Филиппа Грегори

Подкидыш

Замок Сант-Анжело, Рим, июнь 1453 года

Стук в дверь прозвучал как выстрел в лицо. Он тут же проснулся, нашарив спрятанный под подушкой кинжал, вскочил и вздрогнул, коснувшись босыми ногами обжигающе холодного каменного пола. Ему снились родители, любимый старый дом, и он даже зубами скрипнул, так больно сжалось сердце от тоски по всему тому, что он потерял: по родине, по матери, по прежней, счастливой жизни.

Громоподобный стук в дверь повторился. Пряча за спиной кинжал, он осторожно подошел к двери. С той стороны засов отодвинули, и дверь приоткрылась — он с опаской выглянул наружу. Там он увидел господина в темном плаще с низко опущенным капюшоном; рядом с ним стояли двое коренастых слуг с горящими факелами в руках. Один из них, подняв свой факел повыше, осветил приоткрытую дверь и стройного, обнаженного по пояс юношу в узких штанах. На вид ему было лет семнадцать. Лицо совсем мальчишеское; красивые, орехового цвета глаза с недоумением смотрели из-под темной челки; но тело крепкое, мускулистое — тело молодого мужчины, закаленного тяжким трудом.

— Лука Веро?

— Да.

— Тебе придется пойти со мной.

Юноша явно колебался, и господин в плаще прибавил:

— Не глупи. Нас трое, а ты один, хоть ты и прячешь за спиной кинжал. С нами тебе не справиться.

— Это приказ, а не просьба! — рявкнул второй незнакомец. — А ты присягал на верность.

Лука и впрямь присягал на верность, но своему монастырю, а вовсе не этим незнакомцам. Впрочем, из монастыря его выгнали, и с тех пор он, похоже, обязан был подчиниться любому, кто ему прикажет достаточно громко и решительно. Он вернулся к своей постели, присел на краешек и стал натягивать сапоги из мягкой кожи, незаметно спрятав кинжал за голенище; затем надел льняную рубашку, накинул на плечи сильно поношенный шерстяной плащ и нехотя подошел к двери.

— Вы кто? — спросил он, но человек в темном плаще ему не ответил и, круто развернувшись и не оглядываясь, пошел по коридору, а двое стражников, дождавшись, когда Лука выйдет из камеры и последует за их командиром, двинулись сзади. — Куда вы меня ведете?

Но и стражники ответом его не удостоили. Лука хотел еще спросить, не арестован ли он, не ведут ли его прямиком к месту казни, но так и не осмелился. Он боялся уже самого этого вопроса, а еще больше — что возможный ответ может оказаться положительным. Он весь взмок от страха под старым шерстяным плащом, хотя воздух был прямо-таки ледяным, да и от влажных каменных стен так и тянуло холодом.

Лука понимал одно: с ним случилась самая большая беда за всю его недолгую жизнь. Не далее как вчера четверо мужчин в темных плащах с низко надвинутыми капюшонами увели его из монастыря и бросили в эту тюрьму, ничего ему не объяснив и вообще не сказав ни единого слова. Он понятия не имел ни где находится, ни кто его арестовал, ни какие обвинения могут быть ему предъявлены, ни как его могут наказать за неведомое ему преступление. Может, его просто подвергнут порке, а может, станут пытать или убьют?

— Я настаиваю на свидании со священником, мне нужно исповедаться… — пролепетал он.

Но незнакомцы не обращали ни малейшего внимания на его слова и лишь время от времени его подталкивали, заставляя идти дальше по узкому каменному коридору. Вокруг стояла полная тишина; по обе стороны коридора виднелись запертые двери тюремных камер. Лука никак не мог толком понять, что это — тюрьма или монастырь, так там было холодно и тихо. Полночь давно миновала, и в непонятном здании царили тьма и безмолвие. Стражники, сопровождавшие Луку, тоже старались не шуметь; когда коридор закончился, они спустились по каменной лестнице в просторный зал, миновали его и снова пошли по узкой винтовой лесенке куда-то во тьму, сгущавшуюся, казалось, с каждым шагом. Становилось все холоднее, и Лука снова не выдержал:

— Я хочу знать, куда вы меня ведете! — И почувствовал, что голос его дрожит от страха.

Ему, разумеется, никто не ответил; но стражник, шедший сразу за ним, придвинулся еще ближе, дыша ему в затылок.

Ближе к подножию лестницы Лука различил в темноте небольшой арочный проход и тяжелую запертую дверь. Незнакомец в черном плаще, шедший впереди, достал из кармана ключ, отпер эту дверь и жестом велел Луке переступить порог. Лука, не решаясь войти, чуть замешкался, и тот могучий стражник, что шел позади, попросту вдавил его в дверной проем.

— Я настаиваю… — еле слышно выдохнул Лука и тут же, получив очередной мощный пинок в спину, оказался по ту сторону двери. Он даже охнул от ужаса, обнаружив, что стоит на самом краю высокого узкого причала, а далеко внизу на поверхности реки покачивается лодка. Где-то вдали неясной полоской виднелся противоположный берег. Лука отшатнулся, охваченный тошнотворным ощущением того, что эти люди в темных плащах с удовольствием столкнули бы его прямо на острые камни внизу, чтобы не возиться с ним и не заставлять его спускаться по крутой лестнице к лодке.

Однако тот, что шел впереди, легко сбежал вниз по мокрым ступеням и, шагнув в лодку, что-то сказал человеку, который стоял на корме, ловкими движениями одного-единственного весла удерживая суденышко на месте и не позволяя мощному течению закрутить его и унести. Затем мужчина в черном плаще вновь повернулся к смертельно-бледному Луке и приказал:

— Иди сюда.

Луке оставалось только подчиняться. Он покорно спустился по скользким ступеням, забрался в лодку и уселся на носу. Стражники остались на причале, а лодочник, ловко развернув суденышко, вывел его на середину реки и позволил течению нести ее вдоль городской стены. Лука смотрел на темную воду и думал, что, если бы ему удалось перекатиться через борт, можно было бы, воспользовавшись придонным течением, переплыть реку под водой, выбраться на тот берег и сбежать. Но течение казалось таким быстрым, что он понимал: скорее всего, он попросту утонет, если они не успеют выловить его из воды, а уж когда они снова его схватят, то наверняка вышибут из него дух, треснув веслом по голове.

— Господин мой, — обратился он к человеку в черном плаще, стараясь говорить спокойно, с достоинством, — могу ли я хотя бы теперь узнать, куда мы направляемся?

— Ты сам это скоро поймешь, — суровым тоном ответил тот. Река неслась как бешеная в узких берегах крепостного рва, опоясывавшего высокие городские стены. Лодочник старался плыть как можно ближе к стене, прячась в ее тени от дежуривших наверху часовых. Вскоре впереди показались темные очертания мощного каменного моста, и Лука увидел прямо перед собой забранный решеткой арочный проход. Как только лодка ткнулась в решетку носом, та бесшумно скользнула вверх, и одного умелого взмаха веслом оказалось достаточно, чтобы они попали внутрь какого-то странного помещения, залитого светом факелов.

Охваченный новым, еще более сильным приступом страха, Лука пожалел, что все же не решился попытать счастья и прыгнуть в реку. Их окружили с полдюжины мужчин весьма мрачного вида, явно поджидавшие именно их, и едва лодочник успел ухватиться за потертое кольцо, вделанное в стену, как эти люди выдернули Луку из лодки, поставили на ноги и подтолкнули в сторону какого-то узкого темного коридора. Он скорее почувствовал, чем увидел по обе стороны от себя толстые каменные стены, а под ногами гладкий деревянный пол. Лука шагал, отчетливо слыша в тишине собственное дыхание, ставшее хриплым от снедавшего его страха. Они прошли совсем немного и остановились перед массивной деревянной дверью, один раз постучали и стали ждать.

Потом откуда-то из-за двери донеслось: «Входите!» — и сопровождавший Луку стражник, настежь распахнув дверь, с силой втолкнул его внутрь. Лука вошел и тут же замер с бешено бьющимся сердцем, ослепленный неожиданно ярким светом — в помещении горели по меньшей мере несколько дюжин восковых свечей. Дверь у него за спиной тихо закрылась, и он, проморгавшись, увидел, что прямо перед ним за столом сидит какой-то человек, склонив голову над ворохом исписанных листов.

Больше в помещении он никого не заметил. Человек за столом был в роскошном бархатном плаще темно-синего цвета, казавшегося почти черным; низко надвинутый капюшон полностью скрывал его лицо. Лука стоял как вкопанный и судорожно сглатывал, пытаясь подавить охвативший его страх. «Что бы ни случилось, — думал он, — я не стану униженно молить этих людей сохранить мне жизнь! Я постараюсь собрать все свое мужество и лицом к лицу встречу то, что меня здесь ожидает, даже самое страшное. Я не стану хныкать, точно девчонка, я не посрамлю ни себя, ни своего стойкого, мужественного отца!»

— Ты, конечно же, хочешь знать, почему ты здесь оказался, что это за место и кто я такой? — спокойно сказал человек, сидевший за столом. — Все это я тебе объясню. Но прежде ты должен дать мне подробный ответ на каждый из тех вопросов, которые я сейчас задам. Ясно?

Лука кивнул.

— Только ни в коем случае не лги. Здесь твоя жизнь буквально висит на волоске, а догадаться, какие именно ответы мне хотелось бы от тебя услышать, ты никак не можешь. Так что имей в виду: лучше отвечать правдиво. С твоей стороны было бы весьма глупо погибнуть из-за собственной лжи.

Лука попытался кивнуть, но не сумел, такая сильная его била дрожь.

— Тебя зовут Лука Веро, ты послушник монастыря Святого Ксаверия и был принят туда в возрасте одиннадцати лет, так? Три года назад ты стал сиротой, ибо родители твои умерли. Тебе тогда было четырнадцать, верно?

— Мои родители не умерли, а пропали, — возразил Лука и с трудом прокашлялся. — Они, возможно, и сейчас еще живы. Они были захвачены оттоманами[1] и проданы в рабство, но убитыми их никто не видел. И никто не знает, где они теперь. Но я надеюсь, что они все же остались в живых.

Инквизитор что-то быстро пометил на лежавшем перед ним листке. Лука следил за концом черного пера, быстро царапавшего по бумаге.

— Значит, ты все еще надеешься, — сказал инквизитор. — Надеешься, что твои родители живы и вернутся к тебе. — И слова эти прозвучали так, словно подобная надежда — либо величайшая глупость, либо полное безумие.

— Да, надеюсь.

— Ты был воспитан святыми братьями, ты поклялся в верности их ордену, и все же ты назвал подделкой — сперва в разговоре со своим духовником, а затем и с настоятелем монастыря — священную реликвию, которую они столь бережно хранят: ноготь распятого Христа.

В монотонном голосе инквизитора явственно звучало обвинение. Лука понимал, что это обвинение — в ереси, учитывая перечисление совершенных им проступков. И отлично знал, что единственное наказание за ересь — смерть.

— Я не имел намерения…

— Почему ты утверждал, что эта драгоценная реликвия — подделка?

Лука старался смотреть то на носки своих сапог, то на темный деревянный пол, то на тяжелый стол, то на оштукатуренные стены — куда угодно, только не в мрачное лицо того, кто тихим голосом задавал ему сейчас эти вопросы.

— Я обязательно попрошу у нашего настоятеля прощения и готов понести любое наказание, — сказал он. — Я вовсе не имел намерения высказывать еретические сомнения. Клянусь Господом, я не еретик. Я не хотел ничего плохого…

— Это мне судить, еретик ли ты. Я видел юношей и помоложе тебя, сделавших и сказавших куда меньше, чем ты, но и они потом на дыбе, рыдая, молили о снисхождении, когда с хрустом стали выворачиваться их суставы. Я не раз слышал, как взрослые мужи, куда умнее и лучше тебя, умоляли поскорее сжечь их на костре, ибо страстно мечтали о смерти как единственном избавлении от страшных мук.

Лука лишь покачал головой при мысли о святой инквизиции, способной решить его судьбу и вынести ему любой приговор именем Господа. И не осмелился вымолвить ни слова.

— Почему ты сказал, что реликвия — подделка? — повторил свой вопрос инквизитор.

— Я не хотел…

— Почему ты так сказал?

— В монастыре хранится кусочек Его ногтя, причем в длину он никак не меньше трех дюймов, а в ширину примерно четверть дюйма, — неохотно заговорил Лука. — Он достаточно велик, чтобы его можно было хорошо разглядеть, хотя теперь он оправлен в золотую раму, инкрустированную самоцветами. Но размеры его определить по-прежнему можно.

Инквизитор кивнул.

— И что же?

— В аббатстве Святого Петра тоже есть ноготь распятого Христа. И в аббатстве Святого Иосифа тоже. Я не раз ходил в монастырскую библиотеку, пытаясь выяснить, есть ли еще где-нибудь кусочки Его ногтей, и оказалось, что только в Италии их около четырех сотен, а во Франции еще больше; есть они и в Испании, и в Англии…

Инквизитор неприязненно молчал, явно ожидая продолжения.

— Я подсчитал примерную площадь этих кусочков, — несчастным тоном продолжал Лука. — И представил себе, какими должны были быть ногти, разломанные на столько кусков. Это же просто невозможно! Просто невозможно, чтобы столько реликвий было получено из ногтей одного распятого Христа. В Библии говорится: по одному ногтю с каждой руки и один с ноги. Значит, всего три. — Лука глянул в сумрачное лицо допрашивавшего его человека. — Это ведь не богохульство, ведь это написано в Библии. Нет, я не думаю, что это богохульство. А в Библии ясно сказано… И потом, если прибавить к этому количество ногтей, использованных при создании святого распятия — а их было четыре в центральной части, они поддерживают поперечную перекладину, — то получается всего семь. Всего семь ногтей. Пусть каждый ноготь был даже пять дюймов в длину. Тогда для создания святого распятия было использовано примерно тридцать пять дюймов ногтей. Но ведь имеются тысячи таких реликвий. Речь не о том, является ли подлинным каждый ноготь или его кусочек. Не мне об этом судить. Но я никак не могу смириться с очевидностью того, что этих ногтей слишком много для одного распятого.

Инквизитор по-прежнему не произносил ни слова.

— Это же просто числа, арифметика, — беспомощно пролепетал Лука. — Я пытался оперировать только числами. Я вообще очень часто о них думаю — они меня страшно интересуют.

— И ты взял на себя смелость решить этот вопрос с помощью чисел? Ты имел наглость утверждать, что по всему миру разбросано слишком много Его ногтей, чтобы все они были подлинными? Что далеко не все они действительно изъяты со святого распятия?

Лука упал на колени, понимая, сколь глубока его вина.

— Но у меня же ничего плохого и в мыслях не было, — прошептал он, поднимая глаза и вглядываясь в скрытое тенью лицо инквизитора. — Мне просто стало интересно, а потом я произвел некоторые расчеты, и наш настоятель случайно нашел листок с этими расчетами, и я… — Он внезапно умолк.

— Настоятель вашего монастыря вполне справедливо обвиняет тебя в ереси и в том, что ты занимаешься недозволенными исследованиями, а также неверно цитируешь Библию, используя ее в своих личных целях и читая Священную Книгу без наставника. К тому же, по его словам, ты проявляешь непростительное свободомыслие, без разрешения и в неурочное время берешь в библиотеке книги, в том числе запрещенные… — Инквизитор помолчал, а потом продолжил зачитывать вслух список прегрешений, совершенных Лукой, то и дело строго на него посматривая. — Но хуже всего то, что ты проявляешь преступное свободомыслие! Ведь, поступая в монастырь, ты поклялся соблюдать тамошний устав и придерживаться определенных представлений и верований, откуда же вдруг подобная самостоятельность?

— Я виноват, простите меня, — пролепетал Лука.

— Церкви не нужны люди, проявляющие излишнюю самостоятельность мышления.

— Я знаю, — еще тише сказал Лука.

— Ты давал обет послушания — обет, прежде всего запрещающий всякое свободомыслие.

Лука совсем повесил голову: ему оставалось лишь ждать вынесения приговора.

Пламя свечей вдруг заплясало на холодном сквозняке — видимо, кто-то приоткрыл входную дверь.

— И что, тебя всегда одолевали подобные мысли? Насчет чисел?

Лука кивнул.

— Есть ли у тебя в монастыре друзья? Ты с кем-нибудь обсуждал свои… открытия?

Лука покачал головой.

— Нет, этого я ни с кем не обсуждал.

Инквизитор заглянул в свои заметки.

— Но у тебя ведь, кажется, есть приятель по имени Фрейзе?

Лука впервые за все это время улыбнулся и воскликнул:

— Да он просто у нас в монастыре на кухне прислуживает! Чем-то я ему сразу приглянулся, с самого первого дня. Мне, когда я в монастырь поступил, всего одиннадцать лет исполнилось. Да и сам он был всего года на два постарше, но почему-то сразу решил обо мне заботиться, говорил, что я слишком худой, что я и одну зиму там не протяну. И за каждой трапезой приносил мне добавку. Он, правда, всего лишь на кухне повару помогает.

— Братья или сестры у тебя есть?

— Нет, я один во всем свете.

— Скучаешь ли ты по родителям?

— Да, очень.

— Чувствуешь ли ты себя одиноким? — Этот вопрос прозвучал как очередное обвинение.

— Да, пожалуй. Я чувствую, что остался совсем один, если вы об этом спрашиваете.

Инквизитор задумался, поднеся к губам кончик черного пера.

— А твои родители… — Пробежав глазами список вопросов, он вернулся к самому первому. — Они ведь, кажется, были уже немолоды, когда ты родился?

— Да, — с удивлением подтвердил Лука. — Да, это правда.

— И люди, по всей вероятности, удивлялись: как это у таких старых супругов вдруг родился мальчик, да еще такой хорошенький и умненький?

— У нас ведь очень маленькая деревня, — пробовал защищаться Лука. — Людям там только и остается, что сплетничать.

— Но ты ведь и впрямь хорош собой. И явно неглуп. Но твои родители отнюдь тобой не хвалились, не выставляли тебя напоказ, а, напротив, все больше дома держали, верно?

— Мы трое были очень близки, — ответил Лука. — У нас сплоченная маленькая семья. Мы никогда никому беспокойства не доставляли. И всегда жили очень тихо и замкнуто.

— Но почему в таком случае родители отдали тебя церкви? Может, им казалось, что в лоне церкви ты будешь в большей безопасности, чем дома? Или, может, они опасались какого-то особого дара, которым ты обладаешь? Может, из-за этого дара тебе и была необходима защита церкви?

Лука, по-прежнему стоя на коленях, неловко поерзал: ему было неудобно.

— Не знаю, — честно признался он. — Я же тогда совсем ребенком был, мне едва одиннадцать исполнилось. Я не знаю, что мои родители на сей счет думали.

Инквизитор молча ждал продолжения, но Лука довольно долго молчал, потом все же признался:

— Они хотели, чтобы я получил образование и стал священником. Мой отец… — Голос его дрогнул и прервался, ибо он вспомнил своего горячо любимого отца, его седые волосы, его крепкие объятия, нежность и терпение, которое не раз испытывал его маленький шустрый сынок… — Мой отец очень гордился тем, что я сам научился читать и считать, справляться с самыми разными числами. Он-то даже читать не умел и полагал это умение великим талантом. А однажды через нашу деревню проходил цыганский табор, и я научился говорить на их языке…

Инквизитор сделал какую-то пометку и спросил:

— Так ты умеешь говорить на разных языках?

— Люди у нас в деревне считали, что по-цыгански я за один день говорить научился. Мой отец был уверен, что Господь ниспослал мне некий дар. У людей ведь бывают разные таланты, это не такое уж редкое явление, — попытался объяснить Лука. — Например, Фрейзе, мой приятель из кухни, отлично ладит с любыми животными, а уж лошади его и вовсе слушаются беспрекословно; он на любой может сразу верхом проехать. Вот и мой отец считал, что у меня тоже есть похожий дар, только насчет учебы. Ему очень хотелось, чтобы я стал не просто крестьянином, а добился в жизни чего-то большего.

Инквизитор устало откинулся на спинку стула, словно ему уже надоели рассуждения Луки. Похоже, он и так уже услышал более чем достаточно.

— Хорошо. Можешь встать.

Он заглянул в свой список, испещренный чернильными пометками, и, когда Лука с некоторым трудом поднялся с пола, сказал:

— А теперь я отвечу на те вопросы, которые, безусловно, роятся у тебя в голове. Я духовный предводитель некоего ордена, назначенный на этот пост самим святым отцом, папой римским, и я несу перед ним ответственность за деятельность нашего ордена. Тебе не нужно знать ни мое имя, ни название нашего ордена. По приказанию папы Николая V мы проводим различные судебные расследования, пытаемся раскрывать всевозможные тайны, ереси и грехи, по мере возможности выясняя их суть и по мере возможности оказывая им всемерное сопротивление. Мы составляем, если можно так выразиться, некую «карту страхов», свойственных жителям различных стран мира, и наши братья странствуют по всему свету — от Рима до самых дальних окраин христианского мира, — желая выяснить, о чем говорят люди, чего они боятся, с чем сражаются. Мы должны знать, по каким тропам в мире людей бродит дьявол. Ибо святому отцу известно, что близок конец света.

— Конец света?

— Да. И тогда Христос явится вновь, чтобы судить живых, мертвых и неупокоенных. Ты, должно быть, слышал, что оттоманы захватили Константинополь, сердце Византийской империи, центр нашей церкви на Востоке?

Лука перекрестился. Падение восточной столицы христианства[2] под давлением непобедимой армии еретиков и неверных явилось для верующих самым ужасным событием, поистине невообразимым несчастьем.

— А теперь, по всей вероятности, силы тьмы двинутся на Рим, и если Рим падет, это станет концом всего. Станет концом света. Наша задача — защитить христианство, защитить Рим — и в мире людей, и в том невидимом мире, что лежит за пределами мира видимого.

— А где этот невидимый мир?

— Он окружает нас повсюду, — спокойно ответил инквизитор. — Я, например, вижу его столь же отчетливо, как ты, возможно, видишь разные числа. И с каждым годом, с каждым днем он все теснее нас обступает, надвигается на нас. Люди приходят ко мне, рассказывая о кровавых ливнях, о псе, который способен почуять след чумы, о колдовстве, об огнях в небе, о воде, превращающейся в вино. Близится конец света, и тому есть сотни свидетельств, сотни проявлений добра и зла, чудес и ересей. Такой способный молодой человек, как ты, мог бы, наверное, отличить в этих рассказах правду от лжи, а провидение Божие — от дьявольских происков. — Он поднялся со своего тяжелого деревянного кресла и подтолкнул к Луке, стоявшему по другую сторону стола, лист бумаги. — Посмотри.

И Лука увидел еретические значки — мавританскую, или арабскую, систему счисления. Лука еще в детстве узнал, что одна черточка, изображенная пером на бумаге, I, означает «один», две черточки, II, — «два» и так далее. Но среди этих мавританских значков была также какая-то странная округлая фигура. Лука видел подобные значки и раньше, но купцы в его деревне и брат-алмонер — монах, раздающий милостыню, — у них в монастыре упрямо отказывались пользоваться «еретическими значками», придерживаясь старых порядков[3].

— Вот это означает «один», это — «два», а это — «три», — пояснил инквизитор, указывая на тот или иной значок кончиком своего черного пера. — Помести цифру 1 в эту колонку, и она будет означать «один», но если ее поставить вот сюда, а рядом с нею изобразить пустой кружок, то она будет означать уже «десять»; а если поставить ее вот сюда и рядом с нею изобразить два пустых кружка, это будет уже «сто».

Лука охнул:

— То есть от положения цифры меняется значение числа?

— Именно так.

Инквизитор указал кончиком заточенного пера на пустой кружок, напоминающий вытянутую букву «о», в заполненных различными цифрами колонках. При этом его запястье словно вынырнуло из широкого рукава, и Лука невольно перевел взгляд со столбиков арабских цифр на белую кожу магистра, где на внутренней стороне запястья была отчетливо видна татуировка, выполненная красными чернилами: дракон, свернувшийся кольцом и прикусивший собственный хвост.

— Это не просто пустой кружок и не просто вытянутая буква «о», — сказал инквизитор. — Эту цифру арабы называют «нулем». Посмотри, какое место он занимает в различных числах, — это очень важно. А что, если он и сам по себе тоже кое-что значит?

— Может быть, им обозначено некое пустое пространство? Некий промежуток? — спросил Лука, снова вперив свой взор в столбцы цифр. — Или, может быть, он означает ничто?

— Это такое же число, как и любое другое, — сказал инквизитор. — Им удалось сотворить число даже из ничего, чтобы иметь возможность вести вычисления за пределы этого ничто и даже дальше.

— Дальше? Дальше, чем ничто?

Его собеседник указал на число —10.

— Вот что значит «дальше, чем ничто». На целых десять единиц дальше, чем ничто. Это и есть исчисление того, чего нет, — сказал он.

В душе у Луки поднялся целый вихрь мыслей, и он невольно протянул руку к лежавшему на столе листку с цифрами, но инквизитор решительно подвинул листок к себе и накрыл его своей широкой ладонью, словно не желая просто так отдавать Луке этот «приз», который еще следовало заслужить. Белое запястье его снова спряталось в рукаве, и татуировка тоже больше была не видна.

— Ты знаешь, как они добрались до этого знака, до числа «ноль»? — спросил он.

Лука покачал головой.

— Кто добрался?

— Арабы, мавры, оттоманы — называй их как хочешь. Мусульмане. Муслимы. Неверные. Наши враги, наши новые завоеватели. Ты знаешь, как они получили этот знак?

— Нет.

— Это отпечаток на песке шашки или шахматной фигуры, который остается после того, как эту фигуру убрали. Это символ отсутствия, он и выглядит как пустота, отсутствие чего бы то ни было. Именно это он и означает. Вот как они это воспринимают. Вот чему нам нужно у них учиться.

— Я не понимаю. Чему нам нужно учиться у них?

— Смотреть, смотреть и смотреть во все глаза. Именно так они и поступают. Они внимательно смотрят на все, они думают обо всем, вот почему им удалось увидеть в небесах такие звезды, которых мы никогда не видели. Вот почему они делают отличные лекарства из растений, которых мы никогда не замечали. — Инквизитор поправил капюшон плаща, так что лицо его снова полностью скрылось в тени. — Вот почему они непременно одержат над нами победу, если мы не научимся смотреть так, как смотрят они, думать так, как думают они, считать так, как считают они. Но, возможно, такой молодой человек, как ты, мог бы выучить и их язык тоже…

Лука не отрываясь смотрел на листок, где этот человек отметил десять единиц счисления — от девяти до нуля и дальше, чем нуль.

— Ну, что скажешь? — спросил у него инквизитор. — Или, может, тебе кажется, что десять единиц пустоты принадлежат невидимому миру? Словно десять невидимых предметов? Десять призраков? Десять ангелов?

— Если можно считать дальше, чем ничто, — неуверенно заговорил Лука, — то можно выразить и то, что утратил. Скажем, ты — купец, и твой долг в одной из стран или во время одного из путешествий стал больше всего того, что у тебя имеется, и с помощью этого числа можно с точностью рассчитать, какова на самом деле величина твоего долга. И понять, сколько ты потерял. Понять, какой ты понес убыток и сколько тебе нужно заработать, чтобы снова оказаться в прибытке.

— Да, — сказал инквизитор. — С помощью нуля можно измерить то, чего нет. Оттоманы захватили Константинополь и всю нашу Восточную империю не только потому, что у них самая сильная армия и самые лучшие военачальники, но и потому, что они обладают таким оружием, какого у нас нет и в помине. У них есть такая огромная и тяжелая пушка, что требуется шестьдесят волов, чтобы передвинуть ее на нужное место. Они обладают знанием таких вещей, которых мы совершенно не понимаем. И причиной того, почему я послал за тобой, почему тебя исключили из монастыря — но не наказали за непослушание и не подвергли пытке за ересь! — является мое заветное желание вызнать их секреты. Я хочу, чтобы именно ты раскрыл и изучил эти тайны; чтобы и мы смогли, обладая тем же оружием, противостоять врагу.

— Значит, нуль — это одна из тех вещей, которые я должен изучить? Неужели мне придется отправиться к оттоманам и учиться у них? Неужели и мне удастся приобщиться к их научным открытиям?

Инквизитор рассмеялся и подтолкнул листок с арабскими цифрами к юному послушнику, все же придерживая его одним пальцем.

— Я позволю тебе взять это, — пообещал он. — Это может стать твоим вознаграждением, если ты достойно выполнишь мое задание, а затем отправишься исполнять возложенную на тебя миссию. Да, вполне возможно, тебе придется уехать в стан неверных, жить среди них и всему у них учиться. Но пока что ты должен поклясться в верности и послушании мне и моему ордену. Я пошлю тебя в другие страны, чтобы ты стал там моими ушами и глазами. Я отправлю тебя на охоту за тайнами, на поиск знаний. И по моему указу ты составишь карту самых различных страхов, чтобы нам было легче искать Тьму во всех ее формах и проявлениях. Я пошлю тебя в широкий мир для того, чтобы ты понял порядок вещей, чтобы ты стал одним из тех представителей нашего ордена, которые стремятся понять все на свете.

Он не мог не заметить, как просияло лицо Луки при мысли о том, что он сможет всю свою жизнь посвятить научным исследованиям. Затем юношу вдруг одолели сомнения.

— Я же не буду знать, что мне делать, с чего начать, — признался он. — Я же ничего не понимаю в жизни! Куда мне в первую очередь направиться и как поступить?

— Я намерен послать тебя учиться — у великих знатоков и ученых. С их помощью ты постигнешь право, узнаешь законы судопроизводства и то, как вести судебное расследование. Поймешь, что и где нужно искать, какие вопросы задавать свидетелям и подсудимым, когда и кого следует освободить, а кого предать светскому суду — мэрам городов или знатным землевладельцам, — а кого суду церковному. Ты научишься прощать и наказывать. А когда ты обретешь все необходимые знания и навыки, я поручу тебе твою первую миссию.

Лука кивнул.

— Твое обучение займет несколько месяцев, а затем ты отправишься в широкий мир, — продолжал инквизитор. — Но отправишься туда, куда прикажу тебе я, и будешь внимательно изучать то, что тебе там удастся обнаружить. И будешь передо мной отчитываться за каждый свой шаг. Тебе будет дано право судить и наказывать людей, если найдешь какие-то их действия неправильными. Ты сможешь изгонять дьявола и нечистых духов. Ты сможешь учиться. И, разумеется, ты всегда сможешь задавать мне любые вопросы. Но служить ты будешь только Богу и мне, о чем я уже предупреждал тебя. И станешь беспрекословно подчиняться мне и тому ордену, который я возглавляю. Тебе предстоит отправиться в невиданные страны, увидеть невиданные вещи и задавать тамошним жителям всевозможные вопросы, касающиеся этих вещей.

Последовала пауза. Затем инквизитор будничным тоном, словно дав своему подопечному самые простые наставления, сказал:

— Все. Теперь можешь идти. — Лука вздрогнул, выходя из безмолвно-внимательного оцепенения, и двинулся к двери. Когда он уже коснулся рукой бронзовой дверной ручки, до него снова донесся голос инквизитора: — И еще одно…

Лука обернулся.

— Говорят, ты — подменыш, тебя вроде как эльфы принесли, это верно? — Вопрос инквизитора обрушился на Луку, точно ледяной дождь. — Кажется, так считают жители вашей деревни? Ведь каково происхождение сплетен о том, откуда взялся у немолодой женщины, всю жизнь считавшейся бесплодной, и ее пожилого мужа, который ни читать, ни писать не умеет, такой хорошенький и умненький сынок? Ведь я прав: твои односельчане уверены, что тебя эльфы подкинули, оставили у твоей матери на пороге?

Повисло леденящее молчание. Суровое юное лицо Луки словно окаменело.

— Я никогда не позволял себе даже отвечать на подобные вопросы и надеюсь, что мне никогда этого делать не придется. Я не знаю, что о нас говорили в деревне. — Голос юноши звучал спокойно и холодно. — Тамошние жители — просто невежественные крестьяне, которые всего на свете боятся. Моя мать говорила мне, чтобы я никогда не обращал внимания на подобные сплетни. Она сказала, что это она меня родила, что любит меня больше всего на свете, что одно лишь это и имеет значение, а не какие-то сказки об эльфийских подменышах.

Инквизитор коротко рассмеялся и махнул рукой, отпуская Луку, а потом, когда за юношей уже закрылась дверь, пробормотал себе под нос, собирая на столе бумаги и отодвигая тяжелое кресло:

— А что, если я действительно собираюсь послать в широкий мир эльфийского подменыша, чтобы он наносил на карту те места, где существуют самые разнообразные страхи? Право, это была бы поистине замечательная шутка — лучшая в обоих мирах, видимом и невидимом! Дитя эльфов среди братьев моего ордена! Дитя эльфов, составляющее карту людских страхов!

Замок Лукретили, июнь 1453 года

Примерно в тот же день, когда Луку вызвал на допрос магистр неведомого ему ордена, в фамильной часовне замка Лукретили, милях в двадцати от Рима, сидела в роскошном кресле молодая женщина. Ее синие глаза неотрывно смотрели на прекрасно выполненное распятие; светлые волосы были небрежно заплетены в косу, спрятанную под черной вуалью, а бледное лицо выглядело напряженным. Одинокая свеча в чаше розового хрусталя мерцала на алтаре; в полумраке, окутывавшем часовню, неторопливо отправлял необходимые обряды священник. Затем юная женщина опустилась на колени и, крепко сжав руки, стала истово молиться; она молилась за своего отца, который в данную минуту у себя в спальне из последних сил сражался со смертью, но видеть родную дочь упорно отказывался.

Дверь в задней стене часовни неслышно приоткрылась, и внутрь осторожно проник брат коленопреклоненной девушки, тихонько подошел к ней и опустился рядом на колени. Она лишь искоса на него глянула и тут же заметила, что его лицо — красивое, темнобровое, обрамленное черными кудрями — искажено горем.

— Он умер, Изольда, умер! Упокой, Господи, душу его.

Бледное лицо девушки исказилось, и она, пряча его в ладонях, воскликнула:

— Неужели он так и не захотел меня увидеть? Даже под конец?

— Нет, он не желал, чтобы ты видела его страдания. Говорил, что лучше уж ты будешь помнить его здоровым, полным сил, как всегда прежде. Но его последние слова были обращены к тебе: он благословлял тебя и до последней минуты думал о твоем будущем.

Изольда покачала головой.

— Не могу поверить, что он так и не захотел сам благословить меня!

Ее брат Джорджо отвернулся и стал что-то говорить священнику. Тот, выслушав, сразу же поспешил к двери, а вскоре Изольда услышала звон большого колокола, возвещавший, что знаменитый крестоносец дон Лукретили скончался.

— Я должна помолиться, — тихо сказала брату Изольда. — Ведь теперь его тело перенесут сюда? — Джорджо молча кивнул, и она решила: — Сегодняшнюю ночь я буду бодрствовать. Посижу возле него хоть теперь, когда он мертв, ведь пока он был жив, он не допускал меня к себе. — Она помолчала. — А письма он никакого мне не оставил? Ни словечка?

— Нет, только завещание, — ответил Джорджо. — Однако он основательно продумал твое будущее. Даже на пороге смерти все его мысли были только о тебе.

Изольда молча кивнула; слезы так и лились из ее синих глаз; затем, молитвенно сложив руки, она стала просить Господа позаботиться о душе ее усопшего отца.

* * *

Всю ту первую долгую ночь после смерти дона Лукретили Изольда провела в безмолвном бодрствовании у его гроба, перенесенного в фамильную часовню. Возле гроба в почетном карауле, горестно понурившись, стояли с боевыми мечами в руках четверо адъютантов, заняв позиции точно с севера, юга, запада и востока. В часовне горели большие восковые свечи; их свет блестел в каплях святой воды, которой священник окропил крышку гроба. Изольда, вся в белом, до рассвета простояла перед гробом на коленях. Наконец, часов в шесть утра, священник пришел служить хвалитны, и только тогда девушка поднялась и позволила дамам отвести себя, усталую, в спальню. Там Изольде удалось даже немного вздремнуть, однако она и проснувшись оставалась в постели, пока брат не сказал, что ей нужно встать и сойти вниз, ибо наступило время обеда, а все обитатели замка непременно хотят видеть за столом хозяйку.

Изольда не колебалась. Ей с детства внушили верность своему долгу и своему большому дому, а также чувство ответственности перед теми людьми, что жили в замке и на землях, принадлежавших семье Лукретили. Она знала, что отец намеревался оставить ей и этот замок, и эти земли, и теперь чувствовала себя их полноправной хозяйкой и понимала, что отныне в ответе за них. Люди, конечно же, хотят, чтобы она заняла свое законное место во главе стола, хотят увидеть, как она с достоинством войдет в большой обеденный зал, даже если глаза ее будут красны от слез, которые она проливает, оплакивая горячо любимого отца. Они, конечно же, будут ждать, что она и в этот вечер сядет обедать вместе с ними. И сам отец, разумеется, тоже ждет от нее того же. Нет, она ни в коем случае не могла подвести ни отца, ни этих преданных ему людей!

* * *

Когда Изольда вошла в большой зал, там сразу же наступила полная тишина. Слуги, устроившиеся за раскладными столами и тихо беседовавшие в ожидании обеда, мгновенно примолкли. За главным столом сидели более двух сотен рыцарей; в большом камине жарко горел огонь, и дым кольцами поднимался к почерневшим балкам высокого потолка.

Увидев входящую в сопровождении трех ближайших дам Изольду, рыцари дружно встали, почтительно обнажив головы и низко кланяясь ей, дочери покойного дона Лукретили и наследнице этого замка.

Изольда надела темно-синее траурное платье и высокий конический головной убор с ниспадающей кружевной вуалью цвета индиго, скрывавшей ее светлые волосы; бесценный пояс из арабского золота туго охватывал высокую талию; с пояса на золотой цепочке свисали ключи от замка. Следом за Изольдой вошли ее компаньонки — впереди всех Ишрак, ближайшая ее подруга с раннего детства. Ишрак была в мавританских[4] одеждах — длинной тунике и широких шароварах, а голову ее и лицо полностью скрывала длинная легкая вуаль, так что видны были только глаза, очень внимательно смотревшие на тех, кто присутствовал в зале.

Изольда прошла вдоль столов, слыша, как слуги шепчут ей вслед благословения. Затем три ее компаньонки заняли места за «женским» столом, стоявшим чуть сбоку от главного, расположенного на возвышении, а сама Изольда поднялась по пологим ступеням на привычное место и… внутренне вздрогнула, увидев, что ее брат Джорджо сидит на том самом резном деревянном кресле, похожем на трон, которое всегда занимал их отец. Умом она понимала, что старшему брату и следует там находиться, однако ему заранее было хорошо известно, что этот замок унаследует она, Изольда, а значит, именно ей предстоит занять огромное отцовское кресло, как только завещание будет зачитано вслух. Но сейчас Изольда была настолько потрясена горем, что ей и в голову не пришла мысль о том, что, возможно, теперь она постоянно будет видеть брата там, где следовало бы сидеть ее отцу. Постигшее их горе было еще так свежо, что девушка не успела до конца осознать, что никогда больше отца не увидит.

А Джорджо ласково ей улыбнулся и жестом указал, чтобы она заняла место по правую его руку — именно там она обычно сидела рядом с отцом.

— Ты, конечно же, помнишь принца Роберто? — Слева от Джорджо сидел полный мужчина с круглым лицом, покрытым крупными каплями пота. После этих слов гость встал и, обойдя стол, почтительно поклонился Изольде. Она подала ему руку и вопросительно посмотрела на брата. — Принц Роберто специально прибыл, чтобы выразить нам сочувствие по поводу столь тяжкой утраты, — пояснил Джорджо.

Роберто поцеловал Изольде руку, и она с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть, — таким противным было прикосновение его мокрых губ. А он смотрел на нее так, словно хотел шепнуть ей что-то на ушко, будто они обладали неким общим секретом, и не выпускал ее руки. Изольда отняла руку и шепнула брату на ухо:

— Странно, что ты пригласил к обеду гостя — ведь наш отец умер всего лишь вчера.

— Напротив, со стороны Роберто было так мило, что он сразу же приехал, — возразил Джорджо и кивнул стоявшим в дверях слугам, которые тут же внесли жареную дичь и прочие мясные и рыбные кушанья, а также огромные караваи хлеба и кувшины с вином и пивом.

Священник прочел молитву, возблагодарив Господа, и слуги с грохотом стали расставлять принесенные яства, а мужчины вытащили — кто из-за пояса, а кто из-за голенища сапога — кинжалы и принялись ловко разделывать у себя на тарелках огромные порции мяса и накладывать на ломти свежего ржаного хлеба толстенные куски запеченой рыбы и тушеной оленины.

Изольде этот обед дался нелегко: за столами все вели себя так, словно ничего не произошло, а ведь сейчас в часовне покоился на смертном ложе ее отец, охраняемый верными воинами, и завтра его уже должны были похоронить. Сквозь пелену то и дело закипающих слез она с трудом видела, как входят в зал слуги с новыми подносами, нагруженными едой, как они со стуком ставят на столы кувшины с легким пивом, как подносят самые лучшие кушанья и самые изысканные вина к господскому столу, где Джорджо и его гость сперва кладут себе самые лучшие куски, а затем отсылают остальное на нижние столы, тем людям, которые так хорошо служили дону Лукретили. Кстати, принц Роберто, как и Джорджо, ел с отменным аппетитом, то и дело требуя наполнить его бокал. Сама же Изольда вяло ковырялась в тарелке, время от времени посматривая в сторону «женского» стола, где ее взгляд каждый раз с безмолвным сочувствием тут же перехватывала верная Ишрак.

Когда обед стал подходить к концу и подали засахаренные фрукты и марципаны, а потом и их унесли прочь, Джорджо коснулся руки сестры и сказал:

— Ты погоди уходить к себе. Мне нужно с тобой поговорить.

Изольда кивнула, жестом отпустила Ишрак и дам, и те, встав из-за стола, тут же отправились на женскую половину дома. А сама она прошла в неприметную маленькую дверцу, находившуюся за главным столом, и оказалась в уютной маленькой гостиной, где семья Лукретили любила проводить время после обеда. В камине горел огонь, а напротив стояли три кресла и столик, на котором мужчин поджидал графин с вином, а Изольду — бокал с легким пивом. Едва она успела сесть, как в комнату вошел ее брат вместе с принцем Роберто.

— Я хочу обсудить с тобой завещание отца, — сказал Джорджо, удобно усаживаясь.

Изольда с некоторым удивлением глянула в сторону принца.

— Роберто это тоже касается, — заметив ее взгляд, пояснил Джорджо. — Умирая, отец говорил, что самое большое его желание — это знать, что ты в безопасности, что ты счастлива. Ты же знаешь, он любил тебя всем сердцем.

Изольда, сдерживая рыдания, прижала пальцы к холодным губам и сморгнула повисшие на ресницах слезы.

— Я знаю, — ласково продолжал ее брат, — знаю, как сильно ты о нем горюешь. И все же ты должна знать: у отца имелись относительно тебя определенные планы, и именно мне он поручил священное право воплотить эти планы в жизнь.

— Почему же он сам не сказал мне об этих планах? — спросила Изольда. — Почему он вообще отказывался видеть меня? Ведь раньше мы с ним могли говорить обо всем на свете. Но вообще-то я знаю, какие у него были планы в отношении меня. Отец мне сказал, что если я предпочту не выходить замуж, то буду жить здесь, поскольку этот замок он оставит мне в наследство, а тебе он хотел передать свой замок во Франции и тамошние земельные владения. Так что мы с ним давно обо всем договорились. Да, собственно, мы все трое давно обо всем договорились.

— Мы договаривались об этом, когда отец был здоров, — терпеливо возразил Джорджо. — Но потом, когда он заболел, душа его исполнилась страха, и он передумал. Кстати, именно тогда он и решил тебе не показываться — не хотел, чтобы ты видела его страдания. И вот, думая в первую очередь о тебе и понимая, что смерть уже распростерла над ним свои крыла, он и решил изменить свой первоначальный план. Он хотел быть уверен, что тебе никогда не будет грозить опасность, и, как ему казалось, нашел выход: согласно его воле тебе следует выйти замуж за принца Роберто и получить в качестве приданого тысячу золотых монет из нашей казны.

Это, разумеется, была просто ничтожная сумма для женщины, выросшей с сознанием того, что она станет наследницей и огромного замка, и прилегающих к нему земель: тучных пастбищ, густых лесов и высоких гор. Изольда не сдержалась:

— Но почему так мало?

— Потому что присутствующий здесь принц Роберто оказал нам великую честь, согласившись взять тебя в жены в твоем положении — с приданым всего лишь в тысячу золотых.

— И эта тысяча, безусловно, будет в полном твоем распоряжении, госпожа моя, — тут же заверил Изольду принц, ласково пожимая ее руку, лежавшую на подлокотнике кресла. — Ты сможешь потратить ее на что угодно. На всякие хорошенькие вещички для хорошенькой принцессы.

Изольда смотрела на брата, презрительно прищурив синие глаза: она отлично понимала, что это означает.

— Столь жалкое приданое говорит лишь об одном: больше никто и не станет искать моей руки, — сказала она. — И ты прекрасно это понимаешь, Джорджо. Однако ты и не подумал попросить у отца увеличить эту сумму, не так ли? Почему же ты не подсказал ему, что подобное решение лишает меня каких-либо перспектив? Но, самое главное, почему отец так решил? Неужели он хотел силой заставить меня выйти замуж за этого… принца?

Принц Роберто скромно потупился и, прижав руку к мясистой груди, заметил:

— Но большинству знатных дам вовсе не требуется применение силы, когда их выдают замуж.

— А я, со своей стороны, просто не представляю, где бы ты нашла лучшего мужа, чем Роберто, — примирительным тоном сказал Джорджо. Его дружок кивнул ему в знак благодарности и с улыбкой посмотрел на Изольду. — И отец наш тоже так считал. А размеры твоего приданого мы заранее согласовали с Роберто; он, кстати сказать, был так рад жениться на тебе, что и не требовал большего. Так что не стоит никого обвинять в том, что твои интересы не соблюдены. Да и что может быть лучше для тебя, чем брак с другом семьи? Тем более с принцем, с человеком не только знатным, но и очень богатым?

Изольде потребовалась всего лишь минута, чтобы обдумать услышанное и все для себя решить.

— Нет, сейчас я и думать не могу о замужестве, — как-то чересчур спокойно сказала она. — Прошу прощения, принц Роберто, но с той минуты, когда мой отец испустил последний вздох, прошло еще слишком мало времени. Мне невыносима даже сама мысль о браке, а уж обсуждать эту тему я и вовсе не в состоянии.

— Но нам необходимо это обсудить! — настаивал Джорджо. — Согласно условиям отцовского завещания, мы должны устроить твою судьбу. Он бы не допустил никаких отлагательств. Либо незамедлительный брак с моим другом Роберто, либо… — Он не договорил.

— Либо что? — спросила Изольда, внезапно ощутив под ложечкой холодок страха.

— Либо монастырь, — спокойно сообщил ей брат. — Отец говорил, что, если ты откажешься выходить замуж, я должен буду сделать тебя настоятельницей нашего монастыря, и тебе придется отправиться туда навсегда.

— Ни за что! — воскликнула Изольда. — И я никогда не поверю, что отец мог так со мной поступить!

Джорджо кивнул и примирительно заметил:

— Ну, допустим, меня тоже удивило его решение, но он утверждал, что всегда хотел для тебя именно такой судьбы. Именно поэтому, когда умерла прежняя аббатиса, он оставил ее место вакантным. Значит, уже тогда, год назад, у него возникла эта мысль. Вероятно, он был уверен, что в монастыре тебе ничто не будет грозить ни сейчас, ни в будущем. Действительно, нельзя же допустить, чтобы ты в одиночку сражалась с теми опасностями, которые таит окружающий мир; нельзя допустить, чтобы ты осталась в Лукретили совсем одна. Так что, раз ты не хочешь замуж за принца, тебе одна дорога — в аббатство. Там, по крайней мере, ты будешь в полной безопасности.

Принц Роберто, лукаво улыбаясь, подмигнул Изольде:

— Ну что? Монахиня или принцесса? По-моему, тут выбрать нетрудно.

Изольда в гневе вскочила на ноги.

— Нет, я не могу поверить, что отец сам уготовил мне такую судьбу! — воскликнула она. — Он никогда не предлагал мне подобного выбора, даже намеков таких не делал, но совершенно ясно дал мне понять, что разделит свои земельные владения между мной и тобой, Джорджо. Он знал, как я люблю эти места, как я люблю этот замок, как хорошо знаю здешних людей. Он обещал оставить мне и этот замок, и эти земли, а тебе — все свои французские владения.

Джорджо горестно покачал головой, словно сожалея о решении отца, и мягко сказал:

— Увы, дорогая, он передумал. И теперь я, его старший и единственный сын, его единственный настоящий наследник, получаю все — как во Франции, так и здесь. Ты же, будучи женщиной, должна этот замок покинуть.

— Джорджо, брат мой, ведь не можешь же ты выгнать меня из родного дома?

Он развел руками.

— А что я могу поделать? Такова последняя воля нашего отца. Так написано в завещании, скрепленном его собственной подписью. Ты либо выйдешь замуж — но при этом никто, кроме принца Роберто, тебя замуж, пожалуй, и впрямь не возьмет, — либо отправишься в монастырь. И еще скажи спасибо, что отец предложил тебе хоть какой-то выбор. Многие на его месте попросту приказали бы своей дочери поступить так, а не иначе, и записали это в своем завещании.

— Что ж, ладно, но теперь я прошу меня извинить, — сказала Изольда, и голос ее слегка дрожал, ибо она с трудом сдерживала гнев, — ибо я покину вас, чтобы все это хорошенько обдумать в одиночестве.

— Только думай недолго, госпожа моя! — сказал принц Роберто, плотоядно усмехаясь. — Слишком долго я ждать не стану.

— Я дам вам свой ответ завтра. — На пороге Изольда остановилась и оглянулась на брата. — Можно мне самой прочесть отцовское завещание?

Джорджо кивнул и вытащил его из кармана колета.

— Ты можешь даже оставить его себе. Это копия. Оригинал я храню в надежном месте; впрочем, пожелания отца не оставляют сомнений, так что тебе не придется решать, подчинишься ли ты его воле. Тебе нужно всего лишь определиться в выборе, и возможных решений существует только два. Отец знал, что ты в любом случае его не ослушаешься.

— Конечно, — сказала Изольда, — я же его дочь. И, разумеется, подчинюсь его воле. — И с этими словами она вышла из комнаты, даже не взглянув на принца, хотя тот вскочил и весьма галантно раскланялся перед нею. Роберто пожал плечами и подмигнул Джорджо, видимо полагая вопрос решенным.

* * *

Изольда проснулась среди ночи, услышав негромкий стук в дверь. Подушка у нее под щекою была мокра от слез: она плакала даже во сне. «Господи, — думала она, — отчего мне так больно, словно у меня разрывается сердце?» Но потом вспомнила: гроб в часовне, безмолвные рыцари, стоящие на страже… Она перекрестилась и прошептала: «Благослови его, Господи, спаси его душу! А меня утешь в моей великой печали, ибо не знаю, смогу ли я вынести все это без Твоей помощи».

Негромкий стук повторился. Изольда, откинув богато расшитые одеяла, встала, подошла к двери с ключом в руках и спросила:

— Кто там?

— Это я, принц Роберто. Мне нужно поговорить с тобой, госпожа моя.

— Нет, сейчас я не могу открыть дверь. Мы поговорим завтра.

— Но мне необходимо кое-что выяснить уже сегодня. Это касается завещания и пожеланий покойного дона Лукретили.

Девушка колебалась.

— Нет, лучше завтра…

— По-моему, я нашел отличный выход из создавшегося положения. Я понимаю, прекрасная госпожа моя, каково тебе сейчас, но мне кажется, я могу помочь, и если бы…

— Какой еще выход?

— Не могу же я кричать через дверь. Хотя бы приоткрой ее немного, чтобы я мог в щелку шепнуть…

— Хорошо, чуть-чуть приоткрою, — согласилась Изольда и повернула ключ в замке, но дверь придержала ногой.

Едва услышав скрежет ключа, Роберто ринулся вперед и с такой силой распахнул дверь, что та ударила Изольду по голове, буквально отбросив ее назад. А принц, моментально захлопнув створку, повернул ключ в замке и сунул его в карман; теперь Изольда осталась с ним наедине, да еще и в запертой спальне.

— Так значит, ты надеялась, что можешь так просто меня отвергнуть? — гневно спросил Роберто, глядя, как Изольда поднимается с пола. — Ты, почти нищая, рассчитывала унизить меня отказом? Ты что, думала, я буду умолять тебя, стоя под запертой дверью и выпрашивая разрешение поговорить с тобой?

— Как ты посмел силой врываться ко мне? — Изольда даже побледнела от гнева. — Да мой брат убил бы тебя, если б только…

— Твой брат сам мне это позволил! — рассмеялся Роберто. — Твой брат очень даже рад, что я готов взять тебя в жены. Ведь именно он предложил мне заглянуть к тебе этой же ночью. Ну, хватит разговоров, полезай-ка в кровать!

— Мой брат сам?.. — Изольда чувствовала, что испуг, который она испытала вначале, перерастает в леденящий ужас, ибо наконец начинала понимать, что брат, ее родной брат, предал ее и теперь этот чужой потный мужчина неотвратимо надвигается на нее, а на его жирной физиономии сияет уверенная улыбка.

— Ну да, — подтвердил Роберто, — он сказал, что я с тем же успехом могу взять тебя прямо сейчас, а не дожидаться какой-то там свадьбы. Ты, конечно, можешь сопротивляться, если захочешь. Мне все равно. Мне, пожалуй, даже нравится, когда женщины строптивы. Я вообще люблю таких вот, непокорных, — как раз они-то под конец и становятся самыми послушными женами.

— Ты спятил, — уверенно заявила Изольда.

— Да говори что хочешь. Но я считаю тебя своей законной женой и намерен прямо сейчас подтвердить свои супружеские права, чтобы завтра ты уже никаких ошибок не сделала.

— Ты пьян, — сказала она, уловив исходивший от него кислый запах алкоголя.

— Да, слава богу, немного пьян, но ты уже можешь начинать и к этому потихоньку привыкать.

И он снова двинулся к ней, на ходу стаскивая с жирных плеч колет. Она отшатнулась, попятилась и уперлась спиной в один из столбиков кровати, поддерживавших балдахин. Дальше отступать было некуда. Изольда спрятала руки за спину, чтобы Роберто не смог их перехватить, и внезапно нащупала под краем стеганого бархатного одеяла ручку бронзовой грелки, полной горячих углей, — эту грелку заботливые служанки, как всегда, заранее приготовили для нее и положили в холодную постель.

— Прошу тебя, — сказала она, — это же просто смешно. Ведь ты наносишь оскорбление нашему гостеприимному дому. Ты, наш гость, видно, забыл, что наш мертвый отец лежит сейчас рядом, в фамильной часовне, что я беззащитна, а ты допьяна налился вином из наших погребов! Опомнись, прошу тебя, ступай в свою комнату, а утром мы с тобой обязательно поговорим, и я обещаю, что не скажу тебе ни одного дурного слова.

— Нет, — мерзко осклабился Роберто, — и не подумаю! Я уже решил, что проведу ночь в твоей постели, и я совершенно уверен, что после этого ты завтра действительно не скажешь мне ни одного дурного слова.

Пальцы Изольды изо всех сил стиснули ручку бронзовой грелки, а Роберто между тем уже начал расшнуровывать ширинку на штанах; девушка с отвращением увидела, что оттуда торчит кусок грязноватого серого белья. А принц, заметив ее взгляд, потянулся к ней, явно рассчитывая схватить ее за руку и притянуть к себе.

— Не бойся, больно бывает совсем не обязательно, — попытался он ее успокоить. — Возможно, тебе даже понравится…

Хорошенько размахнувшись, Изольда ударила его бронзовой грелкой куда-то в ухо. Красные угли так и разлетелись по полу. Зола засыпала принцу все лицо, и он прямо-таки взвыл от боли, но Изольда, чуть отступив, снова, еще сильней, ударила его, и на этот раз он рухнул ничком на пол, точно толстый, не ждавший удара вол под ножом мясника.

Изольда, схватив кувшин с водой, загасила дымившиеся угли на полу и под рухнувшей тушей Роберто. Потом осторожно толкнула насильника носком домашней туфли, но он даже не пошевелился. Может, она его убила? Девушка подошла к двери, ведущей в маленькую комнатку, примыкавшую к ее спальне, чуть приоткрыла ее и шепотом окликнула: «Ишрак!» Та моментально появилась, протирая заспанные глаза. Изольда молча указала на Роберто, распростертого у ее ног.

