, если отношения между графиней и Морисом были чисты, если они продолжались, то почему же он не представит ее своей жене, почему Тереза не знает о ее существовании?

Эти умозаключения должны были сделать окружающие и они их сделали, отметив первые опасности в сложившейся ситуации. Елена не видела этих опасностей или пыталась сделать вид, что не видит их. Она на все закрывала глаза и затягивала свое выздоровление, чтобы отдалить миг решительного объяснения с Морисом, которого она обещала себе добиться. Однако настал день, когда подобное объяснение уже не имело смысла: мадам де Брионн уже не могла прогнать прочь Мориса, служившего отныне связующим звеном между прошлым и настоящим.

Что же касается Терезы, то никакое подозрение не приходило ей в голову. Она верила в своего мужа, как верила в мать, и в Господа бога, и это доверие – прекрасная вещь, заметим, брало свой исток в любви, которую она питала к Морису, в уважении, которое он ей внушал, но отнюдь не в слишком высоком мнении, которое она могла бы иметь о самой себе. В противоположность ей, многие женщины, напротив, отказываются поверить в измену, потому что полагают невозможным чье–либо превосходство над собой. Собственное самолюбие становится их защитой, они привыкают к сладостному спокойствию, которое всегда стараются поддерживать в доме их мужья.

Такого рода самоуверенности недоставало Терезе, но ее вера, наивность, любовь еще долго охраняли бы ее от всяких подозрений, если бы некоторые события вдруг не открыли ей истину.

11

Кузина графини Елены, ставшая ею вследствие брака последней с графом де Брионн, во время своего пребывания в Ницце довольно близко сошлась с представителями русской знати, которые, как известно, живо интересуются театром, и пристрастилась с ними к салонным комедиям.

Итак, по возвращении в Париж, мадемуазель де Брионн вознамерилась организовать представления, сбор от которых должен был пойти в пользу бедных. Одна из ее подруг, жившая тогда в Англии, предложила воспользоваться для этого ее большим особняком на улице Шоссе д'Антен, и несколько элегантных женщин и видных мужчин поспешили принять участие в смотре артистических талантов.

Представление должно было состояться после бала, последнего в эту зиму и носившего наименование благотворительного. Было решено разослать приглашения всем друзьям и знакомым. Хотя речь шла о бедных, мадемуазель де Брионн желала, чтобы вечер, инициатором которого она была, проходил по возможности непринужденно – по крайней мере, если не среди родственников, то среди людей одного круга.

Графиня де Брионн и Тереза Девилль, жившие в одном квартале, обе находились в списке дам–патронесс, по–видимому, без всякого умысла со стороны тех, кто его составлял. Однако поскольку Казимир со свойственной этому щеголю манерой проникал повсюду и достиг того, что ему удалось проскользнуть в ряды первых организаторов этого праздника, нельзя поручиться за то, что он немножко не помог в составлении списка и не нашел более оригинального способа посодействовать сближению двух женщин, незнакомых друг с другом, несмотря на некоторое сходство, существующее между ними.

Казимир Дерош был одним из тех людей, которые тут же забывают об оказанной им услуге, но взамен этого способны хранить всю жизнь воспоминания о мелких неприятностях, перенесенных ими и задевших их самолюбие. Если они не могут нанести своему «обидчику» сильного удара, чтобы отомстить раз и навсегда, то не упускают случая сделать ему какую–нибудь неприятность и изводить мелкими уколами.

Морис узнал об этом списке, едва он был составлен, и не был взволнован: функции, доверенные его жене и графине де Брионн, если они примут предложение, каждая могла выполнить у себя дома. Все попечительницы встречались только на устраиваемом ими празднике; по этому случаю Морис не проявил ни малейшего беспокойства: Елена была упорна в своем стремлении не привлекать к себе внимания и, /более чем вероятно, под каким–нибудь предлогом останется у себя в праздничный вечер. Таким образом, ничто не мешало Морису выполнить долг мужа и сопровождать горячо желавшую этого Терезу на готовящееся торжество, Благодаря домоседским привычкам мадам де Брионн, можно было не опасаться очутиться в сложном положении.

К несчастью, может наступить день, когда по капризу или в силу случая забывают о самых лучших привычках. Так произошло и на сей раз.

На приглашениях, которые рассылались знакомым, стояли имена адресатов и Елена случайно увидела на одном из них имя Терезы. Первый испуг быстро прошел; она постаралась отогнать различные мысли, пробужденные этим именем, и ничего не сказала Морису и своим друзьям. Однако, чем ближе приближался день праздника, тем сильнее ее преследовало желание, с которым она не могла бороться. Речь шла о том, чтобы воспользоваться представлявшимся случаем и увидеть молодую женщину, которая причинила ей столько страданий и тревог. Она сама хотела оценить ее красоту, которую посторонние расхваливали, друзья умаляли и о которой Морис никогда не говорил. Она желала составить свое мнение об уме Терезы, который одни считали замечательным, другие – средним, а третьи совсем отмалчивались. Наконец, она хотела знать, проигрывает ли она в сравнении с Терезой или наоборот. Каприз мадам де Брионн носил чисто женский характер: каждая женщина, сколь бы превосходной она ни была, не может освободиться от некоторых чувств, которые отрицаются умом, но которые присущи ее полу.

Елена дала себе слово сопротивляться этому тайному желанию, однако понемногу делала приготовления, указывавшие на совершенно другое решение. В один день она заказала себе бальное платье, в другой выбрала головной убор, в третий примеряла браслеты. Она твердила себе, что все эти вещи будут совершенно бесполезны, что она ими не воспользуется, что она только хочет иметь их под рукой как свидетельство победы, одержанной над самой собой.

Может быть, она и в самом деле одержала бы ее, если бы в день бала была окружена своими обычными гостями. Но она добросовестно исполнила долг дамы–попечительницы – каждый из ее друзей был снабжен пригласительным билетом и считал себя обязанным его использовать. Шевалье и виконт, излечившийся от подагры, даже вызвались помогать при постановке представления, которое предшествовало балу; несколько дней не было видно мадемуазель де Брионн – старая дева ревностно занималась организацией задуманного ею праздника. Что же касается Мориса, то он бессознательно решил сделаться в этот торжественный вечер рыцарем своей жены и весь вечер не появляться у графини.

Было позволительно рассчитывать только на верного барона, который, придя в обычный час, позвонил в дверь мадам де Брионн.

– Я не надеялась вас увидеть, – сказала ему Елена, протягивая руку.

– Почему? – спросил он.

– А этот знаменитый бал, на который вы любезно согласились взять у меня бесконечное множество билетов? Вы о нем забыли?

– Нет. Но если я взял столько много билетов, то имею право сам не воспользоваться ими.

– Значит, вы просто–напросто пришли провести вечер со мной?

– Конечно, Я был уверен, что застану вас одну – такой счастливый случай мне давно не выпадал, и я поспешил им воспользоваться.

– Благодарю вас, – сказала графиня и добавила после минутного размышления: – А что, если я пожелаю последовать примеру своих друзей и отправлюсь на этот бал?

– Вы!

– Да, я. Что вас так удивляет?

– Ничего, в принципе, – пробормотал барон. – Но ваши привычки…

– Один раз им можно изменить.

– У вас нет соответствующего туалета.

– Вот тут вы ошибаетесь – у меня есть превосходное платье, и оно мне очень идет.

– У вас был замысел…

– Никакого замысла. Я просто повиновалась вдохновению.

– И ваше вдохновение…

– Оно мне подсказывает, что вы должны пойти нарядиться в свой парадный фрак и вернуться ко мне. Я за это время переоденусь, а когда вы заедете за мной, обопрусь на вашу руку и мы вместе отправимся на бал. Эта мысль не заставляет вас улыбнуться?

– Да, конечно, но все же…

– О, только без «но», прошу вас. У меня, в этот вечер желание посумасбродствовать, будьте же снисходительны к моему безрассудству. Мне нужно забыться, – добавила она более серьезным тоном, – черные мысли так и осаждают меня, я не могу преодолеть грусти, которая уже долгое время владеет мной.

– Эта грусть должна иметь причину, – сказал господин де Ливри, подойдя к ней вплотную и говоря с чрезвычайной сердечностью. – Неужели вы откажетесь довериться моей испытанной привязанности и не признаетесь другу, который знает вас вот уже двадцать лет?

– Дружба, подобная вашей, барон, не нуждается в рекламе, – ответила Елена. – Она скромна и деликатна, хочет казаться ненавязчивой, но на самом деле она проницательна и крепка. Я не сомневаюсь в вашей дружбе, барон. Положение, в котором я очутилась, тупик, куда я зашла и откуда не могу больше выйти даже с вашей помощью, вам давно известны; мне нечего больше вам сказать, а вам нечего мне ответить.

– Так, – сказал барон серьезно и встал, чтобы придать большую торжественность своим словам. – Я вам отвечу, что нет такого тупика, из которого рано или поздно не нашлось бы выхода: или откроется дверь, которую раньше не знали, как открыть, или обвалится часть стены, чтобы освободить проход… Тогда себя почувствуешь разбитым усталостью и волнениями и начнешь почти сожалеть о том времени, когда ты натыкался на стены, ища злополучный выход. Когда борьба прекратится, нервы, на которых вы держались, ослабнут, из лихорадочного состояния вы погрузитесь в холод и будете дрожать от этого леденящего холода! Что ж, если такой момент наступит, я буду рядом с вами, вас поддержит моя рука, положитесь на мою преданность… Вам не нужно будет что–то говорить, делать откровенные признания – считайте меня своим отцом, братом или просто верным другом.

Эти слова взволновали Елену. Она встала, как господин де Ливри, и пылко пожала руку барона.

– Я согласна, – сказала она просто.

– Теперь, – весело воскликнул господин де Ливри, чтобы не омрачать больше настроение графине, – поскольку вы хотите присутствовать на этом празднике, я к вашим услугам.

– Вы меня не осуждаете? – спросила она почти с робостью.

– Да, я вас осуждаю, – ответил он ласково, – на вашем месте я нашел бы много доводов для того, чтобы остаться здесь со мной, но мне понятно ваше желание и, если вам так уж хочется его удовлетворить, я присоединяюсь к вашему безрассудству.

– Я твердо решила – поеду, – сказала она, чуть подумав.

– Пока, – сказал он. – Я вернусь минут через сорок.

– Я буду готова, – ответила Елена, провожая барона до дверей салона.

12

В то время как длилась беседа между графиней де Брионн и господином де Ливри, сцена совсем другого рода, которая однако должна была иметь серьезные последствия для Елены, происходила у Мориса.

Множество свечей ярко освещали элегантную туалетную комнату, где заканчивала наряжаться Тереза, создавшая вокруг себя очаровательный беспорядок, На столике сверкал несессер из позолоченного серебра со множеством различных туалетных инструментов. Возле превосходного головного убора лежала пара ажурных чулок. На камине философски покоились миленькие туфельки из белого атласа, соседствуя с баночками помады всевозможных оттенков. Перчатки, папильотки, браслет, платок, колье были разбросаны на мебели как попало. Посреди этого странного смешения привлекали внимание две женщины: одна сидела, нетерпеливая и беспокойная, другая – торопливая и внимательная, была на ногах и металась по комнате, повинуясь приказам своей хозяйки, рылась в ворохах платьев и юбок. Морис, нервничая, ждал, когда закончится государственное дело, именуемое туалетом его жены.

Наконец, Тереза надела перчатки, взяла веер, заставила поднести к зеркалу все свечи, бывшие в кабинете, и несколько минут с удовлетворением созерцала свое отражение; затем она повернулась к Морису.

– Какой ты меня находишь? – спросила она его.

– Прелестной, восхитительной, божественной – все, что хочешь… Ты готова?

– Совершенно.

– Наконец–то! – воскликнул Морис со вздохом облегчения.

– Как, сударь, вы были несчастны, присутствуя при моем туалете?

– Нет, но я устал ждать, – сказал он, бросая на руки горничной груду одежды, которой он был все это время завален.

– Почему же ты не освободился от всего этого раньше? – сказала Тереза, разражаясь серебристым смехом при виде жалобной мины, которую состроил ее супруг.