— Он что, мертв? — спокойно спросила Ишрак.

— Нет. Не думаю. Помоги мне вытащить его отсюда.

Найдя ключ и взявшись за край ковра, они вытащили его вместе с безжизненным, обмякшим телом принца в коридор. За ковром по полу тянулся грязный след — вода, смешанная с золой.

— Я полагаю, твой братец сам позволил ему заявиться к тебе среди ночи? — прямо спросила Ишрак.

Изольда молча кивнула. Ишрак презрительно плюнула в бледное, помертвелое лицо Роберто и сердито сказала:

— А ты-то зачем дверь открыла?

— Я думала, он действительно мне сможет помочь. Он говорил, что у него возникла какая-то идея, вот я и отперла дверь. Я хотела только чуть-чуть ее приоткрыть, а он взял и вломился в спальню…

— Он тебе ничего не сделал? — Темные глаза Ишрак внимательно смотрели в лицо подруге. — Что это у тебя на лбу?

— Это он меня дверью ударил, когда ворвался. Даже с ног сбил.

— Он что, хотел тебя изнасиловать?

Изольда молча кивнула.

— Раз так, пусть тут и валяется! — решила Ишрак. — Может, он еще успеет в себя прийти — прямо тут, на полу. А потом пусть, как жалкий пес — а он и есть жалкий пес! — ползет на четвереньках к себе. Ну а если он до утра тут проваляется, так его первыми слуги обнаружат. Вот уж они всласть над ним посмеются! — Ишрак наклонилась и умело пощупала пульс у принца на шее, на запястье и на заплывшем жиром животе. — Ничего, жить будет, — уверенно сказала она. — Хотя вряд ли кто-то стал бы по нему горевать, даже если б мы ему тут втихую горло перерезали.

— Нет уж, этого делать никак нельзя! — дрожащим голосом сказала Изольда.

Принц Роберто лежал посреди коридора на спине в непристойно расстегнутых штанах и был похож на толстого кита, которого море выбросило на берег.

— Погоди-ка! — Ишрак быстро сбегала к себе в комнату и вскоре вернулась, неся маленькую коробочку. Крайне осторожно, кончиками пальцев, кривясь от отвращения, она совсем расшнуровала на Роберто штаны, приподняла нижнюю рубаху, чтобы каждый мог видеть его отвратительную обнаженную жирную плоть, затем сняла с коробочки крышку и вытряхнула на него какой-то едкий порошок.

— Что это? — шепотом спросила Изольда.

— Сушеный перец. Красный. Ужасно жгучий! У него там все будет чесаться, словно он оспу подцепил! Вся кожа красными волдырями покроется. Он еще очень пожалеет об этой ночи! По крайней мере месяц он еще точно будет расчесывать себя до крови, и ему еще долго даже в голову не придет к женщинам приставать.

Изольда рассмеялась и протянула Ишрак согнутую в локте руку; их руки переплелись от локтя до запястья в жесте вечной дружбы, принятом у рыцарей; этому жесту Изольду еще в детстве научил отец и объяснил его смысл. Ишрак усмехнулась, еще раз презрительно глянула на распростертое на полу тело, и девушки вернулись в спальню, накрепко заперев за собой дверь, чтобы принц, случайно очнувшись, не вздумал опять туда вломиться.

* * *

Утром, когда Изольда пришла в часовню, гроб с телом ее отца был уже закрыт и полностью подготовлен к переносу в глубокий фамильный склеп. Принца Роберто, как оказалось, и след простыл.

— Он отказался вступать с тобой в брак, — холодно сообщил Джорджо, опускаясь на колени рядом с Изольдой, молившейся на ступенях алтаря. — Я полагаю, между вами произошла какая-то ссора?

— Твой Роберто — негодяй, — отрезала Изольда. — А ты — самый настоящий предатель, если это действительно ты, как он меня уверял, послал его к дверям моей спальни.

Джорджо еще ниже опустил голову и тихо сказал:

— Что ты! Никуда я, разумеется, его не посылал. Мне, право, очень жаль, но вчера я напился, как свинья, и, возможно, по пьяному делу предложил ему приложить все усилия, чтобы уговорить тебя выйти за него замуж. Но ведь ты же сама ему дверь открыла. Зачем ты это сделала?

— Я полагала, что твой друг — человек достойный. Кажется, ты и сам так считал?

— И все равно ты вела себя совершенно недопустимо! — упрекнул ее брат. — Открыть дверь своей спальни ночью перед мужчиной, да еще и пьяным… Нет, ты совершенно не способна о себе позаботиться! Отец был прав: тебя следует поместить в какое-нибудь безопасное место.

— Я и находилась в безопасном месте! Я находилась у себя в спальне! Я находилась в своем собственном замке! И разговаривала с другом своего собственного брата! Уж кажется, в таких обстоятельствах мне ничто не угрожало, — сердито сказала она. — Это тебе не следовало приглашать к нам такого человека, да еще и за обеденный стол его сажать! И ты не должен был убеждать отца, что этот мерзавец может стать мне «чудесным мужем»!

Изольда решительно встала, спустилась по ступеням алтаря и пошла прочь; брат последовал за ней.

— А что все-таки ты ему сказала? — спросил он. — Бедняга был так расстроен!

Изольда с трудом сдержала улыбку, вспомнив о бронзовой грелке, которой огрела толстого Роберто по башке.

— Ну, я дала ему ясно понять, каковы мои чувства. Учти: я больше никогда и ни за что с ним встречаться не стану.

— Ну, это-то проще всего, потому что вскоре у тебя вообще никакой возможности встречаться с мужчинами не будет, — с неприятной усмешкой заметил Джорджо. — Раз ты не желаешь выходить за принца, значит, у тебя одна дорога — в монастырь. Завещание отца не оставляет тебе иного выбора.

Изольда так и замерла на месте, осознавая смысл сказанных братом слов. Потом неуверенно коснулась рукой плеча Джорджо, пытаясь придумать, как убедить его отпустить ее на волю.

— И нечего так смотреть на меня! — грубо отрезал он. — Условия завещания абсолютно ясны, я еще вчера тебе об этом говорил. Либо принц, либо монастырь. Ну а теперь остается только монастырь.

— Давай я отправлюсь по святым местам вместе с пилигримами? — предложила Изольда. — Как можно дальше отсюда?

— Никуда ты не отправишься. Во-первых, на какие средства ты намерена это сделать? И потом, разве тебе по плечу подобные странствия? Ты же просто погибнешь! Ведь ты даже дома о собственной безопасности позаботиться не можешь!

— Хорошо, тогда я поеду к кому-нибудь из друзей отца — к кому угодно. Я могу отправиться к сыну моего крестного, графу Валлахии, или к герцогу Бра…

Джорджо мрачно на нее глянул.

— Никуда ты не отправишься! И сама прекрасно это понимаешь. Ты обязана поступить так, как велел отец. И у меня тоже нет выбора, Изольда. Господь свидетель, я все готов для тебя сделать, но отец ясно выразил свою волю, и я вынужден подчиниться его желанию. Как и ты.

— Брат… не заставляй меня делать это!

Они стояли в дверной арке часовни, и Джорджо, отвернувшись от сестры, прислонился лбом к холодному камню, словно от ее слов у него разболелась голова.

— Увы, Изольда, изменить я ничего не могу. Спасти тебя от монастыря мог только принц Роберто. Это был твой единственный шанс. Так распорядился наш отец. И я поклялся на его боевом мече, что непременно исполню его волю. Сестра моя… тут я столь же бессилен, как и ты.

— Он обещал, что оставит свой боевой меч мне.

— Теперь этот меч мой. И все остальное тоже принадлежит мне.

Изольда снова нежно коснулась его плеча.

— А если я принесу обет безбрачия, ты разрешишь мне остаться здесь, с тобой? Я ни за кого не пойду замуж. И понимаю, что отныне этот замок принадлежит тебе. Ну что ж, под конец и наш отец поступил так, как поступают все мужчины: предпочел сына дочери. И сделал то, что делают все представители знати: полностью лишил меня, женщину, и власти, и богатства. Но если я стану просто жить здесь, не имея ни средств, ни власти, никогда не встречаясь с мужчинами и во всем тебе покоряясь, неужели ты не разрешишь мне остаться?

Джорджо покачал головой.

— Нет. Ибо такова воля нашего отца. Поверь, Изольда, это не мое желание. К тому же — как ты сама только что сказала — таков порядок вещей, существующий в нашем мире. Отец воспитывал тебя почти как мальчишку; он все тебе разрешал, и у тебя всегда было слишком много и богатства, и свободы. Но теперь ты должна привыкать к жизни достойной и скромной. Радуйся хотя бы тому, что аббатство, куда ты вскоре отправишься, недалеко от нашего замка, так что места, которые столь дороги твоему сердцу, ты все-таки не покинешь. И тебя не отошлют в далекие края — хотя отец вполне мог выразить желание отправить тебя в любой другой монастырь. А так ничего страшного не произойдет; ты будешь жить на нашей земле, в нашем аббатстве, и я непременно буду навещать тебя время от времени и привозить тебе всякие новости. А позднее, возможно, и ты сможешь выезжать со мной на прогулку верхом.

— Может ли Ишрак отправиться в монастырь со мною вместе?

— Конечно. Если хочешь, можешь взять с собой и Ишрак, и всех своих дам, но только если они сами согласятся с тобой поехать. Тебя уже ждут в аббатстве. Так что завтра утром ты туда отправишься, Изольда, и вскоре принесешь монашеские обеты и станешь аббатисой. Иного выбора у тебя нет.

Посмотрев на сестру, он увидел, что бедняжка вся дрожит, точно молодая кобыла, на которую впервые силой надевают упряжь.

— Это все равно что идти в тюрьму, — прошептала она. — А ведь я не совершила ничего дурного.

И Джорджо не смог сдержать слез.

— У меня такое ощущение, словно я навсегда тебя теряю, — сказал он. — Какой ужас: я хороню отца и теряю сестру. Я просто представить себе не могу, как тут все будет без тебя!

Аббатство Лукретили, октябрь 1453 года

Прошло несколько месяцев, и вот Лука уже ехал из Рима на восток, полностью экипированный и на собственном коне. Впрочем, сейчас он был одет очень просто, а с плеч его спускался дорожный красновато-коричневый плащ.

Его сопровождал слуга по имени Фрейзе, широкоплечий парень лет двадцати с широким, почти квадратным лицом. Фрейзе, узнав, что Лука покидает монастырь, собрал все свое мужество и сам вызвался служить ему и сопровождать его повсюду, куда бы странствия их ни забросили. Настоятель монастыря воспринял эту просьбу с некоторым сомнением, но Фрейзе удалось убедить его, что в качестве помощника на кухне он все равно никуда не годится, а вот всякие приключения ему по душе, так что он гораздо лучше послужит Господу, последовав за своим замечательным господином, которому сам папа римский предписал осуществить некую тайную миссию. Во всяком случае, так от него будет больше пользы, чем если он по-прежнему будет подавать монахам на завтрак подгоревшую грудинку. И настоятель, который втайне радовался тому, что избавляется от юного послушника, который, по слухам, был эльфийским подменышем, решил, что утрата не слишком ловкого кухонного работника, к тому же весьма склонного ко всяким неприятным происшествиям, — весьма небольшая цена за это избавление.

Фрейзе ехал на невысокой коренастой лошадке, ведя в поводу нагруженного пожитками ослика, а замыкал маленькую кавалькаду неожиданно примкнувший к ней клирик, брат Пьетро, в последний момент получивший приказ отправиться в путешествие вместе с Лукой и вести обо всем самый подробный отчет.

— Шпион! — тихо проворчал Фрейзе, почти не открывая рта и склоняясь к уху своего нового господина. — Точно шпион! Видал я таких! Физиономия бледная, как у аристократа, и ручки нежные; а уж смотрит-то своими карими глазами так, будто в душу тебе заглядывает. Голова бритая, как у монаха, а одежда небось как у настоящего господина! Шпион — и никаких сомнений! Вот только за кем ему тут шпионить? Уж точно не за мной. Я ведь ничего особенного не делаю, да и не знаю ничего. Значит, шпионить ему остается только за тобой, за моим молодым господином, за моим маленьким воробушком. Нас тут только трое, не считая лошадей, а лошади, как известно, — не еретики и не язычники, а всего-навсего честные животные.

— Он к нам приставлен, чтобы быть мне помощником, — с некоторым раздражением пояснил Лука. — И нам придется путешествовать с ним вместе вне зависимости от того, нужен мне такой помощник или нет. Так что ты бы лучше попридержал свой язык.

— Ну а мне он нужен, такой помощник? — Теперь Фрейзе уже обращался к своей лошадке. — Нет. Мне он и вовсе ни к чему, потому что я никакими такими делами не занимаюсь и ничего такого не знаю, а если б чем таким и занимался, так уж точно ничего записывать бы не стал — не доверяю я тому, что на бумаге написано. И потом, я ведь ни читать, ни писать все равно не умею.

— Вот дурак! — бросил клирик Пьетро, проехав мимо и услышав разговор Фрейзе с конем.

— Он говорит, что я дурак, — снова обратился Фрейзе к своей покорной слушательнице, а может, к дороге, медленно тянувшейся в гору, — хотя это легко сказать, да трудно доказать. Впрочем, меня еще и не так обзывали.

Весь день они ехали по узкой тропе, протоптанной скорее козами, чем людьми; извилистая тропа эта все поднималась вверх, словно стремясь увести их как можно дальше от плодородной долины, окруженной пологими холмами, на склонах которых росли оливы и виноград. И действительно, вскоре они уже достигли зоны лесов и ехали теперь под сенью огромных буков, листва которых уже начинала отливать золотом и бронзой. А ближе к вечеру, когда закатные лучи окрасили купол небес в нежно-розовые тона, клирик вытащил из внутреннего кармана письмо и сказал Луке:

— Вот. Мне было приказано передать тебе это письмо на закате. Прости, если прочтешь дурную весть, но я, право, не знаю, что там написано.

— А кто дал тебе это письмо? — спросил Лука. На блестящей и гладкой печати, скреплявшей свернутый лист бумаги, не было никакого герба.

— Тот господин, которому служу я; тот же, что и тобой командует, — сказал Пьетро. — Именно так ты и впредь будешь получать от него дальнейшие указания. А мне он просто называет определенный день и час, когда я должен тебе эти указания передать. Иногда, правда, еще и место нужное указывает.

— Значит, ты все это время, с самого начала, прятал это письмо в кармане? — поинтересовался Фрейзе.

Клирик снисходительно кивнул.

— Что ж, в таком случае его всегда можно перевернуть вверх тормашками и хорошенько встряхнуть, — шепнул Фрейзе на ухо Луке.

— Нет, никого мы встряхивать не будем, — шепотом ответил ему Лука. — Мы все будем делать в соответствии с полученными указаниями. — И, небрежно набросив поводья на плечо и освободив руки, он сломал печать и развернул письмо. — Здесь написано, что сейчас мы должны направиться в аббатство Лукретили. Там два монастыря — мужской и женский, — которые расположены в двух отдельных строениях. Наше расследование будет касаться женской половины аббатства. Там нас уже ждут. — И он, свернув письмо, протянул его брату Пьетро.

— А там не говорится, как поскорее это аббатство найти? — с унылым видом спросил Фрейзе. — Иначе придется нам где-нибудь под деревом ночевать; да и на ужин ничего, кроме хлеба, не осталось. Ну разве что еще, пожалуй, буковых орешков набрать. Тут ими просто обожраться можно, хотя что от них толку. Хотя если мне повезет и если я хотя бы один гриб к ужину найти сумею…

— Эта дорога ведет прямо туда, — прервал его Пьетро. — Аббатство находится чуть выше в горах, недалеко от самого замка Лукретили. Я полагаю, нас вполне смогут приютить или в мужском монастыре, или в женском.

* * *

Однако что-то не похоже было, чтобы в аббатстве вообще хоть кого-то ждали. Уже почти стемнело, но гостей не приветствовал ни теплый свет очага, ни распахнутые навстречу двери. Окна во внешней стене наглухо закрывали ставни, сквозь щели пробивались лишь узкие полоски мерцания свечей. В темноте было трудно определить, велико ли аббатство; путники скорее ощущали, чем видели его основательные высокие стены, расходившиеся в обе стороны от широкой арки центральных ворот. Над небольшой дверцей, вделанной в мощную деревянную створку ворот, слабо горел рожок фонаря, отбрасывая на землю кружок мутного желтоватого света. Фрейзе, спрыгнув с коня, изо всех сил забарабанил в ворота рукоятью кинжала, и через некоторое время изнутри послышалось чье-то сердитое ворчание, а в двери приоткрылся маленький глазок — видно, привратник хотел выяснить, кто это поднял шум на ночь глядя.

— Меня зовут Лука Веро, а эти двое — мои слуги! — крикнул Лука. — Меня здесь ждут. Впустите нас.

Дверной глазок тут же закрылся, и они услышали, как кто-то медленно отодвигает засов в воротах и поднимает деревянные балки. Наконец одна створка, неохотно скрипнув, отворилась, и Фрейзе вошел первым, ведя под уздцы свою лошадку и осла, а за ним въехали на вымощенный булыжником двор Лука и Пьетро. Привратница, немолодая, но весьма крепкого сложения, тут же снова затворила и заперла ворота. Путники неторопливо огляделись. Рядом с привратницей стояла высохшая сморщенная старушка в сером шерстяном одеянии и сером же плаще, похожем на плащ воина и подпоясанном простой веревкой. Она подняла повыше факел, который держала в руках, и внимательно рассмотрела всех троих.

— Это тебя прислали к нам для проведения расследования? Если нет, лучше сразу скажите. Если вам просто негде переночевать, так ступайте в мужской монастырь, и наши братья непременно вас примут, — сказала старуха, внимательно рассматривая Пьетро и его отличного коня. — А в нашей обители и без вас беспокойства хватает, так что гости, да еще и мужчины, нам совсем ни к чему.

— Нет, расследование буду вести не я, — сказал ей Пьетро. — Я должен всего лишь написать отчет и помочь следователю. Вот этому господину по имени Лука Веро.

— Мальчишка! — пренебрежительно воскликнула старая монахиня. — Кого они к нам прислали?! Какого-то безбородого мальчишку!

Лука вспыхнул от возмущения, потом ловко спрыгнул на землю и швырнул поводья Фрейзе.

— В данном случае совершенно не имеет значения, сколько лет я прожил на земле и есть ли у меня борода. Сам папа римский назначил меня провести здесь расследование, и я его проведу. Приступим к делу уже с завтрашнего утра. А сейчас мы устали, проголодались, и гостеприимным хозяевам следовало бы сперва проводить нас в трапезную, а потом предоставить ночлег. Прошу также известить госпожу аббатису, что я уже прибыл и завтра, сразу после хвалитн, хотел бы с нею встретиться.

— Дорогой конь и богатые одежды — это все чепуха! — заявила старуха, подняв факел еще выше и пристально вглядываясь в красивое юное лицо Луки, щеки которого вспыхнули румянцем под темной челкой, а светлые ореховые глаза так и сверкали от гнева.

— Значит, богатство — это, по-твоему, чепуха? — спросил Фрейзе, вроде бы обращаясь к своей лошадке, которая уже тянула его в сторону конюшни. — Какая-то престарелая девственница, похожая на маринованный грецкий орех, называет моего маленького господина «безбородым мальчишкой»? А он, может, настоящий гений? Или даже эльфийский подменыш?

— Помолчи-ка! — неожиданно энергично рявкнула старуха, сердито глядя на Фрейзе. — Отведи лучше коней на конюшню, и сестра-мирянка, она у нас конюхом служит, проводит тебя на кухню. Есть и спать можешь в амбаре. А ты… — она оценивающим взглядом окинула брата Пьетро и сочла, что он занимает более высокое положение, чем Фрейзе, но есть тоже хочет, — ты можешь поесть на галерее, а кухню найдешь вон за той дверью. Потом тебя проводят в кельи для гостей и покажут, где переночевать. — Затем старуха повернулась к Луке. — А тебя, следователь, я сама и в трапезную провожу, и комнату твою тебе покажу. Мне сказали, ты вроде как священник?

— Я еще не принес священных обетов, — сказал Лука. — Это правда, я служу церкви, но в духовный сан пока не посвящен.

«Чересчур, чересчур красив, чтобы священником стать, да и тонзура у него уже зарасти успела», — подумала старуха, но вслух сказала:

— Ну, все равно, ты можешь остановиться в покоях священника, который порой приезжает к нам с визитом. А утром я сообщу госпоже аббатисе, что ты уже здесь.

Старуха повела Луку в трапезную. Вдруг навстречу им откуда-то из внутренних помещений вышла молодая монахиня. Пройдя под аркой, она приблизилась, и Лука увидел, что ее монашеское одеяние сшито из мягчайшей выбеленной шерсти, а чуть сдвинутый назад апостольник открывает прелестное бледное личико с улыбчивыми серыми глазами. Тонкую талию хорошенькой монахини перехватывал красивый пояс из мягкой кожи, а на ногах были изящные кожаные туфельки, а не грубые деревянные сабо, какие носят работницы, желая предохранить ноги от грязи.

— Я вышла поздороваться с синьором следователем, — сказала она и подняла повыше светильник с восковыми свечами.

Лука шагнул вперед, поклонился и сказал:

— Следователь — это я.

Монахиня улыбнулась, сразу отметив про себя его стройную фигуру, привлекательную внешность и безусловную молодость.

— Позволь, брат мой, проводить тебя в трапезную и угостить обедом, ведь ты, наверное, очень устал. А сестра Анна тем временем позаботится, чтобы лошади твои были помещены в стойло, а слуги удобно устроены.

Лука еще раз поклонился, а монахиня повернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, так что ему осталось попросту последовать за новой провожатой — под каменную арку, далее по вымощенной плиткой галерее и, наконец, в трапезную, просторное помещение с куполообразным потолком. У дальнего конца комнаты, возле камина, в котором огонь был уже притушен на ночь, стоял накрытый на одну персону стол; на столе стакан с вином, тарелка с нарезанным хлебом и вторая тарелка, чистая, рядом с которой лежали нож и ложка. Лука даже вздохнул от удовольствия, садясь за стол, и к нему тут же подошла сестра-мирянка с кувшином и лоханью, дабы он мог вымыть руки, а потом подала ему чистое полотенце; следом за нею другая мирянка, кухарка, принесла миску с тушеным цыпленком и овощами.

— Не нужно ли тебе еще чего-нибудь? — спросила у Луки молодая монахиня.

— Нет, мне всего довольно, спасибо большое, — неловко поблагодарил он, чувствуя себя в ее присутствии несколько скованно — ведь он не разговаривал ни с одной женщиной, кроме собственной матери, с тех пор, как в возрасте одиннадцати лет поступил в монастырь. — А как мне тебя называть, сестра моя? И чем ты здесь занимаешься?

Она приветливо улыбнулась, и эта сияющая улыбка показалась ему просто прекрасной.

— Меня зовут сестра Урсула, а здесь я ведаю раздачей милостыни и отвечаю за управление всем хозяйством. Я очень рада, что к нам наконец прислали следователя. Меня давно уже не покидает тревога из-за того, что творится в монастыре. И я очень надеюсь, что вы поможете нам разобраться, что здесь происходит, и спасете нас…

— Спасем?

— Видишь ли, это очень старый и очень красивый монастырь, — продолжала сестра Урсула все тем же задушевным тоном. — Я поступила сюда еще совсем маленькой девочкой. Я всю жизнь служила Господу и моим сестрам и прожила здесь уже более двадцати лет. А потому мне невыносима даже мысль о том, что в нашу святую обитель мог проникнуть сам Сатана.

Лука старательно подбирал хлебом густой соус, стараясь сосредоточиться на еде, чтобы скрыть ужас, охвативший его при этих словах.

— Неужели сам Сатана?

Сестра Урсула перекрестилась — быстрым, почти машинальным движением истинно верующей.

— Порой мне кажется, что все действительно очень плохо, а порой — что я веду себя как ребенок, который сам себя тенями пугает. — Она застенчиво улыбнулась, словно извиняясь перед Лукой. — Ты вскоре и сам все поймешь и рассудишь. Думаю, ты сумеешь раскрыть истинную причину наших бед. Но если нам так и не удастся избавиться от сплетен, буквально опутавших наш монастырь, то все пропало: ни одно знатное семейство не пошлет больше к нам своих дочерей; уже и теперь многие фермеры и крестьяне отказываются торговать с нами. Моя обязанность — обеспечить аббатству возможность зарабатывать на свое содержание, продавая на сторону кое-какие наши изделия и продукты, чтобы потом на вырученные деньги покупать то, что нам необходимо. Но что я могу поделать, если крестьянки даже говорить с нами отказываются, когда я посылаю сестер-мирянок продать наши товары на рынке. Разве можно вести торговлю, если люди не хотят ни продавать монастырю ничего, ни что-либо у нас покупать? — Сестра Урсула тряхнула головой, словно останавливая себя. — Извини, сейчас я уйду, чтобы ты мог наконец спокойно поесть. А когда пообедаешь, кухарка покажет тебе твою комнату в домике для гостей. Благослови тебя Господь, брат мой.

И Лука вдруг вспомнил, что совершенно забыл помолиться перед трапезой. «Господи, она же подумает, что я невежественный, невоспитанный дикобраз, а не будущий священник!» — в ужасе думал он, вспоминая, как пялился на нее, точно последний дурак, как все время заикался, говоря с нею. Увы, он вел себя как зеленый юнец, никогда в жизни не видевший красивой женщины, а совсем не как взрослый мужчина, занимающий достойное положение в обществе и прибывший сюда для проведения расследования по поручению самого папы римского. Что же она должна о нем думать?

— Благослови тебя Господь, сестра-алмонер[5], — неловко ответил он.

Сестра Урсула поклонилась и, пряча улыбку при виде его смущенного лица, неторопливо пошла прочь, а Лука смотрел ей вслед и не в силах был оторвать взгляд от плавно колышущегося в такт шагам подола ее светло-серого шерстяного одеяния.

* * *

А в апартаментах госпожи аббатисы, расположенных на первом этаже у восточной стены прямоугольного монастырского двора, слегка приоткрылись ставни, и две пары глаз стали внимательно следить за сестрой Урсулой, которая, освещая себе дорогу, легкой изящной походкой пересекла двор и скрылась в своем крыле.

— Она поздоровалась с ним, проводила в трапезную, но, похоже, ничего ему не рассказала, — шепнула Изольда.

— И он, конечно, ничего не обнаружит, пока ему кто-нибудь не поможет, — кивнула Ишрак.

Девушки отступили от окна и бесшумно затворили ставни.

— Ах, если б я знала, как мне поступить! — сказала Изольда. — Но я просто в растерянности, и некому дать мне совет.

— А как поступил бы твой отец?

Изольда усмехнулась.

— Ну, во первых, мой отец никогда бы не допустил, чтобы его силой сюда загнали. Он бы жизни не пожалел, но никому не позволил бы запереть его в темнице. А если б случайно он попал в плен, то, наверное, скорее решился бы погибнуть, чем оставаться пленником. Он бы непременно попытался бежать, а не стал бы сидеть сложа руки, как кукла, как жалкая трусливая девчонка, и оплакивать свою горькую судьбу, не зная, как поступить.

Она отвернулась и решительно смахнула с ресниц навернувшиеся некстати слезы. Ишрак ласково погладила ее по плечу и сказала:

— Не вини себя, ведь мы действительно ничего не могли поделать, когда нас сюда отправили. Да и теперь, когда мы понимаем уже, что все здесь идет наперекосяк, мы по-прежнему ничего сделать не сможем, пока не поймем, что же тут на самом деле творится. Но жизнь идет, и все меняется прямо у нас на глазах, пока мы, совершенно беспомощные, ждем какой-то развязки. И эта развязка непременно наступит, даже если мы сами по-прежнему будем бездействовать. И она станет нашим единственным шансом на спасение. Возможно, именно тогда дверь нашей тюрьмы внезапно распахнется перед нами, и мы должны быть к этому готовы.

Изольда взяла руку подруги, лежавшую у нее на плече, и прижала к своей щеке.

— По крайней мере, у меня есть ты.

— Я всегда с тобой.

* * *

Спал Лука крепко; его не смог разбудить даже звон монастырского колокола на башне у него над головой, возвещающий час молитвы. Но в самое темное время суток, где-то около трех утра, сон Луки все же был нарушен чьим-то пронзительным воплем; затем послышался топот множества бегущих людей, и Лука мгновенно вскочил с постели, нашарил под подушкой кинжал и выглянул в окно.

Монастырский двор окутывала ночная мгла, но в бледном лунном свете все же было видно, что через вымощенный булыжником двор к воротам стремглав мчится женщина в чем-то белом, а потом обеими руками вцепляется в тяжелую перекладину мощного засова, пытаясь его отодвинуть. За женщиной в белом гнались три монахини, а из привратницкой ей наперерез выскочила могучая сторожиха и схватила ее за руки; однако беглянка не сдавалась и все цеплялась, как кошка, за деревянную перекладину.

Но вот монахини настигли ее, и Лука снова услышал тот же пронзительный вопль; беглянка все продолжала отчаянно кричать, но под тяжестью навалившихся на нее тел колени ее подкосились, и она упала на землю. Лука мгновенно натянул штаны и сапоги, набросил прямо на голые плечи плащ и стрелой вылетел из своей спальни во двор, на ходу пряча кинжал в ножны, заткнутые за голенище сапога, и стараясь держаться густой тени, отбрасываемой зданием аббатства, чтобы монахини его не заметили. Он хотел подобраться к ним как можно ближе и непременно рассмотреть их лица в призрачном свете луны, чтобы при следующей встрече иметь возможность узнать их.

Привратница подняла факел повыше, светя монахиням; они подняли женщину в белом с земли и куда-то ее понесли; две из них поддерживали ее за плечи, а третья — за ноги. Когда ее проносили мимо Луки, он прямо-таки вжался в спасительную тень какого-то темного дверного проема, и его не заметили, хотя прошли совсем близко, и ему было хорошо слышно, как тяжело они дышат; по лицу женщины в белом текли слезы.

Зрелище было в высшей степени странное. Лука обратил внимание на то, что, когда монахини подняли беглянку с земли, одна ее рука упала и повисла совершенно безжизненно: женщина явно была без сознания. Видимо, чувств она лишилась уже в тот момент, когда ее оторвали от запертых ворот. Голова ее бессильно запрокинулась назад, тонкие кружева ночной сорочки и полы длинного капота волочились в пыли. Впрочем, на обычный обморок это было как-то не очень похоже. Казалось, девушка уже простилась с жизнью — глаза закрыты, юное лицо безмятежно, — и тут Лука вдруг заметил такое, что, не сдержавшись, охнул. На безжизненно свисавшей почти до земли руке девушки была отчетливо видна сквозная рана в ладони, откуда обильно сочилась кровь! Вторую руку заботливо приподняли и уложили вдоль тела, но Лука все же сумел увидеть, что и под ней на капоте расплывается кровавое пятно. Господи, да у нее же руки распятой! Лука похолодел от ужаса, но заставил себя остаться на месте, по-прежнему скрываясь в глубокой тени. Он был не в силах отвести взор от этих странных и страшных ран, а потом обратил внимание и на кое-что еще, произведшее на него не менее жуткое впечатление.

У всех трех монахинь, которые несли бесчувственную беглянку, на лицах было выражение восторженной безмятежности. Когда они, шаркая ногами, проходили мимо него со своей обмякшей, истекающей кровью ношей, он отчетливо видел, что на устах у них сияют легкие улыбки, словно они испытывают некую тайную радость.

Но самое главное — глаза у всех трех тоже были закрыты, как и у потерявшей сознание девушки!

Лука выждал, пока они, словно лунатики с закрытыми глазами, пройдут мимо него — казалось, они несут не человека, а плащаницу, — и вернулся в свою комнату; там он опустился на колени возле постели и стал истово молиться, прося Бога даровать ему достаточно мудрости и терпения и помочь побороть сомнения в собственных силах, дабы он мог раскрыть те злодеяния, что, безусловно, творились в этой святой обители.

* * *

Лука все еще горячо молился, преклонив колена, когда в дверь к нему постучался Фрейзе. Он принес кувшин горячей воды для умывания, ибо рассвет уже наступил и колокол звонил к заутрене.

— Я подумал, что ты тоже захочешь пойти к мессе.

— Да, конечно. — Лука неловко поднялся с колен, перекрестился и поцеловал крест, который всегда носил на груди — этот крест ему подарила мать на четырнадцатилетие; в тот день он видел ее в последний раз.

— Гнусные вещи тут творятся! — зловещим тоном сказал Фрейзе, плеснув воды в тазик и кладя рядом кусок чистой ткани.

Лука обмыл лицо и руки водой, потом сказал:

— Знаю. Господь свидетель, я уже и сам кое-что видел. А что слышал ты?

— Говорят, тут лунатики во сне ходят, а у монахинь всякие видения случаются, и они, бедняжки, по всем праздничным дням постятся так, что прямо голодом себя морят, а потом в обморок прямо в церкви падают. Кто-то вроде бы огни в небесах видит, наподобие той звезды, что волхвам показалась, а некоторым вдруг захотелось отправиться в Вифлеем, и их пришлось удерживать силой и изолировать от других. И деревенские, и слуги из замка считают, что тут все умом тронулись. Что все аббатство поражено безумием и несчастные монахини последний рассудок теряют.

Лука покачал головой.

— Одним святым ведомо, что тут происходит. А ты ночью никаких криков не слышал?

— Спаси нас, Господи, и помилуй! Нет. Я же на кухне спал, так что только громкий храп и слышал. Но поварихи в один голос утверждают, что папе пора бы отправить сюда одного из своих епископов, чтобы он провел тут расследование и весь монастырь заново освятил. Они уверены, что тут сам Сатана бродит. И только папа римский может нужного человека прислать и все выяснить.

— Он уже его прислал! И ты прекрасно знаешь, что это мне приказано провести здесь расследование! — рассердился Лука. — И я его проведу! Я выясню, что тут происходит, и предам виновных в руки правосудия.

— Ну конечно, я и не сомневаюсь, что ты это сделаешь! — подбодрил его Фрейзе. — А молодость твоя тут совершенно никакого значения не имеет!

— Вот именно! Это никакого значения не имеет! Имеет значение только то, что вести расследование поручено мне.

— Тогда, пожалуй, лучше начни прямо со здешней аббатисы. Она, кстати, совсем недавно тут появилась.

— Почему именно с нее?

— Потому что все и началось сразу после ее прибытия.

— Вот еще, не стану я всякие кухонные сплетни слушать! — высокомерно заявил Лука. Он вытер лицо и руки и швырнул полотенце Фрейзе. — Я сам проведу настоящее расследование — с вызовом свидетелей, с клятвой на Библии. Да, прежде чем давать свидетельские показания, все они будут клясться на Библии. Ибо я прислан сюда самим папой римским, и пусть каждый здесь помнит об этом. И особенно те, кому полагается мне помогать и прислуживать, а также всемерно поддерживать мою репутацию.

— Господи, да разве ж я ее не поддерживаю! Разве ж я не знаю, что ты назначен самим папой! И ты, разумеется, проведешь настоящее расследование! Ты — мой господин, и я никогда об этом не забываю. Но для меня ты все еще мой маленький господин. — Фрейзе встряхнул льняную рубаху Луки и подал ему рясу послушника, которую Лука всегда подпоясывал довольно туго и старался подтянуть повыше, чтобы не мешала при ходьбе, поскольку походка у него была мальчишески размашистая. Затем Лука опоясался коротким мечом, прикрыв его сверху рясой — ему не хотелось, чтобы меч был всем заметен.

— Вечно ты разговариваешь со мной, как с ребенком! — раздраженно заметил он. — А ведь ты не так уж намного меня старше!

— Это все от любви, — честно признался Фрейзе. — Это я так любовь свою показываю. И уважение. Для меня ты всегда будешь тем тощеньким маленьким послушником, страшно похожим на воробушка.

— А ты всегда был похож на здоровенного гуся, жалкий поваренок, — с улыбкой поддразнил его Лука.

— Кинжал не забыл? — заботливо осведомился Фрейзе.

Лука похлопал по голенищу сапога, где, как всегда, был спрятан кинжал в ножнах.

— Между прочим, тут все утверждают, что новая аббатиса никакой склонности к монашеству не имела и воспитывали ее совсем для другой жизни, — сообщил Фрейзе, вновь несколько осмелев, хотя Лука только что запретил ему передавать кухонные сплетни. — Вроде как по завещанию отца ее сюда отправили. Можно сказать, насильно. И теперь, когда она принесла святые обеты, ей уже никогда отсюда не выйти. Вот какое наследство отец ей оставил! А все остальное ее брату досталось. Да ведь это все равно что заживо в стену замуровать! И, говорят, с тех самых пор, как она здесь появилась, у монахинь и начались всякие видения, они даже кричат во сне. Полдеревни считает, что с новой аббатисой сюда сам Сатана проник. А все потому, что сама-то она совсем в монастырь и не хотела.

— А что в деревне говорят о ее брате? Он-то каков? — спросил Лука, не выдержав искушения и все же внимательно слушая эти сплетни, несмотря на прежнее свое решение.

— Ничего особенного, только хорошее. Добрый и рачительный хозяин, хорошо своими землями управляет, очень щедр по отношению к аббатству. Аббатство-то еще его дед построил и на две части разделил — с одной стороны женский монастырь, а с другой мужской. Монахини и монахи вместе служат мессы в соборе. А его отец, можно сказать, полностью оба монастыря содержал и передал женскому в вечное владение лес и верхние пастбища, а мужскому выделил несколько ферм и возделанных полей. Так что монастыри существуют совершенно независимо друг от друга, но вместе трудятся во славу Господа нашего и помогают бедным. И новый хозяин этих земель в свою очередь поддерживает аббатство. Отец-то его был крестоносцем, славился своей храбростью и всей душой верил в Господа. А новый дон Лукретили вроде бы потише, живет у себя в замке, любит мир и покой. Говорят, он очень заинтересовался этим расследованием, но хочет, чтобы все прошло тихо, чтобы ты все выяснил, вынес справедливое решение, сообщил, кто во всем виноват, и вывел на чистую воду всех нечистых, и тогда все здесь вернется на круги своя.

Над головой у них колокол прозвонил хвалитны, созывая монахинь на первую утреннюю мессу.

— Идем, — сказал Лука и первым двинулся в сторону монашеских келий и прекрасного собора.

Музыку они услышали, еще идя через двор, освещенный горящими факелами, которые несли в руках следующие вереницей монахини, одетые в белое и поющие на ходу, точно хор ангелов. Белые женские фигуры, скользящие по двору в жемчужном утреннем свете, были так прекрасны, что Лука даже немного попятился, да и Фрейзе примолк, слушая эти дивные, безупречно чистые голоса, взмывающие в рассветные небеса. Затем их нагнал брат Пьетро, и они втроем последовали за хором монахинь и заняли места сзади, в алькове. Две сотни монахинь в белых апостольниках заполнили места для хора по обе стороны отгороженного ширмой алтаря и выстроились рядами лицом к нему.

Мессу служили, точнее, пели несколько голосов: ровный баритон священника у алтаря звучно выпевал латинские слова молитвы, и ему вторили нежные сопрано женщин. Лука смотрел на высокий купол собора, на прекрасные каменные колонны с резными изображениями цветов и фруктов, на сводчатый потолок, где серебряной краской изображены были луна и звезды, и все это время, слушая вторящие священнику чистые голоса монахинь, пытался понять: что же могло так мучить этих святых женщин по ночам и где они берут силы, чтобы после этого, каждое утро вставая на рассвете, так дивно петь, обращая к Богу слова своих молитв?

Под конец службы трое гостей остались сидеть на каменной скамье у задней стены церкви, а монахини гуськом проходили мимо, скромно потупившись. Лука внимательно вглядывался в их лица, пытаясь отыскать ту молодую женщину, которую прошлой ночью видел в таком отчаянии, но все эти бледные лица, скрытые белыми покрывалами, казались ему чрезвычайно похожими друг на друга. Он попытался рассмотреть ладони монахинь, надеясь увидеть кровавые следы от распятия, но руки у всех женщин были крепко стиснуты и спрятаны в длинные рукава. Когда монахини, тихо шурша своими сандалиями по каменному полу, вереницей вытекли из дверей храма, за ними последовал священник, который тут же остановился возле молодых людей и доброжелательно сообщил им:

— Я вместе с вами позавтракаю, прервав свой пост, но затем вынужден буду вернуться на свою половину аббатства.

— Так вы не постоянно отправляете здесь службу? — спросил Лука, сперва пожав священнику руку, а затем опускаясь на колени, чтобы получить его благословение.

— Наш монастырь находится во второй половине этого огромного здания, — пояснил священник. — Первый владелец замка Лукретили решил основать сразу два религиозных дома: один для мужчин и один для женщин. Мы, священники, каждый день приходим сюда служить мессу. Но, увы, женский монастырь принадлежит ордену монахов-августинцев. А наш — ордену доминиканцев. — Он наклонился к Луке. — Как вы понимаете, да и на мой взгляд, для всех было бы куда лучше, если бы и женский монастырь оказался в лоне доминиканского ордена. Тогда за монахинями присматривали бы члены нашего братства, и здесь царили бы та же дисциплина и порядок, что и в нашем монастыре[6]. А в ордене августинцев порядки таковы, что этим женщинам, по сути дела, позволено делать все, что они хотят. И вот пожалуйста, сами видите, что здесь происходит.

— Но они же соблюдают все требования и присутствуют на всех службах, — запротестовал Лука. — Они же не слоняются по двору без присмотра.

— Только потому, что сами этого хотят. А если вдруг расхотят или еще что-нибудь выдумают, так, боюсь, совсем одичают. У них нет никаких правил в отличие от нас, доминиканцев, считающих, что все на свете имеет свои разумные рамки и пределы. Внутри ордена августинцев каждая святая обитель может жить так, как захочет. Они и Господу служат так, как сами считают нужным, и в результате…

Он внезапно умолк, поскольку к ним подошла сестра Урсула, бесшумно ступая по прекрасным мраморным полам собора.

— Ну, вот и сестра-алмонер пришла, чтобы пригласить нас позавтракать! — воскликнул он.

— Вы можете позавтракать в моих покоях, — сказала сестра Урсула. — Там и камин уже затопили. Прошу вас, святой отец, покажите дорогу нашим гостям.

— Непременно, непременно, — любезно ответил священник и, когда она ушла, повернулся к Луке. — Только она и поддерживает здесь порядок, — сказал он. — Замечательная женщина! Управляет сельскохозяйственными угодьями, занимается строительством, покупает товары и продает то, что производит сам монастырь. Она могла бы стать хозяйкой любого большого дома, любого замка Италии, у нее врожденный талант наставника и руководителя. — Он прямо-таки весь лучился от восторга. — И, должен отметить, ее покои — самое удобное и уютное помещение во всем аббатстве, а ее поварихе и вовсе нет равных.

Он повел их в сторону от основного здания монастыря через закрытый передний двор к пристройке, представлявшей собой восточную стену этого двора. Деревянная входная дверь была распахнута, и они вошли в комнату, где уже их ждал накрытый на троих стол. Лука и Пьетро сели, а Фрейзе остался стоять у дверей: он должен был прислуживать за едой. К столу подали три сорта жаркого — свиную ногу, баранину и говядину, — белый хлеб из муки высшего сорта и ржаной, а также местные сыры, варенья, корзину яиц, сваренных вкрутую, и плошку со сливами, такими крупными, сладкими и сочными, что Лука резал их ломтиками и клал на белый хлеб, точно варенье.

— А что, сестра-алмонер всегда ест отдельно, а не вместе с другими сестрами в трапезной? — полюбопытствовал Лука.

— А ты бы разве отказался от этой привилегии, если б у тебя такая повариха была? — вопросом на вопрос ответил ему священник. — По праздникам и святым дням она, разумеется, садится за стол вместе с сестрами. Но все же любит, чтобы все было устроено согласно ее вкусу, — и это одна из привилегий ее должности. Она действительно редко обедает в трапезной, да и в дортуаре вместе со всеми не спит. Как, впрочем, и госпожа аббатиса; ее жилище, кстати, тут рядом. — Он немного помолчал и, широко улыбаясь, сообщил: — Между прочим, у меня в седельной сумке капелька бренди имеется. С удовольствием налью всем по рюмочке. Это благотворно действует на желудок после доброго завтрака. — И с этими словами он вышел из комнаты, а брат Пьетро тут же вскочил и выглянул в окно, из которого хорошо был виден мул священника, привязанный во дворе.

Лука тем временем лениво осматривал комнату, а Фрейзе убирал со стола. Камин в гостиной сестры Урсулы был оформлен чудесными резными деревянными панелями, которые напомнили Луке о родном доме: когда он был еще совсем маленьким, его дед, знаменитый плотник, сделал примерно такую же облицовку камина. Тогда это было в новинку и вызвало зависть всей деревни. За одной из резных панелей имелся тайничок, где отец Луки всегда прятал засахаренные сливы, которыми угощал сына по воскресеньям, если тот всю неделю хорошо себя вел. Повинуясь внезапному порыву, Лука повернул пять фигурок на резной панели, выстроив их в ряд, и одна тут же сдвинулась у него под рукой; к его удивлению, перед ним открылся точно такой же тайничок, как у них дома, на ферме. За потайной дверкой тоже был спрятан стеклянный кувшин, только в нем хранились не засахаренные сливы, а какая-то специя — сухие черные семена. И рядом почему-то лежало сапожное шило.

Лука захлопнул дверцу и мечтательно заметил:

— У нас дома был точно такой же тайничок за резной каминной доской, и мой отец всегда прятал там засахаренные сливы.

— А у нас ничего подобного в доме не было, — откликнулся брат Пьетро. — Мы все жили на кухне, и моя мать, кухарка, жарила мясо, надев его на вертел, прямо там, над очагом, а свиные ноги коптила в дымоходе. Утром, когда огонь в очаге не горел, мы, дети, вечно голодные, просовывали головы в дымоход и лизали, а порой и обгрызали жирный край копченого окорока. А мать потом уверяла отца, что это все мыши, благослови ее Господь.

— Значит, ты из очень бедной семьи? Как же ты сумел выучиться? — спросил Лука.

Пьетро пожал плечами.

— Наш священник обратил на меня внимание и сказал родителям, что я способный, вот они и послали меня в монастырь.

— А потом?

— А потом мой господин спросил, буду ли я служить ордену и ему, и я, разумеется, ответил «да».

Тут открылась дверь, и возвратился священник, пряча в рукаве маленькую бутылочку.

— Бывало, выпьешь капельку, и очень это в пути помогает, — сказал он, наливая немного Луке прямо в его глиняную чашку. Тот с удовольствием выпил.

Брат Пьетро пить отказался, а сам священник сделал несколько добрых глотков прямо из бутылки. Фрейзе с завистью смотрел на них с порога, но все же сдержался и ничего не сказал.

— А теперь я отведу вас к госпоже аббатисе, — сказал священник, аккуратно затыкая пробкой бутылочку с бренди. — И, если она спросит вашего совета, постарайтесь не забыть мое пожелание: хорошо бы поместить женский монастырь под крыло братскому мужскому, чтобы мы могли править всем аббатством и полностью освободить ее от бесконечных нынешних забот.

— Я непременно буду об этом помнить, — пообещал Лука, внутренне не склоняясь ни на одну сторону, ни на другую.

Жилище аббатисы действительно находилось совсем рядом и примыкало к внешней стене монастыря, так что окна его выходили как во внутренний двор, так и за его высокие стены, и из них был виден лес и горы, высившиеся за лесом. К сожалению, те окна, из которых просматривался этот широкий простор, оказались занавешены плотными шторами и закрыты тяжелыми металлическими решетками.

— Аббатство имеет вид прямоугольника, внутрь которого как бы вписаны еще два меньших — церковь и трапезная, — пояснял священник. — Кельи монахинь расположены вдоль северной стены и частично западной и восточной и выходят на крытую галерею. Далее вдоль западной стены апартаменты госпожи аббатисы и сестры Урсулы, кладовые и конюшни. Жилище сестры Урсулы окнами во двор, и из него хорошо видны главные ворота, так что можно проследить, кто приходит в монастырь или уходит из него. У южной стены расположена больница для бедных и мертвецкая.

Священник распахнул перед гостями дверь и чуть отступил назад, пропуская их внутрь со словами:

— Госпожа аббатиса сказала, чтобы вы входили. — Сам он зашел последним, после Луки, Пьетро и даже Фрейзе. Они оказались в маленькой комнатке, где стояли две деревянные скамьи и два самых простых стула. Мощная решетка из кованого железа, вделанная в дальнюю стену, перекрывала вход в соседнее помещение, занавешенный белой шерстяной портьерой. Вошедшие молча ждали, и через некоторое время занавесь беззвучно отодвинулась в сторону, и за решеткой неясным пятном мелькнуло белое одеяние аббатисы, ее апостольник и бледное лицо, разглядеть которое мешали плотно переплетенные металлические прутья.

— Благослови и сохрани вас Господь, — чистым голосом произнесла она. — Мы рады приветствовать вас в нашем монастыре. Я его настоятельница.

— Меня зовут Лука Веро. — Лука приблизился к решетке почти вплотную, но все равно за искусно выкованными виноградными гроздьями, всевозможными плодами, листьями и цветами ему был виден только силуэт аббатисы. Однако он почувствовал слабый аромат каких-то духов, возможно, розовой воды. А чуть дальше виднелся силуэт еще одной женщины в темных одеждах, почти неразличимый в полумраке. — А это мой помощник, брат Пьетро, и мой слуга Фрейзе. Я прислан сюда, дабы произвести в вашем аббатстве необходимое расследование.

— Мне это известно, — последовал тихий ответ.

— Но я не знал, что у вас закрытый монастырь, — осторожно, стараясь не обидеть ее, сказал Лука.

— Согласно нашей традиции, все посетители разговаривают с сестрами нашего ордена только через решетку.

— Но мне понадобится побеседовать с ними лично, чтобы собрать необходимые свидетельские показания. Для этого они должны по очереди прийти ко мне и сделать соответствующие заявления.

Даже сквозь решетку чувствовалось, как аббатиса сопротивляется этому.

— Хорошо, — все же сказала она. — Раз уж мы согласились на проведение расследования, пусть будет так.

Но Лука отлично знал, что сама холодная госпожа аббатиса согласия так и не дала: ее просто поставили перед фактом. Приказ о том, что здесь будет проводиться расследование, был ей прислан магистром ордена, и Лука прибыл сюда по повелению самого папы, так что все равно стал бы допрашивать монахинь, с согласия аббатисы или без оного.

— Для того, о чем я говорил, мне понадобится отдельная комната, куда вызванные мною монахини будут приходить и, поклявшись на Библии говорить только правду, отвечать на мои вопросы, — уже гораздо более уверенным тоном сказал Лука. Стоявший с ним рядом священник одобрительно закивал.

— Я уже приказала приготовить для тебя комнату рядом с этой, — сказала аббатиса. — Мне кажется, будет лучше, если сестры станут давать показания в моем доме, в доме настоятельницы, дабы они могли почувствовать, что и сама я всемерно помогаю расследованию, что я благословляю их и от всей души прошу честно отвечать на твои вопросы.

— А не лучше ли допрашивать свидетелей в другом месте? — тихонько заметил священник. — Например, у нас в монастыре? Ты мог бы приказать монахиням приходить туда и давать показания, а мы бы за ними присматривали. Правление мужчин, знаешь ли… мужская логика… все это весьма действенные вещи, и тебе стоило бы ими воспользоваться. Тут нужен мужской ум, а не сиюминутные женские прихоти.

— Спасибо за предложение, но с монахинями я буду встречаться здесь, — ответил Лука и вновь обратился к госпоже аббатисе: — Благодарю тебя, сестра моя, за оказанное содействие. Я очень рад, что смогу встречаться и беседовать с монахинями у тебя в доме.

— Но мне все же хотелось бы знать, почему ты это предлагаешь? — подсказал ему Фрейзе, делая вид, что обращается к толстому шмелю, с жужжанием бившемуся о свинцовое стекло в маленьком окошке.

— Но мне все же хотелось бы знать, почему ты это предлагаешь? — громко повторил тот же вопрос Лука.

А Фрейзе открыл окошко и выпустил шмеля на волю, навстречу солнечным лучам.

— У нас ходит немало скандальных слухов, и некоторые из них прямо направлены против меня, — не стала скрывать истинной причины своего предложения госпожа аббатиса. — Меня лично обвиняют во многих бедах. Так что будет лучше, если весь монастырь увидит, что расследование идет под моим наблюдением, что именно я благословила его проведение. Я надеюсь, что ты очистишь мое доброе имя от клеветы, отыщешь истинные истоки всех злодеяний и положишь им конец.

— Госпожа моя, нам и с тобой тоже придется отдельно побеседовать, как и со всеми прочими членами ордена, — предупредил Лука и даже сквозь решетку увидел, как вздрогнула аббатиса и как низко она опустила голову, словно он невольно пристыдил ее. — Мне самим Римом приказано помочь монастырю раскрыть истинное положение дел, — решительно прибавил он, но она ничего не ответила.

Слегка от него отвернувшись, она заговорила с кем-то, Луке не видимым, и через несколько минут дверь в их комнату отворилась, и вошла та пожилая монахиня, сестра Анна, что первой встретила их у ворот в день прибытия. Довольно резким тоном она заявила:

— Госпожа аббатиса просила меня проводить вас в ту комнату, которую мы специально приготовили для вашего расследования.

По всей видимости, догадался Лука, на сегодня их беседа с госпожой аббатисой закончена, хотя они так и не увидали ее лица.

* * *

Это была очень простая комната в той части жилища аббатисы, где окна смотрели на лес, раскинувшийся за аббатством, так что отсюда не видны были ни кельи монахинь, ни крытая аркада, ни двор перед собором, ни люди, приходившие в монастырь или уходившие из него. С другой стороны, и монахини не смогли бы увидеть, кто именно идет к Луке давать свидетельские показания.

— Благоразумно, — заметил Пьетро.

— И другие ни за кем проследить не смогут, — весело подхватил Фрейзе. — Может, еще и мне встать снаружи да следить, чтобы никто вам не мешал и не подслушивал?

— Да, это было бы хорошо. — Лука подтащил к пустому столу стул и уселся, ожидая, пока брат Пьетро подготовится — вытащит бумагу, перо для письма и склянку с чернилами. Наконец клирик устроился напротив и выжидающе посмотрел на Луку. Все молчали. Лука, чувствовавший невероятную ответственность в связи с возложенной на него трудной задачей, беспомощно поглядывал на Пьетро и Фрейзе, но не говорил ни слова. Наконец Фрейзе не выдержал: улыбнулся, желая подбодрить своего «маленького господина», взмахнул рукой, точно флагом, и воскликнул:

— Вперед! Не надо бояться: тут и без нас все настолько плохо, что хуже мы сделать просто не сможем.

Лука прыснул со смеху, как мальчишка, и сказал:

— Да уж, и впрямь похоже, что так. — Потом, глядя на брата Пьетро, он приосанился и решительно заметил: — По крайней мере, мы хоть ее имя знаем.

Фрейзе тут же кивнул, подошел к двери и попросил сестру Анну:

— Позови, пожалуйста, сестру Урсулу.

Сестра-алмонер тут же явилась и села напротив Луки. Он старался не смотреть в ее прекрасное, безмятежно спокойное лицо. Ее умные серые глаза, казалось, улыбаются ему с неким тайным пониманием, словно существует нечто, известное лишь им двоим.

Он вел допрос вполне официально: записал ее имя, возраст — двадцать четыре года, — имена ее родителей и срок пребывания в монастыре. Оказалось, она прожила в аббатстве уже целых двадцать лет, с самого раннего детства.

— Скажи мне, сестра, что, по-твоему, здесь происходит? — спросил у нее Лука, несколько осмелев от осознания собственной значимости, чему немало способствовали верный Фрейзе, стоявший у двери на часах, и брат Пьетро, деловито склонившийся над бумагами.

Сестра Урсула потупилась, изучая простую деревянную столешницу, и тихо сказала:

— Не знаю. Но порой тут случаются странные вещи, и все это очень тревожит меня и других сестер.

— Какие именно?

— У некоторых монахинь бывают видения, а две из них уже несколько раз вставали и ходили во сне — с закрытыми глазами, как лунатики; причем они не только вставали с постели, не просыпаясь, но и покидали свои кельи. Одна, например, перестала есть ту пищу, которую всем подают в трапезной, и морит себя голодом. Убедить ее хоть что-нибудь съесть совершенно невозможно. Есть и еще кое-какие проявления этой неведомой напасти…

— И когда все это началось? — спросил Лука.

Она устало кивнула, словно вполне ожидала этого вопроса.

— Примерно три месяца назад.

— То есть когда в монастыре появилась новая аббатиса?

Последовал еле слышный вздох.

— Да. Но я убеждена: она к этому никакого отношения не имеет. И я бы не хотела давать показания, которые могли бы быть использованы против нее. Наши беды и впрямь начались именно тогда — но вы, должно быть, уже знаете, что она и сейчас никаким авторитетом среди монахинь не пользуется, а тогда и вовсе была новенькой и совершенно неопытной; кроме того, она всегда честно признавалась, что в монастырь идти совсем не хотела. Любому монастырю нужен крепкий руководитель, строгая и справедливая настоятельница, которой ее дело действительно нравится. А наша аббатиса до прихода сюда вела жизнь, полностью защищенную от любых невзгод, была обожаемой дочерью крупного землевладельца; ей прощались любые прегрешения, она росла в огромном богатом замке и, разумеется, не имела никаких навыков по управлению святой обителью. Она же росла не здесь, так что ничего удивительного, что она понятия не имела о нашей жизни и о том, как этой жизнью управлять.

— Но разве может она приказать монахиням не видеть того, что является им во сне? Разве они вольны выбирать собственные сны или видения? Или и это вашей аббатисе не удается потому, что она монастырем управлять не умеет?

Клирик Пьетро сделал пометку возле этого вопроса Луки.

А сестра Урсула с улыбкой ответила:

— Ну конечно, она тут ни при чем. Если эти видения суть откровения, ниспосланные Богом, в таком случае ничто и никто не может ни остановить их, ни помешать им. Но если эти видения вызваны заблуждениями или безумием, если эти женщины сами себя запугивают, позволяя своим страхам править бал… Если им просто снятся пугающие сны, а они потом накручивают на это всякие дьявольские истории и рассказывают их другим… Прости меня за излишнюю прямоту, брат Лука, но я провела в этом монастыре двадцать лет и хорошо знаю, что две сотни женщин, живущие бок о бок, способны поднять настоящую бурю в стакане воды по самому ничтожному поводу, если им это позволить.

Лука удивленно поднял брови.

— Они что, способны произвольно вызывать у других лунатизм? Они могут заставить других выбегать ночью из своих келий и тщетно пытаться выбраться за ворота?

Сестра Урсула вздохнула.

— Значит, ты все видел?

— Прошлой ночью, — кивнул он.

— Я уверена, что среди монахинь действительно есть такие — одна или две, — которые и впрямь ходят во сне. И, несомненно, у одной или двух бывают порой вещие сны и видения. Но теперь у нас десятки молодых женщин, которые слышат голоса ангелов, видят движение звезд, ходят во сне и дико кричат от боли в израненных руках. Ты должен понимать, брат Лука: не все наши послушницы попали сюда по призванию. Многих отослали сюда родители, потому что в семье и так слишком много детей, или потому что та или иная девушка слишком тяготела к наукам, или потому что у нее умер жених, или же к ней никто не сватался. А иногда родители попросту ссылают в монастырь непокорных дочерей, и вот такие, естественно, являются здесь причиной всевозможных неприятностей. Так что далеко не все хотели и хотят жить здесь. И если кто-то из молодых женщин ночью покидает свою келью, что запрещается уставом, и начинает с криками бегать по галерее, всегда найдется еще хотя бы одна, которая с удовольствием к ней присоединится. — Сестра Урсула помолчала. — А потом и не одна.

— А стигматы? Откуда у той девушки на ладонях эти знаки?

Он сразу заметил, что она потрясена.

— Кто тебе об этом сказал?

— Вчера ночью я видел это собственными глазами. Видел и эту девушку, и других, которые за ней побежали.

Сестра Урсула опустила голову и молитвенно сжала руки; на мгновение Луке показалось, что она молится, просит Господа посоветовать ей, как лучше объяснить все это.

— Возможно, это чудо, — тихо промолвила она. — Мы не можем знать наверняка, откуда взялись эти стигматы. Но, может, никакого чуда и нет. И тогда — защити нас от зла, Пресвятая Дева, — это уже гораздо хуже.

Лука даже наклонился над столом, стараясь расслышать каждое ее слово.

— Гораздо хуже? Что ты хочешь этим сказать?

— Порой истинно верующая молодая женщина сама способна нанести себе пять ран Иисуса Христа. Этим она как бы свидетельствует свою ему преданность. Но иногда они идут еще дальше… — Сестра Урсула нервно передернулась и судорожно вздохнула. — Именно поэтому в монастыре и необходима строгая дисциплина. Монахини всегда должны чувствовать, что здесь о них могут позаботиться так же, как отец заботится о родной дочери. Они должны знать, что существуют строгие границы дозволенного. Однако управлять ими нужно очень осторожно.

— Значит, у тебя есть подозрения, что монахини сами себе такие раны наносят? — спросил потрясенный Лука.

— Все они — молодые женщины, — сказала его собеседница. — И настоящего руководителя у них нет. А ведь они обуреваемы страстями, они неспокойны. Так что нет ничего необычного в том, что они наносят такие раны самим себе или друг другу.

Брат Пьетро и Лука обменялись изумленными взглядами. Затем клирик, низко опустив голову, еще что-то отметил в своих бумагах.

— Ваше аббатство, кажется, довольно богато, — заметил Лука — собственно, он сказал первое, что пришло ему в голову, чтобы сменить столь страшную тему.

Сестра Урсула покачала головой.

— Нет, мы ведь приносим обет бедности. Каждая из нас приносит обеты бедности, послушания и непорочности. Мы ничем не можем владеть, не можем следовать собственной воле, не можем любить мужчину. Мы все принесли эти обеты; этого избежать невозможно. Да, мы все принесли их. И все сделали это по доброй воле.

— За исключением вашей настоятельницы? — предположил Лука. — Насколько я понимаю, она вовсе не хотела приносить эти обеты. Как и в монастырь уходить не хотела. Ей приказали это сделать. Ведь не по собственной воле ей пришлось вступить на путь бедности, послушания и отсутствия плотской любви?

— Тебе придется спросить об этом у нее, — с тихим достоинством промолвила сестра Урсула. — Она прошла обряд посвящения в монахини. Она отказалась от своих богатых одежд, хотя привезла с собой сюда полные сундуки. Из уважения к тому положению, которое она некогда занимала в обществе, ей было разрешено переодеваться в эти платья у себя в покоях. Ее служанка сама побрила ей голову и помогла переодеться в грубое белье и шерстяное платье в соответствии с нашим уставом. И она сама надела на голову апостольник и прикрыла лицо белым платом. А после этого пришла в часовню и в полном одиночестве долгое время лежала на каменном полу перед алтарем, раскинув руки и прижавшись лицом к холодным каменным плитам. Она сама предалась Господу, и только она сама знает, от всей ли души приносила она святые обеты. Ибо душа ее от нас, ее сестер, скрыта.

Она помолчала, колеблясь. Потом прибавила:

— Но ее служанка, разумеется, никаких обетов не приносила. Она живет среди нас, как чужая, и, насколько я знаю, никаким правилам не подчиняется. Я даже не уверена, служанка ли она у госпожи аббатисы. Похоже, их отношения более чем…

— Что? — в ужасе спросил Лука.

— Чем необычны, — спокойно пояснила она.

— Но разве ее служанка не из сестер-мирянок?

— Я действительно не знаю, стоит ли называть ее служанкой. Говорят, она была ее личной горничной с самого детства, и, когда аббатиса присоединилась к нашему ордену, она последовала за нею, как собака следует за своим хозяином; она сопровождает аббатису повсюду. И живет вместе с нею. Спать в монашеской келье она не пожелала и сперва спала в кладовой рядом со спальней аббатисы, а потом и вовсе стала ложиться на пороге ее комнаты, точно рабыня. А с недавнего времени они спят в одной постели. — Сестра Урсула поджала губы и помолчала. — Остается предположить, что аббатиса добровольно делит с нею ложе.

Перо брата Пьетро повисло в воздухе; от удивления он так и застыл с раскрытым ртом, но вслух не сказал ни слова.

— Она посещает церковь, — продолжала сестра Урсула, — ибо следует за госпожой аббатисой как тень, но не молится, не исповедуется и не ходит к мессе. Я полагаю, что она из неверных, хотя толком, разумеется, мне ничего не известно. Она — это какое-то невероятное исключение из наших правил. Мы даже сестрой ее не называем, а зовем по имени: Ишрак.

— Ишрак? — с удивлением повторил странное имя Лука.

— Она настоящая оттоманка, — сестра Урсула очень старалась говорить об этом спокойно. — У нас в аббатстве ее просто невозможно не заметить. Она носит черное платье, как мавританки, а лицо порой закрывает покрывалом. Кожа у нее цвета жженого сахара. Обнаженная, она кажется золотистой, как ириска. Покойный хозяин замка привез ее с собой из Иерусалима совсем ребенком. Возможно, она досталась ему в качестве военного трофея, а может, была у него в доме чем-то вроде любимого домашнего зверька. Он не стал давать ей другое имя и крестить ее тоже не стал, но воспитывал ее, рабыню, вместе со своей родной дочерью.

— Неужели ты думаешь, что это в ней причина здешних беспорядков? Ведь все, кажется, началось сразу после ее появления в аббатстве? И появилась она здесь, кажется, одновременно с госпожой аббатисой?

Сестра-алмонер пожала плечами.

— Некоторые монахини очень испугались, когда впервые ее увидели. Эта Ишрак, разумеется, еретичка, да и вид у нее довольно свирепый. И она, как я уже говорила, всегда тенью следует за госпожой аббатисой. Сестры находят… — она помолчала, подбирая нужное слово, — что она нарушает их покой. — И сестра Урсула тряхнула головой, подтверждая. — Да, она нарушает наш покой! Мы все так считаем.

— И чем же она его нарушает?

— Она ничего не делает для Господа нашего! — с неожиданной страстью воскликнула сестра Урсула. — А уж ради аббатства и вовсе палец о палец не ударит. И она ни на шаг не отходит от госпожи аббатисы, куда аббатиса, туда и Ишрак.

— И ей, разумеется, разрешено выходить за пределы монастыря? Ей ведь это не заказано?

— Она никогда не оставляет аббатису одну, — возразила его собеседница. — А госпожа аббатиса никогда из монастыря не выходит. Эта рабыня прямо-таки ужас на всех наводит. Она то крадется в тени, то скрывается в темном углу, за всеми наблюдая и все замечая, но ни с кем из нас не разговаривает. Иной раз кажется, будто к нам в ловушку угодило какое-то неведомое животное, а может, золотистая львица, и мы держим ее здесь в клетке.

— А сама ты ее боишься? — напрямик спросил Лука.

Сестра Урсула подняла голову и ясными серыми глазами посмотрела прямо на него.

— Я верю, что Господь защитит меня от любого зла, — сказала она. — Но если б я не была так уверена, что надо мною простерта десница Господня, эта женщина стала бы для меня истинным воплощением ужаса.

В комнате воцарилась тишина, словно там и впрямь пролетел шепот невидимого Зла. Лука чувствовал, как по спине у него ползут мурашки; брат Пьетро под столом судорожно вцепился в крест, который носил на поясе.

— С кем из монахинь мне следует побеседовать в первую очередь? — спросил Лука, желая нарушить затянувшееся молчание. — Запиши мне имена тех, кто ходит во сне, у кого проявлялись стигматы, кому являлись видения, кто чересчур долго постится.

Он подтолкнул к ней лист бумаги и перо, и она — не спеша, но и без колебаний — четким почерком написала шесть имен и вернула ему листок.

— А ты? — спросил он. — У тебя были видения? Ты случайно не ходила во сне?

Улыбка, которой она его одарила, казалась почти соблазнительной.

— Я просыпаюсь глубокой ночью и иду в церковь к полунощнице, а потом долго молюсь, — сказала она. — И после этого меня можно найти только в моей теплой постели.

Пока Лука пытался прогнать видение «ее теплой постели», она, не говоря больше ни слова, встала из-за стола и вышла из комнаты.

— Впечатляющая женщина, — тихо заметил Пьетро, глядя ей вслед. — Только подумай, ведь она в монастыре с четырех лет! Живи она в миру, ох и натворила бы она дел!

— Шелковые нижние юбки! — заметил Фрейзе, просовывая в дверь голову. — Не больно-то часто монахини их носят.

— Что-что? — переспросил Лука, непонятно почему приходя в ярость, ибо сердце у него все еще бешено стучало при воспоминании о том, как сестра Урсула после молитвы ложится в свою целомудренную теплую постель.

— Я говорю, нечасто монахини шелковые нижние юбки надевают. Обритая голова — это да, хотя, может, это и чересчур, но монастырским законам вполне соответствует. А вот шелковые юбки тут вряд ли кто носит.

— Откуда, черт побери, тебе известно, что она носит шелковые нижние юбки? — с раздражением спросил Пьетро. — И как ты вообще смеешь говорить такое?

— Видел, как эти юбки сохли в прачечной, вот и поинтересовался, чьи они. По-моему, довольно странная вещь в монастыре, где обет бедности приносят. А потом я прислушался — может, я и дурак, но слушать-то умею очень хорошо! — и услышал, как эти юбки шелестят, когда сестра Урсула мимо проходит. Она-то не знала, что я прислушиваюсь; она мимо меня всегда с таким видом идет, словно я камень или дерево. А шелк так тихонько шуршит — шур-шур-шур. — Фрейзе хитро подмигнул брату Пьетро. — Расследования-то небось можно по-всякому вести. И вовсе не обязательно уметь писать, чтобы быть способным думать. Иной раз хватает и простого умения слушать.

Брат Пьетро сделал вид, что не заметил его едких слов, и обратился к Луке:

— Кто у нас следующий?

— Пожалуй, пригласим теперь госпожу аббатису, — решил Лука. — А потом ее служанку Ишрак.

— А может, нам первой допросить эту Ишрак? А потом заставить ее постоять за дверью, пока аббатиса на наши вопросы отвечать будет? — предложил Пьетро. — Тогда они уж точно не сговорятся.

— Сговорятся насчет чего? — нетерпеливо спросил Лука.

— В том-то все и дело, — сказал Пьетро. — Мы ведь не знаем, чем они тут занимаются.

— Сговорятся. — Фрейзе осторожно повторил это слово. — Сго-во-рят-ся. Надо же, до чего некоторые слова способны любого человека сразу виноватым сделать!

— Ты лучше помолчи и сходи за этой рабыней, — велел ему Лука. — Следователь тут вовсе не ты, а тебе положено мне, твоему господину, прислуживать. Веди ее сюда побыстрей да постарайся сделать так, чтобы она ни с кем по пути сюда не разговаривала.

Фрейзе, обогнув дом, подошел к дверям кухни аббатисы и попросил позвать служанку Ишрак. Та вскоре явилась, с ног до головы закутанная в покрывало, точно жительница Сахары; на ней была длинная черная рубаха и черные шаровары, а легкое черное покрывало, наброшенное на голову, закреплялось так, что скрывало всю нижнюю половину лица. Фрейзе сумел разглядеть только ее босые ступни — на одном пальце поблескивало серебряное кольцо — и темные загадочные глаза, в упор смотревшие на него в щель между складками покрывала. Фрейзе ободряюще улыбнулся, но девушка никак на его улыбку не отреагировала, и они в полном молчании направились в комнату следователя. Затем Ишрак, по-прежнему не говоря ни слова, уселась перед Лукой и братом Пьетро.

— Значит, тебя зовут Ишрак? — спросил у нее Лука.

— Я не говорю по-итальянски, — тут же заявила она на чистейшем итальянском языке.

— Но ты же сейчас именно по-итальянски мне отвечаешь!

Она покачала головой и повторила:

— Я не говорю по-итальянски.

— Твое имя Ишрак? — спросил Лука уже по-французски.

— Я не говорю по-французски, — ответила она по-французски и без малейшего акцента.

— Твое имя Ишрак? — спросил Лука на латыни.

— Да, — ответила она на латыни, — но я не говорю на латыни.

— На каком же языке ты говоришь?

— Ни на каком.

Лука понял, что ситуация патовая, и наклонился к ней, внимательно на нее глядя и стараясь держаться как можно авторитетнее.

— Послушай, женщина: меня отправил сюда сам святой отец, приказав мне произвести расследование тех странных событий, которые имели место у вас в монастыре, и прислать ему подробный отчет. Ты бы лучше отвечала на мои вопросы, иначе почувствуешь не только мое неудовольствие, но и гнев папы римского.

Она равнодушно пожала плечами и заявила на латыни:

— А я немая. И потом, для тебя он, может, и святой отец, но для меня-то нет.

— Ты совершенно определенно не немая, — вмешался брат Пьетро. — И совершенно определенно знаешь несколько языков.

Ишрак повернулась к нему, одарила его чрезвычайно дерзким взглядом, покачала головой и снова отвернулась.

— Ты же как-то разговариваешь с госпожой аббатисой? — спросил Пьетро.

В ответ — молчание.

— Не перегибай палку! У нас хватит власти и возможностей, чтобы заставить тебя говорить, — сурово предупредил он ее.

Она потупилась, скрыв глаза под длинными ресницами, но когда снова подняла их и посмотрела на Луку, тот увидел в уголках ее темных глаз лучики насмешливых морщинок и понял: да ведь она едва сдерживается, чтобы во весь голос не расхохотаться!

— Я не говорю ни на одном языке, — повторила она. — И вряд ли вы имеете власть надо мною.

Лука побагровел, как всякий вспыльчивый юноша, который подвергся насмешкам, да еще и со стороны женщины.

— Убирайся! — бросил он в гневе.

В дверях тут же возникла длинная физиономия Фрейзе, и Лука сердито рявкнул:

— Пошли за госпожой аббатисой! А эту «немую» особу запри в соседней комнате и никого к ней не пускай!

* * *

Изольда, переступая порог их комнаты, так низко опустила на лицо капюшон своего плаща, что полностью скрылась в густой тени; руки она спрятала в просторных рукавах; лишь ее изящные белые ступни в простых сандалиях слегка выглядывали из-под подола. Лука совершенно не к месту отметил про себя, что пальчики у нее на ногах порозовели от холода, а подъем очень высокий и красивый.

— Входи, сестра моя, — сказал ей Лука, стараясь вновь придать себе авторитетный вид. — Прошу тебя, садись за стол напротив меня.

Она села, но капюшон не откинула, и Лука то и дело невольно склонял голову, пытаясь заглянуть под этот капюшон и увидеть ее лицо. Пока что ему удалось рассмотреть только округлые очертания изящного подбородка и решительно сжатые губы. Верхняя же часть ее лица оставалась по-прежнему невидимой.

— Не угодно ли тебе снять с головы капюшон, госпожа моя? — учтиво обратился к ней Лука.

— Я предпочла бы этого не делать.

— А вот сестра Урсула только что беседовала с нами, не закрывая лица.

— Меня заставили поклясться, что я буду избегать общества мужчин, — холодно ответила аббатиса. — Мне приказали вечно оставаться в этой святой обители и запретили встречаться или беседовать с мужчинами; мне разрешено лишь иногда кратко обмениваться с ними приветствиями во время мимолетных встреч. Я подчинилась тем обетам, которые меня вынудили принести. Да, я сделала это не по собственной воле, принести обеты меня заставила церковь, но ты, представитель этой церкви, должен быть доволен моим послушанием.

Брат Пьетро собрал свои бумаги и приготовился писать, но пока что перо его без движения висело в воздухе.

— Быть может, сестра моя, ты расскажешь нам, при каких обстоятельствах ты была вынуждена поступить в монастырь? — спросил Лука.

— Они достаточно хорошо известны, — сказала аббатиса. — Три с половиной месяца назад скончался мой отец. Свой замок и все владения он оставил моему брату, который и стал их новым хозяином, что вполне законно. Мать моя умерла уже давно. Мне отец не оставил ничего, кроме выбора: либо выйти замуж за названного им человека, либо уйти в монастырь. Выйти замуж я отказалась, и мой брат, нынешний дон Лукретили, согласился с моим решением и оказал мне великую милость, поместив под защиту этого монастыря. Прибыв сюда, я вскоре принесла святые обеты и заняла пост настоятельницы.

— Сколько же тебе лет, сестра моя?

— Семнадцать.

— Но ведь в семнадцать лет слишком рано, пожалуй, становиться настоятельницей монастыря?

Полускрытые в тени, губы ее дрогнули в неуверенной улыбке.

— Не рано — если основал этот монастырь твой дед, а твой родной брат ныне является его единственным покровителем. Дон Лукретили может назначить аббатисой кого захочет.

— Чувствовала ли ты в себе призвание стать монахиней?

— Увы, нет. Я стала монахиней, покорившись воле отца и брата, а вовсе не потому, что стремилась служить Богу.

— И тебе не хотелось воспротивиться, восстать против желания брата и воли отца?

Некоторое время она молчала. Потом подняла голову, и Лука заметил, что она внимательно смотрит на него из глубин своего капюшона, словно пытаясь понять, можно ли ему довериться.

— Разумеется, меня искушал грех непослушания, — ровным тоном промолвила она. — Я не находила объяснения тому, почему мой отец так со мной обошелся. Он ведь никогда даже разговоров со мной не вел о монастыре, ни словом ни разу не обмолвился, что хотел бы, чтобы я свою жизнь посвятила служению Богу. Напротив, он постоянно рассказывал мне, как прекрасен широкий мир. Он хотел, чтобы я стала по-настоящему светской женщиной, исполненной достоинства и сознающей собственную власть. Он требовал, чтобы я непременно училась управлять теми земельными владениями, которые впоследствии должны были стать моими, и всемерно поддерживала церковь, особенно если она подвергнется нападению врагов здесь или в Святой земле. Но когда мой отец лежал на смертном одре, меня к нему не допустили. С ним рядом был только мой брат, он и выслушал его последнюю волю, а потом показал мне составленное отцом завещание, из которого явственно следовало, что последним желанием отца было отправить меня в монастырь. Я очень любила отца. Я и теперь его люблю. И, разумеется, подчинилась ему после его смерти так же, как подчинялась ему при жизни. — Голос юной аббатисы чуть дрогнул, когда она вспомнила об отце. — Я всегда была ему хорошей дочерью — и тогда, и сейчас.

— Говорят, госпожа моя, ты привела с собой в монастырь свою рабыню-мавританку по имени Ишрак? Говорят, она не является ни послушницей-мирянкой, ни сестрой-монахиней, принесшей обеты?

— Ишрак — не рабыня, а свободная женщина. Она может поступать так, как ей нравится.

— В таком случае что же она здесь делает?

— Все, что захочет.

Лука был уверен, что успел заметить на затененном лице аббатисы проблеск того же презрения, какое только что столь ярко сверкало в глазах ее рабыни.

— Госпожа моя, — строгим тоном сказал он, — настоятельнице монастыря не полагается иметь при себе никаких мирских подружек. Здесь могут находиться только твои сестры по ордену.

Однако он уже почувствовал, что в ней проснулась прежняя уверенность в себе — так гордо она вскинула голову.

— Я так не считаю, — заявила она. — И вряд ли ты имеешь право указывать мне, как я должна поступать. Сомневаюсь, что я послушалась бы тебя, даже если б ты сказал, что такое право у тебя есть. Насколько мне известно, нет такого закона, согласно которому женщина, даже неверующая, не могла бы войти в монастырь и служить там вместе с монахинями. Как не существует и традиции, согласно которой она могла бы быть изгнана из монастыря. Мы принадлежим к ордену святого Августина, и я, будучи аббатисой этого монастыря, имею право управлять им так, как считаю нужным. И никто мне в этом отношении не указ. Если уж я занимаю столь высокий пост, значит, мне здесь все вопросы и решать. Раз меня заставили вершить здесь верховную власть, можете быть уверены: я буду править твердой рукой. — Слова эти звучали весьма дерзко, хоть и были сказаны спокойным тоном.

— Говорят, эта Ишрак ни на минуту не оставляет тебя с тех пор, как вы с ней прибыли в аббатство. Это правда? — спросил Лука.

— Да, это правда.

— И она никогда аббатство не покидает? Даже за ворота не выходит?

— Никогда. Как и я.

— Она пребывает подле тебя и ночью, и днем?

— Да.

— Говорят, она даже спит в твоей постели? — напрямик спросил Лука.

— Кто говорит? — не теряя спокойствия, поинтересовалась аббатиса.

Лука смутился и заглянул в свои заметки; брат Пьетро тоже зашуршал бумагами.

Аббатиса презрительно пожала плечами, словно ей было противно, что они в своем расследовании пользуются грязными слухами, и повелительным тоном сказала:

— Я полагаю, вам придется опросить всех монахинь и выяснить, что именно они себе вообразили и что именно им кажется. Вам придется выслушать немало самой нелепой болтовни и покажется, будто вы угодили в стаю взбудораженных клуш. На вас обрушатся самые дикие домыслы, ибо здесь немало особ, до смерти перепуганных и склонных к самым изобретательным измышлениям. Вы попросите этих глупых девиц ответить на ваши вопросы, а они станут рассказывать вам всякие сказки.

— И все же где спит Ишрак? — повторил свой вопрос Лука, чувствуя себя при этом полным идиотом.

— С тех пор как в аббатстве начались беспорядки, Ишрак решила спать в одной постели со мной, как мы это делали с раннего детства. Ей кажется, что только так она может меня защитить.

— От чего защитить?

Аббатиса тяжко вздохнула, словно ей безмерно надоело его праздное любопытство.

— Господи, да откуда мне знать! Я не знаю, отчего ей все время кажется, будто мне что-то угрожает. Я понятия не имею, чего мне следует здесь бояться. На самом деле никто, по-моему, не понимает, что у нас тут творится. Но разве вы не для того сюда присланы, чтобы наконец это выяснить?

— Похоже, все беды начались в аббатстве с тех пор, как сюда прибыли вы обе.

Аббатиса, склонив голову, немного помолчала, потом призналась:

— А вот это действительно так. Но я никаких сознательных действий не предпринимала. Я и сама не знаю, что здесь происходит. И мне очень жаль, что это совпало с моим появлением. Лично мне это причиняет боль. И я, право же, сильно этим озадачена. Мало того… я в полнейшей растерянности.

— В растерянности? — переспросил Лука, которому в этих словах послышался отзвук мучительного одиночества.

— Да, я в полнейшей растерянности, — подтвердила она.

— Ты не знаешь, как справиться со столь большим хозяйством?

Аббатиса опять низко склонила голову — похоже, она молилась, — затем коротко кивнула, не давая никаких объяснений, но признавая правоту Луки: она действительно не знала, как справиться с обезумевшими монахинями.

— Я бы вполне сумела со всем совладать, но не при таких обстоятельствах, — сказала она почти неслышно. — Это невозможно, когда чуть ли не все монахини разом утверждают, что одержимы духами, да и ведут себя как сумасшедшие!

— Итак, ты не чувствуешь призвания служить Господу, — сказал Лука тоже очень тихим голосом. — Но в таком случае разве не мечтаешь ты вырваться отсюда, вновь оказаться за пределами монастырских стен? Даже после принесения святых обетов?

Аббатиса лишь коротко вздохнула, выдав этим свое тайное страстное желание вырваться на волю. Сейчас Лука ощущал это ее стремление буквально физически. Он видел, как жаждет свободы душа этой юной женщины, и вдруг совершенно некстати вспомнил того шмеля, которого Фрейзе выпустил навстречу солнечным лучам, всего лишь отворив окошко. Каждому живому существу, даже шмелю, даже самой крошечной букашке хочется жить свободным, думал он.

— Но разве может процветать аббатство, если его настоятельница только и мечтает вырваться на свободу? — строго спросил он. — Ты же прекрасно понимаешь, сестра моя: мы обязаны служить тому, кому дали клятву.

— Ты не обязан! — Она так резко к нему повернулась, словно была разгневана его словами. — Ты всего лишь дал клятву послушания в маленьком сельском монастыре; может, ты и собирался стать священником, однако же теперь ты здесь — и свободен, как птица. Ты ездишь по всей стране, церковь предоставляет тебе самых лучших коней, тебя сопровождает твой собственный слуга, тебе еще и помощника выделили. Ты можешь поехать куда угодно, допросить любого, ты и меня волен допросить — даже меня, хотя я живу здесь, служу здесь, здесь молюсь Богу и ничего плохого не делаю, разве что порой втайне мечтаю о…

— Тебе не следует давать оценку нашим действиям, — вмешался брат Пьетро. — Мы посланы сюда самим папой римским. И тебе не следует ставить под вопрос цель нашей поездки.

Лука позволил Пьетро осадить аббатису, втайне радуясь этому. Но, если честно, она была права: он и впрямь чрезвычайно обрадовался, когда его вызволили из монастыря и дали возможность чему-то учиться. Не мог же он сейчас признаться ей, какую радость ему доставляют эти поездки верхом, какое неутолимое любопытство сжигает его, гонит его вперед…

Аббатиса, тряхнув головой, презрительно бросила в ответ на суровое замечание брата Пьетро:

— Я, разумеется, не сомневалась, что ты бросишься его защищать, что вы будете вместе «держать оборону». Именно так всегда и поступают мужчины. Все мужчины.

Затем она повернулась к Луке:

— Я, конечно, давно поняла, что совершенно не подхожу на роль настоятельницы монастыря. Но что же мне делать? Мой отец ясно выразил свою волю, и теперь всем здесь распоряжается мой брат. Отец хотел, чтобы я стала аббатисой, и брат приказал мне стать ею во исполнение отцовского желания. И вот я здесь, хотя это, возможно, полностью противоречило и моим собственным желаниям, и желаниям всего здешнего сообщества. Но я подчинилась приказу отца и брата. И стараюсь делать все, что в моих силах. Я уже принесла святые обеты. Теперь я до самой смерти связана с этим местом.

— Ты успела принести все обеты?

— Да, все.

— И обрила голову? И отреклась от своего богатства?

Крошечное движение окутанной покрывалом головы аббатисы намекнуло Луке, что он случайно коснулся некой маленькой тайны, точнее, маленького обмана. Но какого?

— Да, я постриглась в монахини и убрала прочь украшения, принадлежавшие моей матери, — осторожно сказала она. — Я никогда больше не обнажу голову и никогда больше не надену ее чудесные сапфиры.

— Как ты думаешь, не могут ли столь многочисленные проявления разочарования и беспокойства среди монахинь быть вызваны твоим появлением здесь? — напрямик спросил Лука.

Она невольно затаила дыхание, и он понял, как больно ей слышать подобные обвинения. Она словно вся внутренне съежилась, услышав этот вопрос, но все же, собрав все свое мужество, наклонилась к нему совсем близко, так что он уловил лихорадочный блеск ее синих глаз, и тихо промолвила:

— Да, возможно. Возможно. Но ведь именно ты и должен во всем этом разобраться. Ты приехал, чтобы выяснить причину здешних беспорядков. И я, разумеется, тоже очень этого хотела бы. И не меньше хотела бы изменить подобное положение вещей. Я не понимаю, что творится с моими сестрами, но это причиняет мне боль. К тому же этот странный «недуг» коснулся и меня…

— Как? Неужели и тебя тоже?!

— Да, и меня, — подтвердила она.

От этого признания у Луки голова совсем пошла кругом; он вопросительно посмотрел на брата Пьетро, но и тот был потрясен до глубины души: его перо снова застыло в воздухе, а рот сам собой раскрылся от изумления.

— Значит, этот «недуг» и тебя коснулся? — медленно повторил Лука, в ужасе думая: уж не хочет ли она предупредить его, что теряет рассудок?

— Да, всего лишь коснулся, — подчеркнула она.

— И в чем это выразилось?

Она покачала головой, словно не желая полностью удовлетворить его любопытство.

— Меня словно ранили. Глубоко, — только и сказала она.

В залитой солнцем комнате надолго воцарилось молчание. Фрейзе, заслышав, что голоса собеседников смолкли, заглянул внутрь, но Лука так сердито на него зыркнул, что тот пробормотал: «Простите» — и убрался, закрыв за собой дверь.

— Так, может, стоило бы женский монастырь поместить под опеку ваших братьев-доминиканцев? — решился спросить Пьетро. — Тогда ты, госпожа моя, могла бы чувствовать себя почти свободной от принесенных клятв, а обоими монастырями успешно правил бы один человек, мужчина. Сестры-монахини стали бы подчиняться настоятелю всего аббатства, а деловые и хозяйственные вопросы, касающиеся женского монастыря, можно было бы поручить управляющему замком. Я полагаю, тогда ты была бы вольна даже покинуть эти стены.

— Позволить мужчине править женским монастырем? — Аббатиса посмотрела на Пьетро так, словно он сказал непростительную глупость и она вот-вот расхохочется прямо ему в лицо. — Значит, только это вы и можете мне предложить? Проделав такой долгий и тяжелый путь из Рима, хоть и на прекрасных лошадях, вы трое — клирик, следователь и слуга — способны выразить только одну мысль: будет лучше, если женский монастырь откажется от своей независимости, присоединится к мужскому и согласится на то, чтобы им правили мужчины. Неужели вы готовы нарушить существующие в нашем монастыре старинные порядки и традиции и тем самым, по сути дела, уничтожить нас, созданных по образу и подобию Пресвятой Девы Марии, передав управление нами мужчинам?

— Господь даровал мужчинам право управлять всем, — заметил Лука. — Еще при сотворении мира.

Она презрительно усмехнулась, но тут же снова стала серьезной и устало промолвила:

— О да, возможно. Если ты так считаешь. Сама я не знаю, но не уверена. Меня воспитывали иначе, не внушая мне подобных мыслей. Впрочем, я знаю совершенно точно: именно так думают некоторые сестры-монахини и даже хотят этого; а уж наши братья-доминиканцы и вовсе уверены, что именно так все и должно быть. Не знаю, правда, такова ли была воля Господа. И совсем не уверена, что Он действительно так уж хочет, чтобы мужчины правили женщинами. Мой отец никогда мне подобных предположений не высказывал, а он ведь был крестоносцем, не раз посещал Святую землю и молился в том самом месте, где на свет появился Иисус Христос. Отец воспитывал во мне понимание того, что я не только дитя Господне, но и женщина светская. И он никогда не внушал мне, что Господь поставил мужчин главенствовать над женщинами. Напротив, он говорил, что Господь создал их, чтобы они жили вместе, помогали друг другу и любили друг друга. Но я не знаю… По-моему, Господь — если Он вообще когда-либо нисходит до беседы с женщиной — со мной уж точно никогда не говорит.

— Но чего же хочешь ты сама? — спросил у нее Лука. — Ты ведь остаешься здесь, хоть и сказала, что не хотела бы тут находиться, и оставляешь при себе служанку, которая утверждает, что она немая, но при этом свободно говорит на трех языках. Ты молишься Богу, считая при этом, что Он никогда тебе не отвечает. Ты заявила мне, что ранена происходящим в самое сердце, что ты страдаешь. Но каково же твое собственное заветное желание? Какой ты хотела бы видеть свою судьбу?

— Пока что у меня нет никакого заветного желания, — ответила она. — Еще слишком рано для желаний: мой отец умер всего три с половиной месяца назад. Можешь ты себе представить, каким это было горем для меня, его единственной дочери? Я любила его всем сердцем, я ведь росла без матери — она умерла, когда я была еще совсем маленькая, — и он стал для меня и отцом, и главным героем моего детства. Он был солнцем моего мира, и все в этом мире происходило по его команде. А теперь я каждое утро, проснувшись, прежде всего должна себе напомнить: его больше нет, он умер. Меня отправили в монастырь всего через несколько дней после его смерти, я его толком и оплакать-то не успела. Можешь ты себе это представить? И здесь сразу же, стоило мне прибыть сюда, начались всякие неприятности. Моего отца больше нет на свете, а вокруг меня все либо притворяются сумасшедшими, либо и впрямь теряют рассудок.

А насчет своего заветного желания я тебе вот что скажу. Единственное, чего мне сейчас хочется, это выплакаться и крепко уснуть. А еще мне хочется, чтобы ничего этого никогда не случалось! И, если честно, в самые худшие минуты мне хочется подняться на колокольню, обмотать веревку от колокола вокруг собственной шеи и раскачать его — пусть он собьет меня с ног, пусть сломает мне шею, но продолжает при этом раскачиваться и громко звонить!

Эта маленькая страстная, даже яростная речь прозвучала в притихшей комнате и впрямь как звон колокола.

— Самоубийство и сознательное членовредительство — это богохульство и страшный грех, — быстро сказал Лука. — Грех даже думать об этом. Ты должна будешь исповедаться в своем греховном желании и принять то наказание, которое твой духовник на тебя наложит, и никогда более не иметь подобных мыслей.

— Я знаю, — ответила она. — Знаю. Именно поэтому я всего лишь мечтаю об этом, но ничего не предпринимаю.

— В каком же смятении, должно быть, пребывает твоя женская душа! — Лука никак не мог найти для нее слов утешения и поправился: — Твоя девичья душа.

Она подняла голову, посмотрела на него, и ему показалось, что в тени капюшона блеснула ее призрачная улыбка.

— Вовсе не требовалось присылать следователя из Рима, чтобы он мне это сказал. Но скажи, готов ли ты помочь мне?

— Ах, если бы это было возможно! — с жаром воскликнул Лука. — И, разумеется, если я смогу, то помогу тебе непременно.

Они помолчали. У Луки было такое ощущение, словно он только что неведомым образом принес этой женщине вассальную присягу. А она медленно сдвинула с головы капюшон — совсем немного, но он все же успел увидеть, каким огнем горят ее честные синие глаза… Затем брат Пьетро принялся с шумом тыкать пером в чернильницу, и Лука, словно стряхнув с себя наваждение, сказал:

— Прошлой ночью я видел, как через весь двор бежала монахиня, а за нею гнались еще трое. Но она все же успела добраться до ворот и принялась барабанить в них кулаками, требуя выпустить ее. Она пронзительно кричала, прямо как пойманная лисица! О, это был поистине ужасный крик, крик проклятой души! Но те три монахини ее схватили, и она упала на землю. А потом они понесли ее обратно и, по всей видимости, вернули в келью.

— Да, вернули, — холодно подтвердила аббатиса.

— Я видел ее руки! — сказал Лука таким тоном, словно выносил обвинительный приговор, а не расследование проводил. Причем приговор он выносил именно госпоже аббатисе. — У нее были кровавые раны на ладонях. Такие остаются после распятия. Стигматы. Она то ли притворялась, то ли пыталась что-то кому-то доказать.

— Она не притворялась, — со спокойным достоинством ответила аббатиса. — Для нее это истинные страдания, а вовсе не повод для гордости.

— И ты в этом уверена?

— Да, абсолютно уверена.

— В таком случае я непременно вызову ее к себе сегодня же. Ты пришлешь ее ко мне?

— Нет, не пришлю.

Этот спокойный отказ взбесил Луку.

— Но ты обязана это сделать!

— Сегодня днем я ее к тебе не пришлю. Монахини сейчас только и заняты тем, что следят, кто входит в эту дверь. Твое прибытие сюда и без того стало достаточно заметным событием и происходило, можно сказать, под звуки фанфар; теперь все аббатство, все братья и сестры знают, что ты проводишь расследование и собираешь свидетельские приказания. Я ни за что не стану подвергать свою несчастную сестру дальнейшему позору. Ей и без того достаточно тяжело. И без того все кругом знают, что у нее появляются стигматы и бывают странные видения. Ты сможешь с нею встретиться, но я сама выберу для этого подходящее время, чтобы никто другой ее не увидел.

— У меня приказ самого папы: я обязан опросить всех, кто ведет себя ненадлежащим образом.

— Значит, ты считаешь, что и я веду себя ненадлежащим образом? Значит, вот какого ты обо мне мнения? — холодно осведомилась она, и Лука тут же смутился.

— Нет, конечно. Я просто хотел сказать, что я имею приказ папы на проведение здесь всестороннего расследования.

— Ну так и проводи его! — дерзко заявила аббатиса. — Только этой молодой женщины ты не увидишь до тех пор, пока ей не будет достаточно безопасно к тебе прийти.

— И когда же это случится?

— Скоро. Но только когда я сочту это возможным.

Лука понимал, что аббатиса так и будет стоять на своем, но, как ни странно, никакого гнева он не испытывал. Наоборот — она очень ему понравилась; ему весьма импонировало ее ярко выраженное чувство собственного достоинства, и он полностью разделял ее растерянность относительно того, что творилось в монастыре. Но более всего он просто жалел эту девушку — прежде всего из-за той тяжкой утраты, которая ее постигла. Лука хорошо знал, что значит потерять родителей, а ведь она, и так выросшая без матери, теперь осталась и без отца, без того единственного человека, который любил ее, заботился о ней, защищал ее от всех невзгод. Лука прекрасно понимал, каково ей теперь, когда она лицом к лицу столкнулась с незнакомым, враждебным ей миром и чувствует себя в нем беззащитной сиротой.

Он невольно улыбнулся аббатисе, желая ее подбодрить, хоть и не смог разглядеть ответной улыбки.

— Ну, госпожа моя, ты не из тех женщин, которых легко допрашивать! — сказал он.

— А ты, брат Лука, отнюдь не из тех мужчин, которым легко отказать, отвечая на их вопросы, — ответила она, встала из-за стола и, не спрашивая разрешения, вышла из комнаты.

* * *

Весь оставшийся день Лука и брат Пьетро допрашивали одну монахиню за другой, каждую внимательно выслушивая и вникая в ее надежды и страхи. Затем они пообедали вдвоем в покоях сестры Урсулы, а Фрейзе им прислуживал. Но после обеда Лука сказал, что больше не в состоянии слушать жуткие истории очередной бледнолицей девицы о том, какие дурные сны ей снятся и как тревожит ее собственная совесть, и заявил, что ему необходим перерыв в этой череде женских тревог и страхов.

Они оседлали своих коней и втроем поехали проветриться в большую рощу, где огромные буки, кроны которых были похожи на высокие арки, тихо шелестели осенней, уже окрашенной медью листвой и роняли на землю перезревшие орешки. Кони ступали почти неслышно по толстому листвяному ковру, и Лука, чуть проехав вперед, молчал; он очень устал за этот день, и в ушах у него все еще звучали плаксивые голоса монахинь. Интересно, думал он, есть ли хоть какое-то рациональное зерно в том, что им с Пьетро пришлось выслушать? Может быть, он напрасно тратил время, пытаясь вникнуть в суть бесконечных фантастических рассказов о чьих-то там жутких видениях?

Тропа вилась все выше и выше, и наконец, поднявшись над границей лесов, они увидели сверху тот путь, который привел их сюда. Тропа, впрочем, здесь не кончалась; становясь все более узкой и каменистой, она тянулась дальше, к вершинам прекрасных гор с голыми мрачными вершинами, которые теперь окружали путников со всех сторон.

— Ну вот, здесь-то куда лучше, чем в монастыре! — с удовлетворением заметил Фрейзе, когда они ненадолго остановились, и ласково потрепал свою лошадку по шее. Внизу виднелась деревенька Лукретили, а чуть в стороне от нее — серая черепичная крыша аббатства, разделенного на два монастыря; над всей местностью доминировал замок; над его круглой надвратной башней трепетал на ветру флаг нового дона Лукретили.

Здесь, наверху, было довольно прохладно. Над ними покружил и полетел прочь одинокий орел. Брат Пьетро плотнее запахнул плащ и напомнил Луке, что им не стоит слишком долго оставаться вне стен аббатства.

Развернув коней, все трое поехали вдоль вершины холма, оставляя лес справа от себя, а потом по первой же просеке спустились в долину и снова моментально примолкли, стоило могучим деревьям обступить их.

Тропа вилась через лес. Один раз им послышалось журчание ручейка, потом стук дятла. И как раз в тот момент, когда они уже решили, что нечаянно промахнулись мимо деревеньки, перед ними открылась широкая поляна и дорога, ведущая прямо к замку Лукретили, который, подобно серой сторожевой башне, высился в конце этой дороги.

— А он неплохо устроился, — заметил Фрейзе, глядя на высокие стены замка, на подвесной мост и трепещущие на ветру флаги. Из конюшни знатного дона доносился лай его многочисленных гончих. — Неплохо ему тут живется. И, видать, богатства на все удовольствия хватает — охоться себе в собственном лесу на собственных оленей да собственную дичь стреляй, а захочешь развлечься, так и на путешествие в Рим денежек хватит. А уж в подвалах замка небось самых лучших вин не счесть.

— Спаси ее, Господи, и помилуй, она ведь наверняка страшно по родному дому тоскует! — воскликнул Лука, глядя на высокие башни этого прекрасного замка, на широкие дороги, проложенные от него через леса за дальние озера, холмы и реки. — Из такого-то богатства, из такой вольной жизни в один миг перенестись в монастырь, и теперь ей до самой смерти торчать там, запертой в четырех стенах! Как мог любящий отец, который растил свою дочь на свободе и учил быть независимой, приказать, чтобы после его смерти ее отослали в монастырь?

— Ну, монастырь все же лучше, чем плохой муж, который начал бы ее избивать, как только брат перестал бы интересоваться ее жизнью. И это лучше, чем умереть родами, — рассудительно заметил брат Пьетро. — Лучше, чем искалеченная каким-нибудь охотником за невестами жизнь, когда не только все приданое молодой жены оказывается растраченным в течение какого-то года, но и само ее доброе имя бывает опозорено.

— Это зависит от того, какой охотник за приданым мог бы ей достаться, — высказал свое мнение Фрейзе. — Даже если б он оказался человеком алчным, но все же не лишенным обаяния, брак с ним вполне мог бы вызвать у нее на щечках румянец и заставить ее мечтать о чем-то весьма приятном.

— Довольно, — остановил его Лука. — Ты не смеешь говорить о ней в таком тоне.

— Похоже, нам с тобой даже думать о ней как о хорошенькой девчонке не разрешается, — недовольно пробормотал Фрейзе, склоняясь к уху своей лошадки, но Лука его отлично расслышал и повторил:

— Я сказал, довольно. Откуда ты знаешь, что она хорошенькая? Ты же понятия не имеешь, как она выглядит. Как, впрочем, и я.

— Ха! Ну это-то и по ее походке определить можно! — тихо заметил Фрейзе, продолжая обращаться к своей лошади. — Я, например, всегда хорошенькую девушку по походке могу отличить. Хорошенькая девушка идет так, словно весь мир ей принадлежит!

* * *

Изольда и Ишрак, стоя у окна, видели, когда трое молодых людей вернулись и въехали в монастырские ворота.

— Господи, да у них даже одежда пахнет свободным миром, неужели ты не чувствуешь? — прошептала Изольда. — Когда мы с ним беседовали, он наклонился ко мне, и я сразу почувствовала запах леса и свежего ветра, что дует с гор.

— Мы тоже могли бы выйти отсюда, Изольда.

— Ты же знаешь, что я не могу.

— Можно было бы сделать это тайно, — возразила Ишрак. — Ночью, через маленькую заднюю калитку. Мы могли бы просто погулять по лесу при свете звезд. Если ты так страстно тоскуешь по свободе, нам совершенно не обязательно вечно сидеть взаперти, чувствуя себя пленницами.

— Ты же знаешь, что я принесла обеты и никогда не смогу этот монастырь покинуть…

— И ты говоришь это, когда столько обетов уже нарушено? — не уступала Ишрак. — Когда наше с тобой появление в аббатстве все здесь перевернуло вверх тормашками? Да здесь же царит настоящий ад! Так какое значение имеет теперь еще один маленький грех? Какое имеет значение, чем мы с тобой вообще в тот или иной момент заняты?

Изольда с упреком посмотрела на подругу; ее синие глаза потемнели от чувства вины.

— Я не могу просто так сдаться, — прошептала она. — Что бы люди обо мне ни думали, что бы они обо мне ни говорили, какие бы деяния мне ни приписывали — я ни за что не сдамся и сама себя не предам! Я сдержу данное мною слово.

* * *

Вечером молодые люди отправились к мессе — служили повечерие, после которого в монастыре обычно ложились спать[7]. После службы все трое немного постояли на крытой галерее — и Фрейзе с затаенной мечтой поглядывал в сторону кладовой сестры Урсулы, — а потом собрались расходиться по своим комнатам.

— Чего бы я не дал сейчас за стаканчик сладкого вина перед сном, — пробормотал Фрейзе, прощаясь с Лукой и Пьетро. — Или двух стаканчиков. Или трех.

— Нет, ты действительно безнадежен и совершенно не годишься в слуги человеку, тесно связанному с церковью, — заметил клирик. — Тебе бы в пивной служить.

— А как бы тогда мой маленький господин без меня обходился? — возмутился Фрейзе. — Кто бы за ним с раннего детства в монастыре присматривал и оберегал его? Кто стал бы его подкармливать, когда он еще на длинноного воробушка смахивал? И кто сейчас следует за ним повсюду, куда бы он ни направился? Кто охраняет его дверь и спит на пороге, как верный пес?

— А что, он и впрямь за тобой в монастыре присматривал? — несколько удивленно спросил Пьетро, поворачиваясь к Луке.

Лука рассмеялся.

— Он присматривал за моим обедом и доедал все, что после меня оставалось. А еще выпивал вино, которое мне как послушнику полагалось. В этом отношении он и впрямь весьма внимательно за мной присматривал.

Фрейзе, разумеется, тут же горячо запротестовал, но Лука, дружески хлопнув его по плечу, поспешил оправдаться:

— Да ладно, не сердись! Действительно и присматривал, и оберегал! — И, повернувшись к Пьетро, пояснил: — Когда я поступил в монастырь, он всегда следил, чтобы меня старшие мальчишки не обижали. А когда меня несправедливо обвинили в ереси, он засвидетельствовал, что это не так, хотя сам никак не мог разобраться, в чем меня обвиняют и где хвост, а где голова, уж больно много всего мне приписывали. Фрейзе и впрямь всегда был мне верен, всегда, с самой нашей первой встречи, когда я был маленьким перепуганным новичком, а он — ленивым поваренком. А когда мне поручили эту миссию, он попросил, чтобы его отпустили из монастыря и позволили отправиться вместе со мной.

— Вот именно! — торжествующе воскликнул Фрейзе.

— Но почему он называет тебя «маленький господин»? — спросил Пьетро.

Лука пожал плечами:

— Кто его знает? Понятия не имею.

— Потому что Лука был ребенком в высшей степени необычным, — охотно пояснил Фрейзе. — Такой умница! И хорошенький, прямо как ангел небесный! Глядя на него, все вокруг твердили, что, мол, на земле таких не делают…

— Ну, хватит тебе! — оборвал его Лука. — По-моему, он так называет меня в угоду собственному тщеславию. Он бы с удовольствием всем говорил, будто какому-нибудь принцу прислуживает, да у него такой возможности нет.

— Вот увидишь, — сказал Фрейзе, важно кивая брату Пьетро, — наш Лука — юноша действительно необычный.

— Жду не дождусь, когда наконец эти его исключительные способности проявятся, — сухо заметил клирик. — И лучше бы пораньше, если это возможно. Впрочем, теперь я иду спать.

Лука распрощался с ними и повернул к себе, точнее, к тем покоям, которые были специально отведены для наезжавшего порой в монастырь священника. Войдя, Лука первым делом стащил с себя сапоги и сунул под подушку кинжал, который всегда носил спрятанным за голенище. Затем он выложил на стол манускрипт, в котором трактовалось понятие «нуль», и рядом с ним — стопку бумаг с показаниями монахинь, скрупулезно записанными братом Пьетро. Он собирался сперва просмотреть эти записи, а затем вознаградить себя работой с манускриптом, после чего намерен был непременно пойти к первой мессе.

Однако часа в два ночи тихий стук в дверь заставил его вскочить из-за стола. Он выхватил из-под подушки кинжал и тихо спросил:

— Кто там?

— Одна из твоих сестер во Христе.

Заткнув кинжал за пояс на спине, Лука чуть приоткрыл дверь и увидел на пороге монахиню. Она молчала; лицо ее было полностью скрыто кружевным покрывалом. Лука быстро глянул в оба конца пустынной галереи и чуть отступил, жестом приглашая ее войти. Где-то на заднем плане у него, правда, мелькнула мысль, что он, пожалуй, рискует, намереваясь беседовать с нею без свидетелей и без помощи брата Пьетро, который мог бы записать то, что она расскажет. Но ведь и она тоже рисковала, нарушив обет, да еще и явившись к нему ночью. Должно быть, ее желание излить душу было настолько сильным, что она все же решилась одна прийти в комнату к мужчине.

Лука обратил внимание на то, как странно она все время сжимает пальцы, словно пряча в ладони какой-то маленький предмет.

— Ты хотел меня видеть, брат? — спокойно спросила она. Голосок у нее был тихий и нежный. — Ты хотел видеть вот это?

И она протянула к нему руки. Лука вздрогнул от ужаса, увидев в центре обеих ладоней аккуратные неглубокие раны, которые обильно кровоточили.

— Господи, спаси и помилуй нас грешных!

— Аминь, — тут же сказала она.

Лука достал чистую тряпицу и оторвал от ее края полоску. Затем плеснул на нее воды из кувшина и нежно промокнул каждую рану. Она слегка вздрогнула при его прикосновении, и он перепугался:

— Ох, прости, прости…

— Ничего, мне не очень больно, ранки ведь неглубокие.

Лука стер с ладоней кровь и с удивлением увидел, что кровь из ранок тут же течь почти перестала и обе они начинают затягиваться.

— Когда это случилось?

— Только что. Я проснулась, и раны на ладонях уже появились.

— А что, это случалось и раньше?

— Да. Например, прошлой ночью. Мне приснился жуткий сон, и когда я проснулась, то увидела, что по-прежнему нахожусь у себя в келье и лежу в собственной постели, но мои ноги почему-то все в грязи, а ладони перепачканы кровью.

— Значит, это тебя я тогда видел? — сказал Лука. — Ночью у ворот? Неужели ты ничего не помнишь?

Она покачала головой, и кружевная накидка затрепетала, но лица она так и не открыла.

— Нет, ничего такого я не помню. Я просто проснулась и увидела у себя на ладонях новые отметины. Это ведь случалось и раньше. Порой я только утром обнаруживала у себя стигматы, уже почти переставшие кровоточить, словно они появились несколько часов назад, ночью, но я при этом даже не проснулась. Раны ведь неглубокие, как ты и сам видишь, и полностью исчезают в течение нескольких дней.

— А видения у тебя тоже бывают?

— О да, ужасные! — со страхом воскликнула она. — И я никак не могу поверить, что промысел Божий в том, чтобы я просыпалась среди ночи с кровавыми ранами на ладонях. У меня никогда не возникало ощущения священного чуда, я каждый раз испытывала только ужас. Не может быть, чтобы сам Господь протыкал мне руки до крови! Все это, должно быть, происки дьявола.

— Но, возможно, Господь таким образом дает тебе некий тайный знак? Или хочет через тебя послать миру некое предупреждение? — попытался объяснить столь загадочное явление Лука.

Монахиня покачала головой.

— Скорее, пожалуй, мне кажется, что Он за что-то меня наказывает. Наверное, за то, что я живу здесь и хожу к мессе, как все, но тем не менее чувствую себя проклятой, ибо наделена непокорным сердцем.

— И много тут таких, как ты? Кто оказался здесь против собственной воли?

— Кто знает? Кто знает, что думают люди, что творится у них в душе, если они день за днем проводят в молчании и молитвах? Если они покорно исполняют волю Господа, если ходят, как полагается, к мессе, если поют псалмы, как им приказано свыше? Нам ведь не разрешается даже разговаривать друг с другом в течение дня; вслух мы можем разве что повторить данное нам приказание или же помолиться. Кто знает, что таится в мыслях у каждой из нас? Кто знает, о чем мы мечтаем, оставшись наедине с собой?

Она говорила так горячо и так разумно, что Лука в очередной раз убедился: этот монастырь действительно полон неразрешимых тайн. Он чувствовал, что больше не может задавать ей бессмысленные вопросы, и предпочел действовать: взял чистый листок бумаги и попросил:

— Пожалуйста, приложи к этому листку руки — сперва правую, а потом левую.

У нее был такой вид, словно ей очень не хочется этого делать, но все же она подчинилась его просьбе, и оба они с ужасом уставились на два аккуратных кровавых отпечатка треугольной формы, оставшиеся на бумаге; вокруг них были видны более бледные очертания ее перепачканных кровью ладоней.

— Брат Пьетро тоже должен увидеть твои руки, — решил Лука. — Тебе придется все же зайти в нашу рабочую комнату, чтобы он смог записать твои показания.

Он ожидал, что она станет возражать, но она лишь покорно склонила голову в знак согласия.

— Тогда завтра с утра первым делом приходи туда, где мы ведем допросы, — сказал Лука. — Сразу после хвалитн.

— Хорошо, — легко согласилась она и, открыв дверь комнаты, выскользнула на галерею.