– Ты приказала мне не двигаться, – ответил он. – Впрочем, куда бы ты хотела, чтобы я положил этот ворох? Погляди вокруг: если ты найдешь свободное местечко на креслах, камине, на столе или на ковре, я соглашусь просидеть еще час, забросанным дамскими тряпками, в этом углу.

– Это правда! – воскликнула Тереза, – в эту минуту моя туалетная комната может не завидовать твоему кабинету: и там, и тут – мешанина. Боже мой! Какой это прекрасный беспорядок… когда едешь на бал! Кстати, уже пора ехать?

– Нет еще, у нас есть двадцать минут, я распорядился подать экипаж к десяти часам.

– Чем бы заняться пока? Я боюсь помять платье, если сяду. Да, а где же наши пригласительные билеты?

– Я их видел погребенными под баночкой с кольдкремом и подвязками.

– У тебя зоркие глаза.

– Надо же было что–то делать, пока ты одевалась. Я испытывал свое зрение.

– И вы не можете на него пожаловаться, – сказала Тереза, улыбнувшись своему мужу. – Она взяла пригласительные билеты и, чтобы занять себя, стала изучать их текст. – Мадам Тереза Девилль, дама–попечительница, – сказала она, важничая. – На целую ночь я буду представительным лицом. Жаль только, что мне придется разделить свои полномочия со столькими соперницами: нас более двадцати! Правда, все эти дамы титулованы, а у меня нет никакого титула – это меня выделяет из них. – Внезапно она сказала:

– Графиня Елена де Брионн… Ты не знаешь эту даму, Морис?

– Да, я ее знаю.

– Верно. Мне кажется, кто–то говорил о ней.

– Кто?

– Ты, вероятно.

– Не думаю.

– Тогда мой кузен Казимир.

– И что же он тебе говорил насчет нее? – спросил Морис тоном, который пытался сделать безразличным.

– Всякие глупости, – сказала Тереза. – Стоит ли их повторять.

– К чему молчать, если это глупости?

– Раз ты никогда не произносил имени этой дамы, которую ты, однако, знаешь, значит у тебя были для этого основания. Зачем нам беседовать о ней сегодня?

– Потому что сегодня представился случай, который до этого не представлялся, – ответил Морис. – Я не доверяю Казимиру: его неисправимое легкомыслие становится опасным, и я хочу знать, что он тебе говорил, чтобы мог ответить в случае надобности.

– Но, – заметила Тереза, встревоженная непреклонным тоном Мориса, – я не придаю никакого значения тому, что говорил мой кузен.

– Ты и должна была так поступить, Тереза, – сказал Морис, немного смягчившись, – но некоторые замечания мне доказывают, что он внушает тебе вовсе не чепуху, и так как я хочу избежать всяческих недоразумений между нами, то я обязан с тобой объясниться.

– Момент неподходящий, – сказала она ласково.

– Прости, момент напротив удачно выбран, поскольку нам нечего делать.

Морис уже давно ожидал этой маленькой сцены и готовился к ней. Кое–какие многозначительные взгляды Терезы, слова с двойным смыслом заставили его призадуматься, и он хотел точно знать, до какой степени жена осведомлена о его отношениях с Еленой.

– Так вот, – сказала Тереза, когда Морис снова поторопил ее, – Казимир считает, что, как и прежде, ты проводишь все вечера у этой графини де Брионн.

– Он преувеличил, – сказал, Морис, – но в общем–то не слишком ошибается. Я действительно часто бываю у мадам де Брионн, салон, который всегда открыт для ее друзей.

– И еще… – добавила робко Тереза.

– Что?

– Казимир дал мне понять, что из всех друзей мадам де Брионн ты пользуешься ее особым расположением, наконец… ну, ты хорошо меня понимаешь. Только прошу, Морис, не сердись на меня.

– Позволь мне по крайней мере сердиться на господина Казимира, который, мне кажется, делает тебе всякие ненужные намеки. Что еще он внушил тебе?

– Это все.

– О, он не должен остановиться на этом!

– Прошу тебя, Морис, оставим это, – сказала Тереза. – Ты кажешься мне очень раздраженным на Казимира.

– Милый друг, – сказал он с живостью, – я думаю, ты не станешь колебаться между опасением ввести меня в заблуждение или тем, чтобы вызвать мое неудовольствие.

– Нет, конечно.

– Тогда говори.

– Казимир уверяет, что ты встречаешься с мадам де Брионн как в прошлом, и…

– И?.. – спросил он настойчиво.

– На том же основании, что и раньше, – закончила Тереза, покраснев. – Но, повторяю тебе, – добавила она, не осмеливаясь поднять глаза на Мориса, – я дала строгий отпор этим гнусным предположениям. Если бы я поверила, разве я могла бы молчать и скрывать свои слезы? Я была бы настолько несчастна, что ты это сразу бы заметил. Сомневаясь в тебе, я испытывала бы жестокие страдания. К счастью, я в тебе не сомневаюсь, клянусь! Зачем бы ты стал меня обманывать, ведь я так тебя люблю!

И, забыв, что она в бальном туалете, что через десять минут ехать, что она отказывалась сесть из боязни измять платье, Тереза устремилась к мужу и обвила руками его шею.

– Не правда ли, Морис, у меня есть доводы не верить Казимиру? Разве твое сердце не принадлежит мне целиком, мне одной?

– Зачем ты спрашиваешь, если не сомневаешься?

– нежно ответил Морис.

– Верно, и я больше не буду тебя спрашивать. Это тебя оскорбило бы. Я хочу слепо верить тебе, слепо! Понимаешь? Что же касается Казимира, если я увижу его сегодня вечером, то поговорю с ним таким образом, что у него не появится больше охоты возобновлять свою болтовню.

– Скажи ему также, раз ты намерена с ним говорить, что я намерен принимать у себя только друзей, – произнес Морис с твердостью, – а так как он не является нашим другом, то я прошу его приходить к нам как можно реже.

– Не премину это сделать, – сказала она, подставляя Морису лоб для поцелуя.

В этот момент горничная вошла доложить, что экипаж готов.

– Пусть подъезжает к крыльцу! – сказал Морис, – Мы сейчас спустимся.

13

Длинная цепочка экипажей начиналась примерно с середины улицы Шоссе д'Антен и тянулась вдоль бульвара до улицы Эльдер. Они имели разную форму и размеры: от внушительных карет с гербами до простых наемных экипажей. Двое министров поставили свои кареты прямо напротив большого особняка, где должно было состояться празднество и жители квартала выстроились у главного входа, чтобы посмотреть парад элегантных нарядов и красивых лиц.

Лестница, по обеим сторонам которой стояли большие вазы с цветами, вела в просторную прихожую, двери которой выходили в танцевальный зал, в салоны и на галерею, предназначенную служить театральным залом.

Вообще нет ничего любопытнее и привлекательнее этих драматических представлений, устраиваемых в светском обществе, когда они даются с известным размахом.

Независимо от живейшего удовольствия видеть, как на сцену поднимается знакомое лицо, аплодировать; если человек нравится или критиковать – не столько потому, что ему не хватает таланта, (а на это обычно не смотрят), а потому, что этот человек вам чего–то несимпатичен, – в подобных спектаклях всегда есть нечто прекрасное и притягательное для глаз.

В самом деле, большей частью женщины усаживаются рядом, отдельно от мужчин. Черные сюртуки и фраки не нарушают гармонии красок, слишком резко выделяясь на светлом фоне. Ничья лысая или седая голова не огорчает взор, перебегающий от головки с черными как смоль кудрями, на светлую головку, отливающую золотом в свете люстр, потом на плечи всех форм, способные радовать все вкусы – белые или чуть смуглые, иногда переливающиеся, как шелк, – полные восхитительных очертаний или еще сформировавшиеся до конца и способные краснеть от смущения.

Можно было увидеть мельком изящные, длинные гибкие шеи, склоненные с грацией, полной непринужденности и поэзии; другие шеи были более плотными и короткими, они не побуждали к мечтательности, как первые, но глаза не могли от них оторваться, и мысли начинали путаться. Драгоценности переливались в огнях сотен свечей, и цветы, обманутые таким ярким светом, вообразили, что взошло солнце, и стали раскрывать свои чашечки.

Шевалье и виконт, приехавшие первыми, некоторое время развлекались этим зрелищем, которое, несмотря на свой преклонный возраст, они ценили по достоинству. Но если глаза их получали удовлетворение, то ноги – совсем наоборот.

Через час вытянутая шея, стесненные руки и ноги, прижатые к ногам соседей, начали затекать – они оказались менее чувствительными к удовольствию созерцания. Двое друзей не замедлили приступить к поискам убежища, чтобы дать отдых утомленным неудобной позой телам. Они совершенно кстати вспомнили об особенном салоне, которые дамы–попечительницы приберегли для своих друзей и редких привилегированных лиц, попросили указать, где находится этот салон и комфортабельно устроились там. – Уф! Ну, что вы скажете? – сказал шевалье, падая на канапе.

– Скажу, что чувствую себя лучше, еще немного – и я потерял бы сознание.

– И я так думаю.

– Черт возьми, это сделало бы нас интересными в глазах публики; возможно, мы виноваты в том, что не доставили ей развлечения своим обмороком.

– В самом деле, несколько голов повернулись бы в нашу сторону.

– Наши соседи освободили бы для нас место.

– И кое–кто из них, растрогавшись нашим несчастным положением, последовал бы за нами сюда.

– А еще лучше, если бы заботу о нас взяли некоторые из дам с такими красивыми плечами! Честное слово, виконт, будь я на двадцать лет моложе, то не колебался бы. Видите, как важно уметь вовремя падать в обморок. Вы помните мадам де Куланж, чьи глаза были некогда столь знамениты? О, у нее были такие большие, сверкающие глаза удлиненной формы, что казалось, будто они, теряясь краями в локонах волос, опоясывают всю ее голову.

– Конечно, я хорошо их представляю! – воскликнул с энтузиазмом виконт.

– Так вот, хоть она была не слишком красива и общалась с сомнительными личностями, я вбил себе в голову идею понравиться ей. Да, слово чести, меня, казалось, подстегивало, что могут говорить: «Вы знаете новость? Глаза мадам де Куланж устремлены теперь только на шевалье».

– Да, это было бы лестно.

– Очень лестно. Но, признаюсь, хотя я рассыпался в любезностях всякий раз, когда ее встречал, ее глаза не задерживались на мне. Однажды, на балу, устроенном третьим сословием, – так выражались в ту эпоху, когда название «полусвет» еще не было выдумано, я решил обратить на себя ее внимание и, задыхаясь от жары, упал прямо на руки мадам де Куланж, возле которой предусмотрительно находился. Если б вы могли видеть эффект! Мне спешили дать вдохнуть соли, смачивали виски холодной водой, в то время заливая платье моей соседки, разорвали ее платок, чтобы приложить к моему лицу… Она была вынуждена переносить все эти мелкие неприятности, поскольку ей пришлось меня поддерживать. Вы понимаете, что на другой день я должен был нанести ей визит, чтобы извиниться; я поспешил его сделать и…

– И, – продолжал шевалье, этот визит длился восемнадцать месяцев, я чудесно все помню.

– Ах, виконт, не говорите так. Я никогда не мог избавиться от опасения в отношении женщины, у которой такие большие глаза. Поверьте, они у нее существуют не для того, чтобы лучше видеть, а для того, чтобы лучше плакать. По самому ничтожному поводу она заливалась слезами: это был ноток, наводнение! Если я имел несчастье быть любезным на ее глазах с другой женщиной, она измачивала в слезах три платка. В случае неверности с моей стороны, потоп был еще сильнее. Я хотел сохранить свою свободу от такого бедствия и после того как убедился, что у меня есть непромокаемый заместитель, спасся бегством в менее влажный климат.

– А что же прекрасная плакальщица?

– Она живет в провинции и носит голубые очки.

Пока двое друзей, верные своим старым воспоминаниям, беседовали так, драматическое представление закончилось и маленький салон понемногу заполнялся.