— Как твое имя, сестра? — спросил Лука, бросившись следом за нею, но она уже исчезла. Только тут до него дошло, что ни в какую комнату для допросов она не придет и никаких свидетельских показаний давать не будет. А он даже имени ее не узнал!

* * *

После хвалитн Лука с нетерпением ждал ее, но она так и не пришла. Он так на себя разозлился, что даже не смог объяснить Фрейзе и Пьетро, почему никого не желает видеть, а просто сидит в отведенной ему комнате за столом, распахнув настежь дверь и разложив перед собой бумаги.

В итоге Лука сообщил, что ему необходимо проветрить мозги, и отправился на конюшню. Одна из служительниц-мирянок как раз убирала в стойлах, так что сразу же вывела Луке уже оседланного коня, и он уже в который раз удивился, что здесь даже самую тяжелую работу выполняют женщины. Он слишком долго прожил в мире, женщин вообще лишенном, и ему было странно видеть все это. Собственно, женщины в монастыре вели вполне самодостаточную жизнь, со всем справлялись сами, даже мессы сами служили, и мужчины здесь никогда не бывали, если не считать приходящего священника. Тем сильнее Луке казалось, что он оказался не в своей тарелке. Эти женщины жили тесным сообществом и так, словно мужчин вообще не существует на свете, словно Господь их и не создавал и не приказал им стать в мире хозяевами и повелителями. Да этим женщинам совершенно никто и не был нужен, а управляла ими молодая девушка. Все это полностью расходилось с тем, что Лука прежде знал и видел, и с тем, чему его учили в монастыре и потом. «Ничего удивительного, — думал он, — что здесь у меня все идет наперекосяк».

Поджидая, пока работница выведет к нему оседланного коня, Лука увидел, что к нему направляется Фрейзе на своей пегой, кое-как оседланной лошадке, и сердито ему крикнул:

— Я поеду один!

— Да пожалуйста! Я тоже поеду один, — миролюбиво ответил Фрейзе.

— Я не хочу, чтобы ты ехал со мной.

— А я с тобой и не поеду.

— В таком случае мы отправимся в разные стороны.

— Как скажешь.

Фрейзе неторопливо подтянул подпругу и выехал за ворота, с изысканной куртуазностью раскланявшись с престарелой привратницей, но она лишь мрачно на него посмотрела. Потом он остановился и дождался, когда Лука рысцой минует его.

— Я же сказал тебе, что хочу прогуляться в одиночестве!

— Именно поэтому я тебя и дожидался, — терпеливо объяснил Фрейзе. — Мне же нужно было понять, какое направление ты выберешь, чтобы уж наверняка поехать в противоположном. Хотя в лесу, конечно, могут встретиться и волки, и воры, и бандиты с большой дороги, и разбойники, так что я бы не возражал, если б ты составил мне компанию хотя бы в первый час или два.

— Ладно, заткнись и дай мне спокойно подумать, — нелюбезно буркнул Лука.

— Ни словечка, — тут же согласился Фрейзе, обращаясь при этом к своей лошадке, которая в ответ дернула коричневым ухом. — Буду нем, как могила.

Ему действительно удалось хранить молчание в течение нескольких часов, пока они ехали на север, быстро удаляясь от аббатства, от замка Лукретили и от той маленькой деревушки, что приютилась под его стенами. Они выбрали широкую ровную дорогу с примятой травой между колеями, и Лука пустил своего коня легким галопом, вряд ли замечая мелькавшие по сторонам редкие крестьянские домишки, пасшиеся в полях отары овец и ухоженные виноградники. Но к полудню, когда солнце начало припекать, Лука осадил коня и внезапно понял, что они уехали, пожалуй, слишком далеко от аббатства.

— Наверное, пора назад поворачивать, — сказал он.

— А ты не хочешь сперва немного подкрепиться? Глоток легкого пива, кусочек хлеба и ломтик ветчины? — попытался соблазнить его Фрейзе.

— Неужели ты все это с собой прихватил?

— Да, все припасы в седельной сумке. Я подумал, что прогулка может и затянуться и тогда нам, возможно, захочется выпить пивка и съесть по куску хлеба.

Лука невольно улыбнулся.

— Спасибо тебе, — сказал он. — И за то, что поесть с собой прихватил, и за то, что вместе со мной поехал.

Фрейзе кивнул, явно очень довольный собой, и свернул в сторону от дороги к небольшой тенистой рощице, где можно было укрыться от палящих лучей солнца. Спешившись, он просто перебросил поводья через седло, и его послушная пегая лошадка тут же опустила голову и принялась щипать жидкую траву под деревьями. Фрейзе расстелил на земле свой плащ, чтобы Лука мог сесть, и извлек из седельной сумки глиняный кувшин с легким пивом и два каравая хлеба. Мужчины молча и с явным наслаждением поели, а потом Фрейзе с самодовольной усмешкой вытащил из сумки наполовину полную бутылку чудесного красного вина.

— Вот это да! — искренне восхитился Лука.

— Между прочим, это самое лучше из здешних вин! — гордо сообщил Фрейзе, когда бутылка опустела, и вытряхнул себе в рот последнюю капельку.

Лука встал, стряхнул с колен хлебные крошки, отвязал от куста коня и взялся за повод, готовясь отправляться обратно.

— Лошадей хорошо бы напоить, прежде чем назад ехать, — заметил Фрейзе.

И они повели коней в поводу вдоль тропы, но воды поблизости не обнаружили, так что им пришлось вновь вскочить в седла и некоторое время ехать по дороге в сторону аббатства, прежде чем они услышали журчание ручья, доносившееся из лесу слева от дороги. Они повернули туда и вскоре выехали к широкому ручью или речке, а затем еще немного спустились по течению и оказались у довольно большого и глубокого озера. Болотистые берега были так сильно утоптаны, словно люди часто приходили сюда за водой, что показалось путникам довольно странным, если учесть, сколь безлюдными выглядели эти места. Лука сумел разглядеть на мягкой земле множество отпечатков грубых деревянных сабо, скрепленных металлическим кольцом, — такие сабо монахини надевали прямо поверх сандалий, когда работали в саду, на огороде или в полях.

Фрейзе, поскользнувшись в грязи, чуть не упал и сердито вскрикнул, поскольку нога его угодила прямо в темно-зеленую лужицу гусиного помета.

— Нет, ты только посмотри, как она здесь нагадила, проклятая птица! Вот ей-богу, поставлю силки, поймаю ее и съем!

Лука взял обеих лошадей под уздцы и повел к воде, а Фрейзе, наклонившись, принялся вытирать сапоги листьями конского щавеля.

— Ничего себе! Да чтоб меня черти съели! — воскликнул он вдруг.

— Что там еще? — спросил Лука.

Фрейзе, не говоря ни слова, протянул ему перепачканный лист щавеля.

— Что это? — Лука поморщился и невольно отстранился.

— Да ты внимательней смотри! Недаром люди говорят: где навоз, там и деньги. И вот вам, пожалуйста! Да ты посмотри, посмотри! А я, по-моему, теперь богачом стал!

Лука вгляделся и увидел в темно-зеленом гусином помете ярко поблескивающие крошечные песчинки.

— Что это?

— Это золото, маленький господин! — Фрейзе чуть не лопался от восторга. — Смотри, гуси кормятся в прибрежных тростниках, а речка выносит туда крупинки золота, вымывая его где-то в горах из золотоносной жилы. Возможно, никто и не знает, где эта жила расположена. Гуси эти крупинки вместе с водой проглатывают, пропускают сквозь себя, и они выходят наружу вместе с их дерьмом, на котором я и поскользнулся. Теперь мне только и нужно, что выяснить, кто владеет этими землями вдоль ручья, выкупить их за гроши и начать золотоносный песок промывать, и вскоре я буду богат, заведу себе красивого коня и целую стаю гончих!

— Это если владелец земель захочет их тебе продать, — предостерег своего приятеля Лука. — Только, по-моему, мы все еще находимся во владениях дона Лукретили. Возможно, он и сам тут золото мыть захочет.

— А я выкуплю у него этот участок, но про золото ничего ему не скажу, — возбужденно заявил Фрейзе. — Я объясню, что давно мечтал жить на берегу такого ручья, что у меня, может, призвание такое — как у этой бедной девочки, его сестры. Я скажу, что сам Господь повелел мне стать отшельником, жить на берегу этого озера и целыми днями молиться.

Лука рассмеялся, представив себе, сколь велика склонность Фрейзе к отшельничеству и молитвам, но тот вдруг предупреждающим жестом поднял руку, призывая его к молчанию.

— Тише, кто-то идет. Давай-ка спрячемся неподалеку и посмотрим.

— А с какой стати нам прятаться? Мы же ничего плохого не делаем.

— Кто его знает, — прошептал Фрейзе. — Мне что-то не хочется, чтобы меня на берегу золотоносного ручья обнаружили.

Они быстро увели коней поглубже в лес и подальше от тропы и стали ждать. Лука даже плащ на голову своему коню набросил, чтобы тот не заржал случайно, а Фрейзе, прижавшись губами к уху своей лошадки, шепнул ей какое-то словечко, та кивнула, словно отлично его поняла, и притихла. Притаившись за деревьями, они увидели, что к ручью по скользкой грязи гуськом пробираются полдюжины монахинь в темно-коричневых рабочих одеяниях. Фрейзе на всякий случай все же нежно прикрыл рукой нос своей лошадке, чтобы та не вздумала их приветствовать.

Последние две монахини вели в поводу ослика, нагруженного тюками грязных шерстяных оческов. Фрейзе и Лука продолжали наблюдать, а монахини тем временем разложили очески в воде по течению ручья, чтобы хорошенько промыть, закрепили их и, развернув осла, отправились в обратный путь. Покорные данному обету, они работали молча, но на обратном пути все же затянули псалом «Господь — Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться…»[8].

— «Ни в чем не буду нуждаться!» — пробормотал Фрейзе, когда они выбрались из укрытия. — Да пропади они пропадом, я, например, все время нуждаюсь! И очень хочу забыть о нужде! И никогда не перестану мечтать о богатстве. Я всегда буду в чем-нибудь нуждаться! И никогда не перестану мечтать. Так, видно, и буду вечно мечтать да вечно разочарование терпеть, раз уж судьба у меня такая.

— Почему ты так говоришь? — удивился Лука. — Они же просто принесли к ручью очески, чтобы их промыть. Ты по-прежнему можешь купить себе землю вместе с этим ручьем и преспокойно мыть здесь золото.

— Да они совсем не за этим сюда притащились! — возразил ему Фрейзе. — Ох уж эти хитрые лисички! И никакие очески они не моют. С какой стати они потащатся бог знает куда только для того, чтобы овечью шерсть промыть? Ведь между этим ручьем и аббатством еще по крайней мере с полдюжины других ручьев! Нет, мой дорогой, они тут на золото охотятся. Это очень старый способ. Видел, как они разложили принесенные очески по всему течению ручья, чтобы сквозь них протекало как можно больше воды? Крупинки золота оседают в спутанной шерсти, очески улавливают даже мельчайшую золотую пыль, которую несет вода. А через недельку можно снова прийти сюда и попросту собрать «урожай»: в мокрых оческах будет полно золотых крупинок. Очески они отнесут в аббатство, высушат их, а потом вычешут из них золото. И вот вам пожалуйста — целое состояние на полу! Маленькие воровки!

— Сколько же золота смогут удержать шерстяные очески? — спросил Лука. — И много ли они сумеют за него выручить?

Но Фрейзе ему не ответил: его волновало другое.

— И ведь ни одна из них даже не упомянула о тех делишках, которыми они в своем монастыре занимаются! — возмущался он. — Интересно, знает ли об этом благородный дон, хозяин этих земель? Вот уж была бы шутка так шутка: он свою сестрицу в монастырь отправил, а она стала у него из-под носа его золото красть, причем с помощью тех самых монахинь, над которыми он же ее и поставил!

Лука растерянно посмотрел на Фрейзе.

— Ты что говоришь?

— Да ничего, я же просто шучу…

— Но это, вполне возможно, вовсе не шутка. Что, если она действительно обнаружила здесь золото, как это только что сделал ты, а потом заставила монахинь на себя работать? А потом представила дело так, словно ее монастырь наказан за какие-то грехи и приходить туда небезопасно, вот люди и перестали туда приходить, потому что нельзя верить молитвам обезумевших монахинь, а значит…

— А значит, за руку ее никто не схватит и вскоре, даже оставаясь настоятельницей монастыря, она снова сможет жить, как знатная дама, — закончил за него Фрейзе. — И будет счастлива, целыми днями купаясь в золотой пыли.

— Вот проклятье! — со злостью выругался Лука. Они с Фрейзе еще некоторое время постояли молча, глядя на разостланные в ручье шерстяные очески. Потом Лука, так и не сказав ни слова, вскочил на коня и, ударив его пятками в бока, пустил галопом, постепенно осознавая, насколько он потрясен увиденным и сколь серьезно преступление, совершаемое обитательницами женского монастыря во главе с госпожой аббатисой. Ее поведение он воспринимал как личную обиду — ведь он-то решил, что может хоть чем-то помочь ей! А ведь его искреннее обещание помочь для нее ровным счетом ничего не значило! Ей, собственно, от него ничего и не требовалось — только чтобы он полностью поверил в рассказанную ею трогательную историю. — Проклятье! — снова выругался он.

Говорить им было не о чем: Фрейзе только головой качал, сожалея о том, что воображаемое богатство от него ускользнуло, а Лука бесился, чувствуя себя последним дураком, которого обвели вокруг пальца. Когда впереди показался монастырь, Лука, натянув поводья, попридержал лошадь и, когда Фрейзе с ним поравнялся, спросил:

— Ты действительно думаешь, что это она все затеяла? Мне-то показалось, что она — самая несчастная женщина на свете. Она до сих пор оплакивает покойного отца — и это искреннее горе, я совершенно уверен. Но если она, глядя мне в глаза, лгала, если просто выдумала всю эту душещипательную историю… Неужели она способна на такую подлость? Неужели она была нечестна со мной? Как ты думаешь? Я, например, этого совершенно не почувствовал.

— А может, она ничего и не знает? — предположил Фрейзе. — Может, все это делается у нее за спиной? Хотя внезапно возникшее среди монахинь безумие — отличный способ всех держать от монастыря подальше. Но если предположить, что аббатисе ничего не известно о том, что именно вызвало это безумие… В общем, для начала надо бы выяснить, кому из торговцев они сбывают золотую пыль. А уж оттуда цепочка приведет и к тому, кто на этом себе состояние делает. А еще хорошо бы узнать, давно ли они этим занимаются. Может, все началось задолго до того, как тут новая аббатиса появилась.

Лука кивнул.

— Но ты пока брату Пьетро ничего не говори, — предупредил он.

— Вот еще, стану я этому шпиону докладывать! — весело заверил его Фрейзе.

— Сегодня ночью мы попробуем потихоньку пробраться в их кладовые и выяснить, нет ли там каких-нибудь свидетельств преступного промысла. Может, нам сушащиеся очески там найти удастся или даже какое-то количество золота.

— А что, и проберемся. Можно особенно не стараться: у меня и ключ от кладовых имеется.

— Где ж ты его раздобыл?

Но Фрейзе лишь хитро усмехнулся:

— А откуда, как по-твоему, у нас к обеду было такое великолепное вино?

Лука не стал допытываться, только головой покачал, глядя на своего слугу, и тихо сказал:

— Ладно, встретимся ночью, в два часа.

И они поехали дальше, а следом за ними бесшумно двинулась Ишрак; шаги ее полностью заглушал шелест листвы на ветру.

* * *

Изольда лежала в постели и, точно пленница, была привязана к четырем столбикам балдахина за ноги и за руки. Ишрак заботливо укрыла ее одеялом, аккуратно его разгладила и со всех сторон подоткнула.

— До чего же я ненавижу, когда приходится тебя вот так привязывать! — с отвращением сказала она. — Это становится просто невыносимым, Изольда! Ради бога, давай наконец покинем это место. Ты только скажи, что нужно, и я все сделаю. Не могу же я каждый вечер привязывать тебя к кровати, точно какую-то безумицу.

— Я понимаю, как тебе это неприятно, — ответила Изольда, — но рисковать не могу: вдруг я снова начну ходить во сне? Мне этого не вынести. Я не допущу, чтобы и меня охватило безумие. Я не желаю бродить по ночам, точно лунатик, и не хочу снова кричать во сне, потому что мне привиделось нечто ужасное. Но учти, Ишрак: если я сойду с ума, если я действительно сойду с ума, тебе придется меня убить. Это станет последней каплей. Такого, повторяю, мне не вынести.

Ишрак склонилась к подруге и прижалась своей смуглой щекой к ее бледной щеке.

— Этого я никогда сделать не смогу. Нет, не смогу. Но мы станем бороться, и мы обязательно их победим!

— А как быть с этим следователем?

— Он беседует со всеми сестрами по очереди и уже успел довольно много узнать. Даже чересчур много. Его отчет попросту уничтожит аббатство, а вместе с аббатством и твое доброе имя. Все, о чем ему рассказывают монахини, ставится в вину нам с тобой; они постоянно упоминают твое имя и отождествляют начало здешних бед с моментом нашего появления в монастыре. Нам нужно как-то перехватить инициативу. Нам нужно остановить его.

— Остановить? — переспросила Изольда, испуганно глядя на решительное лицо Ишрак.

Та с мрачным видом кивнула.

— Да. Непременно остановить — тем или иным способом. Любым. Мы должны пойти на все, но только прекратить это расследование.

* * *

Взошла луна, точнее, пол-луны, да и небо скрывала пелена легких облачков, так что света было маловато, когда Лука осторожно пересекал вымощенный булыжником двор монастыря. Впереди из густой тени выступил знакомый силуэт Фрейзе с ключом наготове, заранее смазанным маслом, чтобы не производить ни малейшего шума. Ключ бесшумно повернулся в замке, и дверь с легким скрипом отворилась. Лука и Фрейзе замерли на месте, услышав этот скрип, но все узкие окна, выходившие во двор, остались темны, и лишь в окне госпожи аббатисы по-прежнему горела свеча. Впрочем, если не считать мерцающего огонька этой свечи, никаких иных признаков того, что аббатиса бодрствует, не было.

Выждав немного, молодые люди проскользнули в кладовую и осторожно прикрыли за собой дверь. Фрейзе высек кремнем искру и, раздув пламя, зажег тонкую свечу, которую вытащил из кармана; они огляделись.

— Вино вон там, — указал Фрейзе на солидную решетку. — Ключ прячут высоко на стенном выступе, где его любой дурак найти может; можно сказать, это почти что приглашение. Между прочим, они тут собственное вино делают. И пиво тоже здесь варят, оно вон там. А продукты в этом углу. — Он указал на мешки с пшеницей, рожью и рисом. Под потолком висели копченые окорока, завернутые в льняную ткань, а вдоль холодной внешней стены тянулись полки, заваленные круглыми сырами.

Лука с любопытством озирался; никаких оческов здесь не было и в помине. Пригнувшись, они нырнули под низенькую арку дверного прохода, ведущего в заднее помещение кладовой. Здесь хранились кипы тканей — самого различного качества, но все из беленой некрашеной шерсти, той самой, которая использовалась в одеяниях монахинь. В противоположном углу высилась стопа похожей на мешковину грубой коричневой ткани, из которой сестры шили свою рабочую одежду. Имелся также запас кожи, из чего монахини изготовляли себе башмаки, сандалии и даже седла и упряжь. Кожа была тщательно рассортирована и сложена в аккуратные стопки в соответствии с качеством выделки. Шаткая деревянная лесенка вела наверх, на антресоли.

— Здесь, внизу, ничего нет, — объявил Фрейзе.

— Значит, в следующий раз мы обследуем кладовую в доме аббатисы, — решил Лука. — Но сперва я должен проверить, нет ли там чего наверху. — Он взял свечу и стал подниматься по лесенке. — А ты подожди меня здесь.

— Только свет не уноси! — взмолился Фрейзе.

— Ничего, постоишь минутку спокойно.

Фрейзе остался возле лестницы, глядя, как колеблющееся пламя свечи поднимается все выше и замирает, нервно мигая в кромешной черноте. Вдруг сверху донесся странный задушенный вскрик Луки, и Фрейзе испуганно прошипел, глядя во тьму:

— Ты что? С тобой все в порядке?

В ту же минуту кто-то набросил ему на голову плотную ткань, полностью его ослепив, и он, инстинктивно присев, услышал у себя над головой свист тяжелого меча. Рухнув ничком, Фрейзе поспешно откатился в сторону, пытаясь приглушенными тканью криками предупредить Луку об опасности, но тут что-то ударило его в висок, и он умолк, однако успел услышать, что Лука быстро возвращается вниз. Затем вдруг раздался грохот — это у Луки из-под ног выдернули лестницу и отшвырнули ее от стены, а потом Фрейзе, изо всех сил старавшийся не потерять сознание, получил предательский и очень точно нацеленный удар ногой в живот и скорчился от боли; почти в то же мгновение он снова услышал громкий вскрик Луки и ужасный глухой стук, когда тот ударился о каменный пол. Фрейзе попытался его окликнуть, но ответом ему было молчание.

* * *

Сперва Фрейзе просто лежал в темноте, боясь произнести хоть слово. Потом, собравшись с силами, все же сел, скинул с головы капюшон и ощупал себя с головы до ног. Когда он провел рукой по лицу, то сразу почувствовал, что она мокра от крови; кровью оказалось залито все его лицо от подбородка до лба.

— Ты здесь, Воробушек? — хриплым голосом спросил Фрейзе.

Ответом ему по-прежнему было молчание.

— Пресвятые спасители! Только не говорите мне, что она его убила! — простонал Фрейзе. — Только не это! Ты где, мой маленький господин, мой дорогой подменыш?

Встав на четвереньки, Фрейзе ползал по полу кругами, пытаясь отыскать Луку на ощупь, но то и дело натыкаясь на развалившиеся кипы хранившихся здесь тканей. Несколько минут он практически вслепую обследовал помещение кладовой, и ему стало ясно, что Луки там нет.

Лука исчез!

— Господи, какой же я дурак! Почему я не запер за собой дверь? — в страшном раскаянии бормотал Фрейзе себе под нос. Затем он, пошатываясь, поднялся на ноги и стал ощупью продвигаться вдоль стены к выходу, минуя сломанную лестницу. В переднем помещении кладовой оказалось немного светлее — дверь была широко распахнута, и прямо в нее светила убывающая луна. Спотыкаясь о рассыпанные продукты, Фрейзе приблизился к двери, заметив по дороге, что железная решетка, закрывавшая вход в ту часть кладовой, где хранили вино и пиво, тоже поднята. Он невольно провел рукой по лбу, снова выпачкав ладонь в крови, постоял пару минут, опираясь о шаткий стол, и заковылял дальше, к свету. Когда он наконец вышел за порог, монастырский колокол как раз прозвонил полунощницу, и ему стало ясно, что он не менее получаса пролежал без чувств.

Фрейзе собрался уже идти в часовню, поднимать тревогу и призывать монахинь искать похищенного Луку, когда вдруг заметил в больничном окошке свет. Он свернул к больнице, и оттуда навстречу ему быстрым шагом вышла сестра Урсула.

— Это ты, Фрейзе?

Он, пошатываясь, подошел к ней, и она испуганно вздрогнула, увидев его окровавленное лицо.

— Господи, спаси и помилуй нас грешных! Что с тобой случилось?

— Меня кто-то ударил, — кратко пояснил Фрейзе. — А мой маленький господин и вовсе исчез! Поднимай тревогу, сестра! Его наверняка не успели унести далеко!

— Он здесь, здесь! Но словно в каком-то ступоре, — поспешила успокоить его сестра Урсула. — А с ним-то что произошло?

— Слава богу! Это хорошо, что ты его нашла. А где?

— Да только что тут. Он, шатаясь, брел по двору, а я шла к мессе. Я довела его до больницы, и там он упал без чувств. Я как раз и спешила разбудить тебя и брата Пьетро.

— Отведи меня к нему.

Она повернулась и снова вошла в дом, а Фрейзе, с трудом переставляя ноги, последовал за нею. Он увидел продолговатую комнату с низким потолком, где вдоль длинных стен стояло с десяток кроватей с жалкими соломенными тюфяками и убогими простынями из неотбеленного полотна. Впрочем, занята была только одна постель. На ней лежал Лука — мертвенно-бледный, глаза закрыты, дыхание поверхностное.

— Пресвятые отцы! — в тревоге прошептал Фрейзе. — Очнись, мой маленький господин, поговори со мной!

Лука медленно открыл свои ореховые глаза.

— Это ты?

— Хвала Господу, хвала Пресвятой Богородице, конечно же, я! Как и всегда.

— Я слышал, как ты крикнул, и стал спускаться, а потом упал с лестницы. — Лука говорил невнятно, поскольку губы у него были разбиты и сильно распухли.

— А я слышал, как ты упал. Грохнулся об пол, точно мешок с картошкой, — сказал Фрейзе. — Пресвятые отцы! Когда я услышал, как сильно ты ударился об пол, я уж думал… А потом и меня кто-то ударил…

— Я себя чувствую просто ужасно — как проклятый грешник в аду.

— Я тоже.

— Тогда лучше поспи. Мы с тобой утром обо всем поговорим. — И Лука устало закрыл глаза.

К ним подошла сестра Урсула, держа в руках большую миску с горячей водой и чистую тряпицу. От миски исходил чудесный аромат лаванды и арники.

— Позволь мне обмыть твои раны, — сказала она Фрейзе, и тот прилег на соседнюю кровать. — На вас напали, когда вы лежали в постели? — спросила у него монахиня. — Как вообще это все произошло?

— Не знаю, — вяло откликнулся Фрейзе. Он был настолько оглушен тем ударом в висок, что в голове у него по-прежнему стоял гул. Кроме того, он понимал: эта монахиня вполне могла заметить распахнутую дверь в кладовую, да и Луку она во дворе встретила. — Я ничего толком не помню, — неуклюже соврал он, и она спрашивать перестала, а принялась осторожно промывать его раны и ушибы, то и дело вскрикивая от жалости и сострадания. Наслаждаясь роскошью женской заботы, Фрейзе расслабился и, вытянувшись на кровати, крепко уснул.

* * *

Проснувшись, Фрейзе увидел за окнами серый холодный рассвет. На соседней кровати негромко похрапывал и посвистывал носом Лука. Фрейзе полежал еще немного, слушая его сонное сопение, потом хорошенько протер глаза, осмотрелся, опершись о локоть, и тут же испуганно сел, не веря собственным глазам. Оказалось, что еще одна кровать рядом с ним тоже занята! На ней лицом вверх лежала монахиня, и лицо ее было таким же белым, как апостольник, который, впрочем, валялся на полу, открыв взору наголо обритую голову далеко не самой лучшей формы. Руки монахини были сложены на груди, словно для молитвы, но и ее руки, и она сама оставались совершенно неподвижны, а ногти на руках имели какой-то жуткий синеватый оттенок с темной, точно чернильной, каемкой. Но хуже всего были ее глаза — остановившиеся, ужасающим образом распахнутые, с невероятно расширенными черными зрачками, которые казались дырами, ведущими в темную бездну иного мира. Монахиня лежала в застывшей позе и явно — даже на взгляд перепуганного и неопытного Фрейзе — давно уже была мертва.

Одна из сестер стояла на коленях в изножье постели и молилась, непрерывно перебирая четки. Вторая коленопреклоненная монахиня бормотала молитвы в изголовье покойной. По краям узкой кровати горело множество свечей, и все вместе это напоминало сцену жертвоприношения. Фрейзе, уверенный, что все это ему просто снится, очень надеялся, что сразу проснется, стоит только спустить ноги на каменный пол. Он попытался встать, но ему не позволила сделать это проклятая боль в разбитой голове.

— Сестра, да благословит тебя Господь, что случилось с этой бедняжкой? — спросил он у той монахини, что молилась в изголовье кровати.

Она не отвечала, пока не закончила молитву. Потом подняла на него полные непролитых слез глаза и сказала:

— Она умерла во сне. Но причины мы не знаем.

— А как ее зовут? — Фрейзе перекрестился, внезапно испытав суеверный ужас, ибо это была одна из тех монахинь, что приходили к Луке давать свидетельские показания. — Благослови, Господи, ее душу!

— Сестра Августа, — сказала монахиня, но такого имени Фрейзе не помнил.

Он еще раз украдкой посмотрел на белое холодное лицо покойницы и внутренне содрогнулся, так страшен был взгляд этих черных мертвых глаз.

— Господи помилуй, что ж вы ей глаза-то не закрыли? Надо было медяки на них положить!

— Они не закрываются, — сказала та монахиня, что молилась в изножье кровати, и вся задрожала. — Мы много раз пытались. Но они все равно не закрываются!

— Должны закрыться! Как это не закрываются?

А монахиня продолжала тихим монотонным голосом:

— Глаза у нее такие черные потому, видно, что ей опять снилась Смерть. Ей всегда снилась Смерть. И вот теперь Она за нею пришла и отразилась в ее глазах, как в зеркале. Глаза ее полны видения Смерти — вот почему они не желают закрываться, вот почему они черны, как камень гагат. А если заглянуть в них поглубже, то увидишь самое Смерть, увидишь ее страшный лик, и Она будет смотреть оттуда на тебя…

Первая монахиня жалобно всхлипнула — точнее, пронзительно взвизгнула — и прошептала:

— Смерть и за всеми нами скоро придет!

И обе, перекрестившись, вновь забормотали молитвы. Фрейзе, чувствуя, что и его бьет дрожь, опустил голову и тоже стал молиться по усопшей. Потом осторожно встал и, скрипя зубами из-за мучительной боли в висках и сильного головокружения, тихонько обошел монахинь и приблизился к той кровати, на которой по-прежнему похрапывал Лука.

— Проснись, маленький господин.

— Лучше б все-таки ты меня так не называл, — сонным голосом пробормотал Лука.

— Проснись! Да проснись же! Тут у нас монахиня умерла.

Лука тут же проснулся, резко сел и, схватившись за голову, покачнулся.

— На нее что, напали?

Фрейзе пояснил, кивнув в сторону молящихся монахинь:

— Нет, говорят, она во сне умерла.

— А ты ничего особенного на ней не заметил?

Фрейзе покачал головой.

— Нет вроде. На голове у нее никакой раны не видно, а больше там ничего и не разглядеть.

— А что еще эти монахини тебе рассказали? — Лука ободряюще ему кивнул, давая понять, что женщины полностью поглощены чтением молитв, и с удивлением заметил, что, услышав его вопрос, Фрейзе вздрогнул так, словно на него дохнуло ледяным ветром.

— Да глупости всякие болтают. — Фрейзе даже думать не хотелось о том, что предрекала одна из монахинь — о скором приходе Смерти и за ними всеми.

В эту минуту дверь отворилась, и вошла сестра Урсула в сопровождении четырех сестер-мирянок в коричневых рабочих робах. Монахини, молившиеся у тела покойной, встали и отступили в сторону, а мирянки бережно подняли безжизненное тело, уложили его на грубовато сколоченные носилки и пошли с ним в соседнюю комнату, за украшенный каменной аркой дверной проем.

— Они ее там облачат и подготовят к завтрашним похоронам, — сказала сестра Урсула в ответ на вопрошающий взгляд Луки. Она была очень бледна от усталости и волнения. Монахини, погасив свечи и забрав их с собой, вышли, чтобы впоследствии продолжать бодрствование у тела покойной, но уже во внешнем, более холодном помещении. В дверной проем было видно, как по каменным стенам мечутся их огромные тени, похожие на черных чудовищ, — вскоре там снова установили свечи и, преклонив колена, принялись молиться. Потом кто-то закрыл дверь. Лука тихо спросил у сестры Урсулы:

— Что же все-таки с ней, бедняжкой, случилось?

— Она умерла во сне, — ответила та. — Одному лишь Господу ведомо, что у нас здесь творится! Она должна была служить полунощницу, но когда после полуночи ее пошли будить, она оказалась уже мертва. Она была холодна как лед, а глаза у нее так и остались открытыми. Кто знает, что она видела перед смертью? Какое мучительное видение ее посетило? — Она быстро перекрестилась, коснувшись небольшого золотого креста на золотой цепочке, висевшего у нее на поясе.

Затем, подойдя к Луке поближе, она заглянула ему в глаза и спросила:

— А ты как себя чувствуешь? Голова не кружится? Слабости нет?

— Ничего, выживу, — кисло усмехнулся он.

— А вот у меня очень сильная слабость, — с тайной надеждой пожаловался Фрейзе.

— Я сейчас дам тебе немного некрепкого пива, — сказала сестра Урсула и, налив в чашку напиток из большого кувшина, подала ему. — Вы успели разглядеть вашего ассасина?

— Ассасина? — удивленно переспросил Фрейзе, ибо это слово было ему незнакомо. Обычно его использовали, чтобы сказать про наемного арабского убийцу.

— Ну да, вашего убийцу, кто бы это ни был, — пояснила монахиня. — И кстати, объясните мне: что это вы делали в нашей кладовой?

— Я там кое-что искал, — уклончиво ответил Лука. — Не проводишь ли ты меня туда прямо сейчас?

— Нет, нам следует дождаться восхода солнца, — ответила она.

— У тебя есть ключи от кладовой?

— Я, право, не знаю…

— Если нет, то Фрейзе откроет нам дверь своим ключом.

Взгляд, которым сестра Урсула одарила Фрейзе, был очень холоден.

— У тебя есть ключ от моей кладовой? — спросила она.

Фрейзе кивнул, изобразив на лице глубочайшее раскаяние, и попытался оправдаться:

— Это чтобы иметь возможность, никого не тревожа, брать там самое необходимое. Чтобы лишний раз никому не надоедать…

Она, не дослушав, отвернулась от него и сказала Луке:

— Я вовсе не уверена, что ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы прямо сейчас идти туда.

— Да нет, я уже вполне пришел в себя, — возразил он. — Нам обязательно надо туда сходить.

— Но лестница сломана…

— А мы захватим с собой стремянку.

Она понимала, что Лука не отступится, и призналась:

— Если честно, я боюсь. Я просто боюсь идти туда.

— Я тебя понимаю, — кивнул Лука, криво усмехаясь. — Еще бы! Конечно, ты боишься. Нынешней ночью произошло столько страшных событий. Но ты должна быть храброй, сестра моя. И потом, мы же будем с тобой, мы больше не позволим, чтобы нас там подстерегли и поймали в ловушку, как последних дураков. Ну же, соберись с духом, и пошли!

— Неужели нельзя пойти туда, когда взойдет солнце и будет совсем светло?

— Нет, — ласково возразил Лука, — нужно непременно все проверить именно сейчас.

Она прикусила губу, помолчала, потом сказала:

— Ну, хорошо. Идемте.

И, вынув из держателя на стене факел, повела их через двор к кладовой. Кто-то уже успел запереть дверь туда, и она отомкнула замок, а потом отступила в сторону, пропуская их вперед. Деревянная лестница по-прежнему валялась на полу, и Фрейзе поднял ее и поставил на место, предварительно как следует встряхнув, чтобы убедиться, что она не сломана.

— На этот раз я все-таки запру за нами дверь, — сказал он и, вернувшись к порогу, повернул в замке ключ.

— О, она способна и сквозь запертые двери проходить! — сказала сестра Урсула с испуганным коротким смешком. — По-моему, она и сквозь стены пройти сможет. И повсюду, куда ей захочется.

— Кто? — спросил Лука.

Она пожала плечами.

— Давайте поднимемся наверх, и я все вам расскажу. Я больше ничего не стану утаивать. В монастыре и так уже умерла женщина, находившаяся под нашей опекой. Значит, пора и вам узнать, что здесь творится. И остановить этот ужас. Да, вы должны остановить ее! Обстоятельства заставили меня сделать этот шаг, я не могу долее всего лишь защищать честь нашего монастыря и его аббатисы. И теперь я расскажу вам все. Но сперва вы должны увидеть, чем она занималась.

Лука осторожно поднялся по лестнице наверх, сестра Урсула, придерживая подол своего монашеского одеяния, последовала за ним. Фрейзе стоял у основания лестницы и светил им факелом, высоко его поднимая.

На чердаке было темно, но сестра Урсула решительно подошла к дальней стене и рывком отворила окошко. В помещение сразу ворвались рассветные лучи и засверкали на шерстяных оческах, развешенных на просушку и буквально покрытых золотой пылью. Под оческами были расстелены полотняные простыни, на которые по мере высыхания ссыпались крупицы золота. В солнечных лучах чердак напоминал сейчас сокровищницу, где под ногами лежит толстый слой золота, а с балок свисают клочья золотого руна или некие бесценные одежды, выстиранные и повешенные сушиться.

— Боже мой! — прошептал Лука. — Значит, все так и есть! То самое золото… — Он огляделся, словно не в силах был поверить собственным глазам. — И его так много! Как же оно блестит!

Монахиня вздохнула.

— Да уж. Ну что, достаточно ли ты видел?

Лука наклонился и взял щепотку золотой пыли. Собственно, это была не совсем пыль; в ней встречались и небольшие самородки, похожие на крупный песок.

— Сколько же… Сколько все это стоит?

— Она собирает «урожай» с двух партий таких овечьих оческов в месяц, — сказала сестра Урсула. — И если сможет продолжать в том же духе, то скоро у нее будет поистине огромное состояние.

— И сколько же времени это продолжается?

Монахиня прикрыла чердачное окошко, и свет на чердаке сразу померк, а она, закрыв ставни на засов, сказала:

— С тех самых пор, как сюда прибыла наша новая аббатиса. Ей хорошо известны эти места, она ведь здесь выросла. Похоже, она знает их гораздо лучше своего брата, ибо его надолго отсылали из дому, чтобы он получил образование, а она все это время жила дома, с отцом. Кстати сказать, ручей этот принадлежит нашему аббатству и находится в нашем лесу. Ее рабыня-мусульманка знает, как ее сородичи моют золото; это она научила монахинь расстилать овечьи очески в русле ручья, объяснив это тем, что так шерсть лучше промоется. И они ее послушались; они ведь и понятия не имели, для чего это делают. Проклятая мавританка обвела их вокруг пальца, сказав, что этот ручей якобы обладает особыми свойствами, благотворно воздействующими на шерсть. А они и рады: расстилают очески в ручье, закрепляют их, а через неделю приносят обратно и развешивают здесь на просушку; но высохшими они их никогда не видят, не видят, как золотая пыль ссыпается на подстеленные простыни. Затем эта Ишрак тайно приходит сюда, сметает золотую пыль, уносит ее и сбывает где-то. Сестры же поднимаются на чердак, когда никакого золота там уже нет, и уносят высохшие очески, а затем чешут их и прядут шерсть. — У сестры Урсулы вырвался горький смешок. — Иногда, правда, они замечают, до чего же мягкой стала шерсть после промывки в ручье. А эта рабыня только смеется про себя над их глупостью. Она нас всех полными дурами считает. И не без основания.

— А кому эта рабыня приносит вырученные за золото деньги? Тебе, сестра? Или аббатству?

Сестра Урсула уже повернулась к выходу, собираясь спускаться.

— А ты как думаешь? Разве ты не видишь, что наше аббатство «ужасно разбогатело» за счет этих денег? Ты видел мою больницу? Там были хоть какие-то дорогостоящие лекарства? Я знаю, что и кладовую мою ты тоже видел. И что, наше аббатство показалось тебе очень богатым?

— Где же она это золото продает? Как она его сбывает?

Сестра Урсула пожала плечами.

— Не знаю. Где-нибудь в Риме, я полагаю. Мне ничего об этом не известно. Наверное, аббатиса тайком посылает туда свою рабыню.

Лука открыл было рот, словно намереваясь еще что-то спросить, но потом передумал и стал спускаться следом за монахиней, стараясь не обращать внимания на боль в поврежденном плече и шее.

— То есть ты считаешь, что госпожа аббатиса использует монахинь для добычи золота, а вырученные за него деньги оставляет себе? — все же спросил он, когда они сошли вниз. Сестра Урсула кивнула и сказала:

— Теперь ты сам все видел. И мало того: мне кажется, что она еще и наш монастырь закрыть хочет, а вместо него создать на наших землях золотодобывающую шахту. По-моему, она сознательно ведет монахинь к нарушению заветов и бесчестию, чтобы ты имел возможность дать заключение о том, что монастырь следует закрыть, а монахинь распустить. Тогда у нее будет полное право заявить, что она свободна и более не обязана подчиняться воле покойного отца. Она откажется от данных ею святых обетов, провозгласит эти земли своим законным наследством, а затем будет продолжать жить здесь вместе со своей рабыней, и никто больше уже не посмеет их потревожить.

— Почему же ты не рассказала мне об этом раньше? — спросил Лука. — Когда я еще только начинал расследование? Почему ты все скрыла?

— Потому что в этом монастыре — вся моя жизнь, — с какой-то яростью ответила сестра Урсула. — Он был всегда словно маяк на вершине холма. Он одновременно служил и убежищем для несчастных женщин, и местом служения Господу. Я надеялась, что госпожа аббатиса научится жить в мире со всеми сестрами. Я думала, что Господь ее образумит, что он вдохнет в нее веру… Потом я стала надеяться на то, что, удовлетворив свою алчность и составив себе состояние, она успокоится. Я понимала: это дурная женщина, но мне хотелось думать, что мы сможем ее перевоспитать. Однако после смерти сестры Августы, которую мы уберечь не сумели… — Сестра Урсула задохнулась от сдерживаемых рыданий. — А ведь она была одной из самых кротких, невинных и простодушных женщин, она прожила здесь уже много лет… — Голос у нее сорвался, она помолчала, потом с достоинством продолжила: — Что ж, теперь все кончено. И я больше не могу скрывать ее преступную деятельность. Она использует Божью обитель во имя собственного обогащения, и я полагаю, что ее рабыня еще и колдовством занимается. Моим сестрам снятся странные сны, они ходят во сне, на руках у них появляются странные стигматы, и вот теперь одна из них умерла во сне. Господь свидетель, настоятельница нашего монастыря и ее рабыня намеренно сводят нас с ума, чтобы беспрепятственно добраться до этого золота!

Сестра Урсула ощупью отыскала крест, висевший у нее на поясе, крепко его сжала, словно какой-то талисман, и посмотрела на Луку.

— Я понимаю твое возмущение и твою тревогу, — сказал он насколько мог спокойно, хотя и у него горло пересохло от непонятного суеверного страха. — Я ведь и послан сюда затем, чтобы положить конец этим ересям и этим грехам. Сам папа римский облек меня властью для проведения расследования и последующего суда. Я все готов увидеть собственными глазами, я обо всем готов расспросить здешних сестер. И этим утром, чуть позже, я намерен снова побеседовать с госпожой аббатисой, и, если она не сможет объяснить своего поведения, я непременно позабочусь о том, чтобы ее убрали с этого высокого поста.

— И отослали отсюда?

Лука кивнул.

— А золото? Ты ведь позволишь монастырю оставить это золото себе? — спросила сестра Урсула. — Тогда мы смогли бы накормить многих бедняков и создать собственную библиотеку. Мы действительно стали бы маяком на вершине холма для тех, кого ночь и тьма застигли в пути.

— Да, конечно, — сказал Лука. — Это богатство следует передать его законному хозяину — аббатству. — И он увидел, какой радостью вспыхнуло лицо сестры Урсулы.

— Самое главное — это благополучие нашего аббатства, — заверила она его. — Ты же позволишь мне и моим сестрам по-прежнему жить здесь, в этой святой обители? Ты назначишь сюда новую аббатису, женщину достойную и благородную, способную и управлять монастырем, и должным образом наставлять монахинь?

— Я помещу ваш монастырь, как и все аббатство в целом, под начало братьев-доминиканцев, — решил Лука. — Они и станут собирать урожай с золотоносного ручья, обеспечивая тем самым оба монастыря. Здесь уже не обитель Божья, ибо здесь совершено преступление. Тут больше не будет никакой аббатисы, и обоими монастырями станут править мужчины. Золото должно использоваться во имя служения Господу, а аббатство, как я и сказал, будет передано братьям-доминиканцам.

Сестра Урсула, судорожно вздохнув, закрыла лицо ладонями. Лука протянул руку, желая коснуться ее плеча и хоть немного ее утешить, но предостерегающий взгляд Фрейзе напомнил ему, что эта монахиня по-прежнему исполняет данные ею святые обеты, так что прикасаться к ней ему не следует.

— Что же ты сама тогда будешь делать? — тихо спросил Лука.

— Не знаю. Вся моя жизнь прошла здесь. Я буду исполнять обязанности аббатисы, пока монастырь не передадут под начало братьев. Думаю, что и в первые месяцы я им понадоблюсь, ибо никто лучше меня не знает, как управлять здешним хозяйством. А затем я, возможно, испрошу разрешения перейти в другой орден. Скорее всего, в такой, где сильна изоляция от внешнего мира, где царят покой и порядок. Последние события были так ужасны! Я бы хотела перейти в такой орден, где святые обеты соблюдаются более строго.

— В том числе обет бедности? — спросил вдруг Фрейзе. — Ты хочешь быть бедной?

Она кивнула.

— Я бы хотела стать членом такого ордена, где уважают приказания свыше, где больше скромности и простоты. Зная, что у нас на чердаке хранится целое состояние в виде золотой пыли… но не в силах даже представить себе, каковы дальнейшие намерения госпожи аббатисы, я постоянно испытывала страх: мне казалось, что она служит самому Дьяволу… Все это было так тяжело, так давило мне на сердце…

Гулко прозвонил колокол, созывая монахинь к мессе, и сестра Урсула сказала:

— Звонят хвалитны. Я должна идти. Сестрам необходимо видеть меня во время мессы.

— Мы тоже пойдем, — сказал Лука.

Они закрыли дверь в кладовую, и она заперла ее на замок, а потом повернулась к Фрейзе и молча протянула руку ладонью вверх, требуя вернуть ей ключ. Лука улыбнулся, глядя на то, с каким скромным достоинством она стоит и ждет, пока Фрейзе шарит по карманам, изображая поиски и устроив настоящую пантомиму, а потом неохотно кладет ключ ей на ладонь.

— Спасибо, — насмешливо поблагодарила она. — Если тебе захочется чего-то из нашей кладовой, обращайся прямо ко мне.

Фрейзе шутливо раскланялся перед ней, словно признавая ее победу, а она посмотрела на Луку и тихо сказала ему:

— Я вполне могла бы стать новой настоятельницей этого монастыря. Ты без опаски можешь рекомендовать меня на этот пост. В моих руках сестры были бы в полной безопасности.

Ответить Лука не успел: сестра Урсула вдруг посмотрела поверх его плеча на окна больницы, примолкла и испуганно коснулась его рукава. Он внутренне вздрогнул, остро ощутив ее прикосновение, и заметил, что Фрейзе тоже застыл на месте и смотрит в ту же сторону. Сестра Урсула прижала палец к губам, призывая мужчин молчать, и, медленно подняв руку, указала на окна мертвецкой, находившейся рядом с больницей. Там за плотно закрытыми ставнями горел неяркий огонек, хорошо видимый в щели меж створками, и мелькали чьи-то тени.

— Что это? — шепотом спросил Лука. — Кто там может ходить?

— Во время бдений у гроба все огни должны быть притушены, а монахини обязаны пребывать в полной неподвижности и молчании, — еле слышно выдохнула она. — Однако там определенно кто-то ходит.

— Может, это сестры обмывают покойницу? — предположил Лука.

— Им давно уже следовало завершить эту работу.

Все трое бесшумно пересекли двор и заглянули в открытую дверь больницы. Но та дверь, что вела из больницы в мертвецкую, оказалась крепко запертой. Сестра Урсула даже немного попятилась, и Лука подумал, что ей, наверное, страшно ее отпирать.

— А нет ли там еще одного входа? — спросил он.

— Гробы нищих бедняков выносят обычно через заднюю дверь, она выходит прямо на конюшню, — шепотом пояснила монахиня. — Вполне возможно, что дверь никто и не запирал.

Конюшни от мертвецкой отделял лишь небольшой участок двора, и вскоре они уже стояли у второго выхода из мертвецкой — высоких двойных дверей, в которые легко могла пройти повозка с запряженной в нее лошадью. Эти двери были не только закрыты, но и заперты на гигантский засов в виде толстой балки. Лука и Фрейзе, не говоря ни слова и стараясь не шуметь, вынули эту балку из гнезд, но дверь так и осталась закрытой, хотя теперь ее держал только собственный немалый вес. Фрейзе на всякий случай прихватил с собой в качестве оружия вилы, стоявшие в конюшне у стены, а Лука нагнулся и вытащил из ножен, спрятанных в сапоге, кинжал.

— Как только я дам сигнал, сразу же открывайте дверь настежь, — велел Лука Фрейзе и монахине; она согласно кивнула, но лицо у нее при этом стало белее апостольника.

— Давайте!

Они рывком распахнули дверь, и Лука в сопровождении верного Фрейзе ворвался в мертвецкую, держа оружие наготове. Но не успели они войти, как тут же в ужасе попятились обратно.

Их глазам открылась жуткая картина, более всего напоминавшая сцену в мясной лавке во время разделки очередной туши. Только тут дела обстояли гораздо хуже. Здесь орудовал не мясник, и на разделочном столе лежала не туша животного. Кровавое деяние творили сама госпожа аббатиса, одетая в коричневое рабочее платье и с повязанной шарфом головой, и ее служанка Ишрак в своей обычной черной одежде, прикрытой сверху белым фартуком. Рукава у обеих девушек оказались закатаны до локтей, и их обнаженные руки были по локоть в крови. Обе склонились над телом покойной сестры Августы, которое Ишрак весьма умело вскрывала окровавленным ножом. Тех монахинь, что должны были бодрствовать у гроба, нигде не было видно. Увидев ворвавшихся в мертвецкую Луку и Фрейзе, Изольда и Ишрак буквально застыли на месте; окровавленный нож в руке Ишрак замер над вспоротым животом мертвой монахини. И повсюду была кровь — на белых фартуках, на смертном ложе, на обнаженных руках девушек.

— Отойдите от тела! — ледяным тоном потребовал Лука, хотя душу объял ужас.

Он даже замахнулся своим кинжалом на Ишрак, но та смотрела лишь на свою госпожу, явно ожидая ее команды. Фрейзе грозно воздел в воздух вилы, словно собираясь без малейших колебаний надеть на них молодую мавританку.

— Отойдите от тела, — повторил Лука, — и мы не причиним вам никакого вреда. Оставьте ваше гнусное занятие — с чем бы оно ни было связано. — Он даже посмотреть в ту сторону не мог, не находя слов, чтобы как-то назвать увиденное. — Оставьте и отойдите к стене.

Он услышал за спиной тихие шаги сестры Урсулы и ее приглушенный вскрик — когда она увидела на столе окровавленное тело сестры Августы, разделанное, точно свиная туша в мясницкой.

— Милостивый Боже! — Она пошатнулась, поспешно отошла в сторону, прислонилась к стене, и Лука услышал, что ее выворачивает наизнанку.

— Веревку принеси, — велел ей Фрейзе, не оборачиваясь. — Нет, лучше две. И позови брата Пьетро.

Сестра Урсула, все еще судорожно глотая и пытаясь подавить тошноту, воскликнула:

— Что, именем Господа, вы тут делаете, госпожа аббатиса? Да отвечайте же! Что вы сотворили с нашей сестрой Августой?

— Ступай, — сказал ей Лука. — И постарайся управиться поскорее.

Ему было слышно, как сестра Урсула, выйдя из мертвецкой, бегом помчалась через конюшенный двор к гостевому домику, стуча сандалиями по камням. И, как только она ушла, аббатиса подняла голову, посмотрела Луке прямо в лицо и промолвила:

— Я все это могу объяснить.

Он кивнул, крепче сжимая в руке кинжал. Ему было совершенно ясно, что увиденную ими сцену ничем объяснить невозможно. Эти закатанные по локоть рукава, эти обнаженные руки, покрытые кровью умершей монахини…

— Я считаю, что сестра Августа была отравлена, — сказала Изольда. — Моя подруга — врач, и она…

— Не может быть, — тихо заметил Фрейзе.

— Да, она врач, — настойчиво повторила аббатиса. — И она… то есть мы с ней решили вскрыть труп, чтобы посмотреть, каким ядом отравили эту несчастную.

— Неправда, они вкушали ее плоть! — дрожащим голосом крикнула с порога сестра Урсула. Она уже успела привести с собой бледного брата Пьетро. — Они вкушали ее плоть, как это делается во время дьявольской мессы! Они пожирали тело сестры Августы! Посмотрите, их руки покрыты ее кровью. Они пили ее кровь! Наша аббатиса вместе со своей рабыней-еретичкой переметнулась на сторону Сатаны и отправляет дьявольскую мессу прямо в святой обители!

Лука вздрогнул и перекрестился. Брат Пьетро шагнул к Ишрак, держа наготове веревку.

— Положи нож и вытяни руки перед собой, — приказал он ей. — Подчинись! Именем Господа я приказываю тебе подчиниться, демон ты, или просто преступница, или же падший ангел!

Не сводя глаз с Фрейзе, Ишрак медленно положила нож возле тела мертвой монахини и вдруг резко метнулась к той двери, что вела в пустое помещение больницы. Быстро миновав его, она выбежала в распахнутую настежь входную дверь. Еще мгновение — и за ней последовала аббатиса. Лука и Фрейзе кинулись за девушками в погоню, но рабыня уже успела достичь главных ворот.

— Закрыть ворота на засов! Остановить воровку! — взревел Лука. Привратница выбежала из своего домика, а он бросился на аббатису, весьма резво мчавшуюся впереди, и в броске повалил ее на землю. Похоже, этим ударом он вышиб у нее из груди весь воздух, и теперь она лежала без движения. В результате падения с головы у нее свалился апостольник, и из-под него на лицо ей хлынула масса густых светлых волос, окутав Луку тревожным ароматом розовой воды.

Рабыня-мавританка к тому времени уже успела добраться до внешних ворот и стала, точно ловкий зверек, взбираться на стену, ставя ногу то на петлю, то на балку, запиравшую ворота. Но Фрейзе удалось схватить ее за босую ногу, а когда она попыталась вывернуться, он подскочил, вцепился в подол ее платья и буквально сдернул ее с ворот. Падая, она грохнулась спиной о булыжную мостовую и даже вскрикнула от боли.

Фрейзе тут же прижал ей руки к бокам и обхватил ее так крепко, что она едва способна была вздохнуть; брат Пьетро тем временем быстро завел ей руки за спину и связал их, а затем связал ей и ноги в щиколотках. После чего он повернулся к аббатисе, которой Лука по-прежнему не давал встать с земли, и они вдвоем поставили ее на ноги, крепко держа за запястья. Густые золотистые волосы рассыпались у нее по плечам, скрывая лицо.

— Позор! — вскричала сестра Урсула. — Она не пострижена!

А Лука просто глаз не мог оторвать от этой красавицы; ведь прежде она скрывала свое лицо, а волосы прятала под апостольником. Если бы не сегодняшнее происшествие, он, наверное, так и не узнал бы, как она выглядит на самом деле. В ярких лучах всходящего солнца она была особенно хороша, и он все смотрел и смотрел на нее, впервые получив возможность по-настоящему увидеть эти синие глаза под темными загнутыми ресницами, этот точеный прямой носик, эти теплые соблазнительные губы. И только когда брат Пьетро принялся связывать перепачканные кровью руки аббатисы, до Луки дошло, сколь эта девушка одновременно ужасна и прекрасна, словно являет собой нечто самое дурное, что только есть между раем и адом: падшего ангела.

— Сестры-мирянки вскоре придут на работу, а монахини начнут возвращаться из церкви, так что мы должны поскорее привести здесь все в порядок, — первой опомнилась сестра Урсула. — Нельзя допустить, чтобы сестры видели такое. Это невероятно их… огорчит… разобьет им сердце… Я должна защитить их от подобного зла. Невозможно, чтобы они застали сестру Августу в таком… растерзанном виде. И этих… этих… — она никак не могла подобрать слово, каким можно было бы назвать аббатису и ее рабыню, — этих дьяволиц, этих посланниц ада они тоже видеть не должны.

— Нет ли какого-нибудь помещения понадежнее, где их можно было бы запереть? — спросил брат Пьетро. — Ведь до того, как они предстанут перед судом, их нужно где-то содержать. Нам придется послать за доном Лукретили. Ведь это он хозяин здешних земель. Вопрос о том, какое наказание понесут эти ведьмы, теперь вне нашей юрисдикции. Они совершили уголовное преступление, которое карается либо виселицей, либо костром; а судить и выносить приговор должен сам дон Лукретили.

— Подвал под привратницкой, — тут же предложила сестра Урсула. — Туда можно спуститься только через люк в полу.