Казимир, вместо того, чтобы направиться в бальный зал, где начинались танцы, как вконец пресыщенный человек, укрылся в этом салоне. Он блуждал несколько минут от группы к группе, когда заметил Терезу, которая в качестве дамы–попечительницы пользовалась относительным уединением.

– Как, милая кузина! – сказал он, усаживаясь рядом с ней. – Разве Мориса здесь нет?

– Он пошел побеседовать с кем–то из старых друзей, пока я танцевала, – ответила Тереза тоном, который старалась сделать немного сухим, – мы договорились встретиться в этой комнате, где ему будет легко меня найти.

– Ого! – сказал Казимир, – надвигается гроза. У вас не в порядке нервы, кузина.

– Возможно.

– Но что же такое случилось?

– Я… я сердита на вас.

– На меня? Великий Боже! И каковы же мои преступления?

– Из–за вас Морис надулся на меня, и этот бал, который должен был бы стать для меня таким приятным, теперь кажется мне противным.

– Морис дуется на вас; это серьезно. Значит, ему есть, за что себя упрекнуть. Существует общее правило: когда сердятся – чувствуют за собой вину. Не было ли между вами разговора о знаменитой графине де Брионн?

– В самом деле, – ответила Тереза.

– Морис отрицал, что он ее знает?

– Вы ошибаетесь. Морис сразу сказал, что он знаком с мадам де Брионн. Но он не признает, что между ним и графиней существуют особые интимные отношения, как утверждаете вы.

– Я ничего не утверждаю! – воскликнул Казимир. – Решено: Морис это маленький святой.

– Тогда я прошу вас, – сказала Тереза, вспомнив наказ Мориса, – не делать больше на его счет предположений, подобных тем, что вы мне высказывали.

– Значит, это серьезно? – спросил Казимир.

– Очень серьезно.

– Вы придаете такую важность тем глупостям, которые я вам наговорил?

– Ах, вы называете это глупостями? Сказать жене, что муж ей неверен! – воскликнула Тереза с простодушным негодованием.

– Этот маленький спектакль можно было бы разыгрывать каждый день, – заметил Казимир. – Как вы молоды, кузина! – продолжал он, глядя на нее с состраданием. – Если бы все замужние женщины становились несчастными из–за такой ерунды, то не было бы семьи, где по три раза на день не надо было бы кончать жизнь самоубийством! По счастью, у них много здравого смысла и они ничего стараются не замечать. Ведь существуют еще правила приличий и они знают, как держать себя, чтобы не сделаться смешными в глазах света. Я счел своим долгом дать вам в качестве родственника кое–какие маленькие сведения; я даже надеялся, что вы будете мне признательны и… Морис тоже.

– Он вам так мало признателен, что просил вам оказать… – начала Тереза.

– Значит, вы ему сказали, что это я ввел вас в курс дела? – прервал ее Казимир.

– Могла ли я поступить иначе? Он меня спросил, а у меня нет секретов от мужа.

Заметно раздосадованный Казимир закусил губы и сказал недовольным тоном:

– А! Такова–то ваша признательность за услуги? Прекрасно, кузина, я должен был этого ожидать. Но, – продолжал он, – по–моему, вы не закончили фразу. Морис, сказали вы, поручил вам передать мне…

– Он просит вас, поскольку вы не являетесь ни его другом, ни моим…

– Ну? – торопил Казимир.

– Постарайтесь приходить к нам как можно реже, – сказала она решительно, в соответствии с наставлениями мужа.

На этот раз Казимир даже не пытался скрыть свое раздражение. Он встал и возбужденно начал расхаживать перед Терезой.

– Еще одна отставка! – сказал он. – Этот милый Морис перенял манеру мадам де Брионн. – Тем, кто им не нравится, они быстренько указывают на дверь и всегда посредством посланца. У графини увольнительную мне вручил барон де Ливри, здесь – вы. Ах, – продолжал он, мало–помалу возбуждаясь, – под предлогом, что я пустой щеголь, как меня называют, со мной обращаются без церемоний! Но я докажу им, что щеголь тоже имеет зубы! Мадам де Брионн была осторожной со мной, тогда как с другими… И потому, что я не мог промолчать, со мной теперь выкидывает такую же штуку господин Морис! Из–за невинной болтовни ему захотелось от меня избавиться, лишить меня уютного уголка у моей родственницы и выставить перед ней лжецом, выдумщиком! Ах, я взбунтуюсь, наконец! Может, я и легкомыслен и болтлив, и все, что угодно, но я еще никого не оклеветал. – И, резко повернувшись к Терезе, он добавил:

– Если графиня де Брионн будет здесь, я возьму на себя труд доказать вам, что я отнюдь не клевещу.

Едва он закончил эти слова, как в дверях послышался гул голосов: вальс подошел к концу и несколько дам–попечительниц и их кавалеров, не хотевших оставаться в танцевальном зале, тоже явились искать спокойного убежища в этом салоне.

Среди них Казимир заметил мадам де Брионн, шедшую под руку с бароном.

– Судьба мне покровительствует! – воскликнул он. – Вот она!

– Кто? – спросила Тереза.

– Та, о ком мы говорили – графиня.

– Ах! – сказала Тереза и глаза ее тотчас обратились на Елену, которую ей словно указал какой–то необъяснимый инстинкт.

– Я не думал, что она решится прийти на этот бал где, она была уверена, встретится с вами – продолжал злобно Казимир, – но поскольку она отважилась на это, я тоже осмелюсь…

– Что вы хотите сделать? – сказала Тереза, понизив голос и удерживая своего кузена.

– О, почти ничего, – ответил он, – успокойтесь. Достаточно одного слова, чтобы вы все поняли и не заблуждались больше. По лицам многих людей я вижу, что порох уже наготове… остается лишь только поднести искру, чтобы он вспыхнул.

14

Графиня Елена была в этот вечер если не более прекрасна, то по крайней мере более очаровательна, чем когда–либо. Уже совершенно поправившаяся, она еще сохраняла от своей болезни легкую бледность, придававшую ей какую–то новую прелесть, тогда как под глазами ее, хранившими томное выражение, были легкие круги. Ее талия стала много тоньше и, казалось, обрела еще большую гибкость и грацию.

Туалет, в который она нарядилась, был лишен какой бы то ни было вычурности и в то же время являлся едва ли не самым богатым здесь. Ее платье из жемчужно–серого шелка было покрыто, начиная от корсажа до самого низа, рядами белых кружев чудесной работы. В высокой прическе а ля Мария–Антуанетта сиял всего один, но превосходный алмаз самой чистой воды, который в ярком свете люстр играл тысячью лучей в темных волосах графини. Колье, состоявшее из трех рядов жемчужин огромной стоимости, свободно спадало с ее шеи на обнаженные плечи. Руки редкой по красоте формы не были украшены браслетами, и в одной из них она держала простой букет гелиотропов; его серебристые тона гармонировали с платьем, перчатками и жемчужным колье.

Надо себе представить эффект, производимый несравненной красотой Елены, еще усиленной этим чрезвычайно элегантным туалетом! Достаточно сказать, что она находилась в центре всеобщего внимания.

Спокойная и улыбающаяся, графиня шла под руку с господином де Ливри, не показывая виду, что замечает восхищение, вызванное ею у мужчин, и некоторую неприязнь и зависть, проявляемые женщинами. Было столько благородства в ее походке, столько грациозной гордости в ее осанке, такой отпечаток аристократизма носил весь ее облик, что ее можно было принять за шествующую со свитой королеву. Каждый смотрел на нее и уступал ей место.

Вдруг она вздрогнула и, сжав руку барона, спросила у него:

– Кто эта молодая женщина?

– Какая женщина? – сказал барон, который инстинктивно догадался, о ком говорит графиня.

– Вон та, что сидит возле двери, – сказала Елена. И так как барон колебался с ответом, она добавила:

– Та золотисто–огненная блондинка, которая сейчас смотрит на нас.

– Это мадам Тереза Девилль, – ответил барон насколько мог непринужденно.

– Я была уверена в этом, – прошептала мадам де Брионн. – Она красива, – добавила она после минутного осмотра. – Прекрасные глаза, правильный нос, очаровательный рот, а особенно чудесны волосы. Ах! У нашего друга Мориса превосходный вкус.

Ее голос был спокоен, когда она говорила это, но едва заметная краска, выступившая у нее на лице, нервное подергивание рук свидетельствовали об остром огорчении, которое она испытывала (и которого, без сомнения, не могла предвидеть), очутившись внезапно лицом к лицу с Терезой и вынужденно признав редкие достоинства молодой женщины.

Елена хотела закрыть глаза или отвернуться, чтобы больше не видеть ее, но не смогла: она жадно смотрела на Терезу, открывая в ней все новые совершенства.

Барон понимал, какое волнение она должна испытывать. Ему показалось также, что он слышит какое–то многозначительное шушуканье среди людей, окружавших графиню, и он счел момент подходящим, чтобы увести ее из салона. Следуя за ним, она все еще рассматривала исподтишка Терезу.

Казимир с огорчением наблюдал за ее уходом, губившим все его планы. Но он был человеком находчивым и тотчас составил новый план действий, успеху которого должен был содействовать поворот, произошедший с некоторого времени в сознании общества относительно мадам де Брионн. Теперь важно объяснить эту перемену.

Вообще в свете, когда замужняя женщина сбивается с пути, но старается соблюдать то, что условно называют приличиями, не судят ее слишком строго: раз муж, главное заинтересованное лицо, не замечает ничего, имеем ли мы право видеть то, чего не видит он? Разве не смешно быть более ревностными защитниками прав мужа, нежели сам муж?

Кроме того, женщинам выгодно снисходительно относиться друг к другу; они слишком хорошо знают свое сердце, чтобы считать себя полностью застрахованными от каких бы то ни было чувств, глухими ко всякой мольбе; ведь и они, в свою очередь, могут совершить если не проступок, то одну из таких неосторожностей, которые иногда опаснее самой вины.

Те же из них, кого опыт сделал неуязвимыми и которые чувствовали себя надежно защищенными от неожиданных порывов сердца, тщеславно прощали «заблудших овец». Они оказывали им теплый прием и часто говорили себе, глядя на них: «Бедная овечка, ты пала там, где я устояла бы! Какая дистанция нас разделяет, насколько я тебя превосхожу! Оставайся рядом со мной, чтобы, сожалея о твоей ошибке, я радовалась своему торжеству, чтобы время от времени, приласкав тебя, я могла потешить свое самолюбие».

Однако замужние женщины – совсем другое дело, нежели те, что живут раздельно с мужьями. Их не прощают за пренебрежение некоторыми общественными условностями, которые вынуждены соблюдать другие, за выказанную ими предприимчивость, за ошибки, которые они сами прощают окружающим. Женщину, захотевшую развода, упрекают за то, что она не побоялась скандала судебного процесса; мужа, потребовавшего развода, все изводят «сочувственными» разговорами, утверждая, что жена, должно быть, жестоко оскорбила его, раз он дошел до такой крайности. Однако самая большая вина женщин, живущих отдельно от мужей, заключается в том, что они вдыхают воздух свободы, тогда как их товарки остаются под игом. «Будьте свободны, раз вы этого хотели, – требуют они, – но будьте одиноки!»

Бывают, однако, исключения, когда к ним относятся более терпимо. Это прежде всего случается, если ясно доказано, что вся вина ложится на мужа и что его поведение было таким, которое женское сердце простить не может; кроме того, есть некоторые обстоятельства, располагающие к снисходительности. Так, легко прощают все женщине, занимающей высокое положение в свете и посвящающей часть своего состояния для устройства всевозможных развлечений с многочисленными гостями. Подобную женщину скорее оправдают, чем ту, которая ведет скромное и уединенное существование. Общество соглашается закрыть глаза на некоторое нарушение приличий при условии, что извлечет из этого какую–то выгоду. «Париж стоит обедни» – сказал Генрих IV, став из протестанта католиком. «Богатые приемы стоят некоторой снисходительности», – говорят женщины, сменяя нетерпимость на благодушие.

Этими обстоятельствами и объясняется расположение, которым пользовалась графиня Елена в свете несколько лет, несмотря на свое отделение от мужа и интимные отношения, существовавшие между нею и Морисом. Но однажды свет решил, что обманулся в своей снисходительности: мадам де Брионн обладала большим состоянием и знатным именем, но, тем не менее, очень редко устраивала у себя праздники и сама старалась как можно меньше выезжать с визитами.

Таким образом, редко кто удостаивался получить ее визитную карточку в тайной надежде, что в свой ответный визит к ней попадет за стол, ломящийся от яств, или на пышный бал. Великолепный особняк позволял, ей устраивать у себя званые вечера, но она их избегала; она довольствовалась тем, что устраивала чаепития для нескольких друзей и, кроме того, не откровенничала с теми, кто этого хотел бы. У нее были великолепные лошади, но она крайне редко выезжала в Булонский лес и не могла польстить самолюбию своих знакомых.

Однако для того, чтобы сделать скверную мину в отношении мадам де Брионн, нужен был какой–то повод, на который можно было сослаться, не признаваясь в эгоистических соображениях. Его искали и нашли, когда Морис Девилль после женитьбы вернулся к Елене де Брионн. Начиная с этого момента, когда говорили о жене Мориса, то вместо того, чтобы хвалить ее красоту, предпочитали сочувствовать ее участи. Не восклицали: «Ах, как она прекрасна!», а привыкли говорить: «Как она несчастна!»

Так Тереза, ничего еще не подозревающая, стала предметом общих симпатий, тогда как нечто вроде грозы, готовой разразиться, незаметно нависло над головой Елены.

Именно этим и решил воспользоваться Казимир. Может быть, он сменил бы свои побуждения на более благородные, если бы понимал, какой поступок он хочет совершить. Но он действовал как обычно легкомысленно, под влиянием охватившего его раздражения при мысли, что Морис, как прежде графиня де Брионн, закроет перед ним двери своего дома; кроме того, он боялся прослыть клеветником.

Может быть Елена, если бы она не удалилась под руку с бароном, смогла предотвратить грозившую ей опасность: непреодолимое воздействие ее красоты на сознание Казимира предохранило бы ее от слишком резких нападок. К несчастью, она сейчас отсутствовала в салоне, а молодой человек искал случая отплатить графине.

Этот случай не замедлил представиться. В салон вошел Морис, как раз спустя несколько минут после ухода мадам де Брионн. Он подошел к жене и нескольким лицам, окружавшим ее, и вручил ей шелковый мешочек для пожертвований, похожий на те, которыми пользуются в церквях для сбора денег с прихожан:

– Распорядители бала решили, что в конце вечера надо собрать пожертвования для бедняков, – сказал он. – Меня просили использовать все влияние, которое я на тебя имею, чтобы ты согласилась взять этот мешочек и приняла меры к тому, чтобы его наполнить.

– Когда дело касается бедных, я не могу отказываться, – сказала Тереза, принимая мешок. – Но, – продолжала она, – как я могу обойти всех? Толпа, как мне кажется, все увеличивается.

– В самом деле, мадам, – сказал шевалье, подошедший со своим другом, – мне пришлось выдержать настоящий бой, прежде чем я добрался сюда.

– Не знаю, почему для бала отвели такое ограниченное пространство, – заметил в свою очередь виконт.

– Боже мой, господа, довод очень простой! – воскликнул Казимир, бросаясь очертя голову в первую же беседу, которую он надеялся направить согласно своим тайным намерениям. – Этот особняк уже не в первый раз служит для проведения благотворительного бала; год назад его уже использовали с этой целью. Сформировалась привычка, вот и все.

– Как! Вы, кузен, говорите о привычке? Ведь прежде вы не считались с ней, – сказала Тереза, радуясь случаю отвлечь Казимира от его мстительных замыслов и не подозревая, что предлагает ему на помощь подходящий повод, за который он поспешил ухватиться.

В самом деле, Казимир обратился к Терезе, но повысил голос с таким расчетом, чтобы его услышали все присутствующие:

– С того дня, когда я излагал вам свою маленькую теорию, милая кузина, мне пришлось переменить свое мнение относительно привычки, ибо множество любопытных примеров доказали мне могущество воспоминания и привычки. Далеко ходить не надо, – продолжал он, напирая на эти слова и обращаясь преимущественно к женской половине собравшихся. – Разве каждый из нас не видел на этом балу очень красивую, богатую и знатную даму, некогда отделившуюся от мужа; теперь она вдова и, несмотря на некоторые обстоятельства, она опять вторглась в жизнь другого известного лица, что дает основание для припева одной песенки:

«И всегда возвращаются к своей первой любви…»

Этот намек был совершенно ясен присутствующим, ибо разговор, как мы уже говорили, происходил в салоне, предоставленном для привилегированных лиц, большая часть которых давно знала графиню де Брионн многие завидовали ей тайно или явно. Однако слова Казимира не произвели бы того эффекта, которого он ожидал, если бы мадам де Брионн оставалась в галерее, свободной от публики, куда увлек ее барон. Но случайно, поскольку барон не нашел там места, на которое могла бы сесть утомленная графиня, ему пришла на ум неудачная мысль вернуться с ней в салон. Они появились как раз тогда, когда Казимир кончил напевать две строки, которые могли служить указанием на связь Мориса и Елены.

В ту же минуту, словно по всеобщему соглашению, все взгляды обратились на графиню де Брионн. Она услышала со всех сторон ехидные смешки, которые пытались из учтивости заглушить, прикрывая рты веерами и которые, тем не менее, достигали нужных ушей. Проходя, она замечала шушуканье, но собеседники вдруг замолкали, когда она оказывалась близко, и с каким–то новым любопытством глазели на нее. Она шла вперед, и круг, образовавшийся вокруг нее, постепенно расширялся. Елена хотела сесть на канапе, где еще оставалось свободное место, и две дамы, сидевшие там, сразу встали и ушли.

Мина взорвалась, гроза разразилась. Это общество – такое любезное, такое изысканное и воспитанное, мстило на свой манер Елене тем оружием, которым оно располагало: смешками, злословием, холодностью за ее ум, красоту, богатство, за ее образ жизни, ее отчуждение от света, за нежелание расточать свою дружбу кому попало, за ее неоспоримое превосходство во всем!

Казимир, каким бы легкомысленным он ни был, выказал большую проницательность, бросая свой недоброжелательный намек. Он знал, что в свете все понимают с полуслова: несправедливое оскорбление обычно возмущает и понуждает принять сторону оскорбленного, но мелкое коварство слов достаточно прозрачных, чтобы быть всеми понятыми и достаточно завуалированных, чтобы не ранить хороший вкус, вызывает неудовольствие, и агрессор почти всегда вознаграждается улыбками общества.

Итак, обрадованный своим торжеством и тем, что оно послужит для его оправдания, Казимир наклонился к Терезе и сказал, указывая на Мориса, которого с большим трудом пытался успокоить барон де Ливри: – Ну, все узнали аллегорию, как мне кажется, и Морис узнал тоже. Будете ли вы еще смотреть на меня как на клеветника?

Вместо ответа Тереза повернулась к нему спиной и медленно направилась к своему мужу, которого она не теряла из виду ни на минуту.

Она подошла к нему, но он не заметил, как она очутилась рядом. Негромким, но дрожащим от едва сдерживаемого гнева голосом он воскликнул, обращаясь к барону:

– Я не позволю оскорблять ее в моем присутствии! Мой долг защитить ее!

И сказав так, Морис шагнул к графине де Брионн и оказался посреди салона. Справа от него находилась Елена, слева – Тереза, которую он все еще не замечал.

Тогда Тереза, немного бледная, но с улыбкой на губах, коснулась его руки и тихо сказала:

– Позвольте, мой друг, я хочу пройти.

Он остановился, совершенно растерявшись при виде своей жены: ведь он сейчас совсем забыл о ее присутствии на балу. Может быть, он даже забыл о том, что женат.

Она воспользовалась этим моментом изумления, прошла мимо Мориса, улыбаясь мужчинам, почтительно расступавшимся перед ней, приветствуя женщин, которые смотрели на нее с каким–то состраданием и, прежде чем кто–нибудь мор догадаться о ее намерении, очутилась перед Еленой, которой сказала так любезно и непринужденно, как только могла:

– Мне поручили, мадам, собирать пожертвования для бедных, и меня несколько смущает мысль, что я одна должна обойти всех приглашенных. Не окажете ли вы услугу, присоединившись ко мне?

– Ах, – прошептала мадам де Брионн так тихо, что никто не услышал.

И, пытаясь украдкой, закрыв лицо букетом, стереть слезу, которую не могла исторгнуть всеобщая завистливая злоба и которую великодушный поступок Терезы выдавил из самого сердца, она встала и громко ответила:

– Я охотно соглашаюсь, мадам, и благодарю вас за удачную мысль.

Тогда Тереза повернулась к мужу и попросила его идти впереди, прокладывая путь в тесноте. Она держала мешочек за один край, Елена за другой, и обе повторяли фразу, употребляемую в таких случаях:

– Для бедных, уважаемые дамы, для бедных, господа. Жертвуйте для бедных.

Так они пересекли все салоны и зал особняка и, когда пожертвования были собраны, Елена обратилась к жене Мориса с волнением, придававшим ей еще большее очарование:

– Мадам, вы позволите мне присоединить свою лепту к общим пожертвованиям?

– Конечно, сударыня, – ответила Тереза, подставляя ей мешочек. – Для бедных, – добавила она в улыбкой.

– Ах, если б они помолились за меня, – прошептала графиня.

– Они будут молиться за нас, мадам, – ответила Тереза.

15

Поведение мадам де Брионн в том затруднительном положении, в котором она очутилась, было исполнено спокойствия и достоинства. Не показывая вида, что она открыто пренебрегает взглядами, устремленными на нее недоброжелателями со всех сторон, она тем не менее не поникла головой и не дала недругам удовольствия видеть свои глаза опущенными. Однако при своем замечательном такте и знании большого света она заметила шушуканье, предметом которого она была, и отдала себе отчет в том, какая сцена должна была произойти в салоне во время ее отсутствия. Барон де Ливри получил от окружающих самые полные сведения по этому поводу и сразу после сбора пожертвований проводил Елену до ее экипажа. Ни одна деталь не ускользнула от нее: она мужественно встречала колкости, которые неосторожно задетые ею завистливые или чересчур рьяные поборники добродетели не без удовлетворения пускали в ее адрес.

Впрочем, не так уж необходимо быть женщиной умной и светской, чтобы почувствовать этот глухой гул голосов, вдруг поднявшийся в салоне. Особое чувство, которым мы наделены, позволяет нам уловить подобные перешептывания, когда мы проходим мимо, и почти мгновенно понять, что именно мы являемся их причиной. Какое–то непонятное притяжение существует всегда между различными лицами, собравшимися в одном месте, и нам легко определить довольно точно степень симпатии, которую мы внушаем. Множество женщин пользуются таким выражением: «Я чувствую себя очень красивой в этот вечер» и не отклоняются от правды. Им еще не успели сказать, что они прекрасно выглядят, они не посмотрелись в зеркало, явившись на бал (вернее, оно им просто не попадалось на глаза), но они чувствуют, что нравятся окружающим, что они пользуются успехом; они вступают в быстрый и непосредственный контакт со своими немыми обожателями, правильно понимают многозначительный гул голосов, который встречает их на пути.

Недоброжелательство ощущается еще более легко, так как оно воплощено в сотни способов, может быть, незначительных, но, тем не менее, весьма ясных. Ледяное молчание, отводимые взгляды, образующаяся вблизи вас пустота укажут вам на природу чувства, которое вы возбуждаете.

И если мадам де Брионн, сознавая то, что происходит вокруг нее, нашла в себе силы не подавать виду, что заметила это, и улыбалась своим врагам, то лишь потому, что она, по крайней мере во время бала, не страдала так, как обычно страдает благородная женщина при подобных обстоятельствах.

Едва она вернулась к себе, как приказала одной из своих служанок, ждавшей ее, растопить поярче огонь в камине. Затем быстро разделась, накинула на обнаженные плечи бурнус и, удостоверившись, что задвижка на двери задвинута, съежилась в кресле около камина и задумалась.