Фрейзе поднял мавританку с земли и вскинул ее на плечо, точно мешок, ибо она была связана по рукам и ногам. А брат Пьетро, взявшись за веревку, которой были связаны руки аббатисы, повел ее к жилищу привратницы. Лука, оставшись наедине с сестрой Урсулой, спросил:

— Как ты поступишь с телом этой несчастной монахини?

— Я попрошу деревенских повитух уложить ее в гроб. Бедная девочка! Я ни за что не допущу, чтобы сестры ее увидели. Я пошлю за нашим священником — пусть благословит то, что осталось от ее бедного тела. Она может пока полежать в церкви, а потом я спрошу у дона Лукретили, нельзя ли перенести ее в их фамильную часовню. В мертвецкой я ее ни за что не оставлю. Как только деревенские женщины снова ее обмоют и облачат, ее нужно перенести подальше отсюда, а потом дать ей упокоиться на освященной земле.

Она вся дрожала и даже слегка покачнулась, словно вот-вот могла упасть в обморок. Лука обнял ее за талию, желая поддержать, и она на мгновение прислонилась к нему и даже положила голову ему на плечо.

— Ты вела себя очень храбро, сестра, — сказал он ей. — Для всех нас это было ужасное испытание, а уж для тебя тем более.

Она подняла на него глаза и вдруг, словно осознав, что нарушает обет — ибо мужчина обнимал ее за талию, а она бессильно к нему прислонялась, — резко от него отодвинулась, и он почувствовал, что сердце ее затрепетало, точно пойманная птица.

— Прости меня, — сказала она. — Я веду себя совершенно недопустимо…

— Ничего, — быстро сказал он. — Это ты должна меня простить. Мне не следовало тебя касаться.

— Это было так ужасно, я потрясена до глубины души… — Голос у нее сорвался, и она не смогла скрыть охватившее ее волнение.

Лука демонстративно заложил руки за спину, показывая этим, что более ни в коем случае к ней не прикоснется.

— Тебе бы нужно немного отдохнуть, — сказал он, понимая всю бессмысленность этого предложения. — Такое зрелище чересчур для любой женщины.

— Я не могу сейчас отдыхать, — надломленным голосом промолвила сестра Урсула. — Я обязана поскорее восстановить здесь порядок. Недопустимо, чтобы сестры стали свидетельницами столь ужасного зрелища и узнали, что тут произошло. Я позову мирянок, и они под моим присмотром все уберут и все приведут в порядок. А потом я встану во главе своих сестер и сумею вывести их на праведный путь; я сумею объяснить им, как сойти с дороги, ведущей во тьму, и устремиться к свету! — Она отряхнула и разгладила свое платье, и Лука явственно услыхал соблазнительный шелест шелковых нижних юбок. Потом она повернулась и быстро пошла прочь, дабы немедленно заняться делом.

Но на пороге больницы вдруг остановилась, оглянулась и успела заметить, что Лука смотрит ей вслед.

— Спасибо тебе, — сказала она с легкой улыбкой. — Ни один мужчина никогда не держал меня в объятиях. Ни одного раза за всю мою предшествующую жизнь! Я рада, ибо узнала, что такое мужская доброта. Я, скорее всего, проживу в этом монастыре, среди сестер нашего ордена, до конца своих дней и, возможно, стану здешней настоятельницей, но я никогда не забуду, как ты был добр ко мне в трудную минуту.

Лука чуть не шагнул к ней, чуть снова не обнял ее, ибо она еще несколько мгновений стояла там, глядя ему прямо в глаза, а потом резко повернулась и исчезла за дверью.

А Лука, глубоко потрясенный, так и остался стоять посреди вымощенного булыжником двора, пока к нему не подошли Фрейзе и Пьетро.

— Надежно ли вы заперли этих преступниц? — спросил у них Лука.

— Да у них там самая настоящая тюрьма! — сказал ему Фрейзе. — Там и цепи есть, в стену вмурованные, и наручники, и кандалы. Брат Пьетро настоял, чтобы мы их обеих в железо заковали, я и надел на них кандалы, точно обе они рабыни.

— В кандалах они пробудут только до приезда дона Лукретили, — защищаясь, пояснил брат Пьетро, — а если бы мы их всего лишь веревками связали, они наверняка сумели бы освободиться. Как бы ты тогда заговорил? И что бы мы тогда делали?

— Снова поймали бы их. Им ведь еще и крышку запертого люка поднять надо было бы, — нашелся Фрейзе и, повернувшись к Луке, сказал: — Там, под надвратной башней, такой округлый подвал, из которого можно выбраться только через люк в потолке, но до потолка им не достать, и через люк они смогут вылезти, только если его открыть и спустить им лестницу. Там и стены-то не просто из камня сложены, а вырублены в скальной породе. Так что наши милые пташки заперты там столь же надежно, как пара мышей в мышеловке. А он все-таки заставил меня их в кандалы заковать, точно пиратов!

И Лука, глянув на клирика, понял, что тот до смерти перепуган загадочной и ужасной природой этих двух женщин, которые кажутся ему воплощением вселенского Зла.

— Ничего, Пьетро, ты поступил правильно, проявив осторожность, — сказал он, желая подбодрить клирика. — Откуда нам знать, каким могуществом обладают эти ведьмы.

— Великий Боже, когда я увидел их руки, по локоть выпачканные в крови!.. И вид у них при этом был самый невинный, точно у детишек за школьной партой! Чем же они все-таки там занимались? Какую дьявольскую работу выполняли? Неужели и впрямь отправляли дьявольскую мессу? Неужели и правда пожирали плоть этой несчастной и пили ее кровь?

— Не знаю, — сказал Лука и невольно прижал руку ко лбу. — Мне и подумать об этом страшно…

— Посмотрел бы ты на себя сейчас! — воскликнул Фрейзе. — Тебе бы в постели лежать следовало! Ты же на ногах еле стоишь! Господь свидетель, я и сам отвратительно себя чувствую, так что пойдем-ка лучше в больницу, тебе отдохнуть надо…

Лука так и отпрянул от него:

— Нет! Только не туда! Туда я больше ни за что не пойду. Отведи меня в мою комнату. Я постараюсь немного поспать, пока не прибудет дон Лукретили. Но как только он появится, сразу же меня разбуди.

* * *

А молодые женщины, оказавшись в подвале, точно саваном окутанном тьмой, чувствовали себя заживо похороненными. Обе тщетно моргали, изо всех сил напрягая зрение, но все было напрасно: они ничего не могли разглядеть в непроницаемом мраке подземелья.

— Я даже тебя не вижу, — со слезами в голосе сказала Изольда.

— А я тебя вижу, — спокойно ответила Ишрак. — И потом, я даже в такой темноте всегда чувствую, если ты рядом.

— Мы должны непременно объясниться с этим следователем. Надо отыскать какой-нибудь предлог, чтобы он согласился с нами побеседовать.

— Это верно.

— Они сейчас пошлют за моим братом, и он предаст нас суду.

Ишрак промолчала.

— Ах, Ишрак, — продолжала Изольда, — мне бы следовало быть уверенной, что Джорджо, мой родной брат, услышит меня и поймет, что он поверит моим словам и освободит нас; но я все чаще прихожу к мысли о том, что он давно уже меня предал. Это ведь он внушил принцу Роберто мысль, что тот может запросто явиться ночью ко мне в спальню; это он не оставил мне иного выбора и вынудил стать настоятельницей монастыря. Что, если все это было вызвано лишь его желанием навсегда изгнать меня из моего родного дома и лишить наследства? Что, если он попросту старался меня уничтожить?

— Вот именно. И у меня нет в этом ни малейших сомнений, — ровным голосом ответила Ишрак. — Ни малейших сомнений!

Некоторое время обе молчали; Изольда мучительно осознавала впервые высказанное ею вслух страшное предположение.

— Как он мог оказаться таким лживым? Таким… подлым?

Звякнули цепи — это Ишрак в темноте молча пожала плечами.

— И что же нам теперь делать? — безнадежным тоном спросила Изольда.

— Тише…

— Тише? Но почему? Чем это ты занята?

— Тише. Я формулирую свое желание…

— Ишрак… нам нужен конкретный план! Твое желание не спасет нас.

— И все же позволь мне его сформулировать. Это чрезвычайно глубокое и сильное желание. И оно, возможно, нам поможет.

* * *

Лука думал, что будет без конца ворочаться, не находя себе места от беспокойства и болей в шее и в плече, но стоило ему скинуть сапоги и коснуться головой подушки, как он провалился в глубокий сон. И почти сразу же к нему пришли странные сны.

Ему снилось, что он снова гонится за аббатисой, и она легко его обгоняет, и земля у него под ногами совсем другая — не булыжная мостовая монастырского двора, а листвяная подстилка в осеннем лесу. Сухие листья шуршали под ногами, и вокруг действительно была осень, но вдруг, оглядевшись, он увидел, что это листья из золота и бежит он среди золотых деревьев. Аббатиса тем временем умчалась далеко вперед, петляя меж деревьев и ловко подныривая под мощные золоченые ветви, и он, собравшись с силами, прибавил скорости и прыжками понесся следом за нею, точно горный лев за убегающей козочкой, и ему удалось ее поймать, крепко обхватить за талию и повалить на землю. Но, падая, она так повернулась у него в руках, что он увидел ее прекрасное лицо, и она так ему улыбалась, словно сгорала от страсти, словно только и ждала того момента, когда он наконец ее обнимет, ляжет подле нее… Ноги Луки плотно прижимались к ее ногам, его молодое крепкое тело льнуло к ее телу, гибкому и стройному; он смотрел ей прямо в глаза, и лица их сблизились, словно для поцелуя, и он почувствовал прикосновение ее густых светлых кудрей и головокружительный аромат розовой воды. Глаза Изольды были темны, так темны, что он удивился, ибо раньше ему казалось, что глаза у нее голубые или ярко-синие, но сейчас, приглядевшись, он заметил, что голубая радужка ее глаз превратилась в тоненький ободок вокруг невероятно расширившегося черного зрачка, и от этого глаза ее казались почти черными. Он вдруг вспомнил выражение «прекрасная дама» и подумал: «Да, она — поистине прекрасная дама!»

«Bella donna», «прекрасная дама» — эти слова, произнесенные на латыни, звучали и звучали у него в ушах, и он вдруг понял, что произносит их голос Ишрак, рабыни-мавританки, и в голосе ее слышится странный чужеземный акцент, и она с невероятной настойчивостью все повторяет: «Bella donna! Лука, послушай! Bella donna!»

Разбудил его скрип осторожно приотворенной двери. Лука резко сел и тут же схватился за голову, ибо виски его пронзила острая боль.

— Не бойся, это всего лишь я, — сказал Фрейзе, наливая из кувшина в кружку подогретое пиво. Все это — и кувшин с пивом, и поднос, нагруженный хлебом, мясом и сыром, — он заботливо притащил в комнату своего «маленького господина».

— Пресвятые отцы! Как хорошо, Фрейзе, что ты меня разбудил! Мне снился совершенно невероятный сон.

— Мне тоже, — сказал Фрейзе. — Всю ночь мне снилось, что я собираю ягоды на живой изгороди, словно цыган какой-то.

— А мне снилась прекрасная женщина и слова bella donna.

И Фрейзе тут же запел:

Ах, белла донна, подари мне любовь… Ах, белла донна, звезды светят нам вновь…

— Что это ты несешь? — удивился Лука, садясь за стол и позволяя слуге расставить перед ним еду.

— Это же просто песня, причем очень даже известная. Разве ты никогда ее в монастыре не слышал?

— Мы же пели только в церкви и только гимны и псалмы, — напомнил ему Лука. — А вовсе не любовные песни на кухне!

— Ну, так или иначе, прошлым летом эту песенку все вокруг напевали: «Bella donna», «Прекрасная дама».

Лука отрезал себе ломоть мяса, откусил приличный кусок, задумчиво его прожевал, сделал три больших глотка пива и с каким-то странным выражением сказал:

— А ведь есть и другое значение слов bella donna, а не только «прекрасная дама». Так еще называется одно неприметное растение, что встречается возле зеленых изгородей.

Фрейзе хлопнул себя по лбу.

— Так ведь это самое растение мне только что и снилось! Мне снилось, что я хожу возле зеленой изгороди и ищу там какие-то черные ягоды; но хотя мне вроде бы нужны были ягоды ежевики, или терна, или хотя бы бузины, я сумел отыскать там только смертоносные ягоды черного паслена… его еще белладонной или «сонной одурью» называют.

Лука вскочил, не выпуская из руки ломоть хлеба.

— Белладонна очень ядовита, — сказал он. — Помнишь, аббатиса говорила, будто им показалось, что ту монахиню отравили. Она еще объясняла, что они вскрыли ей живот, желая выяснить, чем ее накормили…

— Я же говорю, что эту траву не зря «сонной одурью» называют, — сказал Фрейзе. — Ее в застенках людям дают, чтобы им язык развязать. А иногда с ее помощью в пыточной камере людей с ума сводят — она способна самые дикие сны вызывать и видения всякие. А еще она способна… — Фрейзе не договорил, и Лука закончил за него:

— Целый монастырь с ума свести. С ее помощью можно у любой здешней монахини странные видения вызвать, любую из них заставить ходить во сне… видеть или воображать себе самые невероятные вещи… А если белладонны дать слишком много… она человека попросту убьет.

И Фрейзе с Лукой, не говоря больше ни слова, выскочили за дверь и поспешили прямиком в больницу. В центре двора напротив ворот сестры-мирянки складывали две огромные груды дров, явно готовясь к казни — сожжению ведьм на костре. Фрейзе на минутку остановился возле них, а Лука прошел мимо, даже не взглянув на эти страшные приготовления; его куда сильней интересовало то, что происходило сейчас в больнице. Через открытое окно было видно, что те монахини, которые обычно ухаживают за больными, поспешно приводят помещение в порядок. Дверь оказалась, как всегда, распахнута, и Лука вошел, но тут же в изумлении остановился и огляделся.

Там было так чисто и аккуратно прибрано, словно никакого беспорядка и не случалось. Дверь в мертвецкую стояла открытой, тело покойной монахини вынесли, исчезли и свечи с курильницами. Полдюжины кроватей, застеленные грубыми чистыми простынями, были полностью готовы к приему больных, на одной из побеленных стен висело распятие. Лука, совершенно ошеломленный этими преобразованиями, так и стоял на пороге, пока мимо него не прошла какая-то монахиня с кувшином воды, набранной во дворе у колодца. Вылив воду в таз, она опустилась на колени и принялась отмывать пол.

— А куда перенесли тело той сестры, что умерла? — спросил у нее Лука, чувствуя, что голос его звучит слишком громко в этой пустой безмолвной комнате. Монахиня выпрямилась, села на пятки и сказала:

— Она теперь у нас в часовне лежит. Сестра Урсула сама закрыла ее гроб и забила крышку, а потом приказала сестрам бодрствовать у гроба покойной. Если хочешь, я отведу тебя туда — помолись за душу сестры нашей Августы.

Он кивнул. Было нечто сверхъестественное в том, насколько быстро и полно в больнице был восстановлен порядок. Он просто поверить не мог, что не так давно, вломившись в эту дверь, они с Фрейзе буквально охотились за аббатисой и ее рабыней, а перед тем собственными глазами видели, как эти женщины с ножами в окровавленных по локоть руках стоят над вспоротым телом мертвой монахини. И ведь после еще пришлось гнаться за ними через весь двор, а потом он, Лука, сбил аббатису с ног и прижал к земле; а затем они поместили преступниц в каменный подвал без окон и дверей и заковали в цепи…

— Сестра Урсула сказала, что усопшая должна лежать на освященной земле в часовне замка Лукретили, — сообщила Луке монахиня, пока они шли из больницы в монастырскую часовню. — Так что вскоре ее перевезут туда, и до похорон она останется там. А дон Лукретили должен прислать особую повозку, чтобы ее туда переправить, и всю ночь сестры будут бодрствовать возле ее гроба, а потом ее похоронят на нашем монастырском кладбище. Благослови, Господь, ее душу.

Когда они проходили мимо двух пирамид дров, приготовленных для костра, к Луке подошел Фрейзе и сказал, почти не разжимая губ:

— Два костра они готовят. Два костра для двух ведьм. Дон Лукретили уже направляется сюда, чтобы устроить суд и вынести приговор, хотя они, похоже, все и так уже решили и готовятся к казни. Вон уж и столбы в землю вбиты, и костры почти готовы, осталось только сжечь этих ведьм.

Лука в ужасе повернулся к нему:

— Нет!

Фрейзе с мрачным видом пожал плечами.

— Почему же нет? Ведь мы собственными глазами видели, чем эти особы занимались. Нет сомнения: они замешаны в колдовстве и расчленении тела, а может, и в том, что служили мессу самому дьяволу! А все эти преступления караются смертью. Что тут еще скажешь? Хотя эта твоя сестра Урсула времени даром не теряет, это уж точно. Вон как быстро по ее указке два костра сложили, а ведь суд еще и не начинался.

Поджидавшая их монахиня нетерпеливо топталась рядом, и Лука спросил у нее:

— Для чего здесь эти дрова сложены?

— По-моему, их собирались кому-то продать, — неуверенно ответила она. — Сестра Урсула велела сестрам-мирянкам их здесь сложить. Можно я теперь провожу вас в часовню? Мне еще нужно в больнице пол домыть.

— Да, конечно. Извини, что я тебя задержал.

Лука и Фрейзе поспешили следом за монахиней. Миновав трапезную, они по галерее прошли к часовне, и монахиня настежь распахнула тяжелую деревянную дверь. Из часовни доносилось негромкое пение монахинь, бодрствующих у тела усопшей. Моргая, так как после яркого света они плохо видели в полутьме часовни, Лука и Фрейзе медленно прошли по боковому нефу к алтарю и увидели, что все пространство перед алтарем застелено белоснежной тканью, а посреди этого белого поля стоит новенький деревянный гроб с закрытой и накрепко заколоченной крышкой.

Лука поморщился.

— Нам необходимо осмотреть тело, — шепнул он Фрейзе. — Только так мы сможем узнать, была ли она отравлена.

— Тогда уж лучше ты это на себя возьми, — честно признался Фрейзе. — Мне бы не хотелось убеждать эту сестру Урсулу, что я должен открыть освященный гроб, потому что мне якобы какой-то странный сон приснился.

— Но мы должны его открыть и узнать, была она отравлена или нет.

— Она ни за что не допустит, чтобы еще кто-то увидел тело покойницы, — шепотом ответил Фрейзе. — К тому же тело это было ужасающим образом исполосовано ножами. А если те ведьмы и впрямь пожирали плоть несчастной? Ведь бедняжка, спаси, Господи, ее душу, кровью исходить станет, как только ее из гроба вынут! Нет, сестра Урсула ни за что не допустит, чтобы монахини это увидели и обо всем узнали.

— Тогда мы должны получить разрешение на осмотр тела у здешнего священника, — не сдавался Лука. — Пожалуй, и впрямь лучше обратиться к нему, а не к сестре Урсуле. Мы сделаем это в письменном виде. Пьетро напишет, что нам нужно.

Они отступили назад и стали наблюдать за священником, мерно размахивавшим тяжелым серебряным кадилом, от которого, окутывая гроб со всех сторон, исходили струи душистого дыма. Когда воздух стал казаться удушливым от чрезмерной насыщенности благовониями, священник передал кадило одной из монахинь и, приняв у сестры чашу со святой водой, окропил гроб. Затем, подойдя к алтарю и повернувшись спиной ко всем присутствующим, он воздел руки к небесам и стал громко молиться о душе усопшей.

Лука и Фрейзе перекрестились, поклонились алтарю и тихонько выбрались из церкви. И почти сразу же услышали на конюшенном дворе шум, топот множества лошадей и скрип распахиваемых настежь огромных ворот.

— Прибыл дон Лукретили, — догадался Лука и рысью поспешил ему навстречу.

Хозяин здешних земель, великолепного замка и этого аббатства въехал во двор монастыря на огромном боевом коне, который рыл копытом землю так, что из-под его железных подков искры летели. Лука видел, как дон Лукретили, бросив красные кожаные поводья мальчику-пажу, легко спрыгнул с седла, и к дону тут же подошла сестра Урсула. Она низко ему поклонилась и замерла в неподвижности, спрятав руки в длинные рукава своего монашеского одеяния и низко опустив голову, покрытую капюшоном плаща.

Дона Лукретили сопровождало полдюжины слуг, одетых в ливреи, украшенные гербом — мечом, обвитым оливковой ветвью; это означало, что он мирный потомок знатного рыцаря-крестоносца. Затем во двор верхом въехали трое или четверо клерков, имевшие весьма мрачный вид, и за ними последовал главный настоятель аббатства с целой свитой священников.

Когда все они спешились, Лука вышел вперед и поклонился знатному синьору.

— Ты, должно быть, Лука Веро? Я рад, что ты проводишь здесь расследование, — любезно приветствовал его дон Лукретили. — Мое имя Джорджо ди Лукретили, я — хозяин этих земель. А это главный настоятель аббатства. Он вместе со мною будет вершить суд. Насколько я понимаю, ты как раз занят расследованием последних событий?

— Да, это верно, — сказал Лука, — а потому я прошу меня извинить, но в данный момент мне необходимо отыскать своего помощника, брата Пьетро, и мы…

Но благородный дон прервал его:

— Немедленно отыщи помощника следователя, — велел он своему пажу, и тот бегом бросился исполнять поручение, а Джорджо Лукретили снова повернулся к Луке и спросил: — Я слышал, ты арестовал госпожу аббатису и ее рабыню?

— Господи, она же его родная сестра! — еле слышно выдохнул Фрейзе у Луки за спиной. — Только что-то не заметно, чтобы ее арест слишком сильно его огорчил!

— Да, арестовал, — подтвердил Лука, глядя дону Лукретили прямо в глаза. — Но мы это сделали вместе — я, мой помощник брат Пьетро и мой слуга Фрейзе. Нам также помогала сестра Урсула. Затем брат Пьетро и мой слуга поместили обеих женщин в подвал под надвратной башней.

— А суд мы устроим на первом этаже этой башни, — тут же предложил дон Лукретили. — Таким образом, нам нетрудно будет «вызвать» подсудимых — мы просто спустим им лестницу, и они поднимутся к нам. Кроме того, судебное разбирательство лучше проводить подальше от монашеских келий.

— Да, это хорошо, — сказала сестра Урсула. — Чем меньше сестры будут видеть этих преступниц, чем меньше они будут знать о случившемся, тем лучше.

Дон Лукретили согласно кивнул и с достоинством промолвил:

— Это позор для всех нас. Одному Богу известно, как поступил бы на нашем месте мой отец, но мы тем не менее обязаны во всем разобраться. Так что давайте поскорее раз и навсегда покончим с этим делом.

И тут во двор въехали похоронные дроги, влекомые двумя лошадьми, украшенными черным плюмажем. Возница остановил лошадей, а Лукретили пояснил Луке:

— На этой повозке гроб переправят в нашу фамильную часовню. — И он, повернувшись к сестре Урсуле, попросил: — Ты ведь позаботишься, сестра, чтобы гроб погрузили должным образом? А потом мои люди сопроводят его в замок.

Сестра Урсула кивнула и, повернувшись спиной к мужчинам, первой двинулась к надвратной башне, чтобы проследить за тем, как устанавливают длинный стол, стулья и кресло для дона Лукретили. Пока слуги и помощники дона готовили помещение к проведению суда, Лука подошел к Лукретили и тихо, но твердо сказал:

— По всей видимости, нам придется еще раз открыть гроб до того, как сестру Августу увезут отсюда и похоронят. Мне очень жаль, что приходится говорить вам подобные вещи, но я сильно подозреваю, что покойная была отравлена.

— Отравлена?

Лука молча кивнул.

Дон Лукретили в ужасе покачал головой.

— Спаси, Господи, ее душу! Прости, Господи, сестре моей ее прегрешения! Но мы никак не можем открыть гроб прямо здесь: монахинь это чрезвычайно расстроит. Приходите сегодня вечером ко мне в замок, и мы сделаем это в частном порядке у нас в часовне. А пока допросим госпожу аббатису и ее рабыню.

— Они отвечать не станут, — уверенно заявил Лука. — Рабыня клялась, что она немая. Клялась на тех трех языках, на каких я пытался задавать ей вопросы.

Лукретили коротко хохотнул.

— Ничего, я думаю, найдется способ заставить их отвечать. Ты следователь святой инквизиции, ты имеешь право применить дыбу, тиски, кровопускание. В конце концов, это всего лишь молодые женщины, такие же тщеславные и хрупкие, как и все они. Вот увидишь, они ответят на любой вопрос, как только поймут, что признание лучше, чем вывернутые из суставов кости. Они сразу заговорят в полный голос, едва начнут задыхаться под тяжестью тяжелых каменных плит, которые станут класть им на грудь. А я лично обещаю, что моя сестра расскажет все, что угодно, лишь бы ей не прикладывали к лицу пиявок.

Лука побледнел.

— Но я совсем не так веду расследование. Я никогда не… — пробормотал он. — Я никогда не стал бы…

Джорджо Лукретили покровительственным жестом обнял его за плечи и ласково пообещал:

— Я сам это сделаю вместо тебя. А ты будешь бороться за спасение их душ, пока не будет сломлена их злая гордыня, пока они не начнут со слезами во всем признаваться. Я не раз видел, как это делается, и должен сказать, что добиться признания не так уж трудно. В этом отношении ты можешь мне полностью довериться; я подготовлю их к тому, чтобы они непременно дали признательные показания.

— Но я не могу позволить… — задохнулся Лука.

— Помещение готово для проведения суда, господин мой, — сказала сестра Урсула, появляясь в дверях и чуть отступая в сторону. Дон Лукретили без лишних слов вошел туда и уселся за стол, где для него уже было приготовлено огромное кресло, настоящий трон. Старший аббат устроился по левую руку от него, Лука — по правую; брат Пьетро — у противоположного конца длинного стола, а напротив один из клерков, прибывших вместе с доном. Когда все расселись, Джорджо приказал закрыть двери, выходящие на монастырский двор, и Лука успел заметить встревоженное лицо Фрейзе, которому пришлось остаться снаружи.

— Святой отец, благословляете ли вы то судебное разбирательство, которое мы должны провести сегодня? — торжественно спросил дон Лукретили.

И аббат, смиренно опустив глаза и молитвенно сложив руки над выступающим животиком, сказал:

— Отец Небесный, благослови ту работу, что будет сделана здесь сегодня. Очисти наше аббатство от греха и верни его в лоно законной власти — Господней и человеческой. Помоги этим заблудшим женщинам понять, сколь велики их грехи, помоги им очистить сердце свое раскаянием, а нам, их судьям, помоги быть справедливыми в своем праведном гневе. А под конец позволь нам, Господи, лишь подать Тебе пылающую ветвь для костра, на котором свершится правосудие, ибо мы всегда помним, что осуществляем не свою собственную месть, а действуем по воле Твоей. Аминь.

— Аминь, — подтвердил дон Лукретили и обратился к двум монахам, оставшимся у дверей на страже: — Приведите сюда арестованных.

Брат Пьетро встал и сказал, направляясь к двери:

— Я сейчас принесу ключи от их цепей, они у Фрейзе. — Затем он, приоткрыв дверь, взял ключи, и Лука успел заметить, что Фрейзе, сгорбившись, стоит на крыльце, а весь двор перед башней заполнен любопытствующими.

Пьетро быстро закрыл дверь, отделив участников суда от этой гудящей толпы, подошел к люку и отпер замок на толстой крышке, утопленной в деревянном полу. Все происходило в полной тишине. Брат Пьетро откинул крышку и заглянул вниз, в темноту подвала. Рядом с ним у стены стояла приставная деревянная лестница, и один из монахов, желая помочь Пьетро, поднял ее и спустил в темный люк. Лезть вниз первым никто не решался. Из подвала веяло какой-то неясной опасностью; казалось, там находится невероятно глубокий колодец, в чернильно-черных водах которого были утоплены обе молодые пленницы. В итоге брат Пьетро передал ключи Луке, и все молча уставились на молодого следователя, явно рассчитывая, что именно он и спустится первым в эту тревожную тьму, чтобы привести наверх обеих арестованных.

А Луке вдруг стало ужасно холодно — возможно, из-за того ледяного воздуха, которым дохнуло из глубокого, лишенного окон подвала, — и он подумал: а каково было там этим молодым женщинам, прикованным цепями к сочащимся влагой стенам и ждущим суда? Он представил себе их блестящие глаза с расширенными во тьме зрачками, вспомнил странный блеск черных, остекленевших глаз мертвой монахини, и ему вдруг пришла в голову мысль о том, что, возможно, и сама аббатиса, и ее рабыня-мавританка тоже совершали свои поступки под воздействием ядовитой «сонной одури», как назвал эту траву Фрейзе. При мысли об этом — и представив себе, что глаза преступниц сверкают во тьме, точно глаза крыс, поджидающих свою добычу, — Лука решил непременно хоть немного отложить спуск в подвал. Он вскочил, сказал: «Я только возьму факел» — и вышел во двор.

Оказавшись снаружи и вдохнув свежего воздуха, он велел одному из слуг дона Лукретили принести факел. Тот вскоре вернулся с ярко горевшим факелом из трапезной. Лука взял его и снова вошел в комнату под надвратной башней с ощущением того, что теперь ему деваться некуда и придется спускаться в глубины таинственной древней пещеры, где ему предстоит лицом к лицу встретиться с неким чудовищем.

Высоко поднимая факел, он начал медленно, задом наперед, спускаться по лестнице, но никак не мог удержаться от того, чтобы не оглядываться через плечо, не смотреть вниз между ногами, не пытаться разглядеть, что там ждет его в темноте.

— Осторожней! — предупредил его брат Пьетро, и голос клирика прозвучал, пожалуй, слишком громко, столько в нем было затаенной тревоги.

— Чего мне остерегаться? — нетерпеливо откликнулся Лука, скрывая собственный страх. Еще две ступеньки, и ему уже стали видны черные стены, блестевшие от влаги. Бедные пленницы наверняка закоченели здесь, в темноте, прикованные к этим влажным камням. Спустившись еще немного, Лука сумел разглядеть маленькое озерцо света у подножия лестницы и собственную колышущуюся тень на стене, а также тень от лестницы, похожую на четкий, выгравированный в камне рисунок, уходящий вниз, в никуда. Преодолев последние несколько ступенек, он ступил на пол, на всякий случай держась одной рукой за спасительную лестницу, и огляделся.

Но никого не увидел.

Подвал был пуст!

Лука повел факелом, освещая пространство перед собой, но так ничего и не рассмотрел на каменном полу, да и каменные стены, находившиеся от него всего шагах в шести в любую сторону, выглядели влажными, гладкими и совершенно безжизненными. Просто черный камень и больше ничего. Во всяком случае, пленниц в подвале явно не было.

Лука невольно вскрикнул и поднял факел повыше, беспомощно озираясь. На мгновение его охватил страх; ему показалось, что сейчас они обе бросятся на него откуда-то из темноты. Да, неведомым образом освободившись, эти две дьяволицы накинутся на него и… Но вокруг по-прежнему никого не было. Впрочем, теперь он заметил на полу какой-то металлический предмет…

— Что там такое? — спросил с тревогой брат Пьетро, наклонившись вниз и вглядываясь во тьму. — Что случилось?

Лука поднял факел как можно выше, так что тьма наконец немного расступилась, и ему стало видно почти все округлое помещение подвала. Теперь он разглядел и кандалы, лежавшие на полу и по-прежнему крепко запертые, и цепи, прикованные к стене. И цепи, и кандалы были совершенно невредимы, и замки на них по-прежнему заперты, но от аббатисы и ее рабыни-мавританки не осталось и следа!

— Колдовство! — прошипел, заглянув вниз, дон Лукретили, и лицо его стало белым, как простыня. — Спаси нас, Господи, от этих ведьм! — Он перекрестился, поцеловал ноготь своего большого пальца и снова перекрестился. Потом спросил у Луки: — Кандалы не сломаны?

— Нет. — Лука пнул железо ногой, и оно зазвенело, но ни один замок не раскрылся.

— Я сам запирал на них кандалы, это совершенно точно, — сказал брат Пьетро, сполз по лестнице и подергал цепи, крепко сидевшие в стене. Клирика била дрожь.

Лука швырнул ему свой факел и молнией взлетел по лестнице наверх, к свету, ибо его внезапно охватило паническое ощущение, что он угодил в ловушку в этом темном подвале, из которого столь таинственным образом исчезли обе пленницы. Дон Лукретили протянул ему руку и помог побыстрее преодолеть последние несколько ступенек. Некоторое время они так и стояли, не размыкая рук. У Луки ладони были совершенно ледяные, и он испытал невероятное облегчение и благодарность при прикосновении теплых рук другого человека.

— Соберись с духом, следователь, — сказал ему Лукретили, — ибо времена настали черные и страшные. Это наверняка колдовство. Да, должно быть, так. Моя сестра — ведьма. Я ее упустил, и она предалась дьяволу.

— Но куда же они могли деться? — словно ребенок у старшего, беспомощно спросил у него Лука.

— Да куда угодно! Раз уж они сумели выбраться из оков и из запертого на замок подвала, то теперь могут находиться где угодно — как в нашем мире, так и в любом из иных миров.

Брат Пьетро вынырнул из черноты подвала, по-прежнему сжимая в руке факел. Казалось, он вылезает из колодца, оставив позади темные бездонные глубины. Он поспешно захлопнул дверцу люка и даже засов задвинул, словно опасаясь той тьмы, что таилась у них под ногами.

— Что же нам теперь делать? — спросил он, растерянно глядя на Луку.

Но тот, тоже чувствуя себя неуверенно, посмотрел на дона Лукретили, который, разумеется, тут же взял бразды правления в собственные руки и распорядился:

— Мы объявим об исчезновении преступниц и призовем всех к поимке этих ведьм. Впрочем, я совсем не уверен, что их удастся отыскать. Что ж, поскольку моя сестра исчезла — и вряд ли будет найдена, — я стану считать ее мертвой. — Он отвернулся, скрывая искаженное горем лицо. — Я ведь не могу даже заказать мессу за упокой ее души… Мой отец, человек поистине святой, и сестра, проклятая Богом… Они оба покинули меня, ушли в течение каких-то четырех месяцев! И теперь наш отец даже на том свете никогда с нею не встретится…

Лука выждал, давая Джорджо возможность немного успокоиться, а потом тихо попросил брата Пьетро:

— Пригласи сюда, пожалуйста, сестру Урсулу.

Она, естественно, ждала за дверями, и Лука обратил внимание на то, с каким любопытством посмотрел на нее Фрейзе. Сестра Урсула тихонько вошла в башню, плотно закрыла за собой дверь и, увидев запертый люк, вопросительно посмотрела на Луку. К дону Лукретили она старалась без особой нужды не обращаться. Лука предположил, что принесенные ею обеты запрещают любые контакты с мужчинами, кроме самых кратких, тогда как он, Лука, все-таки прошел первоначальный обряд посвящения в служители церкви.

— Что здесь произошло, брат мой? — тихо спросила она у Луки.

— Обвиняемые исчезли, — кратко ответил он.

Сестра Урсула вздрогнула, резко вскинула голову, и Лука заметил, как она быстро переглянулась с доном Лукретили.

— Как же это? Разве такое возможно? — в полнейшем изумлении спросила она.

— В том-то и дело, — сказал Лука. — Меня, впрочем, интересует следующий вопрос: раз у нас теперь больше нет подозреваемых, раз их вина стала совершенно очевидной в связи с тем, что они бежали из-под ареста — хотя я понять не могу, как им это удалось, — что нам следует предпринять далее? Должен ли я продолжать свое расследование? Или же дело следует считать закрытым? Ты, сестра Урсула, в отсутствие госпожи аббатисы становишься старшей и главной среди прочих сестер аббатства. И я хотел бы узнать твое мнение.

Он сразу заметил, что она прямо-таки вспыхнула от удовольствия, ведь он не только попросил ее совета, но и назвал самой главной в монастыре.

— Мне кажется, твое расследование полностью завершено, — тихо ответила она. — По-моему, ты сделал даже больше, чем от тебя можно было ожидать. Ты раскрыл причину всех здешних бед, доказав, что наша аббатиса занималась преступной деятельностью; ты сумел арестовать и ее, и эту рабыню-еретичку, назвал их ведьмами. И вот теперь они исчезли, но их бегство — это всего лишь доказательство их вины. Ты довел свое расследование до конца, брат мой, и теперь — если Господь смилостивится над нами, грешными, — наше аббатство сможет очиститься от скверны, и мы наконец вернемся к нормальной жизни.

Лука кивнул и повернулся к дону Лукретили.

— Вы назначите новую аббатису? — спросил он у него и заметил, как при этих словах сестра Урсула скромно потупилась, пряча руки в широких рукавах.

— Я бы назначил… — сказал дон Лукретили и умолк. Чувствовалось, что он еще не избавился от пережитого потрясения. — Я бы назначил, если бы нашелся такой человек, которому можно было бы доверить руководство монастырем после столь страшного обмана, совершенного моей родной сестрой! Стоит мне подумать, какой страшный вред она могла нанести этой святой обители…

— Который она нанесла нашей святой обители! — неожиданно перебила его сестра Урсула. — В монастыре разброд и шатание, одна монахиня уже умерла…

— И это все, что она совершила? — невинным тоном спросил Лука.

— Все? — воскликнул дон Лукретили. — А тебе мало? Она, будучи скована по рукам и ногам, выбралась из оков; она занималась колдовством и держала при себе для этого рабыню-мавританку; вместе они совершили немало еретических деяний и, наконец, убили одну из монахинь, а тебе все мало!

— Погодите минутку, — задумчиво сказал Лука. И, подойдя к дверям, что-то тихо сказал Фрейзе, а затем вернулся на прежнее место. — Прошу прощения, но я не сомневался, что мой слуга будет ждать моих указаний хоть целый день и никуда отсюда не уйдет. Я велел ему упаковать наши пожитки, чтобы мы уже сегодня смогли уехать отсюда. Брат Пьетро, твой отчет, должно быть, готов? Можно его отправить? — Лука посмотрел на Пьетро, но краем глаза снова успел заметить, как переглянулись дон Лукретили и сестра Урсула. — Ах да, конечно, вот еще что! — воскликнул он, точно что-то вдруг вспомнив, и повернулся к монахине. — Тебе, сестра моя, будет, разумеется, интересно узнать, какие рекомендации я дал благородному дону во имя будущего процветания этого аббатства?

— Да, это весьма меня беспокоит, — сказала сестра Урсула, снова опуская глаза долу. — Ты же понимаешь, брат, что в этом монастыре вся моя жизнь. И моя дальнейшая судьба в твоих руках. Как и судьба всех моих сестер.

Лука немного помолчал для солидности и веско заявил:

— Разумеется, я не вижу лучшей кандидатуры на пост настоятельницы этого монастыря, чем сестра Урсула. Если монастырь не будет передан под начало братьев-доминиканцев и останется чисто женским и независимым, согласна ли ты, сестра моя, в таком случае принять на себя руководство этой святой обителью?

Она поклонилась и сказала:

— Я совершенно уверена, что наши братья-доминиканцы могли бы отлично управлять и всем аббатством, но если бы меня призвали послужить…

— Нет, если бы меня спросили, стоит ли по-прежнему оставлять его под управлением женщин? — Всего лишь на мгновение Лука вспомнил, как ярко и гордо сияли глаза прежней аббатисы, когда она говорила ему о том, что отец никогда не внушал ей той мысли, что женщинами непременно должны управлять мужчины. И, вспомнив об этом, он с трудом сдержал улыбку.

— Меня может назначить аббатисой только сам дон Лукретили, — с некоторым нажимом заметила сестра Урсула, возвращая Луку к реальной действительности.

— А вы что на сей счет думаете, многоуважаемый синьор? — Лука тут же повернулся к Джорджо Лукретили.

— Этот вопрос следует решать только после того, как монастырь подвергнут тщательнейшей очистке и, возможно, процедуре изгнания дьявола. Но если сестра Урсула готова принять на себя обязанности аббатисы и если ты сам рекомендуешь ее на этот высокий пост, вряд ли можно найти человека, более подходящего для руководства душами этих несчастных молодых женщин.

— Согласен, — сказал Лука и, немного помолчав, спросил, словно эта мысль только что пришла ему в голову: — Но разве, приняв такое решение, вы тем самым не изменили бы волю вашего покойного отца? Разве это аббатство не было оставлено в наследство вашей сестре? Причем не только аббатство, но и прилегающие к нему земли вместе с лесами и ручьями? Разве, согласно его завещанию, все это не принадлежит вашей сестре? И разве не должна была она до конца дней своих оставаться настоятельницей этого монастыря?

— Как убийца и ведьма, она в глазах закона уже мертва, — ответил дон Лукретили. — Она лишилась положенного наследства из-за совершенных ею грехов, и отныне все будет так, словно она никогда и не рождалась на свет. Она станет изгоем, и никто в христианском мире не пустит ее под свой кров, не предоставит ей убежища, поскольку она будет объявлена преступницей. Ей негде будет преклонить свою лживую голову, и с точки зрения закона она будет мертва и превратится для людей в призрак. А новой аббатисой вполне сможет стать уважаемая сестра Урсула, которая исполняла в монастыре обязанности алмонера и, по сути дела, вела здесь все хозяйство. Она же будет распоряжаться и прилегающими к аббатству землями, и всем прочим. — Он невольно прикрыл глаза рукой. — Простите, но мне невыносимо трудно говорить об этом. Я не могу не оплакивать мою погибшую сестру!

— Что ж, вот все и решилось, — сказал Лука.

— Я набросаю отчет о виновности бывшей аббатисы и составлю предписание для ее ареста, — сказал брат Пьетро, раскладывая свои бумаги. — А вы, дон Лукретили, сможете сразу же все подписать.

— Вы скоро уедете, и мы с тобой никогда больше не встретимся, — тихо сказала Луке сестра Урсула, и в голосе ее отчетливо прозвучало сожаление.

— Я должен буду уехать, — ответил он так, чтобы слышала лишь она одна, — ибо у меня есть определенные обязанности и я тоже приносил определенные обеты.

— А я должна буду навсегда остаться здесь, — сказала она, — и по мере сил служить моим сестрам. Увы, пути наши вряд ли когда-либо снова пересекутся… Но я никогда тебя не забуду. Никогда-никогда не забуду!

Лука стоял так близко от нее, что почти касался губами ее апостольника, от которого исходил слабый, но отчетливый аромат духов.

— А как ты поступишь с тем золотом? — спросил он, и она, качая головой, пообещала:

— Я его там, в ручье, и оставлю. Слишком дорого оно нам обошлось. Мне и моим сестрам придется заново приносить обет бедности. Я даже дону Лукретили не стану об этом золоте рассказывать. Пусть это останется нашей тайной — твоей и моей. Хорошо? Возможно, это последнее, что нам с тобой удастся разделить.

Лука низко наклонил голову, чтобы сестра Урсула не заметила горькой усмешки, невольно исказившей его уста.

— Значит, мое расследование закончится тем, что ты, сестра моя, станешь новой аббатисой, золото отныне будет покоиться на дне ручья, а синьору Изольду уже сейчас можно считать покойницей?

Видимо, что-то в тоне Луки встревожило его чуткую собеседницу, и она тут же воскликнула:

— Но это же только справедливо! Именно так и должно было случиться.

— Действительно. Пожалуй, и я уже начинаю понимать, что именно так и должно было случиться. Именно так кое-кто и рассчитывал, — сухо ответил Лука.

— Вот предписание на арест и признание виновной синьоры Изольды, ранее считавшейся настоятельницей этого монастыря, — сказал брат Пьетро, подталкивая к Луке листок, на котором еще не высохли чернила. — А это письмо, одобряющее назначение сестры Урсулы на пост аббатисы.

— Как это ты так быстро и ловко успел все сделать! — притворно восхитился Лука.

Клирик изумленно глянул на приятеля, почувствовав холодность его тона.

— Я думал, что все уже решено? — неуверенно пробормотал он.

— Почти. Осталось только одно, — сказал Лука, подошел к двери и открыл ее. На пороге мгновенно возник Фрейзе с кожаным мешком в руках. Лука молча взял у него этот мешок, положил его на стол и, распустив стягивавшую горловину тесемку, стал по очереди вытаскивать из мешка различные предметы, громко их называя: — Вот сапожное шило, которое было спрятано сестрой Урсулой в потайном шкафчике за резной каминной панелью… — Он услышал, как монахиня невольно охнула и тут же что-то прошептала, явно отрицая свою причастность к этому опасному предмету. Не глядя на нее, Лука сунул руку в карман и вытащил оттуда аккуратно свернутый листок бумаги. Вокруг все молчали, внимательно следя за его действиями. Он неторопливо развернул листок и продемонстрировал участникам суда отпечаток окровавленной ладони той монахини, что приходила к нему в ночи, чтобы дать свидетельские показания и показать свои «стигматы». Затем он приложил треугольное острие сапожного шила к кровавому отпечатку, и форма острия в точности совпала с краями отпечатка.

Лука даже зубами скрипнул, сам убедившись, сколь справедливыми оказались его подозрения, хотя, если честно, он очень надеялся, что и эта догадка, и его запоздалое прозрение окажутся ложными. Он чувствовал себя как человек, который играет в кости, поверхность которых абсолютно лишена каких бы то ни было пометок; теперь он, пожалуй, и сам уже не понимал, на что все-таки ставил в этой игре.

— В данном случае я могу быть совершенно уверен только в одном, — тихо, каким-то сдавленным голосом сказал Лука. — Только одно представляется мне несомненным: я полагаю, что в высшей степени не похоже, чтобы священные раны, нанесенные Христу, имели в точности ту же форму и размер, что и острие самого обыкновенного сапожного шила. Я уверен, что раны, которые я собственными глазами видел на ладонях молодой монахини и запечатлел на бумаге, нанесены рукой человека с помощью самых примитивных орудий труда, в частности этого вот сапожного шила.

— Молодые сестры постоянно сами себе наносят различные увечья, — быстро сказала сестра Урсула. — У истеричек такое часто случается. Я же предупреждала тебя об этом, брат Лука.

— И для этого они используют сапожное шило, которое ты хранишь у себя в потайном шкафчике, сестра моя? — сказал Лука и вытащил из мешка следующий предмет — небольшой стеклянный кувшинчик, полный то ли каких-то семян, то ли сухих ягод. Он поднял его повыше, показал монахине и спросил: — Насколько я понимаю, это сушеные ягоды белладонны?

— Я что-то не понимаю, к чему ты клонишь? — вмешался дон Лукретили.

— Разве? — удивился Лука с крайне заинтересованным видом. — А здесь есть кто-нибудь, кто это понимает? Например, ты, сестра моя, понимаешь, к чему я клоню?

Лицо монахини стало белым, как ее апостольник. Глядя на Луку, она молча покачала головой, но ее прекрасные серые глаза молили его не говорить больше ни слова. Некоторое время он тоже молча смотрел на нее, потом его юное лицо помрачнело, и он сказал, словно отвечая на так и не заданный ею вопрос:

— Я вынужден продолжить, сестра. Я был сюда послан, дабы произвести здесь всестороннее расследование, так что я вынужден продолжить. Кроме того, я и сам обязан понять суть происходящего. Мне необходимо выяснить все, чтобы понять…

— Нет никакой необходимости выяснять все… — прошептала она. — Эта злодейка, наша бывшая аббатиса, исчезла, и мне все равно, что она там делала с помощью этого шила и ягод белладонны…

— Мне нужно понять суть, — повторил Лука и извлек из мешка последний предмет — монастырскую расходно-приходную книгу, которую Фрейзе ловко стащил у сестры Урсулы.

— Все записи здесь в полном порядке, — тут же заявила она, вновь обретая былую уверенность. — Никто не смог бы доказать, что списки проданных товаров и сделанных на эти деньги покупок, предназначенных для монастыря, хоть в чем-то не совпадают. Я весьма добросовестно отношусь к своим обязанностям и неплохо послужила этому монастырю. Я всегда заботилась о нем, как о своем родном доме. Я трудилась во благо всех его обитательниц, как если бы была здесь настоящей хозяйкой; по сути дела, мне приходилось всем здесь командовать, даже судить монахинь за совершенные проступки.

— О, ты, несомненно, отлично управляла здешним хозяйством и решала различные монастырские проблемы, — заверил ее Лука. — Вот только в списке проданных товаров не хватает одного звена. — Он повернулся к клирику. — Брат Пьетро, посмотри-ка внимательно и скажи мне: ты видишь где-нибудь здесь упоминания о доходах, полученных за сбытое золото?

Пьетро как ни в чем не бывало взял в руки амбарную книгу в кожаном переплете и быстро перелистал страницы.

— Яйца, — бормотал он себе под нос, — овощи, кое-что из шитья, стирка, переписывание текстов… нет, никаких доходов от продажи золота я не вижу. Золото тут совершенно точно не указано.

— Ты же прекрасно знаешь, брат Лука, что я этого золота не брала! — сказала сестра Урсула, умоляющим жестом касаясь его плеча. — Я ничего не украла! Этим занималась госпожа аббатиса. Это она, ведьма, посылала монахинь замачивать очески в речке, она собирала потом золотую пыль и отсылала ее на продажу. Я же все это тебе уже рассказывала. Да ты и сам все видел. Это не я! Никто никогда не скажет, что я этим занималась. Это все ее рук дело!

— Золото? — изумленно воскликнул дон Лукретили, стараясь все же сохранять подобающее его положению достоинство. — Какое такое золото?

— Госпожа аббатиса и ее рабыня с помощью монахинь добывали в ручье, принадлежащем аббатству, золотой песок и продавали его, — быстро пояснила сестра Урсула. — Я случайно узнала об этом, когда они в первый раз привезли мокрые очески и развесили их на просушку. А нашему следователю это стало известно только вчера.

— И где же это золото сейчас? — спросил Лука.

— Продано купцам на Виа Портико д’Оттавиа, полагаю, — она гневно сверкнула глазами. — А все доходы достались этим ведьмам. И мы никогда ничего вернуть уже не сможем. И ничего никогда наверняка не узнаем.

— Кто же его продал? — спросил Лука, словно ему просто любопытно это узнать.

— Ее рабыня-еретичка, разумеется. Это наверняка она ходила к евреям, которые занимаются скупкой золота, — быстро ответила сестра Урсула. — Уж она-то знает, как в таких случаях поступать нужно и как с ними торговаться. Она, конечно же, и язык их знает, и торговаться умеет — ведь она из тех же краев, что и они, и такая же еретичка. И такая же алчная, как они, готовая на чем угодно нажиться. И такая же отвратительная, как и они… даже хуже!

Лука только головой качал, глядя на нее; казалось, ему жаль, что она так легко угодила в расставленную им ловушку.

— Ты же сама мне говорила, что ни аббатиса, ни ее рабыня никогда не выходили за пределы монастыря, — медленно сказал он и кивнул брату Пьетро: — Ты ведь записывал все, о чем нам рассказывала сестра Урсула в тот день, когда мы впервые вели допросы монахинь? Она тогда вела себя просто очаровательно и горела желанием помочь нашему расследованию.

Клирик порылся в своих записях и сообщил:

— Сестра Урсула сказала: «Она никогда не оставляет аббатису одну, а госпожа аббатиса никогда из монастыря не выходит. Эта рабыня прямо-таки ужас на всех наводит».

Лука повернулся к монахине, успев заметить, что взгляд ее серых глаз — правда, лишь на одно мгновение — метнулся в сторону дона Лукретили, словно умоляя его о помощи; потом она снова перевела взгляд на Луку, а он ровным тоном сказал ей:

— Ты же сама говорила мне, что эта рабыня следует за госпожой аббатисой как тень. Обе они никогда не покидали монастырь, значит, и золото это тоже никогда монастырь не покидало. Ты спрятала его где-то здесь.

Бледное лицо сестры Урсулы стало белым как мел, но она все же не сдавалась, словно черпая мужество из какого-то неведомого источника.

— Ну так ищи его! — крикнула она. — Можешь хоть всю мою кладовую вдребезги разнести, но все равно ничего не найдешь! Можешь обыскать мою комнату, весь мой дом — нет там никакого золота! И ты ничего доказать не сможешь! И ни в чем не сможешь меня обвинить!

— Довольно, — внезапно вмешался в их словесную перепалку дон Лукретили. — Моя проклятая сестрица была грешницей, еретичкой, ведьмой, а теперь, значит, еще и воровкой оказалась. — Он быстро подписал все документы и вернул их брату Пьетро. — Пусть всех незамедлительно известят о решении нашего суда. Объявите за ведьмами погоню, пусть все их ищут. Если нам удастся поймать и бывшую аббатису, и ее подружку-еретичку, я обеих сожгу безо всяких отлагательств, даже рта им раскрыть не дам. — Он повернулся к Луке. — Позволь мне пожать твою руку, — сказал он, — и поблагодарить за столь удачно проведенное и завершенное расследование. Слава богу, теперь все кончено! Все позади. Так давай завершим все это дело, как подобает мужчинам. И поставим точку.

— Нет, точку ставить еще рано, — сказал Лука, высвобождая пальцы из крепкой руки дона Лукретили. Затем он отворил входную дверь и первым вышел на крыльцо, предложив всем остальным последовать за ним. Во дворе в эти минуты как раз грузили на дроги, затянутые черной материей, гроб умершей монахини.

— Что это? — раздраженно спросил у Луки дон Лукретили. — Ты не имеешь права сейчас открывать этот гроб! И потом, мы же договорились. Его отвезут в мою часовню, и монахини всю ночь будут бодрствовать возле него. Но сейчас ты даже касаться его не смеешь. Прояви, наконец, должное уважение. Неужели эта бедняжка мало страдала?

Сестры-мирянки с трудом подняли гроб на дроги; они прямо-таки все взмокли от усилий. Странно, подумал Лука, их ведь по крайней мере человек восемь, а то и десять в гроб вцепилось? Да и повозка довольно низкая… И ему стало ясно, что гроб действительно весит гораздо больше, чем ему полагалось бы.

Дон Лукретили тем временем крепко взял его за плечо и шепнул на ухо:

— Приходи сегодня вечером в замок. Там мы сможем его открыть, если ты так уж на этом настаиваешь. Я помогу тебе, как и обещал.

Лука не ответил; он смотрел, как Фрейзе помогает сестрам установить гроб на повозке. Сперва он просто подпирал гроб плечом, слегка его подталкивая, а потом сам взобрался в повозку и, поместившись сбоку, старался поставить гроб поровнее. В руках у него был небольшой ломик.

— Не смей этот гроб трогать! — В один миг сестра Урсула тоже взобралась на дроги и обеими руками схватила Фрейзе за запястье. — Он освящен! Наш священник сам окропил его святой водой и благословил. Не смей касаться гроба нашей покойной сестры! Над ним курили ладан, его окропили святой водой, так пусть же она, бедняжка, покоится в мире!

Среди сестер-мирянок пролетел какой-то странный шепоток. Одна из них, глянув в решительное лицо Фрейзе, пытавшегося мягко отстранить цеплявшуюся за него сестру Урсулу, со всех ног бросилась в сторону часовни, где монахини молились за упокой их усопшей сестры.

— Слезай! — кричала сестра Урсула, ухватив Фрейзе за плечо. — Я тебе приказываю! Я не позволю тебе осквернить ее тело после смерти! Не позволю увидеть святой лик нашей бедняжки!

— Скажи своему слуге, чтобы он немедленно слез с повозки, — тихо, но настойчиво потребовал дон Лукретили, чуть наклоняясь к Луке. — Какие бы подозрения тебя ни терзали, будет только хуже, если сейчас здесь разразится скандал. Делу это не поможет, а несчастные монахини и без того достаточно настрадались. Впрочем, все мы сегодня пережили немало. Повторяю: мы с тобой все можем выяснить позже, в моей часовне. А сейчас позволь монахиням попрощаться с сестрой, и пусть этот гроб наконец увезут.

Тем времени из дверей часовни во двор высыпала целая толпа монахинь; лица их были бледны от гнева. Увидев, что Фрейзе с ломом в руках стоит на похоронных дрогах, сестры бегом бросились к нему.

— Фрейзе! — крикнул Лука, желая предупредить друга, и в эту минуту монахини окружили повозку, заглушив крик Луки своими пронзительными воплями, которые звучали нараспев, точно хор безумных фурий, стремящихся растерзать своего врага. — Фрейзе, оставь!

Но он опоздал. Фрейзе уже успел поддеть своим ломиком крышку гроба и приподнял ее в тот самый момент, когда монахини, подбежавшие первыми, принялись стаскивать его с повозки. Крышка с жутким скрежетом приподнялась, взвизгнули накрепко забитые гвозди, и Фрейзе, без особого энтузиазма отодвинув в сторону одну из разъяренных, но весьма хрупких женщин, с победоносным видом кивнул Луке и сказал:

— Все в точности как ты и думал.