Разные моменты этого злосчастного вечера пробегали перед ее глазами. Она вновь видела Терезу – молодую, красивую, элегантную. Она осмелилась признаться себе, что такая жена не может быть безразлична Морису и он должен ее любить. Разве она не была изумлена в ту минуту, когда, не думая, что это заметят, он послал Терезе улыбку? Разве не страдала она от этой улыбки, не ревновала его?.. Да, ревновала, хотя это слово непривычно звучало в ее устах, – она ревновала Мориса к законной жене!

Затем она вспомнила перешептывания, смешки, причиной которых стала. Она снова видела двух женщин, поспешно покинувших свои места при ее приближении, видела жену Мориса, подоспевшую ей на помощь.

Все эти картины и звуки беспорядочно проносились в ее возбужденном воображении; она покинула кресло, в котором грелась, сбросил бурнус, стеснявший ее движения, и дрожащая, заплаканная, с рассыпавшимися по плечам в беспорядке длинными черными волосами, на которых играли красные отблески пламени, нервно стала расхаживать по комнате.

– Ах, – говорила она сквозь слезы, – какой позор для меня! Как низко я пала! Достаточно было намека, сделанного месье Казимиром, и тотчас все меня узнали в этом намеке и сочли возможным оскорбить!.. А ведь я думала, что, живя вдали от света, я сумела скрыть от него свою жизнь, что в силу моей снисходительности к другим он будет снисходителен ко мне. Если б они знали, как я боролась, как я страдала, сколько слез мне стоили мои короткие радости и как дорого я платила за свое счастье!.. Оставшись в двадцать лет ни вдовой, ни замужней женщиной, лишенная возможности вторично выйти замуж, вынесшая из своей первой любви только разочарование и горе, могла ли я запретить себе поиски счастья, могла ли я приказать сердцу не биться? Разве не должна я была отдать его тому, кого полюбила по–настоящему, навсегда?

Но вдруг, остановившись посреди комнаты, она словно под воздействием какого–то внутреннего толчка, обратила свои мысли в другую сторону.

«Одна его жена имела смелость меня защитить. В тот момент, когда я почувствовала, что слабею, когда я, может быть, опустила бы глаза под их взглядами и покраснела, она подошла ко мне, заговорила и я сразу почувствовала себя менее одинокой, менее отчаявшейся… Надо признать – я ей очень обязана! И, поскольку я в долгу перед ней, я хочу расплатиться. Недоставало еще, чтобы она обвинила меня в неблагодарности… Увы! Она хочет только одного, она ждет от меня единственного благодеяния – чтобы любовь мужа принадлежала ей целиком, чтобы она, она любила его, а я – нет!.. Пусть, я согласна; я скажу Морису: ваша жена так добра, так прекрасна, она превосходит меня во всех отношениях; вы любите ее и должны любить еще больше. А меня не любите… не пытайтесь увидеть меня вновь, я вам запрещаю искать со мной встреч! Но ведь он все равно захочет меня видеть, он придет, он будет любить свою жену тем меньше, чем больше я буду убеждать любить ее и станет любить меня тем сильнее, чем непреодолимее будут препятствия нашей любви!»

Она снова подобрала бурнус, который уже с минуту путался у нее под ногами во время быстрой ходьбы, и накинула его на плечи, ибо чувствовала, что дрожит. Затем она приблизилась к камину, в котором горел яркий огонь и, стоя, облокотилась на спинку кресла и, обхватив голову другой рукой, попыталась глубже вникнуть в мысль, возникшую в ее сознании.

«Даже если бы у меня достало мужества закрыть перед ним свою дверь и никогда не видеться с ним, не отвечать на его письма… Увы! Это безнадежно: мужчина, который хочет увидеть женщину, всегда ее увидит. Последует огласка, и его жена, которая может быть еще сомневается, уже не будет ни в чем сомневаться. Вместо того, чтобы успокоить и ободрить ее, я погружу ее в отчаяние. У меня есть только одно средство, о котором я уже думала: покинуть Париж, мой дом, моих друзей, бежать без оглядки, никому не говоря, куда я еду, сама не зная цели своего путешествия из страха изменить решение. Это путешествие продлится до тех пор, пока я не излечусь, до тех пор, пока это будет нужным. Но сколько препятствий для такого плана! Может ли одинокая женщина стремиться навстречу приключениям, пересекая различные части земного шара? Как в этом отношении счастливы мужчины! Если они страдают, они уезжают, они действуют, они отвлекаются и забывают! Страны, которые они видят, новые лица, новые привычки, которые они приобретают, изучение чужих обычаев, борьба с опасностями – разве все это не помогло бы нам отвлечься от наших огорчений? Но полученное нами воспитание принуждает нас вращаться в одном и том же кругу; мы, женщины, не можем свободно передвигаться без чьей–либо поддержки, мы подвергаемся стольким неприятностям и опасностям, если дерзнем пуститься в авантюры вдали от своего дома! Даже если у нас хватит сил пренебречь этими препятствиями и одолеть предрассудки, делающие нас пленницами самих себя, хватит ли у нас мужества покинуть места, где мы долго жили, любили, страдали? Наше уединенное существование еще больше привязывает нас к окружающим вещам, к тысячам предметов, разбросанных перед нашими глазами. Ничто не может нас отвлечь от того, без чего не может обойтись наше зрение и сердце. Ах, должно быть это великое мучение покидать все, что составляет частицу нас самих. Самые смелые из нас, которых не пугают опасности странствий, долго колеблются, когда дело касается того, чтобы навсегда проститься со всем, что они так любили!

А он, Морис? Разве смогу я его покинуть и не возвратиться назад? Один раз я уже хотела умереть, потому что я его долго не видела. Я ослабела, согласилась принимать его и… наша цепь вновь начала коваться с того самого места, где была разбита. Буду ли я более сильной теперь? Не вернусь ли я внезапно к нему, как он вернулся некогда ко мне? К чему принимать решения, которые изнуряют, убивают и которые все равно невозможно осуществить?

И разве я имею основание вести себя так по отношению к нему? Могу ли я упрекнуть его в новом проступке? Ответственен ли он за то, что произошло на этом балу?.. Нет, он страдал так же, как и я; уверена, он отдал бы свою жизнь, чтобы отвратить поразивший меня удар. Его жена красива, умна, добра. Я еще не дошла до того, чтобы умалять достоинства соперницы. Напротив, я их вижу лучше всякого другого и… страдаю. Из–за меня он ею пренебрег, он не окружает ее вниманием, которого она заслуживает. И вместо того, чтобы компенсировать предпочтение, которое он мне оказывает, я думаю о том, как его бросить и скрыться вдали от него? Нет, нет, я не могу, не хочу, я этого не сделаю».

Пока все эти мысли проносились, тесня друг друга, в голове Елены, свечи, стоявшие на камине, понемногу догорали и под конец стали отбрасывать совсем слабый свет. Сквозь щели занавесок начали проникать солнечные лучи, и шум большого города скоро вывел графиню из задумчивости.

Тогда, измученная всеми волнениями этой ночи, застыв от холода, который незаметно охватывал ее, и устав думать, не находя решения, она упала на кровать, закрыла глаза и задремала.

Когда она проснулась днем, ее мысли стали более ясными и четкими. Хотя она не приняла еще никакого решения, но уже чувствовала себя способной остановиться на каком–то плане, найти решение, достойное ее.

Она позвонила, раздвинула занавески и, написав барону де Ливри, что хочет немедленно поговорить с ним, вручила записку лакею. Затем, переодевшись, стала ждать барона.

Так как он медлил приходить, а она не могла отогнать некоторые ненужные мысли, Елена позвала горничную и сказала ей:

– Жюли, если б я вдруг решила отправиться в путешествие, вы бы согласились меня сопровождать?

– Ну… Конечно, мадам, – ответила горничная, несколько смущенная этим неожиданным вопросом. – Госпожа графиня, конечно, даст мне время проститься с семьей и…

– Нет, – сказала Елена, прерывая ее, – я не могу дать вам даже одного дня. Придется ехать, как только в чемоданы будет уложено все самое необходимое.

– Значит, мадам не будет долго отсутствовать?

– Напротив, очень долго. Может быть, несколько лет. Я не могу установить срок своего возвращения.

– О, тогда… – сказала Жюли с затруднением.

– Вы со мной не поедете?

– Конечно, я очень предана госпоже графине и буду огорчена, видя ее уезжающей без меня, но…

– Хорошо, – сказала мадам де Брионн. – Я узнала все, что хотела знать.

«У этой девушки, – сказала себе с какой–то горечью Елена, глядя вслед уходящей Жюли, – есть в Париже кто–то, кто ей очень дорог, кого она часто видит и кто, по–видимому, тоже любит ее. Она не хочет покидать его и она права… Ах, если б пришел барон, я устыдилась бы своей нерешительности. Какой–то голос кричит мне: ты еще молода, прекрасна, любима – наслаждайся жизнью и не приноси себя в жертву никому. Да, но другой голос, более тихий и настойчивый, говорит: решайся, решайся, жертва велика, но обстоятельства побуждают к ней и она достойна тебя. Эта неопределенность ужасна. Боже, помоги мне уехать!

Едва она произнесла эти слова, как Жюли появилась снова.

– Ах! – воскликнула мадам де Брионн, – наверное, пришел барон! Пригласите его войти.

– Нет, это не господин барон, – ответила Жюли. – Там дама, которая просит, чтобы вы ее приняли.

– Я никого не принимаю. Я хочу быть одна.

– Эта дама так настаивала, что я думала…

– Она назвала вам свое имя?

– Она поручила вам передать, госпожа графиня, что она собирала с вами пожертвования вчера на благотворительном балу.

Елена сделала резкое движение и побледнела. «Как! – сказала она себе. – Тереза здесь!.. Это невозможно… Но что ей нужно от меня?»

С минуту она молчала, стараясь овладеть собой, а потом сказала Жюли:

– Пригласите эту даму войти.

16

Действительно, это Тереза Девилль приближалась к Елене. Ее весьма простой туалет казался немного небрежным и указывал на то, что под влиянием серьезной озабоченности она решилась выйти из дома, не бросив в зеркало того последнего взгляда, без которого так редко обходятся женщины. Некоторая бледность, разлитая по ее лицу, и усталые глаза свидетельствовали о том, что она бодрствовала часть ночи и, может быть, страдала так же, как Елена.

Мадам де Брионн предложила ей сесть и, чтобы поскорее ослабить волнение, которое они обе испытывали впервые очутившись наедине лицом к лицу, поспешила взять слово:

– Конечно, мадам, вы пришли поговорить со мной о милостыне, которую мы вчера собирали и к которой вы так любезно приобщили меня?

– Нет, мадам, – ответила Тереза, – если позволите, не будем больше говорить о собранных пожертвованиях, которыми сейчас наделяют бедняков, обрадованных неожиданной прибылью. Я пришла просить вас еще раз объединиться со мной для доброго дела.

– Для доброго дела! Я заранее даю вам свое согласие. Будьте добры все объяснить, мадам.

С минуту Тереза хранила молчание; она сосредотачивалась перед тем, как приступить к теме, по поводу которой она хотела говорить с графиней. Когда она немного овладела собой, то сказала нежным, внушающим симпатию голосом:

– Речь идет об одной женщине, совсем молодой, которая недавно вышла замуж. Ее манеры, может быть, очаровательны, но еще напоминают пансионерку. Говорят, что она красива, но лицо ее не имеет того покоя, той выразительности, которая отличает людей, уже немного поживших в свете и страдавших. Ока еще не знает многих вещей, и ее ум лишен тех нюансов, изысканности, тысячи мелочей, которые делают некоторых женщин непобедимыми. Наконец, она всей душой любит своего мужа, но по–своему и со всей неопытностью молодого сердца.

– Я не могу пока, сударыня, сожалеть об участи лица, которое вы мне так хорошо описываете. Ее неопытность, по–моему, имеет свое очарование и, насколько я знаю, муж не может быть к нему нечувствительным.