Первые из подбежавших монахинь тут же шарахнулись прочь от раскрытого гроба, шепотом рассказывая остальным о том, что успели увидеть. Другие, подойдя ближе, заставляли себя остановиться, чтобы не налететь на своих сестер, и кто-то в задних рядах, не выдержав страшного напряжения, повисшего над двором, и ничего не понимая, стал громко и растерянно спрашивать сквозь рыдания:

— Боже мой, что там еще может быть? Что же нам теперь делать, подскажи, Пресвятая Богородица?

Лука, решительно раздвинув монахинь, влез на повозку и встал рядом с Фрейзе. Потом заглянул в открытый гроб и чуть не ослеп от увиденного. Мертвая монахиня была вся обложена мешочками с золотом! Один из них, видно, прохудился, и тело покойницы так обильно покрыла золотая пыль, что она стала похожа на мумию египетского фараона. Позлащенным казалось не только тело покойной, но и внутренность ее гроба; пыль вызолотила лицо монахини, и даже медяки, прикрывавшие ее страшные распахнутые глаза, сияли теперь, как золотые. Золотые брызги сверкали в ее апостольнике, превращая монашеское одеяние в королевский наряд. Это был не труп, а какая-то жутковатая позолоченная икона, способная составить славу любому византийскому храму.

— Это все они, ведьмы! Это их рук дело! — вскричала сестра Урсула. — Это они положили украденное сокровище в гроб к своей жертве!

Лука только головой покачал, слушая, как она в последний раз пытается оправдаться и свалить вину на других. Его юное лицо было мрачно, когда он сказал, обращаясь одновременно и к ней, и к дону Лукретили:

— Я обвиняю тебя, сестра Урсула, в убийстве этой молодой женщины, сестры Августы, которую ты отравила с помощью белладонны. Ты постоянно давала ей эти ядовитые ягоды, желая вызвать у нее странные сны и галлюцинации; ты «угощала» белладонной и других сестер, тревожа мирную и безмятежную жизнь монастыря и имея тайное намерение обвинить в этих беспорядках госпожу аббатису и изгнать ее отсюда. Я обвиняю вас, дон Лукретили, в том, что вы вступили в сговор с сестрой Урсулой; в том, что вы обманом изгнали синьору Изольду из родного дома, завладели замком и земельной собственностью, которые, согласно завещанию вашего отца, должны были достаться ей в наследство; в том, что вы подстрекали сестру Урсулу заниматься незаконной добычей, то есть кражей, золота, принадлежащего аббатству, а вас обоих обвиняю в попытке незаконно сбыть это золото, принадлежащее госпоже аббатисе, вывезя его за пределы аббатства в гробу сознательно умерщвленной вами монахини; кроме того, я обвиняю вас обоих в клевете, ибо вы оба выдвигаете ложные обвинения в колдовстве против госпожи аббатисы и ее рабыни, имея намерение погубить их.

Дон Лукретили рассмеялся, пытаясь обратить это в шутку, и воскликнул:

— Похоже, ты и сам грезишь наяву! Эти монахини и тебя довели до безумия! У тебя уже ум за разум заходит!

Лука покачал головой:

— Нет, я вовсе не грежу.

— Но где свидетельства? — еле слышно пробормотал брат Пьетро. — Свидетельства? Ведь нет никаких свидетельств…

— Рабыня Ишрак никогда добытого золота не продавала. Как нам сказала сама сестра Урсула, эта женщина никогда не покидала пределов аббатства. Значит, ни она, ни сама госпожа аббатиса никогда никакой выгоды от промывки золотоносного песка не имели. Однако сестра Урсула прямо обвинила их в этом и даже назвала улицу в Риме, где расположены лавки торговцев золотом. Стало быть, единственными людьми, которые пытались вывезти добытое в этом месяце золото за пределы аббатства — причем именно сейчас и именно в этом вот гробу, — могут быть только сестра Урсула, исполнявшая обязанности алмонера этого монастыря, и сам дон Лукретили. Единственная монахиня здесь, безусловно демонстрировавшая определенные признаки богатства, — это сестра Урсула; в этом легко убедиться — достаточно взглянуть на ее шелковые нижние юбки и дорогие кожаные туфельки. Итак, она вступила в сговор с хозяином этих земель, желая изгнать его сестру из аббатства и самой стать его настоятельницей, а потом разделить с доном Лукретили добытое золото.

Дон Лукретили молча посмотрел на брата Пьетро, на Фрейзе, на Луку, на своих стражников и клерков, на братьев-доминиканцев. Затем повернулся к застывшим в изумлении монахиням, которые, покачиваясь, точно белые лилии в поле, шелестели: «Что он такое говорит? Что он говорит, этот чужак? Он явно говорит о нас что-то дурное! Он, кажется, обвиняет нас? Кто он такой? Что-то мне он не нравится! Неужели это он убил сестру Августу? Неужели он и есть тот самый призрак Смерти, который являлся ей в видениях?»

— Что бы ты сейчас ни сказал, что бы ты ни выдумал, как бы ты ни попытался обвинить меня и сестру Урсулу, ты со своими подручными в явном меньшинстве, — с тихим торжеством промолвил дон Лукретили, глядя на Луку. — Вы трое можете прямо сейчас без опаски покинуть аббатство, а можете через несколько минут лицом к лицу встретиться с толпой этих безумиц. Это уж как вам самим будет угодно. Но предупреждаю: они, по-моему, так горят жаждой мести и настолько утратили разум, что готовы разорвать вас на куски.

А толпа монахинь — их собралось более двух сотен — подходила все ближе, теснясь возле повозки с гробом и глядя на ту «позолоченную икону», в которую превратилась невинная и несчастная сестра Августа. Свистящий шепот этих женщин звучал точно шипение тысячи змей, ибо они видели, как их покойная сестра лежит в открытом гробу, буквально купаясь в золоте, а Фрейзе, этот насильник и осквернитель ее праха, стоит рядом с ломом в руках, точно воплощая собой все зло и всю мерзость мира.

— Этот человек — наш враг, — сказала, обращаясь к ним, сестра Урсула, отступая от Луки и пытаясь возглавить это войско монахинь. — Он защищает аббатису, эту обманщицу, убившую нашу сестру Августу! Он позволил своему слуге взломать ее освященный гроб!

Монахини дружно повернулись к ней, но лица их оставались безучастными, словно они уже не воспринимали ее слов; однако тот шелестящий шепот, что висел над толпой, становился все громче.

— Они сделают то, что сочтут правильным, — рискнул вступить в игру Лука и, повернувшись навстречу бледнолицым монахиням, попытался привлечь их внимание к себе. — Сестры, послушайте меня. Вашу аббатису обманом изгнали не только из родного дома, но и из монастыря, а вас всех чуть не свели с ума, добавляя ягоды ядовитой белладонны в хлеб, которым вас потчевала эта женщина. Неужели вы и до сих пор настолько отравлены этим ядом, что готовы подчиниться ее воле? Или все же разум ваш прояснился? И теперь вы сами способны принять какое-то решение? Способны сами и думать, и действовать?

Ответом ему было жутковатое молчание. Лука видел, как измучены эти женщины, как тупо они на него уставились, и на мгновение ему показалось, что они и впрямь настолько отравлены, что готовы схватить его, брата Пьетро и Фрейзе и разорвать их на куски. Крепко сжав одной рукой край повозки, чтобы никто не заметил, как сильно дрожат у него руки, он решительно ткнул пальцем в сестру Урсулу и повелительным тоном произнес:

— Сойди с повозки! Я намерен отвезти тебя в Рим, и там ты ответишь перед судом за все свои преступления, совершенные как по отношению к твоим сестрам и госпоже аббатисе, так и по отношению к самому Господу нашему.

Но сестра Урсула осталась на прежнем месте, возвышаясь над ним, и вновь грозно посмотрела на монахинь, лица которых тут же послушно повернулись к ней. И тут она произнесла всего три коротких ужасных слова:

— Сестры! Убейте его!

Лука резко обернулся и выхватил из сапога свой кинжал, а Фрейзе тут же спрыгнул с повозки и встал с ним рядом. Брат Пьетро тоже приблизился к ним, но в одну секунду все трое оказались окружены плотным кольцом монахинь; от бледных, каких-то отупелых лиц этих женщин словно веяло смертным холодом. Монахини подошли ближе еще на шаг, затем еще…

— Святой Иоанн Креститель, спаси и защити нас! — прорычал Фрейзе и взмахнул своим ломиком, но монахини не дрогнули и продолжали неуклонно приближаться к повозке.

Затем одна из монахинь вдруг сорвала с головы свой апостольник и швырнула его на землю. Ее бритая голова выглядела поистине ужасно — она казалась не похожей ни на женщину, ни на мужчину и напоминала скорее некое неведомое существо среднего пола или странное безволосое животное. Рядом с нею вторая монахиня сделала то же самое, а потом все они стали срывать с себя апостольники и бросать их на землю; у некоторых волосы на голове уже успели немного отрасти, другие же были обриты налысо.

— Господи, помоги! — прошептал Лука и спросил у своих товарищей: — Что это они делают?

— Я думаю… — начал брат Пьетро.

— Предательство! — шипели монахини, точно хор жутких разъяренных фурий.

Лука в отчаянии огляделся, но никакой возможности вырваться из этого смертельного круга не было.

— Предательство! — еще громче зашипели они, но смотрели при этом вовсе не на мужчин, а куда-то поверх их голов, туда, где сестра Урсула по-прежнему стояла, вцепившись в крышку гроба. — Предательство! — вновь дружно выдохнула толпа.

— Я не предательница! — дрожащим от страха голосом воскликнула сестра Урсула. — Предатели — они, вот эти мужчины! Они — ваши враги, они заодно с теми ведьмами, которые ухитрились сбежать из каменного подвала!

Монахини, точно по команде, в каком-то жутковатом единстве покачали обритыми головами и теснее сомкнулись вокруг повозки; их жадные руки тянулись к сестре Урсуле — мимо мужчин, словно тех там и вовсе не было, — в надежде схватить ее и стащить вниз. Она испуганно переводила взгляд с одной монахини на другую, затем в отчаянии посмотрела в сторону запертых ворот, возле которых стояла, сложив руки на груди, могучая привратница. «Предательница!» — снова закричали монахини и схватили сестру Урсулу за одежду. Они пытались сорвать с нее платье и шелковые нижние юбки, они вцепились в ее дорогой кожаный ремень, на котором висели четки и золотая цепь с ключами от монастыря, и в итоге заставили ее упасть на колени.

Однако ей удалось вырваться. Она соскочила с повозки и встала рядом с Лукой, ухватившись за его плечо.

— Арестуй меня! — сказала она с неожиданной настойчивостью. — Арестуй и прямо сейчас вези меня в Рим! Я во всем признаюсь. Я твоя пленница. Только защити меня!

— Я арестовал эту женщину, и отныне она — моя пленница и находится под моим покровительством и ответственностью! — громко и внятно объявил монахиням Лука. — Она непременно предстанет перед судом и получит справедливое наказание, обещаю вам это.

Однако слова его никакого действия не возымели.

— Предательство! — продолжали шипеть монахини, и кольцо их неумолимо сжималось; казалось, ничто уже их остановить не сможет.

— Спаси меня! — пронзительно вскрикнула сестра Урсула, чуть не оглушив Луку этим криком.

Он загородил ее собой, раскинув в стороны руки, но монахини продолжали наступать.

— Фрейзе! — крикнул Лука. — Постарайся как-нибудь увести ее отсюда!

Но Фрейзе не мог сделать ни шагу — он был буквально пришпилен к стенке повозки мощной стеной женщин.

— Джорджо! — взывала сестра Урсула, умоляюще глядя на дона Лукретили. — Джорджо! Спаси меня!

Но тот, судорожно дернув головой, тоже отступил под напором этой шипящей толпы.

— Я ведь все это сделала для тебя! — снова крикнула сестра Урсула. — Ради тебя я на все была готова!

Дон Лукретили повернулся к Луке и с каменным лицом заявил:

— Я не понимаю, о чем она говорит! Понятия не имею, что она имеет в виду.

Бледные равнодушные лица монахинь придвинулись еще ближе. Лука попытался осторожно оттеснить их первые ряды, но это было все равно что сопротивляться снежной лавине. Монахини тянули жадные руки к сестре Урсуле, хватая ее за одежду.

— Нет! — крикнул Лука. — Я запрещаю вам ее касаться! Она находится под арестом. Дайте же совершиться справедливому суду!

Внезапно дон Лукретили сорвался с места и, разбрасывая монахинь во все стороны, ринулся к конюшне, а уже через минуту появился оттуда верхом на огромном боевом коне, накрытом чепраком из красной кожи; его тесным кольцом окружала вооруженная стража.

— Открывай ворота! — приказал он привратнице. — Или я тебя затопчу!

Она без лишних слов настежь распахнула ворота — монахини даже не обернулись в ту сторону, — и кавалькада быстро умчалась вверх по дороге, ведущей в замок.

Лука прямо-таки физически чувствовал плотное облако ненависти, повисшее над толпой женщин в одинаковых серых одеяниях.

— Я приказываю… — снова начал он, но не договорил, ибо монахини надвигались на него нерушимой стеной. Казалось, ему уже нечем дышать, он видел перед собой только серые монашеские одежды и не чувствовал в этих женщинах ни капли жалости; похоже, они готовы были попросту задушить или раздавить их всех — для этого хватило бы и простого их количества. Лука попытался, с силой оттолкнувшись от края повозки, выбраться из этого адского круга, но поскользнулся и упал. Он брыкался, катаясь по земле в приступе смертельного ужаса, понимая, что они могут запросто его затоптать и даже не заметят этого. Неужели он окончит свою жизнь под ногами монахинь, обутых в грубые сандалии? Сестра Урсула все цеплялась за него, но монахиням удалось оттащить ее в сторону. Затем с полдюжины женщин остались возле Луки, удерживая его на земле, а остальные поволокли сестру Урсулу к пирамиде дров, приготовленных для костра по ее же приказу. Теперь уже и Фрейзе закричал во весь голос, понимая, к чему это ведет, и тщетно пытаясь вырваться из рук дюжины монахинь, буквально пришпиливших его к земле. Брат Пьетро, оцепенев от ужаса, молчал, прижатый монахинями к стенке похоронных дрог.

Сестра Урсула сама приказала сложить две высокие поленницы из самых сухих дров возле двух крепко вкопанных в землю столбов. Монахини подтащили ее к ближайшему столбу, хотя она отчаянно брыкалась, пытаясь вырваться, и пронзительными криками звала на помощь, и привязали к столбу, крепко обернув веревками ее извивающееся тело.

— Спаси меня! — кричала она, не сводя глаз с Луки. — Ради Бога, ради всего святого, спаси меня!

Кто-то из монахинь набросил ему на лицо апостольник, и теперь он уже ничего видеть не мог; он задыхался под этим монашеским платом, но по-прежнему не имел возможности ни подняться с земли, ни даже пошевелиться; однако он продолжал кричать монахиням, чтобы они остановили этот самосуд. Он просил их не делать этого, даже когда они отобрали у привратницы факел, и та молча отдала его им, и поднесли этот факел к куче дров, щедро политых смолой. Он все еще пытался остановить незаконную казнь, когда сестра Урсула уже скрылась в клубах взметнувшегося к небу темного дыма, но тут до его ушей донесся пронзительный предсмертный вопль несчастной, ибо ее дорогие шелковые юбки и монашеское одеяние из чудесной тонкой шерсти сразу же вспыхнули ярким желтым пламенем.

* * *

Трое молодых людей в молчании ехали прочь из монастыря, глубоко потрясенные этим чудовищным актом насилия. Они понимали теперь, что и сами едва спаслись от казни без суда и следствия. Время от времени Луку начинала бить сильная дрожь, и он в который раз принимался яростно стряхивать с рукавов пепел казненной монахини, а Фрейзе проводил по растерянному лицу широкой ладонью и бормотал: «Всемилостивый Боже и пресвятые отцы…»

Ведь день они ехали по верхней дороге, протянувшейся над раскинувшимися внизу лесами, и осеннее солнце, выныривая из-за холмов, то и дело слепило им глаза. Земля под ногами была твердой как камень, и путники изрядно устали, когда наконец увидели впереди, над воротами, изогнутый побег падуба; это должно было означать, что здесь располагается гостиница, и друзья молча повернули туда.

— А что, этими землями тоже дон Лукретили владеет? — осведомился Фрейзе у конюха, прежде чем они успели спешиться.

— Нет, здесь уже не его земли. Вы покинули пределы его владений. Наша гостиница принадлежит синьору Пикканте.

— Тогда мы тут и останемся, — решил Лука. Чувствуя, как хрипло звучит его голос, он откашлялся и сплюнул, пытаясь избавиться от горького запаха того проклятого дыма. — Хвала всем святым, что нам самим удалось ноги унести! Я все никак не могу поверить, что мы из этого монастыря живыми выбрались.

Брат Пьетро только головой в ответ покачал, тоже не находя нужных слов.

Фрейзе отвел лошадей на конюшню, а Лука и Пьетро прошли в харчевню и попросили подать им местного красного вина — больше всего им хотелось избавиться от противного вкуса во рту и от преследовавшего их запаха горелой человеческой плоти. Затем они заказали еду, молча дождались, пока ее принесут, и старательно помолились перед трапезой.

— Мне необходимо исповедаться, — сказал Лука, когда они поели. — Пресвятая Богородица заступится за меня, но я чувствую себя погрязшим во грехе.

— А мне необходимо написать отчет, — сказал брат Пьетро.

И они посмотрели друг на друга, охваченные одинаковым ужасом.

— Разве можно поверить в то, что мы видели собственными глазами? — сказал Лука. — Ты, конечно, пиши что хочешь, но в такое вряд ли кто поверит.

— Он поймет и поверит, — возразил Пьетро, имея в виду магистра своего ордена. Впервые он вслух признался в своей преданности этому человеку и уверенности в его уме и великодушии. — Магистр нашего ордена все, что угодно, понять способен. Он столько повидал на своем веку; он был свидетелем и куда худших деяний. Его научные изыскания связаны с надвигающимся концом света, так что его уже ничто не удивляет. Он прочтет мой подробный отчет об этих событиях и все поймет. А потом станет держать этот отчет под рукой, ожидая от нас дальнейших действий и дальнейших отчетов.

— Дальнейших? Значит, наша миссия будет продолжена? — спросил Лука с некоторым недоверием.

— Конечно. И у меня уже имеется следующее предписание магистра, скрепленное его собственной печатью.

— Но ведь это наше расследование закончилось полным провалом, и нас, конечно же, отзовут, получив твой отчет, не так ли?

— О нет, магистр скорее воспримет это как некий успех с нашей стороны, — возразил брат Пьетро, хотя и с довольно-таки мрачным видом. — Тебя послали выяснить причину случаев безумия и проявления зла, имевших место в этом аббатстве, и ты свое задание полностью выполнил. Ты узнал, чем все это было вызвано: сестра Урсула подкладывала в пищу монахинь белладонну, чтобы те постепенно утрачивали разум. Ты узнал, зачем она это делала; узнал о ее страстном желании стать аббатисой и обрести богатство. Ты выяснил, что подстрекал ее к этому дон Лукретили, стремившийся погубить свою родную сестру, объявив ее ведьмой, и получить в результате то, что досталось ей в наследство от отца: аббатство и принадлежащие аббатству земли вместе с золотоносным ручьем. Это было всего лишь первое твое расследование, и хотя у меня лично имеются кое-какие сомнения насчет тех методов, которыми ты пользовался, я непременно скажу своему господину, что ты справился с ним вполне успешно.

— Умерла невинная женщина; преступницу без суда сожгла на костре толпа обезумевших монахинь; две девушки, возможно непричастные к краже, но, несомненно, виновные в использовании колдовства, исчезли, словно растворившись в воздухе, — и это ты называешь успешным завершением расследования?

Брат Пьетро позволил себе слегка усмехнуться.

— Я видел и куда худшие результаты расследований, имевшие более прискорбные последствия.

— В таком случае ты, должно быть, побывал в зубах самого дьявола!

Пьетро кивнул и совершенно серьезно подтвердил:

— Да, это так.

Лука помолчал, потом все же спросил:

— Ты работал и с другими следователями?

— Ну да, их ведь много, таких, как ты.

— И все они столь же молоды?

— Некоторые. Одни и впрямь похожи на тебя — у них тот же талант, та же любознательность. А другие, наоборот, совершенно на тебя не похожи. Но мне ни разу не доводилось встречать среди них такого, у кого в жилах течет кровь эльфов.

Лука невольно отмахнулся:

— Чушь какая!

— Магистр нашего ордена сам отбирает людей для своих поручений, сам готовит каждому задание, сам проверяет, насколько хорошо проведено порученное тому или иному следователю дело. Вы — его личная армия, воюющая с грехом и предотвращающая скорое наступление конца света. Он давно к этому готовился, много лет.

Лука вскочил, рывком отодвинув свой стул от стола.

— Все, я иду спать. Надеюсь, небеса помогут мне провести ночь без сновидений.

— А тебя и не будут преследовать страшные сны, — заверил его брат Пьетро. — Магистр не зря остановил на тебе свой выбор. У тебя достаточно крепкие нервы, чтобы вынести многое; да и мужества у тебя хватает, чтобы брать на себя ответственность. А скоро, обретя должную мудрость, ты и судить станешь более осторожно.

— И что дальше?

— А дальше он, скорее всего, пошлет тебя к самым дальним пределам христианского мира, где еретики и прочие служители дьявола готовятся пойти на нас войной, где доброго христианина и не встретишь вовсе.

* * *

Изольда и Ишрак ехали рядом, так что лошади их почти касались друг друга. Время от времени Изольда вздрагивала и начинала тяжело дышать, пытаясь сдержать рвущиеся из груди рыдания, и тогда Ишрак ласково накрывала своей рукой ее пальцы, судорожно сжимавшие повод коня.

— Как ты думаешь, что теперь будет с аббатством? — спросила Изольда. — Ведь я их всех бросила. Я их всех предала!

Мавританка пожала плечами.

— Но ведь выбора у нас не оставалось. Твой брат был определенно намерен забрать аббатство себе, а сестра Урсула прямо-таки рвалась на твое место. Так что либо она бы нас отравила, либо твой братец сжег бы нас на костре, объявив ведьмами.

— Господи, и как только она могла творить такое? Травить нас белладонной, постепенно сводя всех с ума?

Ишрак пожала плечами.

— У нее была заветная цель: стать настоятельницей этого монастыря и править в нем. Она давно уже и весьма решительно пробивалась наверх и всегда являлась твоей соперницей, всегда была настроена против тебя, хотя сперва и казалась весьма доброй и милой. А как любезно она нас встретила, когда мы только прибыли в аббатство! Но лишь ей одной известно, как давно они с твоим братцем строили эти козни. Я не удивлюсь, если он пообещал ей пост аббатисы задолго до смерти твоего отца.

— А этот молодой следователь… она ведь совершенно сбила его с толку! Он вел себя как последний дурак.

— Она постоянно с ним встречалась, что-то ему говорила, что-то сообщала по секрету, тогда как ты отказывалась лишний раз с ним видеться. Разумеется, он узнавал только то, что было выгодно ей, и все воспринимал с ее точки зрения. Но мне все-таки хотелось бы знать, куда мы с тобой теперь направимся?

Изольда повернула к подруге бледное личико.

— Не знаю. Я что-то совсем запуталась и просто не представляю, куда нам податься. Теперь я потеряла не только свое наследство, но и место в обществе. К тому же мы обе объявлены ведьмами. Мне так жаль, Ишрак, что я во все это тебя втянула! Не надо было мне тащить тебя за собой в это аббатство! Мне следовало отпустить тебя, позволить тебе вернуться на родину. Пожалуй, тебе и сейчас еще не поздно туда уехать.

— Нет. Я отправлюсь с тобой, — отрезала Ишрак. — Куда угодно. Мы всегда будем вместе.

— Наверное, я должна была бы приказать тебе уехать, — криво усмехнулась Изольда, — но я не могу.

— Твой отец, мой дорогой и любимый хозяин, воспитал нас вместе и всегда говорил, что мы не должны разлучаться. Давай же послушаемся его совета, раз уж во всем остальном его не послушались.

Изольда кивнула:

— Да я и представить себе не могу, как стала бы жить без тебя!

Ишрак улыбнулась и снова спросила:

— Ну так куда же мы держим путь? Во владениях дона Лукретили нам оставаться ни в коем случае нельзя.

Изольда на минутку задумалась.

— Наверное, нам надо поехать к кому-то из друзей моего отца. К любому из тех, кто вместе с ним ходил в крестовые походы. Любой из них примет нас и отнесется к нам по-дружески. А мы расскажем этим чудесным людям о том, как мой брат поступил со мной и что он сотворил с нашим аббатством. Я должна очистить свое имя от клеветы и скверны — и должна очистить имя моего отца! Возможно, кто-то из них сумеет помочь нам вернуться домой, подать в суд на Джорджо и отобрать у него замок, завещанный мне отцом.

Ишрак кивнула и спросила:

— Кажется, самым близким другом твоего отца был граф Владислав? Я думаю, его сын тоже не откажется стать другом тебе. Вот только как до него добраться? Это ведь так далеко отсюда, в самой Валахии, на окраине христианского мира[9].

— Но Влад мне, конечно же, поможет, — сказала Изольда. — Ведь наши с ним отцы поклялись друг другу в вечной дружбе и считали себя назваными братьями. Я уверена, он мне поможет.

— Тогда нам нужно сперва где-то раздобыть денег, — с сомнением покачала головой Ишрак. — Для подобного путешествия нам придется нанять охрану — не можем же мы одни пускаться в такой далекий путь. На дорогах сейчас слишком опасно.

— А драгоценности моей матери по-прежнему у тебя?

— Конечно. Я никогда не снимаю пояс, в который они вшиты. Пожалуй, один камень нам придется продать уже в ближайшем городе. — Ишрак с сожалением посмотрела на осунувшееся лицо Изольды, одетой в грубое коричневое платье, на ее жалкую лошаденку, на ее поношенные башмаки. — Боже мой, разве такой жизни хотел для тебя твой отец!

Из глаз Изольды тут же потекли слезы, и она, опустив голову, смахнула их тыльной стороной ладони.

— Я знаю, что такого он не хотел, — сказала она, — но не могу понять, каково в действительности было его желание. Зачем ему понадобилось отсылать меня в монастырь, если он всегда стремился сделать из меня женщину светскую? В одном я уверена: там, на небесах, он следит за мною и молится, чтобы я сумела и без него отыскать свой путь в этом жестоком мире.

Ишрак хотела что-то ей ответить, но вдруг натянула поводья, успев лишь остановить коня и крикнуть: «Изольда!» Увы, поздно! Веревка, привязанная к дереву и натянутая поперек дороги, петлей обвила передние ноги лошади, на которой ехала Изольда; кобыла, попятившись, запуталась в кольцах веревки, которую набросил на нее кто-то прятавшийся в кустах, пошатнулась и рухнула на колени, а Изольда, перелетев через шею лошади, тяжело грохнулась на землю.

Ишрак не колебалась ни мгновения. Крепко держа поводья своего коня, она соскочила с него и рывком поставила подругу на ноги.

— Засада! — крикнула она ей. — Садись на мою лошадь!

Из леса, тянувшегося по обе стороны дороги, выскочили четверо мужчин и бросились к девушкам; двое были вооружены кинжалами, а двое — дубинками. Один из них мгновенно схватил под уздцы лошадь Изольды, а поводья накинул на ветку кустарника.

— А теперь, милые пташки, поднимайте-ка ручки вверх, бросайте кошельки на землю, и мы никакого вреда вам не причиним, — сказал первый грабитель. — Одни, значит, путешествуете? Очень глупо с вашей стороны, милые пташки.

Ишрак встала в оборонительную позицию, выставив перед собой тонкий длинный кинжал, свободную руку сжав в кулак, крепко упершись в землю обеими ногами и слегка раскачиваясь. Она внимательно следила за бандитами, пытаясь понять, кто из них нападет первым.

— Пусть только кто-нибудь из вас попробует ко мне подойти — он может сразу считать себя покойником, — спокойно предупредила она.

Один из бандитов прыгнул на нее, но Ишрак ловко увернулась, сделала ложный выпад, крутанувшись вокруг собственной оси, рубанула лезвием кинжала по плечу второго нападающего и, ловко вывернув руку, с размаху ударила острием в лицо первому. И все же она была одна против троих. И не успела уйти от удара, когда третий бандит с силой обрушил ей на голову свою дубинку. Основная сила удара пришлась на висок, и Ишрак со стоном рухнула на землю. Изольда тут же бросилась к ней и закрыла ее своим телом, пытаясь защитить от ударов. Теперь уже она оказалась лицом к лицу с тремя бандитами.

— Вы можете взять мой кошелек, — сказала Изольда, — только оставьте нас в покое.

Один из бандитов, зажимая рукой резаную рану у себя на плече, злобно выругался, увидев, что кровь не унимается и сочится сквозь пальцы.

Второй бандит осторожно коснулся колотой раны на лице и сердито буркнул:

— Давай сюда кошелек!

Изольда отцепила от пояса кошелек и кинула ему. Там лежало всего несколько медных монеток, а самое главное их сокровище, сапфиры ее матери, были надежно спрятаны в поясе, который Ишрак всегда носила на теле под рубахой.

— Это все, что у нас есть, — сказала она. — Мы — девушки бедные. И некому нам помочь во всем белом свете.

— Покажи-ка мне свои руки, — велел ей бандит с дубинкой.

Изольда вытянула руки перед собой.

— Ладонями вверх, — приказал он.

Она повиновалась, и он тут же решительно шагнул к ней и заломил ей руки за спину, а второй бандит крепко связал их веревкой.

— Ручки-то у нее настоящей госпожи! — ухмыльнулся он. — Мягонькие да беленькие. Что ж ты врешь? Ведь ты никогда в жизни никакой работой не занималась! У тебя наверняка где-то есть богатые родственники или друзья, вот они нам за тебя выкуп и заплатят.

— Клянусь, никого у меня нет! И никто вам за меня выкуп платить не будет! — Изольда попыталась повернуться к нему, но веревка тут же больно врезалась ей в руки. — Клянусь! Я одна на всем белом свете. Отец мой недавно умер. И подруга моя тоже одинока. Позвольте мне…

— Ну, посмотрим, — буркнул бандит, глядя, как Ишрак, лежащая на земле, тщетно пытается встать на ноги.

— Позвольте мне помочь ей, — просила Изольда, — ей же больно!

— Свяжите их вместе, — велел бандит своим приятелям, — а утром проверим, не ищет ли кто двух хорошеньких девушек, сбежавших из дома. Если никто их не ищет, тогда мы сами предложим их тому, кто захочет таких милашек заполучить. Или туркам их продадим, если они больше никому не понадобятся. — Бандиты засмеялись, и тот, кого Ишрак ранила в лицо, потрепал Изольду по щеке, но главарь тут же шлепнул его по руке, сказав: — Нечего товар портить! По крайней мере, пока мы не выясним, кто они такие. — Он рывком поставил Ишрак на ноги и слегка придержал, пока остальные связывали ее веревками.

— Прости, мне очень жаль! — успела она шепнуть Изольде.

— Дай мне воды, моей подруге необходимо напиться, — повелительным тоном обратилась Изольда к главарю. — И я должна промыть ей рану на голове.

— Иди, иди, — подтолкнул он ее и зашагал впереди всех по лесной тропе, ведущей, по всей видимости, к тайному логову бандитов.

* * *

Лука и двое его товарищей выехали из гостиницы следующим утром на рассвете. Ехали они молча. У Фрейзе страшно болела голова после выпитого накануне изрядного количества местного пива, которое он называл теперь самым худшим в мире. Брат Пьетро полностью погрузился в свои мысли, а Лука, вспоминая все случившееся, продолжал корить себя за то, что не сумел лучше провести и расследование, и судебную процедуру, и был совершенно уверен, что наверняка провалил возложенную на него миссию. Но более всего в данный момент его озадачивало исчезновение госпожи аббатисы и ее странной подруги и наперсницы из каменного подвала и то, что они, неведомым образом освободившись от оков, можно сказать, растворились в воздухе.

Трое путников выехали из гостиницы, когда небо только начинало сереть и до восхода солнца оставалось еще несколько часов, и теперь кутались в плащи, ибо утренний воздух был холодным и влажным. Брат Пьетро сказал, что им надо держать путь на север, пока ему не разрешено будет вскрыть запечатанный пакет с дальнейшими распоряжениями.

— И вот, ей-богу, больше всего нам «нравится», когда он взламывает печать, разворачивает письмо и сообщает, что нам грозит некая опасность, что она совсем рядом, можно сказать, у нас под ногами, и теперь мы должны скакать прямо ей навстречу! — ворчал Фрейзе, обращаясь к своей лошадке. — То какие-то сумасшедшие монахини, то еще что-нибудь. Интересно, что у нас припасено на сегодня? Неплохо бы узнать.

— Тише ты, — шепнул ему Лука. — Этого пока никто из нас троих не знает, и в этом вся суть нашей миссии.

— Мы знаем одно: ничего хорошего нам ждать не приходится! — сообщил Фрейзе на ухо лошади, и та слегка повела этим ухом, словно и впрямь прислушивалась к его словам и искренне ему сочувствовала.

Дальше они снова долго ехали в молчании, и пыльная дорога поднималась все выше в гору, со всех сторон окруженная голыми скалами. Деревья встречались все реже, и в основном это были странного вида, какие-то перекрученные оливы да наполовину высохшие сосны. Над головами парили орлы, в лицо ярко светило солнце, но дувший с севера ветер был очень холодным. Добравшись до верхней части горного плато, путники заметили справа от дороги небольшой лесок. Усталые лошади уже еле брели, повесив головы, да и всадники успели притомиться, и вдруг внимание Луки привлекло нечто очень похожее на длинную черную змею, лежавшую впереди на пыльной дороге. Он поднял руку, призывая своих друзей остановиться. Фрейзе открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Лука так свирепо на него глянул, что тот мигом прикусил язык.

— Что там такое? — одними губами спросил брат Пьетро.

Лука вместо ответа молча указал ему на дорогу, и Пьетро увидел, что прямо перед ними лежит толстая веревка, присыпанная пылью и тщательно замаскированная листьями. Один конец веревки был привязан к дереву, растущему на обочине, а другой скрывался в лесных зарослях.

— Засада! — прошептал Фрейзе. — Ладно, вы подождите здесь и ведите себя так, словно я просто отошел помочиться… — И он значительно громче сказал: — Пресвятые отцы! Ох уж это чертово пиво! — Затем спрыгнул с коня и, на ходу расстегивая штаны и все еще громко проклиная «чертово пиво», отошел в сторону от дороги и быстро углубился в лес, поглядывая по сторонам и старательно огибая то место в густом кустарнике, где предположительно мог прятаться человек, у которого был второй конец веревки. Через некоторое время он коротко свистнул, как птица, давая знак Луке и Пьетро, что они могут последовать за ним. Продравшись сквозь невысокий подлесок и колючий кустарник, они вскоре увидели Фрейзе, который сидел на груди у лежащего на земле человека; он, точно каменная глыба, своим немалым весом придавил незнакомца к земле, и тот прямо-таки застыл от страха. Одной ручищей Фрейзе зажимал ему рот, а второй приставил ему к горлу свой здоровенный кинжал с ручкой из рога. Его пленник скосил глаза в сторону подошедших Луки и Пьетро, но шевельнуться не рискнул.

— На часах стоял, — тихо сообщил Фрейзе. — И крепко спал. Такой вот у них чудесный часовой. Полагаю, где-то тут неподалеку целая банда грабителей — этому типу достаточно было крикнуть. — Он наклонился к своему пленнику, еще сильнее надавив ему на грудь, и тот судорожно попытался вздохнуть. — Ну, говори: остальные-то куда подевались?

Бандит повел глазами вправо, в сторону леса.

— И сколько их там? — спросил Фрейзе. — Моргни, когда я нужное число назову. Десять? Нет? Восемь? Нет? Значит, пятеро? — Фрейзе посмотрел на Луку и сказал: — Так, пятеро бандитов. Может, не стоит с ними связываться? Пусть себе своими делами занимаются. Вряд ли нам есть смысл накликать на свою голову новые неприятности.

— А какими «своими делами» они тут занимаются? — спросил Лука.

— Грабят, — тихо ответил брат Пьетро. — А иногда и людей похищают, а потом продают их оттоманам на галеры.

— Вовсе не обязательно! — тут же встрял Фрейзе и хмуро глянул на брата Пьетро, словно предупреждая, что про галеры говорить не следует. — Вполне возможно, что они тут просто понемногу браконьерствуют — дичь стреляют. Да, скорее всего. Обыкновенные браконьеры и воры. И никакого особого вреда они никому не приносят. В общем, нам явно не стоит во все это вмешиваться.

— Значит, людей похищают? — ледяным тоном переспросил Лука.

— Ну я же говорю: это совсем не обязательно… — снова затянул Фрейзе. — Небось это самые обыкновенные браконьеры…

Но было уже поздно. Лука уже решил, что постарается спасти любого от участи быть проданным на галеры оттоманских пиратов.

— Сунь ему в рот кляп и хорошенько его свяжи, — велел он Фрейзе. — А мы с Пьетро пока проверим, не удерживают ли они кого-нибудь в плену. — Он внимательно осмотрел поляну и увидел, что от нее в глубь леса ведет чуть приметная тропка, словно протоптанная дикими козами. Дождавшись, пока Фрейзе сунет пленнику в рот кляп, а затем привяжет его к дереву, Лука первым двинулся по этой тропе, в одной руке сжимая меч, а в другой — кинжал; Фрейзе шел за ним следом, а брат Пьетро замыкал процессию.

— А ведь можно было и просто поехать дальше, — словно ни к кому не обращаясь, громким шепотом сообщил Фрейзе.

— Вот именно! И зачем Лука в это ввязывается? — еле слышно откликнулся Пьетро.

— Из-за его родителей, — так же тихо пояснил Фрейзе, мотнув головой в сторону Луки. — Их похитили и продали в рабство на оттоманские галеры. Они, возможно, мертвы. И он такие вещи всегда очень близко к сердцу принимает. Я, честно говоря, надеялся, что ты поймешь мои намеки и не будешь вопросы задавать, так ведь нет…

Почувствовав слабый запах костра, видимо только что горевшего, но поспешно залитого водой, они догадались, что логово бандитов где-то рядом. Лука тут же остановился, осторожно раздвинул ветви деревьев и увидел, что возле притушенного костра спят пятеро мужчин. Все они громко храпели. Два пустых бурдюка из-под вина и валявшиеся в костре обгоревшие кости овцы, явно украденной, свидетельствовали о том, что компания славно угостилась, прежде чем завалиться спать. Чуть поодаль виднелись две фигуры в плащах и надвинутых на лицо капюшонах, связанные спина к спине.

Лука понимал, что рискует, но рассчитывал все же, что оглушительный храп бандитов скроет любые звуки. Он шепотом велел Фрейзе забрать привязанных в сторонке лошадей, и тот, ступая тихо, как кот, подошел к животным, осмотрел их, выбрал двух самых лучших и повел в поводу. Впрочем, он и остальных лошадей тоже отвязал и ласково им шепнул:

— Только тихо. Ждите моей команды.

Брату Пьетро Лука велел возвращаться на опушку леса, где были привязаны их собственные лошади и ослик. Пьетро все сделал очень тихо, уселся в седло, удерживая остальных коней, чтобы все было готово к незамедлительному бегству. Яркие лучи утреннего солнца уже отбрасывали на дорогу темные тени. Пьетро быстро, но от всей души помолился, чтобы Луке удалось спасти пленников — или сделать то, что он там задумал, — и после этого они могли бы немедленно убраться отсюда восвояси. Бандиты являли собой постоянную угрозу для путников, особенно в этой сельской глуши, и в планы Пьетро вовсе не входило сражение с каждой из этих мелких банд. Магистр отнюдь не поблагодарит его, если Лука будет убит в драке с какими-то ворюгами. Пьетро было прекрасно известно, что этот юноша обладает недюжинными способностями и уже успел проявить один из своих талантов в роли следователя, так что может еще не раз отлично послужить их ордену.

А Лука, оставаясь на месте, смотрел, как Фрейзе разрезал путы, взял под уздцы лошадей и повел их к дороге. Затем юноша сунул меч в ножны и ужом прополз сквозь густой кустарник к тому месту, где стояли прикрученные к дереву и друг к другу пленники. Первым делом Лука перерезал веревку, которая была обернута вокруг дерева, и две покрытые капюшонами головы тут же обратились к нему. Он приложил палец к губам, призывая к молчанию, и они, извиваясь, быстро подползли к нему по земле, чтобы он мог перерезать веревки, стягивавшие их запястья. Освободившись, они тут же принялись растирать затекшие руки, но не говорили ни слова, а Лука тем временем согнулся и перерезал веревки у них на лодыжках. Потом, наклонившись к ближайшему пленнику, еле слышным шепотом спросил:

— Ты можешь стоять? А идти сможешь?

И в ту же секунду что-то щелкнуло в его памяти. Казалось, кто-то хлопнул его по плечу и сказал, что эти люди — отнюдь не какие-то незнакомцы. Дело в том, что Лука почувствовал уже знакомый ему аромат розовой воды! А через мгновение Изольда скинула с головы капюшон, и пышные золотистые волосы рассыпались у нее по плечам. Да, это была она, бывшая аббатиса монастыря Лукретили! Она улыбнулась Луке и прошептала:

— Да, брат мой, я вполне могу идти, но, пожалуйста, помоги Ишрак: она серьезно ранена.

Он помог Изольде подняться и, наклонившись над второй женщиной, сразу понял, что удар, нанесенный ей в висок, был весьма силен. Ее лицо заливала уже подсохшая кровь, на прелестной смуглой коже в месте удара вздулась синеватая опухоль размером с крупную сливу. Стоять она явно не могла; ноги у нее сразу подогнулись, когда Лука попытался ее поднять.

— Ты иди к лошадям, — шепотом велел он Изольде, — только как можно тише. А ее я сейчас принесу.

Изольда кивнула и, ступая неслышно, как легкая лань, скользнула меж деревьями к поджидавшему ее Фрейзе, тот помог ей сесть на самую лучшую из лошадей. Следом подошел Лука, неся на руках Ишрак, и вместе с Фрейзе уложил ее на вторую кобылу поперек седла. Ласково похлопывая лошадей по груди и шепотом заставляя их пятиться, Лука и Фрейзе вывели их на ту же узкую тропинку, которая вскоре привела их к дороге, где уже ждал брат Пьетро.

— Господи, только не это! — воскликнул клирик, увидев бледное лицо и густые светлые волосы исчезнувшей из монастыря госпожи аббатисы. Изольда тут же прикрыла голову капюшоном своего коричневого плаща и потупилась. А Пьетро, повернувшись к Фрейзе, возмущенно спросил: — И ты позволил ему рисковать ради этого жизнью? Ты позволил ему рисковать не только своей, но и нашими жизнями? Рисковать его священной миссией?

Фрейзе пожал плечами и ответил примирительно:

— Поехали лучше. Может, нам еще удастся от них уйти?

Он вскочил на свою коренастую крепенькую лошадку и повел в поводу лошадь, на которой сидела Ишрак. Девушка в полубессознательном состоянии почти легла на шею кобыле, обеими руками вцепившись в гриву. Изольда ехала следом за ними, а Лука взлетел в седло как раз в тот момент, когда сзади послышались крики бандитов. И тут из леса вылетела одна из тех лошадей, которых Фрейзе отпустил на свободу; за нею бежали и остальные, поводья их волоклись по земле. Все животные устремились к Фрейзе, и он, обернувшись, крикнул им нечто непонятное, но явно предостерегающее. Бандиты тем временем уже выбрались из леса и пытались нагнать сбежавших коней, но, увидев на дороге маленький отряд, поняли, что на этот раз ограбили их самих, и бросились в погоню.

— Вперед! Полным галопом! — заорал Лука и поспешно пригнулся, поскольку у него над головой просвистела первая стрела. — Вперед! Быстрее!

Низко пригибаясь к шеям лошадей, они с топотом понеслись по дороге, а бандиты что-то злобно орали, посылая им вслед дождь стрел, которые, впрочем, почти не попадали в цель. Правда, одной из приблудившихся лошадей стрела угодила в круп; кобыла споткнулась, пронзительно заржала, но тут же еще быстрее помчалась вперед. Остальные животные тоже не отставали, загораживая беглецов, точно живой щит. Лука продолжал погонять испуганного коня и скакал настолько быстро, насколько осмеливался, поскольку дорога была весьма каменистой. Но вскоре лошадь замедлила аллюр, перешла на быструю рысь, затем на шаг, а потом и вовсе остановилась, тяжело дыша. К счастью, теперь все они уже были недосягаемы для стрел бандитов.

Приблудившиеся к ним кони собрались вокруг Фрейзе.

— Тихо, мои красивые, — уговаривал он их. — Теперь нам уже никакая опасность не грозит, только нужно держаться всем вместе. — И он, спрыгнув со своего коня, подошел к раненой лошади, осмотрел ее и сказал ласково: — Ничего, девочка, это всего лишь царапина, обыкновенная царапина. — Кобыла наклонила к нему голову, и он нежно почесал ее за ушами. — И как только мы куда-нибудь доберемся, я ее промою, и все пройдет, моя дорогая, вот только одному Господу Богу известно, когда и куда мы сможем отсюда добраться.

Ишрак по-прежнему чувствовала себя очень плохо и с трудом удерживалась в седле, цепляясь за шею своей лошади. Вид у девушки был совершенно измученный; рана явно причиняла ей сильную боль. Фрейзе сочувственно посмотрел на нее и сказал:

— Видно, совсем ей плоховато. Пожалуй, я лучше впереди себя ее посажу, так оно надежней будет.

— Нет, — тут же возразила ему Изольда, — лучше посади ее на мою лошадь. Я прекрасно смогу ехать и вдвоем с ней.

— Но она же из седла едва не падает!

— Ничего, я ее удержу, — решительно заявила Изольда. — Ишрак никогда бы не допустила, чтобы ее держал в объятиях мужчина, даже если бы это было жизненно необходимо. Такое обращение полностью противоречит традициям ее народа. И я бы ни за что не хотела допустить такого оскорбления ее веры и традиций.

Фрейзе вопросительно посмотрел на Луку, но тот только плечами пожал. Подойдя к Ишрак, которая с закрытыми глазами покачивалась в седле так, словно вот-вот упадет, Фрейзе проорал:

— Не бойся, я только перенесу тебя к твоей госпоже!

И Лука раздраженно заметил:

— Чего ты орешь? Она же не глухая! Она просто в полуобмороке от слабости!

— Обе они хороши, упрямицы! — доверительно сообщил Фрейзе на ухо той лошади, на которой сидела молодая мавританка. Он слегка потянул девушку на себя, и та буквально упала ему на руки. — Вечно упираются, точно наш ослик, благослови его, труженика, Господь. — Он осторожно перенес Ишрак к Изольде и бережно усадил в седло, позаботившись, чтобы она ни в коем случае не свалилась. — Ты уверена, что сможешь ее удержать? — спросил он, с подозрением глядя на хрупкую Изольду.

— Смогу, — твердо ответила та.

— Ладно, если слишком тяжело станет или устанешь, скажи. Она вообще-то довольно тяжелая, а ты всего лишь слабенькая молоденькая девчушка. — Он повернулся к Луке: — Я поведу лошадь Ишрак. А остальные сами за мной пойдут.

— Смотри, разбегутся, — предупредил его Лука.

— А я их свистом подзову, — ответил Фрейзе. — Никогда ведь не вредно иметь несколько запасных лошадок; их к тому же в случае чего и продать можно, коли такая нужда приспеет.

Он снова уселся на своего спокойного коренастого коня и, ведя в поводу кобылу Ишрак, негромким свистом подозвал к себе остальных четырех лошадей, которые тут же сгрудились вокруг него, и маленькая кавалькада неторопливо двинулась по дороге.

— Далеко ли до ближайшего города? — спросил Лука у брата Пьетро.

— Около восьми миль, по-моему, — ответил тот. — Надеюсь, она этот переезд выдержит, хотя вид у нее совершенно больной.

Лука оглянулся на Ишрак. Та сидела, откинувшись на грудь Изольды, закрыв глаза и морщась от боли; лицо ее было очень бледно.

— Да, она явно очень страдает. И ведь, как только мы прибудем в первое же селение, нам придется передать ее в руки местного землевладельца, чтобы тот сжег ее на костре как ведьму. Мы спасли ее от бандитов, спасли от османских галер, а для чего? Похоже, только для того, чтобы ее отправили на костер. Вряд ли ей покажется, что мы по отношению к ней совершили такой уж добрый поступок.

— Ее еще вчера следовало сжечь как ведьму, — без малейшего сострадания заметил брат Пьетро. — Для нее каждый лишний час жизни — подарок.

Лука решил прекратить этот разговор и, развернув коня, поехал рядом с Изольдой.

— Как случилось, что Ишрак ранили? — спросил он.

— Один из этих мерзавцев ударил ее дубинкой, когда она пыталась меня защитить. Она очень умелый боец, но их было четверо. Они напали на нас на дороге, надеясь ограбить, — видели, что мы всего лишь женщины, да еще без охраны. Потом они захотели получить за нас выкуп… — Изольда тряхнула головой, словно пытаясь избавиться от неприятных воспоминаний. — Или продать на галеры, — прибавила она.

— А они вас не… — Лука пытался найти нужные слова. — Они вас не мучили?

— Ты хочешь спросить, не изнасиловали ли они нас? — деловито спросила Изольда. — Нет, им же хотелось попытаться получить за нас выкуп. А потом они напились. Нам, конечно, просто повезло. — Она, словно сердясь на себя, поджала губы и покачала головой. — Я поступила весьма глупо, выехав без охраны. Это из-за меня Ишрак подверглась смертельной опасности. Мы придется непременно подыскать себе попутчиков — таких, с которыми безопасно будет продолжать путешествие, конечно.

— Вы вообще вряд ли сможете продолжать путешествие, — напрямик заявил Лука. — Вы же арестованы. Я вас арестовал по обвинению в колдовстве.

— Из-за несчастной сестры Августы?

Лука невольно моргнул — перед ним вновь возникло страшное видение: две молодые женщины, с ног до головы покрытые кровью, точно мясники…

— Да, — сказал он.

— Когда мы доберемся до города, пусть тамошний врач сперва осмотрит Ишрак, а потом ты постараешься меня выслушать, прежде чем предавать в руки властей, хорошо? Я все тебе объясню, я честно признаюсь во всем, что мы сделали, и даже в том, чего мы никогда не делали, и тогда ты сам рассудишь, стоит ли отсылать нас обратно и предавать в руки моего брата, который, разумеется, пошлет нас на костер. Ибо ты и сам понимаешь, что именно так все и будет. Если ты отправишь меня назад, к нему, то подпишешь мне смертный приговор. И не будет никакого суда, никаких свидетельских показаний, которые стоило бы записать, никаких судебных слушаний, которым стоило бы уделить внимание. Ты просто пошлешь меня навстречу моей гибели. Неужели после этого совесть твоя останется чиста?

В эту минуту к ним подъехал брат Пьетро и с мрачным видом, точно подводя итог, сообщил:

— Мой отчет уже отправлен, и ты в нем названа ведьмой. Нам ничего другого не остается — только предать тебя светскому суду. Больше мы ничем тебе помочь не можем.

— Неправда, я все еще могу ее выслушать, — раздраженно возразил ему Лука. — Да, я могу выслушать все, что она скажет, и непременно это сделаю.

Изольда посмотрела на него в упор и вдруг выпалила:

— Та женщина, которой ты так восхищаешься, лгунья и отступница! Сестра Урсула — любовница моего брата, жертва его обмана и соучастница его преступлений. Я могу в этом поклясться. Это он уговорил ее постепенно довести монахинь до безумия, а вину за это возложить на меня и все устроить так, чтобы ты, прибыв с расследованием в наш монастырь, положил конец моему правлению. Он попросту ее одурачил, а она, как мне представляется, одурачила тебя.

Лука почувствовал, как в его душе вспыхнул гнев, когда эта девица назвала его дураком, но, скрипнув зубами, сдержался и сказал:

— Да, я слушал ее рассказы, поскольку ты не снизошла до объяснения со мной. Да, она понравилась мне, в то время как ты не пожелала даже лицо свое мне показать. Она поклялась, что станет говорить только правду, а ты в это время — кто тебя знает, чем ты в это время занималась… Так или иначе, у меня не было никакой возможности сравнить ее показания с чьими-либо еще. Но даже и тогда я, едва выслушав до конца ее лживый рассказ, догадался, что по какой-то причине она пытается всю вину возложить на тебя, хотя ты не соизволила даже защитить себя в моих глазах. Ты, конечно, можешь называть меня дураком — хотя, по-моему, ты очень даже обрадовалась, когда я со своими товарищами спас тебя от бандитов, — только сестра Урсула меня не одурачила, нет… что бы ты ни говорила!

Изольда склонила голову, словно желая этим жестом слегка извиниться за свои необдуманные слова, и сказала:

— Я вовсе не считаю тебя дураком, следователь. Я действительно очень благодарна тебе за наше спасение. И буду рада возможности объяснить тебе, какую роль я сама играла во всей этой истории. Я очень надеюсь, что, выслушав меня, ты нас все-таки пощадишь.

* * *

Добравшись до небольшого городка, они остановились в тамошней гостинице и пригласили к молодой мавританке врача. Тот, осмотрев ее, сообщил, что с Ишрак, в общем, ничего страшного, хоть она и потеряла много крови, да и удар по голове был довольно силен. Но ни одна кость у нее не сломана, так что девушка должна вскоре поправиться. Лука щедро заплатил за то, чтобы Ишрак и Изольде предоставили самые лучшие постели и никого больше в их комнату не селили.

— Как же мне включить в отчет немалую сумму, которую мы уплатили за комнату для двух женщин, путешествующих с нами вместе? — возмутился брат Пьетро. — Да еще и объявленных преступницами?

— Ты можешь написать, что мне понадобились служанки, вот ты и обеспечил меня двумя здоровыми девицами, — предложил Лука, но клирик ответил ему таким кислым взглядом, что он тут же изменил свое распоряжение: — А ты об этом вообще ничего в отчете не пиши. В конце концов, это было просто дорожное происшествие, а не часть нашей миссии.

* * *

Изольда сама уложила Ишрак в просторную постель, словно та была ей ровней или даже сестрой, и сама покормила ее супом с ложки; она заботилась о мавританке, как о своем ребенке, и просидела с нею рядом все время, пока та спала.

— Ну что, тебе по-прежнему плохо? — спросила Изольда, когда ее подруга наконец открыла глаза.

— Да, все так же, — поморщилась Ишрак. — Но мне, по крайней мере, больше не кажется, что я вот-вот умру. Поездка верхом оказалась для меня сущим кошмаром; я уж думала, что эта жуткая боль никогда не прекратится и в итоге меня прикончит.

— Я очень старалась защитить тебя от тряски, но на дороге было полно ям, даже лошадь порой спотыкалась. И если уж меня порой здорово потряхивало, то ты наверняка ужасно страдала.

— Да уж, я действительно с трудом это вынесла.

— Господи, Ишрак, как же я подвела тебя! Ведь тебя могли убить, изуродовать или продать в рабство! А теперь мы с тобой опять в плену, нас, по всей вероятности, ждет новый суд. Нет, я должна тебя отпустить. Ты можешь уйти прямо сейчас, пока я буду разговаривать с ними. Пожалуйста, беги, спасайся! Уезжай на юг, к себе на родину, и молись там своему богу, чтобы мы с тобой когда-нибудь смогли снова встретиться!

Мавританка приподняла свои опухшие от удара веки, и глаза ее сердито блеснули, когда она решительно заявила Изольде:

— Нет, мы всегда будем вместе! Разве твой отец не растил нас, как родных сестер? Разве всю жизнь мы не были закадычными подругами, которые поклялись никогда не расставаться?

— Да, конечно, мой отец, может, именно этого и хотел, но мать моя так нашу с тобой дружбу и не благословила. И она всегда, до последнего дня своей жизни стремилась нас разлучить, — напомнила Изольда, словно пытаясь отрезвить Ишрак. — А после смерти моего отца на нашу с тобой долю выпали одни только страдания.

— Ну и что? Зато моя мать от всего сердца благословила нашу дружбу! — возразила Ишрак. — Она постоянно повторяла мне: «Изольда — твоя названая сестра, «сестра твоего сердца», как у нас говорят». Моя мать была очень рада тому, что я целые дни провожу в твоем обществе, что мы вместе готовим уроки, вместе играем, вместе спим. И она так любила твоего отца!