– Муж той женщины, которой я пытаюсь вас заинтересовать, тоже, вероятно, был бы растроган ее прелестной наивностью, но случай захотел, чтобы тогда, когда он был еще холостым, ему повстречалась на жизненном пути женщина, во всем превосходящая его жену. Она благородна, прекрасна, обаятельна, она молода и однако пожила уже достаточно для того, чтобы знать жизнь. Она обладает большим знанием света, ее уважают за необыкновенный ум и доброе сердце, друзья всецело преданы ей… в общем – эта женщина – само совершенство, и моя пансионерка не может бороться с подобной соперницей.

– А она действительно ее соперница? – спросила графиня де Брионн, не подавая вида, что узнала себя в портрете, нарисованном Терезой.

– Да, это соперница, потому что она не в силах запретить себе любить человека, который ее тоже любит. Лицо, в котором я заинтересована, понимает опасность, которая грозит ему, и дрожит, видя, что от нее совсем ускользает привязанность мужа; вследствие этого, повинуясь только безумной мысли и посоветовавшись лишь со своим сердцем, она открыто пришла к той, что внушает ей столько опасений, чтобы сказать ей: «Мадам, мы ведем неравную борьбу – вы вооружены, а я нет. Дайте мне оружие, чтобы я могла бороться против вас. Тогда я смогу защитить свое счастье и, благодаря тому искусству нравиться, которому вы меня обучите, сумею охранить мужа от ваших непреодолимых чар».

Говоря так, Тереза воодушевилась, румянец вернулся к ней и ее прекрасные глаза смотрели на графиню с трогательным выражением.

С минуту Елена разглядывала ее. Какое–то умиление, которого она не могла победить, охватывало ее. Вдруг она с живостью воскликнула:

– Вероятно, вы очень страдали, сударыня, раз отважились сделать этот шаг?

– Да, очень, – печально подтвердила Тереза. – Некоторое время я старалась держаться хорошо, пыталась улыбаться, но слухи, доходившие до меня, множество жестоких примет указывали на то, что счастье мое рушится, что сердце моего мужа, даже если когда–либо принадлежало мне, больше мне уже не принадлежит. То, что случилось вчера, достаточно ясно. Волнение выдавало его. Ах, мадам, вы можете радоваться, вы можете гордиться: он любит вас!

Мадам де Брионн посмотрела на жену Мориса и ответила:

– Вы ошибаетесь, он любит не меня.

Лицо Терезы прояснилось, радость, как молния, блеснула в ее глазах. Но почти тотчас же она потухла, и молодая женщина, с сомнением покачивая головой, сказала графине:

– Почему вы хотите меня обмануть? Я откровенна с вами, даже чересчур откровенна. Отчего же вы не поступаете так же?

– Потому что, повторяю, он любит не меня, – сказала с какой–то горечью графиня де Брионн. – Ах, если б он меня любил, я не разговаривала бы с вами так, как сейчас. Неужели я не понимаю ваших мыслей? Вы их сами, может быть, не осознаете, но они теснятся в глубине вашего сознания. Это они привели вас ко мне, – продолжала она, все больше возбуждаясь. – Вы сказали себе: эта женщина, может быть, совершала ошибки, но она великодушна и добра. Я расскажу ей о своих горестях, заинтересую своей судьбой и попрошу ее принести жертву, которая ей дорого обойдется и которую тем не менее она сделает. Вот что из–за вашего незнания жизни привело вас ко мне, хотя вы не сознаете это отчетливо. Что ж, если б я была любима вашим мужем, как вы полагаете, я бы вам ответила: мадам, жертва, требующаяся от меня, свыше моих сил, вы ошибаетесь, доверившись моему великодушию. Защищайте свое счастье как сами знаете, а я, я буду защищать свое!.. Но я вам так не отвечу, ибо Морис любит не меня!

– Тогда… – начала Тереза.

Мадам де Брионн резко прервала ее. В эту минуту ее озарил какой–то внутренний свет, придавший необычайную прозорливость ее уму. Она читала как в открытой книге в своем сердце и в сердцах других. Она могла, наконец, объяснить без всякой двусмысленности, четко и верно, эти слова: «привычка; память», которые, в общей сложности, заставляли повиноваться себе чувства многих персонажей этой книги.

– То, что он любит во мне, это не я сама, это его прошлое… Когда большой отрезок времени протекает в общности чувств и интересов, каждый месяц, каждый день, каждый час оставляют в сердце неизгладимый след, огненную дорожку, которая никогда не угасает. На каждом шагу встречается какое–нибудь напоминание о прошлом, и, странная вещь, все эти воспоминания приятны. Забываются и обиды и огорчения, в памяти остаются лишь радости и удовольствия. Поэтому так часто бывают несправедливы к настоящему, в котором столько счастья, предпочитая ему прошлое, пересеченное столькими грозами, прошлое, очарование которого много раз отрицали, когда оно еще не было прошлым. Да, – продолжала она грустно, – ваш муж дал увлечь себя обманчивому миражу. Но он очнется от своего заблуждения, может быть уже очнулся, когда вы предстали вчера перед ним такой благородной и отзывчивой… Не просите же меня вернуть вам его любовь – эта любовь всецело принадлежит вам.

– Ах, если б вы говорили правду! – не могла сдержаться от восклицания Тереза.

Мадам де Брионн не подала виду, что заметила порыв молодой женщины. Ее лицо оживилось, глаза блестели, голос был решительным, страстным. Она приблизилась к Терезе и сказала, пристально глядя на нее:

– Но если он не любит меня, то я его люблю! Эта откровенность доставит вам мало удовольствия, быть может, однако вы сами пришли говорить мне о своей любви. Почему же я не могу сказать вам о своей? Слушайте же меня, вы должны меня выслушать – мое сердце переполнилось и мне надо кому–то его излить! Я страдала так долго, никому не осмеливаясь жаловаться, не имея того, кому могла бы открыться! Ваша свадьба с ним, мадам, едва не заставила меня умереть. Вы говорили о своих страданиях, но вы понятия не имеете о моих!.. А сегодня, когда все меня покинули – ибо я покинута, не вы, – я люблю его так же, как и прежде! Если вы повстречали в жизни его, я не встречу больше никого. Вы можете быть уверены в том, что после меня никто не отнимет у вас его привязанность. Мне же никто не будет мил после него… Я одна… я буду жить одна и умру одна!..

Невозможно описать, с каким выражением произносила она эти слова! Ее бедное, израненное сердце, такое страдающее, измученное, смогло, наконец, излиться в этих отчаянных жалобах, которые на мгновение облегчили боль. Тереза слушала безмолвно, и крупные слезы катились из ее глаз. Она совсем забыла, что счастье одной должно быть достигнуто ценой несчастья другой. Она плакала без всякой задней мысли над горем своей соперницы, потому что все понимала, потому что инстинктивно, может быть, она чувствовала, что рано или поздно, удар, сразивший графиню, возможно обрушится в свою очередь и на нее.

Эти слезы крайне растрогали Елену, от чуткой натуры которой ничто не ускользнуло. Они взволновали ее даже больше, чем великодушное поведение Терезы накануне; поступок, совершенный молодой женщиной, был малорассудительным, но зато привлекательным в своей наивности и непреднамеренности.

Однако решение Елены было принято не только из–за симпатии, которую внушала ей Тереза. Это решение являлось следствием грустных размышлений, которым уже долгое время предавалась графиня де Брионн и которые окончательно сформировались у нее в ночь после бала. Сначала она верила, что ждет барона для того, чтобы попросить у него совета, а теперь она представит ему вполне законченный план действий, план, от которого ничто больше не сможет ее отвратить.

Самые отважные и решительные натуры слабеют в некоторые периоды жизни, когда они охвачены страстями, берущими верх над их волей. Но рано или поздно они стряхивают влияние этих страстей, пробуждаются от своего оцепенения и разбивают сдавливающие их оковы. Тогда нет больше места уверенности, колебаниям, слабости. Они идут, не сворачивая, прямо к цели, каких бы страданий при этом не терпели. Сейчас Елена решила вернуть свободу Морису, считая, что он больше не любит ее и дорожит своей самостоятельностью. Она готова была не принимать во внимание своих страданий, дать обязательство его жене и выполнить свое слово.

Посмотрев с минуту на Терезу, мадам де Брионн чрезвычайным усилием овладела собой и сказала:

– Мадам, жертву, которая сможет вернуть вам покой, я принесу.

– Что вы хотите сказать? – спросила быстро Тереза, вскидывая голову.

– Я приняла, наконец, решение, о котором долго думала. Я еще колебалась, но теперь все позади. Сегодня же я покину Париж и в скором времени оставлю и Францию.

– О, мадам! – воскликнула Тереза.

– Тогда, – продолжала графиня, – за отсутствием предметов, питающих воспоминания вашего мужа, эти воспоминания не будут больше оживляться, мало–помалу они померкнут, а вы постараетесь сделать так, чтобы он забыл меня совсем.

И сделав шаг к двери, как бы для того, чтобы указать молодой женщине, что пришло время расстаться и положить конец этой тяжелой для обеих сцене, Елена добавила с достоинством:

– Прощайте, мадам. Я прошу у вас прощения за те муки, которые я могла вам причинить и сама вам прощаю те, которые испытала я.

Тереза хотела что–то ответить, но Елена жестом остановила ее, открыла дверь и сказала:

– Я рада, что могу сделать доброе дело, о котором вы пришли со мной поговорить.

Она поклонилась, и жена Мориса, понимая, что всякие слова бесполезны в подобный момент, вышла в сопровождении лакея, которого вызвала графиня.

17

– Довольно! – воскликнула мадам де Брионн, когда за Терезой закрылась дверь. – Я просила помочь мне выйти из моей преступной нерешительности и Бог внял этой мольбе! Я должна быть счастлива, о, очень счастлива, – добавила она с невыразимо горькой улыбкой.

Затем она позвала слуг и отдала несколько поспешных распоряжений. Она хотела, чтобы к концу дня все приготовления к отъезду были завершены. Сев за бюро, она написала своему нотариусу письмо с просьбой взять на себя присмотр за всем имуществом на время ее отсутствия: руководить слугами, продать ее лошадей и экипажи, вести денежные дела, отчеты о которых она попросит у него позже.

Елена написала прощальные письма мадемуазель де Брионн и нескольким близким друзьям, бывавшим у нее ежедневно. Общее письмо, которое она адресовала шевалье и виконту, было составлено в следующих выражениях:

«Прощайте, мои милые друзья, непредвиденные обстоятельства вынуждают меня покинуть вас так внезапно, что я не могу даже протянуть вам на прощание руку, которую вы подносили к губам каждый вечер, следуя галантным и прекрасным манерам вашей молодости.

Увы! Может быть, вы никогда не увидите больше бедную графиню, которой блеск вашего остроумия доставил столько приятных минут. Вы не оживите больше своим присутствием мой салон, вокруг вас не будет собираться кружок, чтобы послушать ваши милые анекдоты былых времен. Но не правда ли, я всегда буду жить в ваших таких преданных и добрых сердцах?.. В вашем сердце, я могла бы сказать, так как у вас обоих одни взгляды, одни мысли, одинаковая воля, одна религия… Ах, как прекрасен такой союз, и как бы я хотела встретить душу, которая понимала бы меня столь же хорошо, как вы оба понимаете друг друга! Прощайте, друзья мои, продолжайте дружить, поскольку вас ничто не разделяет и особенно продолжайте свои воспоминания… Так сладостно жить прошлым; иногда это все, что нам остается… и это прошлое я увожу с собой… Прощайте.

Если я не вернусь, если я не смогу вынести одиночества, в котором мне придется жить, и умру вдали от всего, что мне дорого, вдали от вас, своих старых друзей, вы придете с этим письмом к моему нотариусу и попросите его открыть мой особняк, чтобы нанести последний визит. Выберите среди принадлежащих мне вещей те, которые будут лучшим напоминанием о вашей дорогой графине.

В заключение посылаю вам свою нежность и частичку сердца.

Елена».

В ту минуту, когда мадам де Брионн заканчивала это письмо, служанка объявила о приходе барона. Пожав графине руку, он спросил без предисловий:

– Значит вы рассчитываете уехать?

– Кто вам сказал?

Никто. Но я догадывался после нашей вчерашней беседы, что вы не замедлите принять какое–нибудь решение подобного рода. Ваше желание срочно увидеться со мной сегодня доказывает, что я не ошибся.

– Вы верно угадали, мой друг, – сказала Елена, – я уезжаю.

– Решено?

– Решено.

– И когда же мы едем? – спросил он просто.

– Что вы говорите? – изумилась Елена. – Я говорю: когда мы уезжаем?

– Но…

– Неужели вы могли предположить, что я дам вам уехать одной, пуститься в долгие странствия без дружеской поддержки?! – воскликнул барон. – Полно, ведь это невозможно.

– Однако…

– Впрочем, поскольку в Париже мне придется оставаться без вас, я прошу разрешения ехать с вами.

– Но вы не сможете расстаться столь внезапно со своими привычками, – сказала наконец Елена.

– Моя главная привычка – постоянно видеть вас, – убеждал господин де Ливри.

– Я вынуждена ехать прямо сегодня.

– Тем лучше.

– Я еще не знаю, куда я поеду.

– Хоть на край света, мне все равно!

– Вы не подготовились к отъезду.

– Откуда вы знаете? – сказал он, глядя на нее. – Напротив, я его давно предвидел. Рано или поздно он должен был состояться, ведь это неизбежность. Я уже отдал необходимые распоряжения и каждое утро, просыпаясь, спрашивал себя: произойдет ли это сегодня? Я не упрекаю вас, но вы заставили меня долго ждать… Наконец–то вы решились! И это к лучшему. Дайте мне час на последние приготовления и затем я всецело буду в вашем распоряжении.

– Могу ли я принять такую жертву? – сказала она.

– Вы называете это жертвой! Пусть, как вам угодно… Но прежде всего это исполнение обещания. Разве вы не помните слова, которые я произнес не далее как вчера? Когда наступит неизбежный момент, я всегда буду находиться с вами, вы обопретесь на мою руку, в преданности старого друга вы обретете успокоение и поддержку». Этот момент пришел – и вот я здесь.

– Спасибо! – сказала она. – Большое спасибо!

Только это она и нашлась сказать, чтобы выразить ему глубокую благодарность, испытываемую ею. Перед лицом такой преданности и самоотверженности бледнеют все слова, фразы замирают на губах, уста немеют, но пожатие руки, улыбка, слеза более красноречивы, чем самые долгие речи.

Они беседовали еще какое–то время и отрегулировали некоторые детали этого отъезда, который своей поспешностью походил на бегство. Господин де Ливри без объяснений понял, что Елена хочет уехать до наступления вечера и избежать таким образом обычного визита Мориса. Несмотря на проявленный ею характер, на ее энергию и отвагу, она не полагалась на свои силы, не доверяла своему сердцу! Один раз она уже проявила слабость; разве не может она проявить ее вновь?

Барон начал отдавать распоряжения от имени графини, поторапливая слуг, приводил в порядок бумаги, словом, руководил всем. В любом отъезде всегда есть нечто грустное, а множество обстоятельств делали этот отъезд еще более печальным. Однако никто не смог бы удержаться от улыбки, если вы вздумал понаблюдать за бароном: радость, которую он испытывал от того, что необходим мадам де Брионн, что он стал третейским судьей в ее судьбе, что теперь он один будет любить ее и охранять, сквозила во всех его движениях и словах. Он совершенно не думал о том, что оставляет многочисленные реликвии, которые накопил за пятьдесят лет существования, он готов был умчаться от всех воспоминаний, которые некогда лелеял. Зачем цепляться за воспоминания, раз они служат черствому эгоизму, зачем они ему, поскольку он хочет не покидать свою названную дочь, хочет посвятить ей всю свою жизнь?

Вдруг пыл барона приостыл, он скрестил руки на груди, как если бы считал бесполезным продолжать начатую работу, и глубоко вздохнул.

Графиня не спрашивала его о причине этого волнения. Прежде чем он вздохнул, она побледнела: на улице послышался шум экипажа, который остановился у дверей ее особняка. Оба, даже не обменявшись впечатлениями, догадались, что это был экипаж Мориса.

– Вы его примете? – спросил он напрямик, подходя к Елене.

С минуту она молчала; в ней происходила мучительная борьба. Наконец, она бросила на барона взгляд, моливший о снисхождении к ней и тихо ответила:

– Да, я его приму, я не могу не проститься с ним.

– Но вы все–таки уедете, как вы решили? – сказал он с сомнением, пытаясь скрыть, что он расстроен.

– Да, – ответила она решительно.

– Что бы ни произошло? – спросил он вновь.

– Что бы ни произошло, – сказала она без всяких признаков слабости.

– Хорошо, – сказал он, немного успокоившись. – Теперь я пойду отдам вашим людям последние распоряжения и займусь собственными делами. До скорой встречи. Мужайтесь!

Елена должна была ожидать этого визита: после вчерашнего случая на балу было естественным, что Морис приехал навестить графиню раньше, чем обычно. Он хотел узнать, оправилась ли она от полученной накануне неприятности, и, не ведая о принятом ею решении, все же не мор, избавиться от смутной тревоги, предвещающей беду.

Это беспокойство переросло в серьезное опасение, когда пройдя через несколько комнат, прежде чем попасть в ту, где находилась Елена, он заметил странный беспорядок и явные приготовления к отъезду.

Торопливо подойдя к Елене, он сказал:

– Я не понимаю, что здесь происходит. Ваши люди суетятся, носят чемоданы… Дело касается отъезда?

– Да, – ответила она.

– И это вы уезжаете?

– Я.

– Когда?

– Очень скоро.

– Куда же вы поедете?

– Еще сама не знаю.

– А почему вы уезжаете?

– Чтобы бежать от вас!

– Бежать от меня! Но что же я такого сделал?

– Такая жизнь не может больше продолжаться, – ответила она решительно. – На некоторое время я проявила слабость, но продлить эту ситуацию было бы преступным. Если я останусь в Париже, у вас не достанет силы воли не видеться со мной, а я не смогу закрыть для вас двери своего дома. Мы уже имеем печальный опыт. Поэтому я приняла решение, которое может спасти нас одного от другого: покинуть Париж, покинуть Францию!

Она произносила эти слова твердым голосом, без запинок, почти не переводя дыхание, словно боялась, что прервавшись, не сможет больше продолжать. Когда она заметила, что Морис не отвечает ей, то почувствовала беспокойство и подняла на него глаза. Он казался менее смущенным и подавленным, чем она ожидала. Елена изумлялась и, может быть, страдала от этого, когда он, наконец, заговорил.

– Елена, – сказал он спокойно, затем продолжал все больше возбуждаясь, – я одобряю ваше решение. Более решительная, чем я, вы нашли единственно приемлемый выход в нашем положении. Существование, на которое я вас обрек, малоприятно, я признаю это. Я тоже не привык вести двойственную жизнь: хитрости, на которые мне надо пускаться ради того, чтобы увидеть вас, двуличие, обман – все это мне ненавистно! Если б мне еще удалось обмануть… но нет: она обо всем догадывается и страдает! Не будет ли более великодушным с моей стороны сразить ее одним из тех ударов, которые заставляют страдать, но которые можно вылечить, чем непрерывно наносить болезненные уколы, со временем превращающиеся в незаживающую рану. Да, – продолжал он, приближаясь к Елене, которая, боясь догадаться о том, что он задумал, с тревогой смотрела на него. – Я очень часто задавал себе этот вопрос, но сегодня я больше не спрашиваю себя… поскольку ясно, что я не могу жить без тебя, что мы не можем существовать друг без друга, я уеду с тобой!

– Уедете со мной! – воскликнула она. – Что еще вы придумали? Ведь это же безумие!

– Безумие! О, нет! – сказал он, с обожанием беря за руки Елену. – Безумие осуждать нас троих на невыносимое существование! Приносить жертвы мне, тебе, без того, чтобы наши жертвы могли что–либо спасти… Разве можем мы перестать любить друг друга и разве не будет она страдать от этого. Мое решение принято: я оставлю Терезе свое имя, состояние, дом, общество, которое, приняв во внимание мое отсутствие, окружит ее уважением. Немногие браки расторгаются с такой выгодой для жены.

На несколько мгновений воодушевление Мориса захватило Елену; постепенно она теряла голову, как и он. Однако последние слова, произнесенные им, заставили ее опомниться и она сказала с нежностью и бесконечной грустью:

– Моя свадьба, Морис, была бы удачной развязкой для меня. Но поверьте, не следует подвергать вашу жену участи, выпавшей на мою долю; она еще молода – не заставляйте ее, раненную вашим пренебрежением поддаться слишком соблазнительным утешениям, подобным тем, которыми когда–то пленилась я. Рано или поздно эти утешения обманут ее и ей придется влачить одно из тех жалких существований, избавлением от которого для женщины с возвышенной душой является лишь смерть… или бегство.

– Пусть – воскликнул горячо Морис. – Бегство, но с тем, кто укоряет себя за свое колебание, за свою преступную измену и на коленях просит у тебя прощения, обещая, что во искупление всех ошибок посвятит тебе свою жизнь!

Он бросился на колени перед графиней и, сжимая ее руки, покрывал их поцелуями. Она в молчании, с любовью смотрела на него. Без сомнения, она хотела в последний раз насладиться жизнью, почувствовать себя счастливой, забыть о будущем и убедиться в том, что она еще любима.

Наконец, Морис, которому от долгого молчания становилось не по себе, желая добиться от Елены согласия, воскликнул:

– Ну, отвечай же, Елена! Ведь я сказал, что поеду с тобой.

Она услышала и тотчас высвободилась из его объятий. Сон кончился, реальность вновь предстала перед ней во всем своем печальном ореоле.

– Нет, вы со мной не поедете! – заявила она твердым голосом.

– Почему? – спросил он.

Она подыскивала ответ, так как понимала, что его нужно сразить сильным ударом, чтобы избежать опасности снова ослабеть, уступить совсем… Поскольку первые доводы не убедили Мориса, требовались другие; поскольку он настаивал на своих безумных планах, нужно было нечто непредвиденное и необычное, способное отрезвить его.

Вдруг одна мысль промелькнула в ее голове. Сначала она оттолкнула ее, поскольку та заставляла поступить вопреки ее сердцу, вопреки ее достоинству, рискуя потерять уважение любимого человека. Однако словно корабль, который желая достигнуть земли, готов устремиться к первой попавшейся скале, даже если ему грозит разбиться об нее, она решила употребить единственное средство, которое способно было ошеломить Мориса и заставить его страдать.

– Вы не можете последовать за мной хотя бы потому, что нельзя бросить женщину, которая вас любит, чтобы бежать с той, которая не любит вас, – ответила мадам де Брионн, делая над собой усилие.

Он полагал, что ослышался.

– Что ты говоришь? – переспросил он.

– Правду.

– Ты больше не любишь меня, ты? – сказал он, улыбаясь, будто речь шла о шутке.

– Нет, – ответила она спокойно, думая лишь о том, чтобы удержать храбрость, готовую ее покинуть, ради благородной цели и обещания, данного Терезе. – Когда вы вернулись ко мне после вашей женитьбы, я думала, что люблю вас… я ошиблась… я любила лишь память о нашей любви… сердце меня обманывало…

– Это невозможно! – воскликнул Морис. – Вы были так счастливы меня видеть!

Она снова отважилась солгать.

– Мной руководило дурное чувство. То, что вы приняли за радость от вашего возвращения, было просто себялюбивым удовольствием, которое испытывает всякая женщина, видя, что к ее ногам возвращается тот, кто некогда ее покинул. Я была счастлива, что могла сказать себе: он меня покинул ради нее, а сегодня он бросил ее ради меня.

Эти слова не смогли убедить его. Он питал слишком большое доверие к ее прямоте и не считал Елену способной на такую мелочность.

– Не пытайтесь меня обмануть, – сказал он. – Разве подобные мысли могли найти место в вашем сердце?

– Почему же нет, раз я осмеливаюсь в них признаваться? – парировала она.

– И вы меня больше не любите?

– Нет.