— И они постарались всему научить тебя! — с некоторой даже обидой напомнила ей Изольда. — Разным языкам. Медицине. Боевым искусствам. А меня ничему не учили — только музыке и вышиванию!

— Они сознательно готовили меня к тому, чтобы я могла стать не только твоей служанкой и компаньонкой, но и твоей защитницей, — сказала Ишрак. — Вот я тебя и защищаю по мере сил. Я знаю все, что нужно, чтобы хорошо служить тебе. И ты должна была бы этому радоваться.

Ласковое прикосновение к ее щеке одного пальчика Изольды сказало ей без слов, что подруга очень этому рада.

— Ну вот и хорошо, — вздохнула Ишрак, — а теперь мне нужно еще немного поспать. Ты ступай, пообедай с ними. И постарайся убедить этого Луку, чтобы он нас отпустил. А если тебе это удастся, попробуй попросить у него хотя бы немного денег.

— Ты слишком высокого мнения о моей способности убеждать, — печально сказала Изольда.

— Да, очень высокого, — серьезно подтвердила Ишрак и закрыла глаза. — Особенно когда речь идет о Луке.

* * *

Лука рассчитывал пообедать наедине с Изольдой и в это время задать ей все необходимые вопросы, а также выслушать ее объяснения; увы, уже послав за нею, он обнаружил, что ни Пьетро, ни Фрейзе никуда уходить не намерены и явно будут обедать с ними вместе.

— Я вам и еду буду подавать, — пообещал Фрейзе. — Уж лучше это сделаю я, чем какая-то местная служанка, которая без конца станет вас подслушивать, а то еще и вмешиваться начнет.

— А ты у нас просто на удивление сдержанный и молчаливый! — заметил Лука.

— Да, я очень сдержанный, — повторил Фрейзе, старательно запоминая это слово. — Сдержанный. А знаешь, ведь это, пожалуй, действительно так.

— А я буду вести протокол. Мы ведь по-прежнему расследуем дело об убийстве и колдовстве, — с суровым видом напомнил Луке брат Пьетро. — И то, что они попали в беду, а мы их спасли, отнюдь не доказывает их невиновности. Как раз наоборот! Хорошие женщины сидят дома и ведут себя как полагается, а не слоняются по дорогам и не попадают в лапы разбойникам!

— Их вряд ли можно обвинить в том, что они не сидят дома; ведь дома-то они как раз и лишились, а дон Лукретили вместе с главным аббатом намерены были объявить их ведьмами и отправить на костер, — раздраженно возразил Лука. — Разве можно обвинять синьору Изольду в том, что родной брат выгнал ее из дома?

— Какова бы ни была причина, но синьора Изольда и ее служанка лишились и дома, и должного присмотра, — стоял на своем брат Пьетро. — Никто из мужчин о них не заботится и не берет их под защиту. Они наверняка снова попадут в беду и станут причиной очередных неприятностей.

— Я полагал, что мы уже ответили на все вопросы, касавшиеся положения дел в аббатстве? — сказал Лука, видя, как решительно настроены его товарищи, и переводя взгляд с одного на другого. — Я думал, что наше расследование завершено и отчет о нем отослан. Или я не прав? Я считал, что эти женщины признаны невиновными — во всяком случае, в большей части приписываемых им преступлений. Я полагал, что нас вполне удовлетворили и доказательства их невиновности, разве не так, брат Пьетро?

— Да, в том, что касалось отравления монахинь с помощью белладонны и убийства сестры Августы, — согласился Пьетро, — доказательства их невиновности нас полностью удовлетворили, ибо выяснилось, что все эти преступления были делом рук сестры Урсулы. Но мы так и не установили, чем занимались эти две особы ночью в мертвецкой. Разве вы не помните, как они терзали труп усопшей? Помните, сестра Урсула еще предположила, что они отправляют сатанинскую мессу и пожирают плоть мертвой монахини?

Фрейзе кивнул и поддержал Пьетро:

— Он прав, Лука. Они должны это объяснить.

— Хорошо, я непременно спрошу об этом, — сказал Лука. — Я обо всем у них спрошу. Но вспомните, как ее братец, будучи заодно с преступницей, которая звалась сестрой Урсулой, явился на суд, более всего желая увидеть свою сестру на костре. Неужели вы не способны проявить к ней жалость? Впрочем, так или иначе, если ее ответы нас не удовлетворят, мы всегда сможем передать ее в руки дона Пикканте, хозяина этих земель. Он с той же легкостью отправит обеих ведьм на костер, как это сделал бы и дон Лукретили. Вы именно этого хотите? — Он посмотрел на их угрюмые лица. — Вам хочется видеть, как они умирают? Как умирают эти две молодые женщины?

— Мне хочется видеть, как свершается правосудие и воцаряется справедливость, — торжественно произнес брат Пьетро. — А прощать — это удел Господа.

— А мне кажется, можно было бы попросту закрыть на все это глаза и дать им возможность утром убраться отсюда, — предложил Фрейзе и направился к двери.

— Ох, прекрати, ради бога! — воскликнул Лука и увидел Изольду, как раз спустившуюся к обеду.

Она переоделась в платье, позаимствованное у жены хозяина гостиницы. Платье было из жесткой темно-синей ткани. Голову Изольда прикрыла чепцом, какие носят деревенские женщины, а свои роскошные светлые волосы убрала назад и заплела в косу. Глядя на нее, Лука тут же вспомнил, каким золотым водопадом обрушились ей на плечи из-под апостольника эти волосы, когда он на конюшне сбил ее с ног и прижал к полу; вспомнил он и легкий аромат розовой воды, всегда исходивший от нее. В этом простом одеянии ее красота вдруг неожиданно засияла столь ослепительно, что и Лука, и брат Пьетро примолкли, не в силах вымолвить ни слова.

— Я надеюсь, вам удалось немного прийти в себя и отдохнуть, — пробормотал Лука, придвигая ей стул.

Изольда улыбнулась, но глаза ее оставались опущены долу.

— Я же не была ранена, я всего лишь испугалась, так что теперь совсем уже пришла в себя. А Ишрак отдыхает и набирается сил. Утром, я уверена, ей будет значительно лучше.

Фрейзе, громко хлопнув дверью, вошел в комнату и принялся с грохотом расставлять на столе тарелки и перечислять принесенные кушанья:

— Фрикасе из курицы — они специально своего старого петуха зарезали. Тушеная говядина с турнепсом. Свиной паштет — лично я бы его, правда, есть не стал. Немного колбасы — она выглядит вполне прилично — и несколько ломтей ветчины. — Он снова вышел и вскоре вернулся с очередным подносом. — Вот марципаны с местного рынка, кстати, вкус у них почти как у настоящих, но клясться, что они свежие, я бы не стал; зато пирожки наша добрая хозяйка сама испекла, я видел, как их из печи доставали, и даже попробовал ради вашей безопасности. Могу вас заверить, они очень даже вкусные. Ну а фруктов тут у них никаких не имеется, разве что яблоки, да и те такие зеленые и кислые, что способны любого прикончить; есть еще засахаренные каштаны, они их весь год для заезжих дворян приберегают, так что за их свежесть я тоже не отвечаю.

— Извини, — повернулся к Изольде Лука, — он чудовищно болтлив.

— Ничего страшного, — с улыбкой ответила она. — Он очень обаятелен и, по всей вероятности, говорит сущую правду, что гораздо важнее.

— А вот очень даже неплохое вино, которое я, взяв на себя смелость, даже попробовал исключительно ради вас. Оно из здешних погребов, но тебе, госпожа моя, не причинит никакого вреда, — продолжал Фрейзе, которого настолько вдохновила похвала Изольды, что он, сияя самодовольной улыбкой, принялся разливать вино. — Еще есть немного слабого пива, вполне пригодного, чтобы утолить жажду; это пиво здесь варят на воде из горных ручьев, так что оно по-настоящему хорошее. Вы ведь воду-то так или иначе пить не станете, хотя здесь и воду пить можно. А если вам захочется побаловать себя парочкой яиц, так я запросто могу сварить их или изжарить.

— Ему нравится думать, что он — мой преданный слуга, но он действительно очень добр и очень хорошо ко мне относится, — тихонько сказал Изольде Лука.

— И мало того! — Фрейзе прямо-таки навис над Изольдой. — Я раздобыл на десерт весьма приятное сладкое винцо и немного чудесного свежего хлеба, только что из духовки. Пшеницы у них, разумеется, тут нет, зато ржаной хлеб очень вкусный и легкий, они в него мед добавляют — я это самолично выяснил в долгой беседе с поварихой, очень достойной и доброй женщиной. По-моему, она — отличная жена здешнему хозяину. Она, кстати, сказала, что это платье, госпожа моя, тебе куда больше к лицу, чем ей самой, и это сущая правда.

— Нет, порой наш Фрейзе становится просто невыносимым, — не выдержал Лука. — Фрейзе, прошу тебя, подавай кушанья молча.

— Он говорит: «Подавай молча». — Фрейзе кивнул Изольде и заговорщицки ей улыбнулся. — А я и молчу. Вы же видите: я не сказал ни одного лишнего слова. Я очень сдержанный, знаете ли. Да, сдержанный!

Изольда не выдержала и рассмеялась, а Фрейзе, демонстративно поджав губы, расставил на столе принесенные кушанья, затем низко поклонился и отошел, встав спиной к двери и лицом к обедающим, как и подобает отлично вышколенному слуге. Брат Пьетро сел за стол и принялся налегать на еду, держа под рукой и стакан с вином, и свои записи, и чернильницу.

— Я полагаю, вы хотите меня скорее допросить, чем угостить обедом? — сказала Изольда, обращаясь к Луке.

— Как во время тайной вечери, — ответил за него брат Пьетро. — Когда ты прежде всего должна позаботиться о своей душе и своей вере, а уж потом вкусить яств. Уверена ли ты в своей душе, госпожа моя?

— Я не сделала ничего такого, чего мне надо стыдиться, — спокойно ответила она.

— А бесчинство в мертвецкой? А издевательство над телом умершей монахини?

Лука быстро посмотрел на брата Пьетро, этим взглядом пытаясь его утихомирить, но Изольда без тени страха ответила:

— Никакое это не бесчинство. И мы вовсе не издевались над телом бедной сестры Августы, нам просто нужно было выяснить, что ее заставили проглотить. Узнав, что она была отравлена, мы тем самым спасли всех остальных. Я хорошо знала сестру Августу, а вот вы ее совсем не знали. И я уверяю вас: она была бы рада тому, что мы — после ее смерти — сотворили с ее телом, ибо благодаря этому мы получили возможность избавить наших сестер от лишних страданий в их тяжкой юдоли. Мы действительно обнаружили у нее в животе ягоды белладонны, и это доказывает, что нам в еду постоянно подмешивали яд, что я и сестры мои вовсе не были одержимы дьяволом, что мы не сходили постепенно с ума, хотя все очень боялись безумия. Я надеялась, что успею передать тебе, следователю, эти ягоды в качестве улики и спасти аббатство от происков моего брата и его любовницы, но не успела.

Лука ложкой зачерпнул куриное фрикасе, положил на большой ломоть хлеба и передал Изольде. Она извлекла откуда-то из рукава вилку и с ее помощью стала аккуратно есть мясо с поверхности хлеба, как с тарелки. Никто из молодых людей никогда прежде не сталкивался с такими деликатными манерами. Лука даже про все свои вопросы позабыл, а Фрейзе у дверей и вовсе застыл на месте от изумления.

— Ни разу такой штуковины не видел! — признался Лука.

— Она называется вилка, — сказала Изольда, словно о самой обычной вещи. — Ими пользуются при французском дворе. Эту вот подарил мне мой отец.

— Никогда не ел ничего такого, что нельзя было бы надеть на острие кинжала, — осмелился заметить Фрейзе, по-прежнему стоя у двери.

— Умолкни, — посоветовал Лука своему чересчур разговорчивому слуге, но Фрейзе не унимался:

— Или попросту всосать в себя. — Он минутку помолчал и пояснил более внятно: — Ну, скажем, суп.

— «Ну, скажем, суп»! — сердито передразнил его Лука. — Уж про суп ты, ради бога, помолчи! А еще лучше ступай на кухню и посиди там.

— Я же за дверями присматриваю, — возразил Фрейзе, жестом показывая, сколь важна его работа. — Слежу, чтобы к вам сюда кто не ворвался.

— Господь свидетель, по мне так лучше пусть ворвутся, пусть на нас целая банда грабителей нападет, чем мы без конца будем слушать твои комментарии по любому поводу! — взорвался Лука.

Фрейзе с сожалением покрутил головой и демонстративно поджал нижнюю губу, накрыв ее верхней, показывая, что впредь будет хранить молчание.

— Отныне я нем как могила, — сказал он Луке. — А вы продолжайте, продолжайте. У тебя, кстати, очень хорошо получается, маленький господин: осторожно, но уважительно. Но ты на меня внимания не обращай.

Лука только рукой махнул и снова повернулся к Изольде.

— В новом допросе ты не нуждаешься, — сказал он ей, — но должна понять: мы не можем освободить тебя, пока не будем убеждены в твоей невиновности. Твоей и Ишрак. Поэтому после обеда постарайся честно рассказать, что случилось в аббатстве и что ты думаешь насчет своего будущего.

— Могу ли я тоже узнать, что произошло после нашего бегства? Вы его закрыли?

— Нет, — ответил Лука. — И узнаешь обо всем во всех подробностях. А пока скажу только, что, когда мы покидали аббатство, монахини как раз молились в часовне. Там должны назначить новую аббатису…

— Сестру Урсулу? — быстро спросила Изольда.

— Сестра Урсула умерла, — сказал Лука, но ничем эти слова не пояснил. — А теперь займись-ка обедом, а потом расскажешь мне все, что тебе известно.

Изольда еще немного поела, затем взяла кусок хлеба, и брат Пьетро положил на него немного говяжьего рагу. Сам же он с обедом уже покончил и, готовясь записывать, обмакнул перо в чернильницу.

— Когда я прибыла в аббатство, я горько оплакивала своего отца и одновременно всей душой противилась его предсмертной воле, — честно призналась Изольда. — Ишрак, разумеется, последовала за мной — мы никогда с ней не расставались, с тех пор как мой отец привез их с матерью из Святой земли.

— Она твоя рабыня? — спросил брат Пьетро.

Изольда с горячностью помотала головой:

— Нет, она свободный человек! Просто из-за ее арабского происхождения всем кажется, что она обязательно должна быть моей рабыней. Но это не так. Мой отец весьма чтил и уважал ее мать, а когда она умерла, он похоронил ее по-христиански. Ишрак тогда всего семь лет было. Ишрак всегда оставалась свободной, как и ее мать.

— Более свободной, чем ты? — спросил Лука и заметил, как вспыхнули ее щеки.

— Да, похоже, что так, — призналась она. — Ибо я, связанная волей покойного отца, вынуждена была против собственного желания отправиться в монастырь. Впрочем, теперь я лишилась и своей должности аббатисы, и даже места в этом монастыре. Теперь я — преступница, и меня разыскивают власти!

— Что вы делали с телом сестры Августы?

Изольда наклонилась над столом, приблизив лицо к Луке и буквально вперив в него взгляд синих глаз. В эту минуту Лука мог бы поклясться, что она говорит правду.

— Ишрак училась в Испании у мавританских врачей. Мой отец возил нас обеих к испанскому двору, когда там понадобились его советы по организации нового крестового похода. Ишрак потом осталась там учиться у одного из величайших врачей современности; она изучала разные травы, в том числе и ядовитые, способные и одурманить человека, и убить его. Мы с ней давно подозревали, что монахинь кто-то пичкает подобным зельем. Кроме того, мне и самой снились совершенно невероятные сны, сущие кошмары, а просыпалась я с кровоточащими ранами на руках…

— У тебя тоже появлялись на руках стигматы? — прервал ее Лука.

— Мне так казалось, — сказала она, сразу помрачнев при воспоминании об этом. — И сперва я очень растерялась. Я решила, что эти отметины настоящие, что это просто чудо, хоть мне и было очень больно.

— Так это ты приходила ночью ко мне в комнату и показывала свои руки?

Она молча кивнула.

— В этом же нет ничего постыдного, — попытался ласково успокоить ее Лука.

— Но у меня такое ощущение, будто это страшный грех, — тихо возразила она. — Это ужасно, когда во сне у тебя появляются такие же раны, как у Господа нашего, и ты просыпаешься с растревоженной душой, потому что тебе снилось, как ты бежала, пронзительно кричала…

— И ты решила, что эти страшные сны связаны с воздействием ягод белладонны?

— Да. Ишрак тоже так считала. Она была почти уверена, что их дают всем монахиням. Сама Ишрак никогда в трапезной не ела, она питалась со слугами, и у нее никогда не бывало таких снов. И ни у кого из слуг тоже. Только у тех сестер, которые ели в трапезной, в частности тамошний хлеб. А когда сестра Августа столь внезапно скончалась во сне, Ишрак догадалась, что сердце ее перестало биться из-за длительного воздействия яда; она знала, что он накапливается в теле человека и, если принимать его постоянно даже в небольших количествах, он в итоге тебя убьет. Вот мы и решили вскрыть тело сестры Августы и поискать у нее в желудке ягоды белладонны.

Брат Пьетро перестал писать и прикрыл глаза рукой, словно перед ним вновь встало жуткое видение: две молодые женщины, обнаженные руки которых по локоть выпачканы кровью, потрошат мертвеца.

— Это очень большой грех — прикасаться к мертвому телу, — внушительно заявил Лука. — А вскрывать труп — это к тому же тяжкое преступление.

— Но для Ишрак это вовсе не грех и не преступление! — тут же бросилась на защиту подруги Изольда. — Она не нашей веры, она не верит в воскресение мертвых. Для нее это вскрытие было не бóльшим грехом, чем решение вопроса о том, от чего умерло то или иное животное. Ведь врачи часто вскрывают тела мертвых животных, выясняя причину их смерти. Вы ни в чем не сможете ее обвинить, кроме того, что она практикует медицинское искусство.

— Но для тебя это был большой грех, — стоял на своем Лука. — Действо, по-моему, совершенно богомерзкое. Как могла ты — юная благородная девица — заниматься такими вещами?

Она покаянно склонила голову.

— Да, для меня это был большой грех. Но я понимала, что сделать это необходимо. И я ни за что не позволила бы Ишрак заниматься всем в одиночку. Я полагала, что должна… — Она помолчала. — Я полагала, что должна быть мужественной. Ведь я из знатного рода Лукретили. Я считала, что должна быть достойна того имени, которое ношу. И ведь мы действительно нашли в желудке у сестры Августы ягоды белладонны! Они выглядели как маленькие темные комочки. — Изольда сунула руку в карман платья и вытащила оттуда несколько твердых темных комочков, похожих на зерна перца. — Вот что мы обнаружили. Это доказательство того, что мы не зря отправились тогда в мертвецкую!

Лука колебался.

— И эти… штучки вы извлекли из живота мертвой монахини? — с некоторым недоверием спросил он.

Изольда кивнула.

— Да. Нам пришлось для этого вскрыть ее тело, но сделать это было совершенно необходимо. Как еще можно было доказать, что монахинь постоянно пичкали ядовитыми ягодами?

Лука осторожно взял смертоносные ягоды и быстро передал их брату Пьетро.

— Так ты знала, что сестра Урсула — пособница твоего брата? — спросил он у Изольды.

Та печально кивнула.

— Да, я знала, что между ними что-то есть, но никогда их ни о чем не спрашивала. Мне, конечно, надо было воспользоваться своей властью и потребовать от нее ответа, надо было выяснить правду — я ведь всегда чувствовала, что она… — Голос ее сорвался. — Но наверняка я ничего не знала. И своими глазами ничего не видела. Но я чувствовала, что они…

— Что они?

— Что они, по всей вероятности, любовники, — еле слышно договорила она. — Но я все думала: неужели такое возможно? Или, может, я просто это себе вообразила из ревности? Или из зависти к ее красоте?

— Как ты, монахиня, вообще можешь говорить такие вещи? Да еще о своей сестре по ордену?

Изольда пожала плечами.

— Мне порой приходят на ум такие вещи… Я, можно сказать, вижу их или даже чувствую их запах… Впрочем, видны они не особенно четко, а другие люди их попросту либо не замечают, либо не считают достаточно очевидными… Но в данном случае я отчетливо понимала: сестра Урсула принадлежит моему брату, как… его вещь, как его собственная рубашка…

— Рубашка? — глупо переспросил растерянный Лука.

Изольда тряхнула головой, словно отгоняя неприятное видение, и пояснила:

— Ну да. Как рубашка, пропитанная его запахом. И этот запах я чувствовала. К сожалению, я не могу объяснить лучше…

— Так ты обладаешь даром предвидения? — спросил брат Пьетро, внимательно глядя на Изольду поверх своих бумаг и выжидающе подняв перо.

— Нет, пожалуй. — Она энергично тряхнула головой. — Нет, ничего настолько определенного. Никакого очевидного дара у меня нет. Да я бы и не стала им пользоваться, даже если б он у меня действительно имелся. Я вовсе не хочу быть какой-то очередной ясновидящей. Просто у меня, наверное, хорошо развита интуиция.

— Но ты же почувствовала, что она его любовница?

Изольда кивнула.

— Но у меня не было никаких доказательств, никаких! Я ни в чем не могла ее обвинить. Это просто… как невнятный шепот, как шелест ее шелковых нижних юбок…

Громоподобный кашель Фрейзе, донесшийся от двери, напомнил Луке и Пьетро, что именно он первым обратил их внимание на шелковые нижние юбки сестры Урсулы.

— Вряд ли это такое уж преступление — носить шелковую нижнюю юбку, — раздраженно заметил брат Пьетро.

— Я же просто воспользовалась этим сравнением, — задумчиво промолвила Изольда, — чтобы подчеркнуть, что сестра Урсула была совсем не такой, какой казалась, и аббатство под ее управлением стало совсем не таким, как прежде. Не таким, каким ему следовало бы быть. Однако же… — Она пожала плечами. — В общем, когда я там появилась, я ничего о жизни монастыря не знала, а она, похоже, заправляла там всем на свете. Я не стала задавать ей никаких вопросов и вовсе не пыталась состязаться с нею в умении управлять аббатством. А ведь я должна была предъявить свои права. Следовало сразу же послать за вами. Но я ничего не сделала!

— Как вам удалось выбраться из подвала? — внезапно сменил направление допроса брат Пьетро, надеясь сбить Изольду с толку. — Как вы сумели бежать, если руки и ноги у вас были скованы кандалами, а сам подвал вырублен в сплошной толще камня?

Лука нахмурился; его раздражал чересчур резкий тон Пьетро. Но тот уже умолк, ожидая ответа; перо его снова повисло в воздухе.

— Это основное обвинение, — тихо заметил он Луке. — И единственное свидетельство применения колдовства. Деяния рабыни Ишрак — это деяния еретички, однако она вне нашей юрисдикции и не подчиняется нашей церкви. Но в расчленении мертвого тела участвовала и вторая обвиняемая; и это уже можно счесть безусловным проявлением зла. Я удовлетворен объяснениями госпожи аббатисы и считаю, что она не совершила никакого преступления, а вот ее бегство из запертого подвала вызывает серьезные подозрения и весьма похоже на колдовство. Она должна рассказать, как им это удалось.

— Ну ладно, расскажи нам, как вы с Ишрак выбрались из подвала? — спросил Лука у Изольды. — Но хорошенько подумай, прежде чем отвечать.

Она явно колебалась.

— После ваших слов я начинаю бояться, — промолвила она. — Мне страшно о чем бы то ни было рассказывать.

— Тебе и должно быть страшно, — кивнул Лука. — Если вам обеим удалось освободиться от кандалов и бежать из запертого на замок глубокого каменного подвала, применив колдовство или же прибегнув к помощи дьявола, тогда тебе не избежать строгого приговора суда. Я могу, конечно, отчасти снять с тебя вину за расчленение тела этой несчастной монахини, но все же буду вынужден обвинить тебя в колдовстве. А может, ты и впрямь призвала дьявола, дабы он помог вам с Ишрак бежать?

Изольда тяжко вздохнула:

— Я, к сожалению, не могу рассказать тебе о том, как нам это удалось, ибо ничто из этого не покажется вам достаточно правдоподобным.

Перо брата Пьетро по-прежнему висело над страницей.

— Ты бы лучше что-нибудь придумала, — сказал он, качая головой. — Подчеркиваю: это единственное обвинение, но достаточно тяжкое. Вы обе смогли не только освободиться от кандалов, но и пройти сквозь каменную стену. Это, безусловно, колдовство. Только ведьмы способны проходить сквозь стены.

Последовала ужасная пауза; Изольда, опустив глаза, изучала собственные руки, а мужчины ждали ее ответа.

— И все-таки как вам это удалось? — тихо повторил свой вопрос Лука.

Она сокрушенно покачала головой:

— Я правда не знаю…

— Что же произошло?

— Не знаю. Это какая-то загадка.

— Вы прибегали к колдовству? — спросил брат Пьетро.

Снова последовало долгое, мучительное молчание.

— Это я ее выпустил, — вдруг заявил Фрейзе, выходя на середину комнаты и покидая свой пост у дверей.

Брат Пьетро резко повернулся к нему.

— Ты? Но почему?

— Из милосердия, — кратко пояснил Фрейзе. — И по справедливости. Ясно же было, что эти девушки ни в чем не виноваты. Не они мыли в ручье золото, не они мели монастырский двор шелковыми юбками. Да ее братец только о том и мечтал, как бы ее на костер отправить! Ему бы только до нее добраться — уж он бы ее сразу к смерти приговорил! А эта сестра Урсула уже и дровишки для костров приготовила. Вот я и выждал, когда вы все будете заняты, да и проскользнул украдкой в подвал. Снял с них оковы и помог им по лесенке подняться, а потом вывел на конюшенный двор, усадил на лошадей и отпустил восвояси.

— Значит, это ты освободил арестованных мною? — не веря собственным ушам, спросил Лука.

— Да, маленький господин, — Фрейзе, словно извиняясь, развел руками. — Ты же двух невинных женщин сжечь хотел, а все из-за того, что на тебя так сильно подействовали последние события. Ты был в таком волнении — разве ж стал бы ты меня слушать? Нет, конечно. Тем более всем известно, что я дурак. А этих девушек разве стал бы ты тогда слушать? Тоже нет. Потому что сестра Урсула совсем тебе голову заморочила. А братец госпожи аббатисы времени даром не терял, он уже и горящий факел наготове держал. Я знал, что в итоге ты мне за это спасибо скажешь, так оно и случилось: ты мне благодарен.

— Я вовсе тебе не благодарен! — воскликнул безмерно возмущенный Лука. — Мне бы следовало лишить тебя места и обвинить в том, что ты злостно мешал расследованию, порученному мне самим папой римским!

— Ну, тогда, значит, меня эта госпожа поблагодарит, — весело возразил Фрейзе. — А если и она не поблагодарит, так, может, ее хорошенькая рабыня.

— Она мне не рабыня, — растерянно повторила Изольда. — И, как ты и сам сможешь убедиться, она никогда никого не благодарит. Тем более мужчин.

— Ну, хоть оценит меня по достоинству, когда получше узнает. — Фрейзе явно был бы вполне доволен и этим.

— Она никогда не сможет узнать тебя получше, потому что я собираюсь тебя рассчитать! — в ярости заявил Лука.

— Ух, как строго! — Фрейзе искоса глянул на брата Пьетро. — А ты как считаешь? Только учти, что это ведь я помешал вам спалить на костре двух невинных женщин, а потом еще всех нас пятерых от бандитов спас. Я уж не говорю о том, что именно мне удалось раздобыть для вас несколько очень даже полезных лошадок. Или я не прав?

— Ты непозволительным образом вмешивался в ход расследования, ты отпустил арестованных мною женщин, — стоял на своем Лука. — Что мне еще остается, кроме как рассчитать тебя и с позором отослать обратно в монастырь?

— Но я же ради тебя старался, — удивился Фрейзе. — И ради них. Я же вас от вас же самих спасал!

Лука только руками развел и повернулся к брату Пьетро. Тот спросил:

— Но скажи, Фрейзе, зачем ты снова кандалы запер, освободив пленниц?

Фрейзе ответил не сразу. Немного помолчав, он с мрачным видом буркнул:

— Да чтобы вас с толку сбить, ясное дело. Чтоб вы подольше разобраться не могли.

Изольда, несмотря на сильное волнение, невольно хмыкнула, с трудом сдерживая смех.

— Уж этого-то ты точно добился! — сказала она, и они с Фрейзе обменялись едва заметной улыбкой. Заметив это, Лука нахмурился и строго спросил:

— Значит, ты можешь поклясться, что именно ты их выпустил? Как бы нелепо этот твой поступок ни выглядел?

— Клянусь, — тут же сказал Фрейзе.

— Ну что ж, — сказал Лука брату Пьетро, — это освобождает их от обвинения в колдовстве.

— Но отчет уже отправлен! — возразил клирик, задумчиво на него глядя. — И в нем говорится, что арестованным, обвиняемым в колдовстве, неведомым образом удалось бежать и скрыться. Однако же те, кто их обвинял, сами оказались виновны в тяжких преступлениях. Можно, конечно, считать это дело закрытым, если только ты не хочешь заново его открыть. Мы не обязаны сообщать, что снова встретили бежавших из-под ареста женщин. Мы не обязаны снова их арестовывать, раз у нас нет никаких доказательств того, что они прибегли к колдовству. И в данный момент мы никаким расследованием не занимаемся. А предыдущее наше расследование завершено.

— Это как со спящей собакой, — не удержался Фрейзе.

Лука резко к нему повернулся.

— Какого черта! Что ты хочешь этим сказать?

— Это не я, так люди говорят: не надо будить спящую собаку, пусть лучше она спит. Ваше расследование завершено? Все довольны? Мы уже уехали из этого монастыря и готовимся к новой миссии, черт бы ее побрал. И эти женщины, которых обвиняли напрасно, теперь могут быть свободны, как пташки небесные. Зачем же нам новые неприятности?

Луке и хотелось ему возразить, и не хотелось. Он задумался, помолчал и снова повернулся к Изольде. Та сидела потупившись. После того как Фрейзе признался, что это он их выпустил, она метнула в его сторону лишь один ослепительный взгляд синих глаз и более на него не смотрела, внимательно изучая собственные руки, сложенные на коленях.

— Это правда, что Фрейзе вас выпустил? — спросил у нее Лука. — Это действительно он сделал? Он правду говорит?

Изольда молча кивнула.

— Почему же ты сразу нам этого не сказала?

— Мне не хотелось, чтобы из-за нас он угодил в беду.

Лука вздохнул. Что-то тут явно было не так! Но если Фрейзе по-прежнему будет упорно держаться своих слов, а Изольда не пожелает дать их исчезновению из подвала никаких других объяснений, то он больше ничего сделать не сможет. В общем, решил Лука, выхода у него нет, но на всякий случай сказал:

— И кто же этому поверит?

— По-моему, лучше уж такое объяснение, чем твои попытки доказать, что мы попросту растворились в воздухе, так и не сняв кандалы ни с рук, ни с ног, — разумно заметила Изольда. — Разве такому объяснению можно поверить?

Лука снова посмотрел на брата Пьетро.

— Так ты напишешь, что мы вполне удовлетворены объяснением моего слуги Фрейзе, который признался, что освободил пленниц, не имея на то никакого разрешения, но считая, что поступает по справедливости? Ведь теперь, кажется, у нас есть вполне достаточные доказательства того, что ни к какому колдовству эти женщины не прибегали? Полагаю, они могут считать себя свободными?

Лицо брата Пьетро имело весьма кислое выражение, когда он педантично заметил:

— Только в том случае, если ты велишь мне написать именно так. Сам же я считаю, что дело тут не только в том, что твой слуга превысил свои полномочия. Но поскольку он вечно их превышает — заметь, при твоем же попустительстве! — и поскольку ты, похоже, решительно убежден, что этих женщин следует отпустить, я именно так и напишу в отчете.

— И ты очистишь мое имя от клеветы? — требовательно спросила Изольда.

— Я не стану обвинять тебя в том, что ты сбежала из темницы с помощью колдовства, — уточнил брат Пьетро. — Это все, на что я готов согласиться. Я не знаю, насколько ты виновна или не виновна; но, поскольку ни одна из женщин не может считаться невинной со времен грехопадения Евы, я готов признать, что на данный момент у нас не имеется никаких свидетельств против тебя, так что и никакого обвинения выдвинуто быть не может.

— Это уже достаточно хорошо, — поставил точку Лука и повернулся к Изольде: — А что ты теперь намерена делать?

Она вздохнула.

— Я давно уже пытаюсь понять, что мне следует предпринять первым делом. По-моему, мне стоит поехать к сыну одного известного человека, который был близким другом моего отца, его товарищем по крестовым походам и моим крестным отцом. Сыну его я также полностью могу доверять, к тому же он имеет репутацию непобедимого и чрезвычайно искусного бойца. Я попрошу его полностью очистить мое имя, а затем отправиться вместе со мной в Италию и помочь мне вести борьбу с моим братом. Похоже, Джорджо совершил все это с одной лишь целью: завладеть моим наследством после того, как отправит меня на костер. Ну что ж, теперь я постараюсь отнять у него его наследство, а для начала верну себе то, что принадлежит мне по праву.

— Ты еще далеко не все знаешь, — сказал Лука. — И даже не представляешь себе, насколько отвратительно все то, что они делали. Твой брат приказал сестре Урсуле воспользоваться трудом монахинь, и они ходили к ручью, протекающему в монастырском лесу, и мыли там золото.

— Мыли золото? — озадаченно переспросила Изольда.

— Возможно, именно поэтому твоему брату так сильно и хотелось выгнать тебя из аббатства. В холмах, которые его окружают, по всей вероятности, скрыты немыслимые запасы золота, которые частично и попадают в ручей в виде золотой пыли и мелкого золотого песка.

— Наши монахини мыли золото?

Лука кивнул и рассказал ей, как золото добывали из воды ручья с помощью овечьих оческов.

— Но сестры об этом не подозревали. Знала только сестра Урсула. А твой брат использовал ее, чтобы красть золото с земель, принадлежащих аббатству, то есть тебе. Теперь сестра Урсула мертва, а ты из монастыря бежала, так что в данный момент и само аббатство, и земли вокруг, и сам золотоносный ручей в его полном распоряжении.

Сказав это, он заметил, что лицо Изольды прямо-таки окаменело.

— Значит, он все-таки оказался в выигрыше? Значит, он получил и мой замок, и мое наследство, и мое золото в придачу? — еле сдерживая гнев, спросила она.

Лука кивнул и прибавил:

— И к тому же бросил сестру Урсулу в такую минуту, когда ей неминуемо грозила смерть, и ускакал, окруженный своей стражей.

Изольда решительно повернулась к брату Пьетро:

— Ему-то вы, разумеется, никаких обвинений не предъявили! Его вы не стали преследовать ни за один из совершенных им грехов, хотя они известны со времен Адама! Тогда как меня вы сочли в ответе за все те грехи, что сотворила Ева?

Пьетро пожал плечами.

— Тогда у нас не было никаких свидетельств того, что он совершил какие-то преступления. А теперь он и вовсе моет собственное золото на собственной земле.

— Ничего, я сама призову его к ответственности! Я непременно вернусь и отберу у него принадлежащие мне земли. Я более не чувствую себя обязанной подчиняться воле отца, раз уж мой брат оказался таким плохим хранителем семейной чести. Я выгоню его из замка, как он выгнал меня. Решено: я отправлюсь к сыну моего крестного отца и обрету в его лице помощь и защиту.

— А достаточным ли весом в обществе обладает твой крестный отец? — спросил брат Пьетро. — В конце концов, у твоего брата укрепленный замок и небольшая армия под рукой.

— Мой крестный — граф Владислав Валахский[10], — гордо ответила она. — Его сын теперь носит этот титул. К нему я и отправлюсь.

Брат Пьетро резко вскинул голову.

— Ты — крестница графа Владислава? — с любопытством спросил он.

— Да. Мой отец всегда говорил, чтобы я в случае какой беды отправлялась именно к нему или к его сыну.

Пьетро был явно потрясен, он даже головой в глубочайшем изумлении покачал и тихо сказал Луке:

— В лице правителя Валахии она имеет весьма могущественного покровителя. Тот в один миг способен раздавить ее братца.

— А где он живет? — спросил Лука.

— Далеко, — призналась она, — очень далеко, на востоке. Но сейчас он находится при дворе короля Венгрии[11].

— Значит, эта Валахия еще дальше, чем Босния? — спросил Фрейзе, оставив всякие попытки и дальше сторожить дверь и выйдя на середину комнаты.

— Да, — сказала Изольда.

— Еще дальше к востоку?

Она кивнула.

— И как же две такие хорошенькие девушки намерены совершить столь далекое путешествие? Ведь вас непременно кто-нибудь обворует… или еще что похуже. — Фрейзе не стал церемониться и говорил напрямик. — Да эти турки с вас и кожу заживо содрать могут.

Изольда с улыбкой посмотрела на Фрейзе.

— А тебе не кажется, что нас сам Господь защищать будет?

— Нет, — преспокойно ответил Фрейзе, — вряд ли он вас защитит. Опыт мне подсказывает, что Он вообще редко участвует в решении очевидных проблем.

— В таком случае мы при первой же возможности присоединимся к какой-нибудь группе людей, путешествующих с собственной охраной. А когда это будет невозможно, нам придется надеяться только на себя. Но я непременно должна отправиться в Валахию. Мне больше не к кому обратиться. А я твердо намерена отомстить брату-предателю и вернуть свое наследство!

Фрейзе весело кивнул, глядя на Луку, и сказал:

— Ты мог бы с тем же успехом отправить их на костер, пока у тебя была такая возможность. Потому что если ты их туда отпустишь одних, то, так или иначе, пошлешь их на верную погибель.

— Ой, не говори глупостей! — нетерпеливо оборвал его Лука. — Мы сумеем их защитить.

— Но у нас есть собственная миссия! — возразил брат Пьетро. — Порученная нам самим папой!

Лука, не отвечая ему, повернулся к Изольде:

— Вы можете путешествовать вместе с нами и под нашей защитой до тех пор, пока наши пути не разойдутся. Нам предстоит еще одно расследование, и эта миссия возложена на меня самим святым отцом. Мы пока еще не знаем, куда приведет нас путь, но пока вы, безусловно, можете поехать с нами, хотя в итоге нам, наверное, придется расстаться.

— Нам поручено очень важное дело, — подтвердил Фрейзе, глядя на Изольду. — Мы вообще очень важные персоны.

— Итак, — сказал Лука, — пока вы поедете вместе с нами, а когда найдете надежных и достойных попутчиков, к которым можно будет обратиться за помощью, то продолжите свой путь уже в их сопровождении.

Изольда благодарно склонила голову и сказала:

— Я благодарю вас и от своего имени, и от имени Ишрак. Мы, разумеется, ни в коем случае задерживать вас не станем, как не намерены и отвлекать вас от вашей миссии.

— Совершенно не сомневаюсь, что они сделают и то, и другое, — кисло заметил брат Пьетро.

— Кстати, — продолжала молодая женщина, — я ведь больше не аббатиса, так что вам следовало бы обращаться ко мне иначе.

— Да, конечно, — сказал Лука.

— Отныне я донна Изольда ди Лукретили.

Лука почтительно ей поклонился, но тут на первый план снова вылез Фрейзе. Он согнулся перед Изольдой так низко, что чуть не коснулся головой колен, затем выпрямился и, гулко стукнув себя кулаком по левой стороне груди, торжественно заявил:

— А я, синьора Изольда, отныне ваш раб, и вы можете всецело мною распоряжаться!

Ее так удивила пылкость этой присяги, что она даже нечаянно хихикнула, и Фрейзе укоризненно на нее посмотрел, а потом заметил:

— А мне казалось, что тебя воспитали должным образом, госпожа моя, и ты должна понимать, для чего рыцарь предлагает тебе свои услуги.

— А что, он теперь у нас рыцарь? — спросил брат Пьетро с усмешкой.

— Похоже, — в тон ему ответил Лука.

— Ну, пусть не рыцарь, пусть оруженосец, — поправился Фрейзе. — Ты ведь позволишь мне быть твоим оруженосцем, госпожа моя?

Изольда встала и протянула ему руку.

— Ты правильно поступил, Фрейзе, напомнив мне, что истинная дама должна любезно и с благодарностью отвечать на предложение мужчины рыцарски служить ей. Я принимаю твое предложение и рада этому. Спасибо тебе.

Бросив на Луку победоносный взгляд, Фрейзе поклонился и коснулся губами кончиков ее пальцев.

— Я всецело в твоем распоряжении, госпожа моя, — повторил он.

— Насколько я понимаю, теперь ты, синьора Изольда, будешь обеспечивать ему и жилье, и одежду, и пропитание? — улыбаясь, спросил Лука. — Но учти: ест он, как десяток лошадей.

— Моя служба синьоре Изольде — и сама она отлично это понимает в отличие от некоторых! — заключается прежде всего в сердечном расположении и заботе, — с достоинством отвечал Фрейзе. — Я, разумеется, полностью в ее распоряжении, если возникнет, скажем, необходимость в рыцарском подвиге или ей придется участвовать в какой-нибудь иной отважной авантюре. А в остальное время я по-прежнему буду твоим слугой, мой маленький господин.

— И я очень тебе за это благодарна, — тихо сказала ему Изольда. — Как только мне подвернется какая-нибудь отважная авантюра или возможность участвовать в рыцарском подвиге, я непременно дам тебе знать.

* * *

Когда Изольда вошла в спальню, Ишрак еще спала, но, услышав легкие шаги подруги, открыла глаза и спросила:

— Ну, как прошел обед? Мы арестованы?

— Мы свободны! — сказала Изольда. — Фрейзе неожиданно заявил своему хозяину, что это он выпустил нас из подвала.

Ишрак даже на локте слегка приподнялась.

— Неужели? Так и сказал? Но почему? И они ему поверили?

— Он был весьма убедителен. Он настаивал. Не думаю, что они ему до конца поверили, но, так или иначе, согласились принять его объяснения.

— А он сказал, почему признается? Ведь это серьезный проступок!

— В общем он объяснил, но мне кажется, он просто хотел нам услужить. Мало того, они предложили нам путешествовать с ними вместе и под их охраной, пока наши пути не разойдутся!

— Куда же они направляются?

— Они подчиняются приказам папы. Куда им скажут, туда они и едут. Однако из этого селения путь ведет только на восток, так что все мы туда и направимся — во всяком случае, пока. Вместе с ними нам будет куда безопасней передвигаться, чем в обществе незнакомых людей, а тем более — в одиночестве.

— Не очень-то мне этот брат Пьетро нравится.

— Да нет, он вполне ничего. А Фрейзе поклялся быть моим рыцарем на посылках.

Ишрак хихикнула.

— У него доброе сердце. Возможно, когда-нибудь ты будешь рада, что у тебя есть такой верный Фрейзе. А уж сегодня он нам, безусловно, добрую службу сослужил!

Изольда сняла синее платье, одолженное у хозяйки гостиницы, и в ночной сорочке подошла к постели.

— Ты ничего не хочешь съесть или выпить? Может, немного пива? А хочешь, я промою твои раны?

— Нет, ничего не надо. Я уже снова почти что сплю.

Кровать тихонько скрипнула, когда Изольда улеглась рядом с подругой и сказала, как говорила это почти каждый вечер в своей жизни:

— Спокойной ночи, сестра моя.

— Спокойной ночи, моя дорогая, — откликнулась Ишрак.

* * *

Витторито, Италия, октябрь 1453 года

Маленький отряд еще на два дня задержался в этом селении, выжидая, когда Ишрак немного придет в себя и спадет опухоль вокруг ран у нее на лице. Девушки купили себе легкие дорожные платья цвета ржавчины и толстые шерстяные плащи на случай холодных ночей. На третий день все поднялись на рассвете, собираясь отправиться в путь.

Фрейзе заранее прикрепил к седлу своего коня и коня Луки удобные седельные подушки и сказал Изольде:

— Я решил, госпожа моя, что тебе удобнее было бы ехать, сидя позади моего господина, а твоя служанка могла бы сесть позади меня.

— Нет, — непререкаемым тоном возразила Ишрак. — Мы сами умеем ездить верхом, и каждая отправится в путь на своей лошади.

— Это же очень утомительно, — не унимался Фрейзе, — да и дороги здесь ухабистые, каменистые. Обычно благородные синьоры даже предпочитают сидеть позади мужчины. На такой подушке можно и боком ехать, вовсе не обязательно ноги в разные стороны расставлять. Уверяю вас, так вам будет гораздо удобней!

— Нет. Мы поедем сами, — сказала Изольда. — Каждая на своей лошади.

Фрейзе обиженно на нее посмотрел, а потом, подмигнув Ишрак, шепнул:

— Ладно, как-нибудь в другой раз.

— Вряд ли такой день когда-нибудь наступит. Я никогда не захочу сесть на коня позади тебя, — холодно возразила мавританка.

Но Фрейзе, отстегнув подпругу седельной подушки и сняв ее с лошадиной спины, доверительным тоном заметил:

— Это ты сейчас так говоришь, потому что пока плохо меня знаешь. При первом знакомстве со мной многие девчонки так себя ведут, делают вид, будто я им совершенно безразличен, но через некоторое время… — Он щелкнул пальцами.

— Что через некоторое время? — спросила, улыбаясь, Изольда.

— А через некоторое время они все равно передо мной устоять не могут, — с достоинством сообщил Фрейзе. — И даже не спрашивай почему. Есть у меня такой дар. Женщины и лошади меня просто обожают. Да, особенно женщины и лошади. Хотя и другие животные тоже. Да почти все. Почему-то они любят находиться ко мне поближе. Ну, нравлюсь я им, что ли.

Лука, выходя из конюшенного двора с седельной сумкой в руках, сурово спросил:

— Ты до сих пор не оседлал лошадей?

— Оседлал, да пришлось седла менять. Дамы пожелали ехать самостоятельно, каждая на своей лошадке, хотя я специально потрудился купить для них две удобные седельные подушки. Да только разве от женщин благодарности дождешься…

— Разумеется, дамы поедут самостоятельно! — Лука нетерпеливо остановил этот поток слов и коротко поклонился обеим молодым женщинам. Когда Фрейзе подвел к ним первую лошадь, Лука помог Изольде взобраться на сажальный камень, и она, опершись о его руку, легко взлетела в седло и сунула ноги в широкие стремена.

Вскоре все пятеро уже уселись на коней и, прихватив с собой в поводу остальных четырех лошадей и ослика, выбрались на неширокую дорогу, ведущую через буковый лес.

Лука ехал впереди, следом за ним Изольда и Ишрак, все время двигавшиеся бок о бок; за ними брат Пьетро и наконец Фрейзе, к седлу которого была приторочена крепкая дубинка. Запасные лошади не отставали от Фрейзе ни на шаг.

Это была приятная поездка. На деревьях еще сохранилась медно-коричневая листва, защищавшая путников от яркого осеннего солнца. Вскоре лесная дорожка стала подниматься вверх, вывела их из леса и потянулась дальше через горные пастбища, став куда более твердой и каменистой. Вокруг было очень тихо, лишь порой издалека доносился звон колокольчиков — где-то паслось стадо коз, — да что-то шептал в траве ветерок.

Лука придержал коня и поехал рядом с девушками; ему хотелось расспросить Ишрак о ее жизни в Испании.

— Покойный дон Лукретили был, по всей вероятности, человеком в высшей степени необычным, если разрешил тебе, юной девушке, покинуть его дом и учиться в чужой стране у мавританских врачей, — сказал он.

— Да, это правда, — согласилась Ишрак. — Он испытывал глубочайшее уважение к знаниям моего народа, он хотел, чтобы я училась, и если б остался жив, то, наверное, снова послал бы меня учиться, но уже в какой-нибудь испанский[12] университет, где немало мавританских ученых, и они исследуют все на свете — от звезд в небе до вод морских. Кстати, некоторые ученые считают, что всем в мире управляют одни и те же законы природы, и люди непременно должны открыть и понять эти законы.

— А среди тамошних студентов ты была единственной женщиной?

Ишрак покачала головой.

— Нет, в моей стране женщины могут и сами учиться, и других учить.

— А числами ты не занималась? — с любопытством спросил Лука. — Например, понятием нуля?

— Увы, у меня нет способностей к математике, но с числами я, разумеется, знакома, — сказала она.

— Мой отец был уверен, что женщины способны разбираться в науках не хуже мужчин, — заметила Изольда. — Он разрешил Ишрак изучать то, что выберет она сама.

— А ты? — повернулся к ней Лука. — Ты тоже училась в испанском университете?

— Нет. Мой отец всегда хотел, чтобы я стала настоящей хозяйкой замка Лукретили. Он учил меня рассчитывать доход с принадлежащих нам земель и так управлять подданными, чтобы они всегда оставались верны вассальной присяге. Он учил меня правильно чередовать вспашку и засев полей, правильно выбирать сельскохозяйственные культуры, пригодные для той или иной местности. Он даже научил меня командовать стражей замка в случае вражеской атаки. — Изольда сделала смешную воинственную гримасу. — А еще он заставлял меня непременно учиться тому, что должна знать каждая настоящая синьора, тем более хозяйка замка: уметь одеваться и любить красивую одежду, хорошо танцевать, играть на различных музыкальных инструментах, говорить на иностранных языках, петь, разбираться в поэзии и, разумеется, читать и писать.

— Но она все равно завидует мне по поводу тех умений, которыми дон Лукретили меня одарил, — сказала, тая улыбку, Ишрак. — Ее он учил быть знатной дамой, а меня — властвовать миром.

— Какая женщина не хочет быть знатной дамой и хозяйкой большого замка? — улыбнулся Лука.

— Наверное. Я тоже этого хотела, — сказала Изольда. — Я и сейчас этого хочу. И все же мне жаль, что отец не научил меня сражаться.

Под вечер первого дня путешествия, на закате, они, натянув поводья, остановились у ворот небольшого одинокого монастыря. Ишрак и Изольда обменялись встревоженными взглядами, и Изольда тихо спросила у Луки:

— А что, если и сюда добрался призыв поймать опасных преступниц?

— Вряд ли, — ответил он. — Сомневаюсь, что твой братец успел всех оповестить — он ведь еле ноги унес тогда из аббатства. Мне кажется, он подписал судебную повестку только для того, чтобы продемонстрировать собственную невиновность.

Изольда кивнула.

— И этого вполне достаточно, чтобы держать меня подальше от замка. Он, кажется, назвал меня ведьмой и готов был объявить меня мертвой — и того, и другого вполне достаточно, чтобы и замок, и аббатство достались ему вместе с земельными угодьями и золотоносным ручьем. Он — победитель и получает все!

Фрейзе спешился, подошел к запертым воротам и дернул за большое кольцо. Тут же внутри громко прозвонил колокол. Вскоре появился привратник, с трудом распахнув тяжелые двойные створки.

— Приветствую вас, добрые путники, именем Господа, — приветливо сказал он. — Добро пожаловать. Сколько вас?

— Один молодой синьор, один клирик, один слуга и одна знатная синьора с компаньонкой, — перечислил Фрейзе. — И еще девять лошадей и один осел. Животные могут отправиться на луг или в конюшню, как вам самим будет угодно.

— Мы можем отвести их на хорошее пастбище, — предложил привратник-мирянин, улыбаясь. — Входите.

Оказавшись на просторном монастырском дворе, брат Пьетро и Лука спрыгнули с коней, и Лука тут же повернулся к Изольде, протягивая руки и желая помочь ей спешиться. Она слегка улыбнулась и жестом показала, что прекрасно справится и сама, а потом ловко, как мальчишка, вскинула одну ногу и легко спрыгнула на землю.

Фрейзе подошел к Ишрак и тоже предложил ей помощь.

— Только не прыгай, — предупредил он. — Ты же в обморок упадешь, как только земли коснешься. Ты и так последние пять миль еле живая ехала.

Ишрак, прикрыв темным покрывалом нижнюю часть лица, сердито на него посмотрела.

— И нечего метать в меня молнии своими красивыми глазками, — весело заметил Фрейзе. — Признайся: тебе было бы куда легче ехать, сидя позади меня, обнимая меня руками за талию и прислоняясь к моей широкой спине, но ты же упрямая, как осел. Ладно тебе, девочка, позволь хоть на этот раз тебе помочь.

Как ни удивительно, Ишрак его послушалась и, наклонившись, почти упала в его объятия. Фрейзе бережно ее подхватил и поставил на ноги, поддерживая за талию. К ним тут же подбежала Изольда и обняла подругу, прижала к себе.

— Я и не представляла… — пробормотала Ишрак.

— Ничего страшного, ты просто устала, — успокоила ее Изольда.

Привратник дал им факел, проводил до гостевого домика и объяснил, по какую сторону разгороженного высокой стеной коридора находятся комнаты для женщин, а по какую — для мужчин. Он также показал им, где монастырская трапезная, и сказал, что после вечерни мужчины смогут пообедать вместе с монахами, а дамам подадут обед в комнату. После чего он их благословил и ушел, оставив им несколько зажженных свечей.

— Спокойной ночи, — сказала Изольда Луке, кивком попрощавшись и с братом Пьетро.

— Спокойной ночи, увидимся утром, — сказал Лука обеим женщинам. — Нам бы надо выехать сразу после хвалитн.

Изольда кивнула.

— Хорошо, мы будем готовы.

Ишрак сделала Луке и Пьетро реверанс, кивнула Фрейзе, и тот спросил у нее:

— Ну что, завтра на подушке поедешь?

— Да, пожалуй, — согласилась она.

— А все потому, что сегодня тебя езда верхом слишком утомила, верно? — Фрейзе явно пытался расставить все точки над «i».

Ишрак улыбнулась ему — на этот раз действительно очень тепло и искренне — и тут же снова спрятала лицо под покрывалом.

— Нечего так уж этому радоваться, — сказала она. — Я и впрямь сегодня устала до смерти. Ты был прав, а я не только не права, но и проявила дурацкое самолюбие, а в итоге сама себе навредила. Так что завтра я действительно с удовольствием поеду на седельной подушке у тебя за спиной, но если ты будешь надо мной смеяться и подшучивать, я буду щипать тебя на каждом шагу.

И Фрейзе с поклоном пообещал:

— Ни слова не скажу! Буду сдержанным до невозможности!

— Сдержанным до невозможности?

Он кивнул.

— Таково мое новое устремление. И мое новое любимое слово «сдержанный».

* * *

Они уехали сразу же после хвалитн, наскоро позавтракав; солнце уже поднялось над горизонтом справа от них, ибо путь они держали на север.

— Дело в том, что мы никогда не знаем своей конечной цели, — тихо сказал Фрейзе, слегка поворачивая голову к сидевшей позади него Ишрак — сегодня она удобно устроилась боком, упершись ногами в подпругу, одной рукой обнимая Фрейзе за талию и засунув пальцы ему под ремень. — Мы просто едем и едем вперед упрямо, как этот ишак, который только и знает нас, своих хозяев, и тащится за нами следом, хотя ему, может, совсем этого и не хочется. А потом вдруг наш напыщенный клирик извлекает из кармана листок бумаги и говорит, что теперь нам надо ехать совсем в другую сторону, где нас ждут бог знает какие неприятности.

— Но как же иначе, — сказала Ишрак, — ведь вы же путешествуете с целью проведения всевозможных расследований. Вы и должны ехать туда, куда необходимо, и там вникать в сложившуюся ситуацию.

— Я только не понимаю, почему нельзя знать заранее, куда именно нам придется поехать, — сказал Фрейзе. — Ведь тогда наверняка можно было бы по крайней мере остановиться в приличной гостинице и…

— И как следует пообедать! — закончила за него Ишрак, скрывая улыбку под покрывалом. — Теперь я понимаю, что все дело в хорошем обеде.

Фрейзе похлопал ее по руке, которой она держалась за его ремень.

— На свете очень мало вещей, которые были бы важнее хорошего обеда — особенно для тех, кто много и тяжело работает, — с твердой убежденностью заявил он. И вдруг воскликнул: — Здрасте пожалуйста! А это еще что?

Впереди на дороге полдюжины мужчин с помощью вил и цепов пытались прижать к земле какое-то извивающееся животное, опутанное сетями и веревками. Фрейзе так резко натянул поводья, что чуть не налетел на Изольду, Луку и Пьетро, которые тоже сразу остановились.

— Что там у вас такое? — крикнул этим людям Лука.

Один из них, перестав сражаться с неведомым зверем, выпрямился и подошел к ним.

— Хорошо б и вы нам помогли, — сказал он. — Если вы разрешите привязать эту тварь к двум вашим лошадкам, мы сможем протащить ее по дороге до деревни, а так мы ни туда, ни сюда. С места сдвинуться не можем.

— А что это за тварь? — спросил Лука.