– Вы можете смотреть мне прямо в лицо, говоря это?

– Зачем? Это бесполезно.

– Я вас прошу.

Тогда, решив испить чашу до дна, она вооружилась сверхчеловеческим мужеством и посмотрела в глаза Морису.

– Нет, Морис, – произнесла она, – я вас больше не люблю.

– Вы не покраснели… вы не побледнели… ваш голос не дрожит! Так значит это правда?.. Правда?! Но это же измена!

– Разве кто–нибудь властен над своим сердцем? – сказала она.

– Ах, подождите, не говорите мне ничего! Эти короткие, сухие фразы, которые вы произносите с такой холодностью, леденят меня. Мое сердце сжимается…

Он бросился в кресло и, обхватив голову руками, воскликнул:

– Ах, как я страдаю! Боже мой, как я страдаю! Елена сделала шаг к нему. Она была на грани того, чтобы броситься в его объятья и крикнуть: «Я лгу, я лгу! Я тебя люблю! Я всегда тебя любила!» Но ей представилось, что между нею и Морисом стоит Тереза. Она увидела ее в бальном туалете, с мешочком для сбора пожертвований, как накануне. Только Елене казалось, что она уже не говорит: «Жертвуйте на бедных, господа», а шепчет нежно ей на ухо: «Благодарю вас за эту святую ложь, благодарю за добро, которое вы для меня делаете».

Мадам де Брионн осталась на месте. Морис не заметил невольного движения к нему, которое она сделала, иначе он воспользовался бы им, попытался бы ее растрогать, заставил бы сознаться во всем, отречься от произнесенных ею слов.

Однако, он отважился на последнюю попытку, сделав ставку на красноречие, но у него больше не было надежды на успех. Он был слишком подавлен, чтобы подыскать слова, могущие задеть Елену. Божество, которое он вознес на столь высокий пьедестал, внезапно рухнуло и разбилось вдребезги.

Он встал, глядя на графиню, произнес несколько неловких фраз. Так как она не ответила, он возбужденно воскликнул:

– О! Если у меня и не хватает силы воли бежать из этого дома, где было разбито все, во что я верил, я не доставлю вам удовольствия, по крайней мере, любоваться зрелищем моей скорби!

Говоря так, он устремился в соседнюю комнату и когда дверь за ним захлопнулась, до Елены донеслись сдавленные рыдания. Уже не в силах сдерживаться, она хотела бежать к нему, как вдруг барон де Ливри вошел в салон. Она остановилась.

Барон подошел к ней.

– Все готово, едем.

И так как взгляд ее был устремлен на дверь, за которой скрылся Морис, и она не ответила, барон взял мадам де Брионн за руку и отвел в глубь салона.

Она позволила сделать это. Но когда они направились к выходу, Елена вырвала руку у барона и воскликнула:

– Нет! Нет! Я не уеду так! Я хочу с ним проститься! Я хочу!..

Не пытаясь ее удержать, но голосом, которого она никогда еще у него не слышала, он сказал:

– Если вы станете прощаться с ним, у вас не хватит храбрости уехать, а если вы не уедете, я перестану быть вашим другом. Нет, – продолжал он тем же решительным тоном, в то время как она, остановившись, с изумлением смотрела на него, – я не могу быть другом женщины, которая осуждает себя и других на невыносимое существование!.. Моя преданность дает мне право так говорить с вами, а ваша привязанность ко мне должна заставить вас прислушаться к моим советам.

– Это правда, – сказала она, взяв себя в руки. Она побежала к бюро, которое уже служило ей в этот день для написания различных писем, схватила перо и, набросав несколько строк, запечатала конверт.

– Идите, барон, я следую за вами, – сказала она. Она в самом деле пошла за бароном, но при выходе обернулась к той комнате, где скрылся Морис и послала воздушный и последний поцелуй тому, кого она больше не должна была видеть.

Четверть часа спустя Морис вышел из комнаты в салон, где он оставил Елену. Он стал искать ее глазами и, не увидев, подумал, что она удалилась в свою спальню.

Он постучал туда, позвал ее; никто не ответил.

Он повернул ручку двери – Елены не было.

Девилль осмотрелся вокруг: ему показалось, что все находится в обычном порядке. Только его портрета, который он в самое счастливое время своей жизни, задолго до женитьбы, подарил графине, не оказалось на прежнем месте; он больше не висел над камином. Морис прикоснулся к стене и по пыльному квадрату понял, что этот портрет был поспешно снят со стены совсем недавно.

– О! – воскликнул он. – Она находила его таким похожим, говорила, что он ей очень нравится, а теперь убрала его с глаз и хочет так же избавиться от меня. Это жестоко!

Из спальни Елены он, все еще надеясь ее встретить, пошел в оранжерею, где она любила бывать.

Оранжерея была пуста; экзотический цветок, который Морис часто нюхал, был срезан.

Он побежал в прихожую. Как и в остальных покоях, Елены там не было.

– Наверное, она ушла, – сказал он себе, – она способна гулять, делать визиты, когда я страдаю…

Вдруг он испустил громкий крик, вспомнив приготовления к отъезду, поразившие его при входе в дом. Он вспомнил также, что Елена говорила о том, что должна скоро уехать. Неужели «скоро» означало сегодня?

– Но это же невозможно! – воскликнул он. – Елена не могла уехать, не попрощавшись со мной! Она не поступит так низко! Этого не может быть!

Он вернулся в салон, где состоялась его беседа с графиней, и позвонил. Никто не появился.

Дрожь пробежала по его телу: он почувствовал страх. Он снова стал дергать звонок. Наконец, пришла Жюли.

– Где ваша хозяйка? – крикнул Морис, едва увидел ее.

Она с изумлением посмотрела на него и сказала:

– Как, сударь, разве вы не знаете…

– Я ничего не знаю, говорите.

– Мадам уехала.

– Вы хотите сказать, что она отправилась на прогулку и вернется.

– Нет, сударь, графиня поехала путешествовать.

– Куда, в какую страну?

– Не знаю. Мадам мне не говорила.

– Вы меня обманываете! Если б ваша хозяйка уехала, вы бы ее сопровождали.

– Я не могла: мадам уезжала слишком поспешно. Я предложила госпоже графине сопровождать ее несколько дней и вернуться, когда она подыщет мне замену. Она ответила, что это ее не устраивает и что она найдет себе горничную в пути. Теперь мне остается только навести везде порядок и подождать нотариуса, которому я должна вручить ключи от особняка.

– А что же другие слуги? Позовите их, я хочу с ними поговорить.

– Господин барон распорядился за графиню; все слуги получили расчет и уже ушли.

– Не могла же она уйти пешком! По какой дороге она велела ехать кучеру?

– Мадам не произнесла ни слова. Она закрыла лицо густой вуалью и думаю, что она плакала. Барон де Ливри усадил ее в экипаж, сел сам и сказал кучеру: «Пока поезжайте прямо, потом я скажу, куда ехать».

– Ах, я должен найти ее! – воскликнул Морис, устремляясь к дверям.

Он нашел бы ее, если бы она была одна и барон не покровительствовал бы ее бегству. Женщина, воспитанная подобно графине де Брионн, неловко вышла бы из положения на улицах Парижа и на дорожных трактах. Когда она покидает свой дом, салон, экипаж, она чувствует себя довольно беспомощной и совершает столько оплошностей, выдающих ее, что неминуемо будет настигнута. Впрочем, какова бы ни была ее отвага, когда она вынуждена бежать, как графиня де Брионн, когда она оказывается одна, в чужом ей городе, разве не может она пасть духом, вернуться назад или же, неведомо для себя, подать какой–нибудь знак, который позволит обнаружить ее тому, кто ее ищет? «Я бегу от вас, но вы гонитесь за мной, – словно хочет сказать она, – поставьте мне в заслугу, что я от вас убегала, а себе – то, что вы меня настигли».

Благодаря барону, мужество Елены не подвергалось этому жестокому испытанию: он избавил ее от лишних мучений, способных толкнуть на новую слабость воли и, окружив бесконечными предосторожностями ее бегство, защитил свою приемную дочь от самой себя.

Весь вечер Морис провел в бегах по железнодорожным вокзалам. Он расспрашивал всех, кто, по его предположению, мог общаться с Еленой в день ее отъезда. Он повидался с виконтом, шевалье, мадемуазель де Брионн, нотариусом графини, но не мог добиться никаких сведений.

Больше он не знал, к кому обратиться, и медлил возвращаться домой. Отослав экипаж, он пошел по Парижу пешком. Он просто шел, чтобы куда–то идти, наугад, бесцельно… В это время он почти не любил Елену, он ненавидел ее за свои муки, но он отдал бы жизнь за то, чтобы увидеть ее хоть на минуту и крикнуть ей в лицо: «Твое поведение гнусно, я тебя ненавижу!»

Меньше всего он прощал ей то, что она его разлюбила. Безумец, он ей поверил!

Морис шагал по городу, непрестанно повторяя про себя: она меня не любит! Она никогда меня не любила!

Бессознательно он очутился перед особняком графини на улице Монсей. Там он инстинктивно остановился и посмотрел наверх. Все было закрыто, грустно и мрачно.

Вдруг он заметил свет, пробивающийся сквозь ставни. Он бросился к двери, но тотчас понял свою ошибку: это падал на стены отблеск уличного фонаря.

Долго он оставался возле дома, все еще надеясь, что он оживет, что ставни откроются, что подъедет карета и из нее появится Елена.

Настала ночь, огни лавчонок и кафе постепенно гасли. Все вокруг пустынно и безмолвно. Наконец, разбитый усталостью, обессиленный Морис поплелся домой.

Он ушел днем, а возвратился к себе лишь под утро, Тереза ждала его.

Не говоря ни слова, она протянула ему письмо, полученное вечером от посыльного.

Девилль вздрогнул, узнав почерк Елены. Это было то самое небольшое письмо, которое она поспешно написала ему в минуты отъезда.

«Я вынуждена бежать от тебя, – говорилось в письме, – но не имею сил долго тебя обманывать… Я не хочу, чтобы ты сохранил на всю жизнь скверную память обо мне. Я несчастная слабая женщина и хочу, чтобы меня жалели!.. Знай, Морис, я тебе лгала, чтобы иметь мужество уехать. Но когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко и ложь станет бесполезной… Я беру свои слова обратно, понимаешь?.. Обратно! Да, я тебя обманула, когда сказала, что больше не люблю тебя… Я тебя еще люблю, Морис! Я всегда тебя любила и буду любить до конца жизни! Я и оставила тебя потому, что слишком любила, потому что страдала… Ах, ты сам хорошо знаешь, почему я уехала… Прощай… Пожалей меня и забудь обо мне… я этого хочу… Впрочем, я даже не понимаю, чего я хочу. Я подумала о смерти и, может быть, это будет легко… Прости за огорчение, которое я тебе нанесла… я уверена, что должна была так поступить. Ты же видел, что мы вели невыносимое существование. Твоя жена… Прощай, прощай… Посылаю тебе всю мою жизнь с этим последним поцелуем… Люблю тебя!..»

Хотя Морис ужасно страдал после отъезда Елены, он не пролил ни одной слезы: он был слишком озабочен и возбужден, чтобы плакать. Но получив это послание, он разразился рыданиями.

Тереза не пыталась его утешать, не расспрашивала его о причинах его горя. Забившись в угол салона, она тоже плакала. Только сквозь слезы время от времени проглядывала улыбка, как через облака пробивается луч солнца, и можно было расслышать, как она шепчет: «Прошлое принадлежит им, но будущее остается мне!»

Примечания

1

Эмерод – значит изумруд.

2

Теперь Джакарита.

3

Принц Альберт – муж королевы Виктории.

4

Сусанна – библейская красавица, которую увидели во время купания старцы и стали домогаться ее любви; когда же она стала жаловаться на них судье, они обвинили ее в распутстве.

Content

Евгения Марлит, Селена де Шабрильян, Адольф Бело
Златокудрая Эльза. Грабители золота. Две женщины

Евгения Марлит Златокудрая Эльза

Селеста де Шабрильян Грабители золота

Адольф Бело Две женщины

Примечания