Крестьянин перекрестился и сказал:

— Спаси нас, Господи, и помилуй, но это настоящий оборотень! Он давно уже на всю деревню ужас наводит, слоняясь по окрестным лесам. Каждое полнолуние он в страшного волка превращается, и такое мы терпим весь последний год. Но прошлой ночью мы с братом созвали всех наших друзей и родственников, да и вышли на охоту. Вот он в ловушку и угодил!

Брат Пьетро перекрестился, Изольда тоже.

— Как же вы его поймали? — спросила она.

— Мы много месяцев к этому готовились, ей-богу. Столько времени мы из дому по ночам выходить боялись — ведь колдовская сила оборотня при полнолунии особенно сильна. Вот и на этот раз мы выждали, когда луна на убыль пойдет; всем известно, что тогда и его силища ослабнет, а то и совсем исчезнет. Затем мы выкопали глубокую яму посреди дороги, ведущей в деревню, и на дальней стороне ямы пристроили баранью ногу. Мы рассчитывали, что он прямиком к деревне пойдет, как это всегда и случалось. А потом учует мясо и в яму рухнет. Ну, он на этот запах и пошел. А яму-то мы прикрыли всякими ветками да листьями, вот он ее и не заметил. Ветки под ним тут же осыпались, он и упал на дно. Мы его еще несколько дней в яме продержали и есть ему не давали, чтоб он еще маленько ослаб. А потом сбросили на него сети, потуже их затянули и вытащили его из ямы. Теперь он в наших руках.

— И что же вы собираетесь с ним делать? — спросила Изольда, со страхом глядя на извивающееся существо, опутанное сетями.

— Мы хотим посадить его в клетку, когда до деревни доберемся, и пусть сидит там, пока мы не сможем выковать серебряную стрелу. Оборотня ведь только серебряной стрелой убить можно. А потом выстрелим этой стрелой прямо ему в сердце и закопаем у скрещения дорог. Только тогда он будет лежать в могиле спокойно, а мы снова станем без опаски спать ложиться.

— Что-то он больно маленький для волка-оборотня, — заметил Фрейзе, пристально приглядываясь к существу, мечущемуся в сетях. — Скорей на небольшую собаку похож.

— Он с полнолунием здорово увеличивается, — сказал крестьянин. — Луна растет, и он тоже в размерах прибавляет — прямо как самый крупный волк становится. А потом, хотя мы накрепко запираем двери и ставни на окнах, все равно слышно, как он по деревне бродит и вокруг; все пробует двери открыть да к замочным скважинам принюхивается — видно, внутрь пробраться норовит.

Изольда вздрогнула.

— Так вы поможете нам его в деревню доставить? — снова спросил крестьянин. — Мы его там в медвежью яму посадить хотим, где собак притравливаем. Яма эта недалеко от гостиницы, хотя до самой деревни еще с добрую милю будет. Мы и не думали, что он станет так яростно сопротивляться, только ближе к нему подходить опасно: вдруг укусит?

Фрейзе поверх крестьянских голов вопросительно посмотрел на Луку, тот кивнул ему, и он, спрыгнув со своей коренастой лошадки, подошел к опутанному сетями существу. Среди бесчисленных веревок с трудом можно было разглядеть непонятного зверька, скорчившегося и свернувшегося в клубок. Фрейзе заметил, как на него сердито глянул темный глаз, как злобно оскалились маленькие желтые зубы. Двое или трое крестьян протянули ему концы веревок, и Фрейзе привязал по одной к двум свободным лошадям.

— Ну вот, — сказал он ловцам, — только ведите лошадей осторожно, под уздцы. Вы, кажется, говорили, что до вашей деревни мили две ходу?

— Скорей, полторы, — сказал тот, что рассказывал им про оборотня. Лошади испуганно всхрапнули, когда опутанное сетями существо вдруг испустило протяжный вой. Затем крестьяне взяли коней под уздцы и двинулись по дороге, волоча беспомощную тварь за собой. Порой неведомый зверь начинал конвульсивно дергаться и кататься по земле, и тогда лошади ржали от страха, а крестьяне натягивали поводья и, как могли, старались успокоить бедных животных.

— Темное дело, — сказал Фрейзе Луке, когда они следом за крестьянами въехали в деревню и увидели, что и другие ее жители собираются возле дороги, вооружившись заступами, топорами и цепами.

— Как раз это дело нам и поручено расследовать, — объявил вдруг брат Пьетро. — Я, как всегда, буду делать записи и начну готовить отчет, а ты допросишь свидетелей. Прежде чем мы с этим оборотнем не разберемся, путешествие продолжать не сможем. Ты должен выяснить, есть ли реальные свидетельства того, что это оборотень, то есть полузверь-получеловек, и решить, стоит или нет лишать его жизни с помощью серебряной стрелы.

— Я должен это решить? — с сомнением в голосе переспросил Лука.

— Ну конечно, ты же следователь, — напомнил ему брат Пьетро. — Нам необходимо понять, что за страхи царят в этих местах, и пресечь возможное проявление дьявола. Начинай расследование, брат Лука.

Фрейзе, Изольда и Ишрак выжидающе смотрели на Луку, и он решительно откашлялся.

— Я послан самим папой римским для проведения в вашей деревне расследования и для выяснения всевозможных нарушений, которые столь часто возникают в христианском мире, — громко и внятно сказал он, обращаясь к жителям деревни. По толпе пробежал шепоток: люди поглядывали на Луку заинтересованно и с уважением. — Я осмотрю эту тварь, опрошу свидетелей, а потом решу, как с ней поступить, — продолжал Лука. — Каждый, кому это чудовище нанесло какой-либо вред, каждый, кого оно даже просто напугало, и каждый, кто знает о нем что-либо важное, — пусть все приходят ко мне в гостиницу, чтобы дать свидетельские показания, которые, разумеется, должным образом будут записаны. Через день или два, надеюсь, мы сможем вынести окончательное решение по этому вопросу, о чем и сообщим вам.

Фрейзе, выслушав речь Луки, удовлетворенно кивнул и спросил у одного из тех, что вели в поводу лошадей:

— А где эта ваша медвежья яма?

— Да во дворе гостиницы, — отвечал тот, мотнув головой в сторону больших ворот, за которыми виднелся просторный конюшенный двор. Несколько крестьян бросились вперед и настежь распахнули ворота перед приближающейся процессией.

Оказалось, что почти под самыми окнами гостиницы построена настоящая и довольно большая арена. Туда раз в год, на праздник, бродячий фокусник приводит на цепи ручного медведя, и вся деревня заключает пари, скольких собак медведь прикончит во время притравы и как близко к горлу зверя сумеют подобраться самые храбрые псы. После чего хозяин медведя обычно объявляет, что представление окончено, и возбужденная толпа начинает расходиться, рассчитывая на столь же увлекательное зрелище в следующем году.

В центре площадки был вкопан прочный столб, к которому медведя во время притравы приковывали цепью за заднюю лапу. Сама площадка была со всех сторон обнесена высоким и плотным частоколом почти такой же высоты, что и окна на втором этаже гостиницы.

— Эти оборотни здорово прыгать умеют, — сказал один из крестьян. — Всем это известно. Да только наша стена достаточно высока, чтоб и самого дьявола удержать.

Крестьяне отвязали от лошадей веревки и потащили опутанное сетями существо к медвежьей яме. Оно при этом ожесточенно сопротивлялось, явно пытаясь вырваться, и двое крестьян принялись подкалывать его сзади вилами, заставляя двигаться вперед. Несчастная тварь выла от боли, скалила зубы и дергалась в сетях.

— Вы что же, собираетесь его освободить, а потом спускать в медвежью яму? — громко осведомился Фрейзе.

Ответом ему было молчание. Совершенно ясно, никто этого заранее не продумал.

— А мы его так туда спустим, пусть сам выбирается из сетей как хочет, — предложил кто-то.

— Нет уж, я к нему и близко не подойду, — сказал другой крестьянин.

— Если он кого укусит, так тот сам оборотнем станет, — боязливо заметила какая-то женщина.

— Даже от его дыхания умереть можно! — поддержала ее вторая.

— А если он твоей крови попробует, так будет на тебя охотиться до тех пор, пока своего не получит, — высказался еще кто-то.

Брат Пьетро, Лука и обе женщины тем временем зашли в гостиницу и спросили, есть ли свободные комнаты и места в конюшне для лошадей. Лука попросил накрыть им стол к обеду в том помещении, которое окнами выходит на медвежью яму, а сам сразу же подошел к окну. Он увидел именно то, что и ожидал: его слуга Фрейзе уже стоял в пресловутой медвежьей яме, а неведомое чудовище возилось в сетях у его ног. Ну еще бы! Разве мог Фрейзе бросить живое существо — пусть даже и оборотня, — которое оказалось совершенно беспомощным в руках ненавидящих его людей!

— Принеси-ка ему ведро воды — пусть вдоволь напьется — да приличный кусок мяса, чтоб поел, когда сумеет освободиться, — сказал Фрейзе гостиничному конюху. — Неплохо бы и каравай хлеба прихватить — вдруг ему понравится?

— Какой там хлеб! Ведь это чудовище прямиком из ада сюда явилось! — запротестовал конюх. — Не стану я ему прислуживать! Даже не подумаю в эту яму спускаться! А если оно на меня дохнет?

Лука, наблюдавший за всем этим, решил, что Фрейзе станет спорить с конюхом, но этого не произошло. Фрейзе лишь кивнул в знак согласия и сказал:

— Ладно, так и быть, я сам его покормлю. Неужели ни в ком из вас нет ни капли сострадания к этой твари? Нет? Значит, смелости у вас хватило только на то, чтобы его поймать и мучить, а чтоб покормить бедолагу, так вас нет? Ну что ж, я сам ему какой-никакой обед раздобуду. Пусть он хоть глоток воды да кусок мяса получит, когда из ваших бесконечных узлов выберется и немного в себя придет после того, как вы его по дороге полторы мили волоком тащили.

— Смотри только, чтоб он тебя не укусил! — сказал кто-то, и все засмеялись.

— Меня он не укусит, — спокойно возразил Фрейзе. — Во-первых, меня ни одна тварь никогда не тронет, если я сам ей не разрешу, а во вторых, я ведь тоже не дурак, тут торчать не буду, когда он из веревок выпутается. Уж я бы не стал ждать, трясясь по ночам от страха, как некоторые, кто продолжал жить с ним бок о бок и жаловаться, что он, дескать, возле их дверей бродит и замочные скважины нюхает, а поймать его столько месяцев не решался!

В ответ на слова Фрейзе поднялся целый хор возмущенных возражений, но он, словно ничего не слыша, снова спросил:

— Ну что, кто-нибудь собирается мне помочь или нет? Ладно, в таком случае я попрошу вас всех отсюда убраться — мало ли что, я ведь все-таки не странствующий укротитель диких зверей.

Большинство крестьян действительно сразу же ушли, но некоторые, помоложе, остались, устроившись на той платформе, что тянулась по краю арены; отсюда, заглянув через забор, можно было увидеть, что происходит внизу. Фрейзе никого больше предупреждать не стал и стоял, терпеливо дожидаясь, пока уйдут все; в итоге любопытствующие тоже удалились, шаркая ногами и сердито ругая его за то, что он «сует нос не в свое дело».

Когда на дворе никого не осталось, Фрейзе притащил из колодца ведро воды, сходил на кухню и принес оттуда приличный кусок сырого мяса и каравай хлеба, затем все это выложил перед оборотнем и посмотрел наверх, зная, что из окна за ним наблюдают Лука и обе молодые женщины.

— Ладно, что сумеет выяснить о тебе мой маленький господин, мы со временем узнаем, — тихо сказал Фрейзе, обращаясь к опутанному сетями неведомому существу, которое тут же завозилось и негромко заскулило. — Но не сомневаюсь: Господь моего маленького воробушка не оставит и поможет ему вынести справедливое решение, даже если ты, звереныш, посланник самого Сатаны. К сожалению, в таком случае придется тебе прямо в сердце серебряную стрелу выпустить. А пока ты не бойся: уж я о тебе позабочусь; ты и поесть сможешь, и вволю воды напиться; все-таки ты тоже тварь Божья, даже если и превратился в одного из падших. Хотя, как я сильно подозреваю, не по своей воле.

* * *

Лука начал расследование по делу оборотня сразу после обеда. Изольда и Ишрак ушли к себе, а Лука и Пьетро стали приглашать одного свидетеля за другим, и те, захлебываясь, рассказывали, какой ужас наводил оборотень на всю деревню.

Почти весь день они слушали разные истории о странных шумах в ночи, о том, как кто-то тихонько пытался отпереть запертую дверь, трогая ручку, о потраве овечьих стад, которые паслись на здешних лугах под присмотром деревенских мальчишек. Эти мальчишки рассказывали об огромном волке-одиночке, бегающем без стаи, который обычно хватал того ягненка, что слишком далеко отошел от матери, и тут же снова скрывался в лесу. Они утверждали, что этот волк иногда бегает на четвереньках, а иногда — на двух ногах, как человек. Возможность встречи с оборотнем вызывала у пастушков такой страх, что они отказались водить овец на верхние пастбища и потребовали, чтобы им разрешили оставаться поблизости от деревни. А один парнишка лет шести от роду рассказал Луке, что его старший брат был этим оборотнем съеден.

— Когда это случилось? — спросил Лука.

— Давно, лет семь назад, — ответил мальчик. — Потому что я его никогда в жизни не видел. Оборотень унес его за год до того, как я на свет появился, и моя мать до сих пор его оплакивает.

— Как же это произошло? — спросил Лука, а брат Пьетро тихонько заметил:

— Ну, сейчас нам очередную сказку расскажут. У этих селян таких сказок полным-полно. Десять к одному, что этот парнишка все выдумал. Или же его брат умер от какой-то мерзкой болезни, а родители не хотят в этом признаваться.

— Мать в лесу нашего ягненка искала, а мой братик с ней пошел, — стал рассказывать мальчик. — Она говорит: я только на минутку присела отдохнуть, а его на коленях держала, он и уснул. А мама тоже очень устала, вот и закрыла ненадолго глаза, а когда проснулась, братик уже исчез. Она думала, что он просто отошел немного в сторону и заблудился, стала его звать, искать повсюду, да так и не нашла.

— Полнейшая чушь! — заметил брат Пьетро.

— А почему твоя мать решила, что мальчика унес оборотень? — спросил Лука.

— Она волчьи следы видела — там, вдоль ручья, земля влажная, на ней следы хорошо видны, — сказал мальчик. — Она все бегала там, звала его, но он не откликался, и она побежала домой за моим отцом. Отец тогда как ушел в лес, так несколько дней и не возвращался, все волчью стаю выслеживал, но даже он, лучший охотник в нашей деревне, не смог моего брата отыскать. Вот тогда мать с отцом и поняли, что его оборотень унес. Забрал его и исчез, как они всегда делают.

— Хорошо, я непременно поговорю с твоей матерью, — решил Лука. — Ты попросишь ее прийти ко мне?

Мальчик колебался.

— Она не придет, — сказал он. — Она все еще по моему братику горюет. Она не любит говорить об этом и с вами тоже не захочет разговаривать.

Брат Пьетро наклонился к Луке и тихо сказал:

— Я десятки раз слышал подобные истории. Скорее всего, с ребенком что-нибудь было не в порядке, и мать втихомолку утопила его в ручье, а дома, мужу и соседям, рассказала эту сногсшибательную историю. Разумеется, она не захочет, чтобы следователь ей всякие вопросы задавал. Боюсь, от разговора с ней никакого толку не будет, а силой выцарапать из нее правду невозможно. Что сделано, то сделано.

Лука повернулся к нему и, прикрывая лицо исписанными листами протокола, чтобы мальчик не понял, о чем они говорят, тоже тихо, но твердо ответил:

— Брат Пьетро, я обязан провести здесь расследование по делу об оборотне и непременно побеседую с каждым, у кого есть хоть какие-то сведения о порождении дьявола. И тебе, моему помощнику, прекрасно известно, что это мой прямой долг. А если в ходе расследования мне станет известно, что в деревне дозволяется убивать младенцев, я и этим делом тоже займусь, ибо моя задача — выявить и расследовать те страхи, что преследуют обитателей христианского мира: все страхи — и великие, и малые; я должен понять, свидетельствует ли происходящее здесь о близости конца света, а смерть младенца и появление оборотня — безусловно, как раз такие свидетельства.

— Ты что ж, непременно хочешь узнать обо всех грехах и страхах этих крестьян? — Брат Пьетро явно был настроен скептически. — Ничего не упустив?

— Да, обо всех, — очень серьезно ответил Лука. — И это, пожалуй, можно назвать моим проклятием, которое сродни тому, что выпало на долю нашего оборотня. Ему на роду написано быть злобным и диким, а мне — во все вмешиваться и выяснять, где истина, пусть даже самая страшная. Разница между нами лишь в том, что я служу Богу, а он — дьяволу и приговорен к смерти.

Сказав так, Лука снова повернулся к мальчику:

— Хорошо. Тогда я сам сейчас схожу к твоей матери.

Он встал из-за стола и вместе с Пьетро стал спускаться по лестнице; мальчик, все еще пытавшийся слабо возражать и покрасневший до ушей, шел впереди. Выходя из гостиницы, они на крыльце встретились с Изольдой и Ишрак.

— Куда это вы направляетесь? — удивилась Изольда.

— Нам необходимо побеседовать с женой одного здешнего крестьянина, матерью этого вот молодого человека, — сказал Лука. Брат Пьетро молча стоял рядом с равнодушным выражением лица, но все же поглядывал на Луку с явным неодобрением.

— А можно, и мы с вами пойдем? — спросила Изольда. — Мы как раз хотели немного прогуляться.

— Это судебное расследование, а не светская прогулка, — буркнул брат Пьетро.

Но Лука ответил:

— Конечно, почему же нет? — И Изольда пошла с ним рядом.

Маленький пастушок шагал впереди всех, гордо подняв голову, поскольку все обращали на них внимание, но внутренне явно терзался из-за того, что нарушил материнский запрет. Его пес — крупная пастушья собака, все это время лежавшая в тени повозки рядом с гостиницей, — завидев хозяина, насторожил уши и потрусил за ним следом.

От пыльной рыночной площади мальчик свернул за угол и стал подниматься по неширокой каменной лестнице с грубоватыми стесанными ступенями. Лестница вывела их на тропу, которая вилась по склону горы вдоль быстрого ручья, и вскоре они увидели маленький домик; перед ним расстилался прелестный утиный пруд, а чуть дальше, за домом, на утесе сиял на солнце небольшой водопад. Несколько обветшалая кровля из кирпично-красной черепицы; стены, сплетенные из прутьев и обмазанные смесью штукатурки с соломой, когда-то побеленные, но теперь приобретшие цвет буйволовой кожи; окна без стекол, но с широко распахнутыми навстречу полуденным лучам ставнями — все это отнюдь не свидетельствовало о большом достатке. Во дворе, правда, имелись куры и свинья с поросятами в загончике, а в поле за домом паслись две поистине драгоценные коровы и теленок. Когда вся компания уже приближалась к дому по вымощенной булыжником дорожке, дверь домика приоткрылась, и на крыльцо вышла женщина средних лет. Волосы она тщательно забрала под платок, а поверх домотканого платья надела рабочий передник из какой-то дерюги. Увидев богатых незнакомцев, женщина замерла от удивления, но потом, поглядывая то на одного, то на другого, сказала:

— Доброго вам дня, синьоры. Как это ты посмел, Томмазо, привести сюда таких благородных господ? Надеюсь, он вам никаких хлопот не доставил? Могу я предложить вам что-нибудь прохладительное?

— Это тот человек из гостиницы, который сюда оборотня притащил, — чуть слышно сообщил ей Томмазо, мотнув головой в сторону Луки. — Он хотел непременно с тобой повидаться, хоть я и говорил ему, что не надо этого делать.

— Тебе вообще ничего не надо было ему говорить, — заметила мать. — Таким маленьким грязным мальчишкам никогда не следует вступать в разговоры со взрослыми людьми, да еще и значительно выше их по положению. Ступай, принеси из кладовой кувшин самого лучшего пива, и больше чтоб я от тебя ни слова не слышала. Синьоры, не угодно ли вам присесть? — И она указала на скамью, вделанную в низкую каменную ограду перед домом.

Изольда и Ишрак благодарно ей улыбнулись и с удовольствием уселись на скамью, давая отдых ногам.

— К нам сюда редко кто заглядывает, — сказала женщина, — а уж такие знатные синьоры — и вовсе никогда.

Маленький Томмазо притащил два грубо сколоченных трехногих табурета и поставил перед Лукой и братом Пьетро; затем снова метнулся в дом и принес кувшин легкого пива, один стакан и три кружки. Стакан он смущенно предложил Изольде, а всем остальным подал пиво в кружках.

Лука и брат Пьетро уселись, а женщина продолжала стоять перед ними, комкая край своего грубого передника, потом все же решилась и сказала:

— Томмазо — мальчик хороший. Он обычно не лезет, когда его не спрашивают. Прошу прощения, коли он вас чем обидел…

— Нет, нет, он никуда не лез и вел себя вполне вежливо. Он, кстати, очень помог нам, — поспешил успокоить ее Лука.

— К тому же он очень воспитанный мальчик, и это делает честь его родителям, — добавила Изольда.

— Ваш сын вырастет крупным и сильным мужчиной, — сказала Ишрак.

Гордость осветила лицо матери.

— Это правда, он такой, — сказала она. — Я за него каждый день Бога благодарю.

— Но ведь у вас, говорят, еще один мальчик был, старше Томмазо. — Лука, отставив в сторону кружку с пивом, ласково посмотрел на нее. — Это я от Томмазо узнал. Он рассказал нам, что у него старший брат был.

Тень пробежала по широкому миловидному лицу женщины, и на нем вдруг отчетливо проступила многолетняя горькая усталость.

— Был. Да простит меня Господь, я ведь всего на несколько минут его из виду выпустила, и он… — Вспомнив пропавшего сына, она отвернулась, будучи не в силах продолжать разговор.

— А что случилось? — спросила Изольда.

— Потеряла я его. В одно мгновение потеряла, да только весь век себя казнить буду за это мгновение! Мы с ним в лес пошли, а я тогда еще совсем молодая была; присели мы отдохнуть, и я нечаянно задремала. Вот только когда через несколько минут очнулась, его уже не было. Исчез!

— Он в лесу исчез? — уточнил Лука.

Бедная мать подтвердила это безмолвным кивком, а Изольда, мгновенно вскочив со скамьи, обняла женщину, буквально силой усадила ее на свое место и тихо спросила:

— Уж не волки ли его унесли?

— Думаю, что так, — ответила та. — Даже тогда поговаривали, что волки из нашего леса на скот нападают, вот я и пошла ягненка искать, который от матери отбился. Надеялась до темноты его найти. И сынишку с собой взяла… — Она махнула рукой в сторону поля, где паслось небольшое стадо овец. — Овец-то у нас немного, каждое животное на счету. Ходили мы долго, устали, вот я на минуточку и присела. Мой мальчик сразу уснул — ему ведь тогда и четырех лет еще не исполнилось, благослови его Господь. И я с ним на руках прикорнула ненадолго. Глаза открыла, а его и нет…

Изольда, желая утешить и подбодрить бедняжку, ласково положила руку ей на плечо.

— Мы потом его рубашонку нашли, — продолжала женщина, и голос ее дрожал от непролитых слез. — Только это уже через несколько месяцев было. Один деревенский парнишка птичьи гнезда в лесу искал и увидел ее под кустом.

— Была ли на ней кровь? — спросил Лука.

Женщина покачала головой.

— Нет, дожди ее прямо-таки выбелили. Если что и было, так давно смылось. Но я все равно рубашонку эту священнику отнесла, и он отслужил мессу по невинной душе моего сыночка, а мне сказал, что я должна похоронить свою любовь к нему и родить другое дитя. Вот Господь мне Томмазо и послал.

— Жители вашей деревни поймали какое-то животное и утверждают, что это волк-оборотень, — сказал брат Пьетро. — А ты как думаешь: повинна эта тварь в гибели твоего ребенка?

Он, видно, думал, что бедная мать так и взовьется и сразу начнет обвинять оборотня в смерти сына, но она лишь устало на него посмотрела. Казалось, эта мысль не дает ей покоя уже очень давно — слишком давно!

— Конечно, я слышала об этом оборотне, — довольно спокойно сказала она. — Конечно, и мне в голову мысль приходила, что, может, это он моего маленького Стефано забрал. Но я не уверена. И наверняка не могу сказать даже, что его волки утащили. Он вполне мог просто забрести глубоко в лес и оказался так далеко от меня, что даже моих криков не слышал; он мог упасть в ручей и утонуть, мог в овраг свалиться… Я и впрямь тогда волчьи следы у ручья видела, да только следов моего сына там не было. Я все время об этом думаю, думаю каждый день, но по-прежнему не могу понять, куда он так внезапно исчез.

Брат Пьетро кивнул, скептически поджав губы, и посмотрел на Луку:

— Ты хочешь, чтобы я записал эти показания? Только пусть она под ними распишется, если сможет, или хоть знак какой поставит.

Лука покачал головой.

— Не стоит. Мы сможем это сделать и позже, если сочтем, что в этом есть необходимость. — Он встал, поклонился женщине и сказал: — Спасибо тебе за гостеприимство, милая хозяюшка. Как мне называть тебя?

Она вытерла краешком передника заплаканное лицо и ответила так:

— Я — Сара Фейрли, жена Ральфа Фейрли. Нас в этой деревне все уважают, вам каждый это подтвердит, и каждый скажет, кто я такая.

— А ты согласишься выступить свидетелем, когда мы станем судить этого оборотня?

Сара ответила ему слабой улыбкой, пряча за ней свою вечную скорбь.

— Я не люблю говорить о том, что тогда случилось, — честно призналась она. — И стараюсь вообще об этом не думать. Я пыталась поступить так, как посоветовал мне наш священник, — похоронить свое горе вместе с рубашонкой сына, но у меня ничего не вышло. И я безмерно благодарна Богу за своего второго мальчика.

Брат Пьетро хоть и несколько неуверенным тоном, все же сказал:

— Мы наверняка подвергнем это существо допросу, и если будет доказано, что он — оборотень, он умрет.

Она согласно кивнула и тихо заметила:

— Но мальчика моего это не вернет. Хотя, наверное, я порадуюсь тому, что отныне моему сыну и всем остальным пастушкам опасность грозить не будет даже на дальних пастбищах.

Распрощавшись с хозяйкой дома, они отправились в обратный путь. Брат Пьетро предложил Изольде опереться о его руку, и она приняла его помощь, а Лука помогал идти явно уставшей Ишрак.

— Почему брат Пьетро не поверил этой несчастной матери? — тихо спросила Ишрак, взяв его под руку и так близко к нему склонившись, что более никто не смог бы ее услышать. — Почему он всегда такой подозрительный?

— Это не первое его расследование, — ответил Лука. — Ему уже довелось много странствовать, и он многое видел. В том числе и немало обмана. Зато твоя госпожа была с этой бедняжкой очень ласкова.

— У Изольды нежное сердце, — сказала Ишрак. — Дети, женщины, нищие — для них ее кошелек всегда открыт, да и сердце тоже. У нас в замке на кухне каждый день готовили две дюжины обедов для бедных. Она всегда была такой.

— А она любила кого-нибудь? Ну, особенно сильно? — как бы между прочим спросил Лука. На тропе лежал большой валун, и юноша, первым переступив через него, обернулся, чтобы помочь Ишрак преодолеть это препятствие. Она посмотрела на него, рассмеялась, но ответила довольно резко:

— А вот это тебя совершенно не касается, следователь! — И, увидев, что Лука покраснел, прибавила: — Неужели тебе действительно нужно все знать, во все свой нос сунуть?

— Мне просто интересно…

— Никого она «особенно сильно» не любила. Хотя ее и пытались выдать замуж за одного противного, толстого, потакающего своим слабостям грешника, только она, будь ее воля, на такого «жениха» никогда бы и не взглянула. Ни за что бы не снизошла до рассмотрения подобного претендента. Поступив в монастырь, она с легкостью принесла обет безбрачия. Для нее это никакой проблемы не составило. Изольда очень любит свои земли и живущих на этих землях людей, но по-настоящему она еще ни в кого не влюблялась. — Ишрак помолчала и, словно желая поддразнить Луку, прибавила: — Во всяком случае, пока.

Лука невольно отвел глаза, чтобы они его не выдали, и пробормотал:

— Такая красивая молодая женщина, и навек связана обетами…

— Довольно, — остановила его Ишрак. — Поговорим лучше о брате Пьетро. Он что, всегда так плохо о людях думает?

— Он подозревает, что эта женщина, возможно, сама убила свое дитя и попыталась свалить свою вину на волка, который на них напал, — пояснил Лука. — Сам я, правда, так не думаю, но, разумеется, в забытых Богом деревушках подобные вещи нередко случаются.

Ишрак решительно помотала головой.

— Нет, эта женщина ни в чем не виновата. Она ведь до сих пор страшится волков. Именно потому она и не пришла, когда в деревню оборотня притащили, хотя все остальные явились на него посмотреть.

— Откуда ты знаешь, что она так уж сильно волков боится? — спросил Лука.

Ишрак посмотрела на него с таким презрением, словно хотела сказать: ты что, слепой?

— Разве ты не видел ее сад?

Но Лука помнил сад весьма смутно; разве что земля в нем отлично возделана и растет множество цветов и всяких полезных трав. Он припомнил также грядку с овощами и зеленью рядом с дверью, ведущей на кухню. Да, подумал он, а еще вокруг дома было полно цветов, а лаванда прямо-таки буйствовала, нависая над дорожкой. В дальнем углу зрели тучные тыквы, а с лозы, обвившейся вокруг двери, свешивались пухлые гроздья винограда. Это был настоящий сельский сад-огород, где нашлось место и для овощей, и для лекарственных трав, и просто для красивых ярких цветов.

— Конечно, я его видел, но не припоминаю ничего особенного.

Ишрак улыбнулась.

— У нее в саду растет, наверное, дюжина разновидностей аконита — самых разных оттенков. Кстати, она и своему сынишке на шапку тоже пучок свежего аконита прикрепила. И на подоконниках у нее аконит растет, и возле двери — я никогда не видела такой замечательной коллекции и такого разнообразия оттенков — от белого и бледно-розового до пурпурного.

— И что из этого? — спросил Лука, по-прежнему ничего не понимая.

— Разве ты не знаешь трав своей родины? — насмешливо спросила Ишрак. — Ты же у нас великий следователь!

— Знаю, конечно, но не так хорошо, как ты. Что такое аконит?

— В народе аконит называют «волчья отрава», — сказала Ишрак. — Люди давно, сотни лет, пользуются этой травой, считая, что она отгоняет волков и оборотней. Высушенным и истолченным в порошок аконитом можно запросто отравить волка. А если эту травку скормить оборотню, он может снова превратиться в человека. Но если дать оборотню слишком много аконита, это его мгновенно убьет. Все зависит от дозы — будет ли раствор этого порошка достаточно крепок, чтобы отравить волка. Только ни один волк, и это совершенно точно, сам к акониту даже близко не подойдет. Волки стараются эту траву даже шкурой случайно не задевать. Так что в ее дом ни один волк никогда попасть не сможет — эта несчастная мать построила себе настоящую крепость из аконита.

— И ты думаешь, что это доказывает правдивость рассказанной ею истории? То, что она смертельно боится волков? То, что она весь свой дом этим аконитом окружила на тот случай, если тот волк вздумает вернуться за ней или ее младшим сыном?

Ишрак кивнула и указала ему на Томмазо, который вприпрыжку бежал впереди них, сам похожий на игривого маленького ягненка; за ленту на шляпе у него действительно был заткнут пучок свежего аконита.

— Да, — сказала Ишрак. — Я думаю, что она пытается сберечь хотя бы этого своего сына.

* * *

Небольшая толпа уже собралась на конюшенном дворе, когда Лука, Пьетро и девушки вернулись к гостинице.

— Что здесь происходит? — спросил Лука, проталкиваясь сквозь толпу к Фрейзе, стоявшему у ворот. Оказалось, он пропускает людей внутрь по одному и за небольшую плату. В кармане у него уже звенело немало медных монет.

— Что это ты делаешь? — с трудом сдерживая гнев, спросил Лука.

— Ты разве не видишь? Пропускаю людей, чтоб посмотрели на зверя, — отвечал Фрейзе. — Раз уж такой интерес возник, я решил, что можно им это позволить. А вдруг здешнему обществу это на пользу пойдет? Может, они в том величие Господа нашего узрят, когда на этого бедного грешника посмотрят?

— Но почему ты решил, что имеешь право брать за это плату?

— А что? Брат Пьетро всегда так волнуется из-за наших расходов, — охотно объяснил Фрейзе, мотнув головой в сторону клирика, — вот я и подумал, что неплохо бы и этому оборотню внести посильный вклад в расследование дела.

— Нет, это просто неслыханно! — возмутился Лука и велел: — Немедленно закрой ворота. Нельзя, чтобы люди туда входили и пялились на несчастного звереныша. Это все-таки судебное расследование, а не представление странствующих циркачей!

— Но людям действительно хочется посмотреть на оборотня, — заметила Изольда. — Ведь они уверены, что это он несколько лет угрожал их стадам и им самим. Им хочется воочию убедиться, что он действительно попался.

— Ладно, пусть смотрят, — согласился Лука и раздраженно прибавил: — Но ты, Фрейзе, денег за это брать не смей! Это ведь не ты его поймал, с какой же стати ты сам себя его охранником назначил?

— А с такой, что это я его от сетей и веревок освободил, а потом и накормил! — разумно возразил Фрейзе.

— Так он свободен? — удивился Лука, а Изольда эхом откликнулась:

— И ты сам его накормил?

— Ну да. Я только веревки перерезал, а потом быстренько из этой ямы убрался. А он уж сам поворочался маленько, да и выполз из-под сетей, — сказал Фрейзе. — Водицы попил и поел немного, а потом снова лег: отдыхает, бедолага. Если честно, там и смотреть-то не на что, такой он маленький. Только люди тут простые, мало что в своей жизни видели. К тому же я с детей и умалишенных брал только половину платы.

— Здесь только один умалишенный! — сердито заявил Лука. — И он, кстати, не из этой деревни. Пусти меня, я сам на него посмотрю. — Он прошел в ворота, а Пьетро и девушки последовали за ним. Фрейзе потихоньку собрал с остальных крестьян приготовленные медяки и широко распахнул ворота.

— Входите все! — великодушно разрешил он и, нагнав Луку, сказал ему на ухо: — Пари держу, никакой он не волк!

— С чего ты это взял?

— Когда он из сетей выбрался, я его хорошо разглядел. Сейчас-то он в темном уголке лежит, клубком свернувшись, так что его трудней рассмотреть, но все равно ясно, что он ни на одного зверя не похож. Во всяком случае, мне такие ни разу в жизни не встречались. У него и впрямь длинные когти и грива как у льва, но ходить он умеет и на двух ногах, и на четырех; да и на задние ноги встает совсем не как волк.

— Что же это тогда за зверь такой? — растерянно спросил Лука.

— Да я и сам не знаю, — признался Фрейзе. — Только на волка он не больно-то похож.

Лука кивнул и направился к медвежьей яме. Вокруг нее были построены грубые деревянные скамьи, отгороженные от края толстыми деревянными брусьями на прочных подставках, чтобы зрители «медвежьих боев», стоя и сидя вокруг ямы, хорошо видели то, что происходит внизу.

Лука двинулся вдоль перил по краю ямы; за ним последовали брат Пьетро, обе девушки и маленький пастушонок Томмазо.

Оборотень, свернувшись в клубок и поджав под себя лапы, лежал в тенистом углу у дальней стены. У него была густая длинная грива, но шкура, как ни странно, безволосая, темно-коричневая, исхлестанная солнцем и ветрами и вся покрытая старыми белесыми шрамами. На горле у звереныша краснели два свежих рубца от веревок, и он время от времени принимался лизать окровавленную лапу. Из спутанной гривы сердито посматривали на людей два темных блестящих глаза, и Лука заметил, что оборотень по-звериному скалит зубы.

— Надо бы снова его связать и в нескольких местах прорезать ему шкуру, — сказал брат Пьетро. — Если это оборотень, то под гладкой кожей у него окажется шерсть, она у них внутрь растет. Одного этого уже будет достаточно.

— В него надо поскорее серебряную стрелу выпустить, — возразил кто-то в толпе, — пока полнолуние не наступило. Они ведь становятся сильней вместе с прибывающей луной, так что лучше убить его прямо сейчас, пока он в наших руках и своей полной силы еще не достиг.

— А полнолуние когда? — спросил Лука.

— Завтра, — ответила Ишрак.

Стоявший с нею рядом Томмазо вытащил стебелек аконита из пучка у себя на шляпе и кинул его вниз, стараясь попасть в оборотня. Тот испуганно шарахнулся.

— Ну вот! — торжествующе сказал тот же крестьянин. — Видели? Вон как «волчьей отравы» боится! Это оборотень, и никаких сомнений. Так что надо его прямо сейчас и прикончить. Откладывать нельзя. Нужно убить его, пока он слабый.

Кто-то поднял с земли камень и швырнул в оборотня. Камень угодил ему в спину. Он дернулся, злобно оскалился и шарахнулся в сторону, словно надеясь прорыть себе в высокой стене медвежьей ямы проход на волю.

Крестьянин повернулся к Луке:

— Ваша честь, у нас серебра не хватит, чтоб наконечник для такой стрелы выковать, так нельзя ли нам, если, конечно, у вас при себе сколько-нибудь серебра имеется, выкупить его у вас? Мы бы очень вам за это благодарны были. А иначе придется ехать в Пескару к ростовщикам, на это еще несколько дней уйдет.

Лука вопросительно глянул на брата Пьетро.

— Есть у нас немного серебра, — осторожно сказал тот, — но это священная собственность церкви, и я…

— Мы можем продать вам немного серебра, — распорядился Лука. — Но все же до наступления полнолуния убивать этого зверя не станем. Я хочу собственными глазами увидеть, как он в волка превратится. Если это произойдет, то все мы поймем, что не ошиблись и это именно оборотень. Тогда мы успеем убить его даже в волчьем обличье.

Крестьянин кивнул и сказал:

— Хорошо, но серебряный наконечник мы на всякий случай прямо сейчас изготовим. — И он вместе с братом Пьетро направился в гостиницу, на ходу решая, какова справедливая цена для такого количества серебра.

Лука только вздохнул, чувствуя, что нервничает, как мальчишка, повернулся к Изольде и неуверенно спросил:

— Я, собственно, еще раньше хотел спросить… Дело в том, что тут только один обеденный зал… в общем, не пообедаете ли вы с Ишрак сегодня с нами вместе?

Ее, похоже, несколько удивило это предложение, и она сказала:

— Но я полагала, что нам с Ишрак лучше поесть у себя в комнате.

— Зачем, если вы обе можете удобно пообедать за большим столом вместе с нами, — возразил Лука. — Тем более зал у них рядом с кухней, а значит, и еду на стол будут подавать горячей, только что из печи. Нет, никаких возражений, вы будете обедать с нами вместе!

Она смущенно опустила глаза, щеки у нее порозовели.

— Я бы с удовольствием…

— Пожалуйста, прошу тебя, не отказывайся, — уже смелее заговорил Лука. — Мне бы заодно хотелось спросить твоего совета… — Он запнулся, не зная, что придумать.

Изольда сразу заметила его замешательство и быстро спросила:

— Совета о чем? — В глазах ее так и плясали смешинки. — Ты ведь уже решил, как поступить с этим оборотнем. А скоро получишь новое распоряжение относительно вашего следующего расследования. Какое значение имеет для тебя мое мнение?

Он печально улыбнулся и признался:

— Не знаю. Мне нечего сказать — я так ничего и не придумал. Мне просто хотелось побыть с тобой. Мы ведь путешествуем вместе — ты, я, Пьетро, Ишрак, Фрейзе, который поклялся быть твоим верным рыцарем… Вот я и подумал, что хорошо бы нам провести этот вечер вместе.

Изольда улыбнулась, услышав это искреннее признание, и тоже не стала скрывать своих чувств:

— Я тоже была бы рада провести этот вечер в твоем обществе. — Ей почему-то очень хотелось прикоснуться к Луке, положить руку ему на плечо, подойти чуть ближе. Вряд ли, думала она, это свидетельствует о каких-то нежных чувствах, о страсти; мне просто приятно быть с ним рядом, мне хотелось бы даже, чтобы он обнял меня за талию, чтобы его темноволосая голова склонилась к моей, чтобы я смогла увидеть улыбку в его ореховых глазах…

Она понимала, что ведет себя глупо; что даже стоять так близко от воспитанника монастыря, готовящегося стать священником, — уже грех; что она нарушает принесенные ею святые обеты. Заставив себя чуть отступить назад, она как ни в чем не бывало сказала:

— Хорошо, мы с Ишрак придем к вам на обед, а до этого постараемся привести себя в полный порядок. Ишрак уже заставила хозяина гостиницы притащить в наш номер ванну. Они тут считают полным безрассудством мыться, когда еще и Страстная пятница не наступила. Ведь именно тогда, раз в год, они и моются. Но мы проявили настойчивость и заверили их, что от мытья ни в коем случае не заболеем.

— Значит, я вас жду, — сказал Лука. — И вы будете такими чистыми и красивыми, словно сегодня Пасха. — Он спрыгнул с платформы и протянул к Изольде руки, желая помочь ей спуститься. Она позволила ему это, и он, уже поставив ее на ноги, не сразу убрал руки с ее талии, словно хотел убедиться, что она вполне уверенно стоит на земле, и на мгновение почувствовал, как и сама она слегка к нему прислонилась. Нет, он не мог ошибиться! Впрочем, она тут же на крошечный шажок от него отступила, и он исполнился уверенности в том, что, конечно же, ошибался. Он совсем запутался и ничего не мог понять по поведению Изольды. Он и вообразить себе не мог, какие мысли посещают ее прелестную головку. Он знал лишь, что они оба связаны обетом безбрачия, а потому так и не решился снова к ней приблизиться. Пока что с него было довольно и ее обещания пообедать с ними вместе; кроме того, она сказала, что ей это будет очень приятно. Уж в этом-то он, по крайней мере, не сомневался.

Когда Изольда и поджидавшая ее Ишрак исчезли за дверями гостиницы, Лука, сильно приободрившись, взглянул на Фрейзе, полагая, что тот заметил одержанную им маленькую победу, но тот в его сторону даже не смотрел. Он не сводил глаз с оборотня, который в данный момент крутился на одном месте, как это делают собаки, когда хотят лечь. Когда зверек наконец улегся и затих, Фрейзе объявил собравшимся зрителям:

— Ну вот, теперь пусть он поспит. Представление окончено. Можете снова прийти завтра.

— Только завтра мы будем смотреть на него уже даром, — заявил кто-то. — Это наш оборотень! Это мы его поймали, и нечего тебе с нас драть плату за то, чтоб мы его увидеть смогли!

— Все так, но кто его кормил-то? Я! — сказал Фрейзе. — А мой господин платит за его содержание. И это он будет вести следствие, а потом, может, и казнит вашего оборотня с помощью серебряной стрелы. Так что это еще вопрос, кому он в данный момент принадлежит.

Крестьяне еще немного поспорили с ним насчет платы за возможность посмотреть на чудовище, а потом Фрейзе выпроводил всех со двора и запер ворота. Лука к этому времени уже ушел в гостиницу, и Фрейзе, заглянув на кухню, спросил у поварихи, пышнотелой темноволосой женщины, уже успевшей испытать на себе воздействие самой неотразимой лести, на какую он только был способен:

— У тебя тут чего-нибудь сладенького не найдется? Ну, хотя бы вполовину столь же сладкого, как твоя улыбка?

— Убирайся, — беззлобно ответила повариха. — Ну, чего тебе еще надо?

— Подойдет даже ломоть свежего хлеба с ложкой варенья, — быстро сказал Фрейзе. — Или, может, несколько засахаренных слив?

— Сливы приготовлены на обед синьорам, — твердо заявила повариха. — А вот кусок хлеба я тебе, пожалуй, отрезать могу.

— Или два, — заискивающе посмотрел на нее Фрейзе.

Она сокрушенно покачала головой, насмешливо на него посмотрела и все же отрезала два ломтя хлеба от пышного ржаного каравая; на каждый из них она щедро шлепнула полную ложку варенья и слепила ломти вместе.

— На вот! Да больше не приходи и ничего не проси. Я занята, обед готовлю и не могу без конца кормить всяких попрошаек, которые свой нос в кухонную дверь суют. У нас в гостинице никогда еще не останавливалось столько знатных господ сразу, к тому же один самим святым отцом назначен! Мне и без тебя забот хватает, нечего тут на пороге околачиваться!

— Ах ты, моя принцесса! — восхитился напоследок Фрейзе. — Правда, может, одета почти в лохмотья, но это ничего. Я бы ничуть не удивился, если б в один прекрасный день сюда явился принц, да и увез тебя к себе в замок, чтобы ты там настоящей принцессой стала.

Она засмеялась от удовольствия и вытолкала Фрейзе из кухни, захлопнув за ним дверь. А он снова влез на платформу для зрителей и посмотрел оттуда вниз, в медвежью яму, где вытянувшись и совершенно неподвижно лежал маленький оборотень.

— Смотри-ка, — Фрейзе помахал в воздухе своим гостинцем. — Смотри, что у меня! Любишь хлеб с вареньем, а? Я очень!

Звереныш поднял голову и осторожно посмотрел на Фрейзе, потом показал зубы, приподняв верхнюю губу, и тихо зарычал. Фрейзе с наслаждением откусил кусок хлеба, потом отломил еще маленький кусочек и бросил его оборотню.

Тот отскочил, но, учуяв дразнящий запах, подошел ближе и наклонился.

— Давай-давай, — ободрил его Фрейзе. — Ешь скорей. Хотя бы попробуй. Может, тебе очень даже понравится.

Оборотень осторожно обнюхал хлеб и потянулся к нему всем телом, сперва поочередно вытянув свои крупные передние лапы. Потом он снова обнюхал угощение, лизнул и мгновенно проглотил весь кусок целиком, точно был невероятно голоден. После этого он уселся в позу сфинкса и уставился на Фрейзе.

— Отлично! — снова подбодрил его Фрейзе. — Еще хочешь?

Звереныш, не мигая, смотрел, как Фрейзе откусил еще кусок, с наслаждением прожевал и проглотил, а затем снова бросил оборотню кусочек. Тот уже не отскочил, а проследив глазами за летящим куском, сразу оказался в том месте, где хлеб коснулся земли — на этот раз в самом центре арены. С каждым новым куском он подходил все ближе и ближе к Фрейзе, который стоял неподвижно, наклонившись над оградой.

Без колебаний проглотив очередной кусок, оборотень снова сел на задние лапы и посмотрел на Фрейзе, явно ожидая, что тот даст ему еще.

— Хорошо, хорошо, — сказал Фрейзе тем же ласковым тоном. — А теперь еще ближе.

И он уронил последний кусок хлеба совсем рядом с собой, но так близко оборотень подойти не осмелился. Он потянулся было к сладостно пахнувшему угощению, но взять не решился и отскочил, хотя Фрейзе не шевелился и лишь тихо произносил какие-то ободряющие слова.

— Отлично! — сказал он. — Ладно, позже ты, разумеется, подберешь свое угощение. — Вдруг Фрейзе заметил, что в дверях гостиницы стоит Ишрак и внимательно за ним наблюдает.

— Зачем ты кормишь его хлебом? — спросила она.

Фрейзе пожал плечами.

— Просто хотел получше его рассмотреть. И потом, мне показалось, что хлеб с вареньем ему должен понравиться.

— Все остальные его ненавидят, — продолжала она, — через два дня убить собираются, а ты его хлебом с вареньем угощаешь. Странно.

— Жалко его, бедолагу, — признался Фрейзе. — Вряд ли ему самому хотелось оборотнем становиться. На него это, должно быть, обрушилось просто как снег на голову, а теперь ему из-за этого умирать придется. Несправедливо как-то.

За эти слова он был вознагражден краткой улыбкой.

— Несправедливо, — согласилась Ишрак. — И ты прав: возможно, он просто от природы такой. Может, это какая-то неизвестная разновидность животных и мы такой еще никогда не видели. Знаешь, как те детишки, которых многие эльфийскими подменышами считают: они словно не имеют никакого отношения к той среде, в которой им привелось вырасти.

— Да уж, в нашем мире не любят тех, кто сильно ото всех прочих отличается, — кивнул Фрейзе.

— И это тоже верно, — подтвердила Ишрак; уж она-то сама чуть ли не с рождения сильно отличалась от окружающих — и смуглым цветом кожи, и темными, чуть раскосыми глазами, и многим другим.

— Как приятно, что ты такая добросердечная девушка! — восхитился Фрейзе, обнимая Ишрак за талию. — Может, поцелуемся?

Ишрак стояла совершенно неподвижно, не поддаваясь на его ласковые объятия, но и не вырываясь. И эта ее неподвижность способна была оттолкнуть куда сильней, чем если бы она рванулась, отскочила и пронзительно завопила. Нет, она стояла, точно каменная статуя, и Фрейзе тоже замер, ничего более не предпринимая и чувствуя, что стоило бы, пожалуй, убрать руку с ее талии, но теперь он этого сделать почему-то уже не мог.

— Немедленно меня отпусти, — сказала Ишрак очень тихим и ровным голосом. — Учти, Фрейзе, я тебя по-хорошему прошу: лучше отпусти меня, иначе пожалеешь.

Он, пытаясь придать себе уверенности, усмехнулся, однако смех этот прозвучал что-то не слишком уверенно.

— А что ты мне сделаешь? — с улыбкой спросил он. — Побьешь? Ладно, я бы с удовольствием получил трепку от такой девчонки, как ты. Я даже вот что могу тебе предложить: ты мне уши надерешь, а потом сама же меня поцелуешь, хорошо?

— Нет, я швырну тебя на землю, — сказала она со спокойной решимостью, — и тебе будет очень больно. Мало того, ты почувствуешь себя полным дураком.

Фрейзе, точно принимая вызов, тут же еще крепче стиснул ее талию и со смехом сказал:

— Ах, красотка, никогда не стоит угрожать тем, чего сделать не можешь! — И он за подбородок приподнял ее лицо, пытаясь повернуть к себе и поцеловать.

А дальше все произошло так быстро, что он даже ничего не понял. Только что он обнимал Ишрак и уже склонился к ее губам, собираясь поцеловать, но уже в следующую секунду она, схватив его за руку, резко бросила его через себя, и он шлепнулся на спину, больно ударившись о грубый булыжник, да так и остался лежать посреди грязного двора с гудящей от резкого падения головой. А девушка, уже стоя на пороге гостиницы, сказала ему оттуда, слегка запыхавшись:

— На самом деле я никому не угрожаю зря, тем более тем, чего совершить не способна. Так что лучше хорошенько запомни: никогда даже не прикасайся ко мне, не спросив разрешения.

Фрейзе осторожно сел, потом столь же осторожно встал, старательно отряхнул куртку и штаны и, качая очумелой головой, снова удивленно посмотрел в сторону крыльца, но девушки там уже не было.

* * *

Поваренок так и сновал вверх-вниз по лестнице, таская в комнату Изольды и Ишрак ведра с горячей водой, которые они принимали у дверей и тут же выливали воду в ванну, которую заранее установили перед камином. Это, собственно, была большая деревянная бадья, сделанная из наполовину обрезанной винной бочки. Ишрак постелила на дно бадьи простыню и добавила в воду немного душистого масла. Затем парнишка наконец ушел, девушки заперли дверь, разделись и вместе залезли в исходившую паром воду. Изольда осторожно обмыла раненое плечо Ишрак и ее разбитый лоб, а потом велела ей повернуться спиной, чтобы удобнее было промыть ее густые черные волосы.

Отблески огня, горевшего в камине, сверкали на их влажной коже. Девушки тихо разговаривали, наслаждаясь горячей водой и теплом мерцающего очага. Вымыв густые темные волосы Ишрак, Изольда умастила их благовониями, свернула в тугой узел и заколола на макушке.

— А теперь ты мне голову помой, — попросила она и повернулась так, чтобы Ишрак могла намылить ей спину, плечи и спутанные золотистые кудри. — У меня такое ощущение, будто на моей коже собралась вся дорожная пыль на свете, — сказала она, беря пригоршню соли с блюда, стоявшего рядом с лоханью, и втирая ее вместе с маслом в кисти рук и в плечи.

— У тебя и впрямь в голове целый небольшой лесок вырос, — сказала Ишрак, вытаскивая из кудрей Изольды мелкие веточки и листья.

— Ой, — воскликнула Изольда, — пожалуйста, прочеши мне волосы гребнем как следует! Мне нужно, чтобы они непременно выглядели красивыми и чистыми — я хочу сегодня выйти к обеду, распустив их по плечам.

— И чтобы они красиво вились, да? — поддразнила ее Ишрак, слегка дернув за мокрый локон.

— По-моему, я имею право носить такую прическу, какую хочу! — сказала Изольда, вздернув подбородок. — И, по-моему, никого, кроме меня, не касается, как я свои волосы укладываю!

— О, разумеется, — согласилась Ишрак. — И, разумеется, наш юный следователь даже не заметит, красиво ли завиты у тебя волосы, чистые ли они, лежат ли они свободно на плечах или же скромно подколоты и спрятаны под вуалью.

— Он приносил те же святые обеты, что и я, — строптивым тоном возразила Изольда.

— Только тебя силой заставили эти обеты принести. А теперь они и вовсе ничего не стоят; и он, насколько я знаю, смотрит на этот вопрос примерно так же — ведь церковную клятву он давал в раннем детстве, — разумно и аккуратно закруглила опасную тему Ишрак.

Изольда повернулась и удивленно посмотрела на нее; по ее обнаженной шее стекала мыльная пена, и она невольно смахнула ее рукой.

— Но он поклялся служить святой церкви, — неуверенно повторила она.

— Его отправили в монастырь в таком возрасте, когда он еще не понимал толком, что такое святые обеты. А теперь он стал взрослым. И теперь он смотрит на тебя так, словно и впредь намерен чувствовать себя свободным мужчиной.

Изольда медленно покраснела; нежно-розовый румянец постепенно залил ее всю, от влажного лба до плеч.

— Значит, по-твоему, он на меня как-то особенно смотрит?

— Ты же знаешь, что это так.

— И он смотрит на меня…

— Со страстью.

— Ты не имеешь права так говорить! — возмутилась Изольда.

— Имею и говорю то, что есть на самом деле, — спокойно возразила Ишрак.

— Пожалуйста, не надо…

* * *

А Лука решил перед обедом снова выйти во двор и в последний разок посмотреть на оборотня. Стоя на укрепленной платформе спиной к гостинице, он вдруг заметил, что в оконном стекле противоположного крыла здания отражаются обе девушки, сидящие в своей «ванне». Но, отчетливо понимая, что ему следует немедленно отвернуться и, мало того, опустить глаза и вернуться в гостиницу, он не смог сдвинуться места. Он знал, что этот образ — две обнаженные красавицы-девушки, сидящие в огромной лохани для купанья, — будет пылать в его мозгу и жечь ему душу, точно головня, что он никогда в жизни не сможет забыть столь чудное зрелище: Ишрак, по очереди накручивающая на свой смуглый палец светлые локоны Изольды и втирающая в них душистый бальзам, а потом, приподняв ей волосы и заколов их на затылке, принявшаяся нежно намыливать перламутровую спину подруги. Лука замер, не в силах отвести от них взгляд и понимая, что совершает непростительный грех, подглядывая за ними, и наносит им ужасное оскорбление. Проклиная в душе собственную слабость, он все же заставил себя спрыгнуть с платформы и ринулся в гостиницу, сознавая, что впал в куда более тяжкий грех, чем любование прекрасными женскими телами, чем простая симпатия и уважительное, но чересчур заинтересованное отношение к Изольде: он прямо-таки сгорал от страстной любви к ней.

* * *

Обед в результате получился неудачным; беседа не клеилась, обстановка была странно напряженной. Хотя обе девушки спустились к столу в преотличном настроении; их волосы были еще влажны после купания, и они переоделись во все чистое, отчего обеих не покидало ощущение праздника, словно они явились на торжественный прием. А вот встретившие их мужчины выглядели подавленными. Брат Пьетро с самого начала был против того, чтобы они обедали вчетвером, а Лука больше ни о чем не мог думать, кроме той украдкой увиденной картины — две обнаженные девушки, освещенные огнем камина, с распущенными, как у русалок, мокрыми волосами.

Увидев Изольду, он с трудом смог вымолвить какие-то слова приветствия и молча поклонился Ишрак. Затем, обернувшись к Фрейзе, разливавшему по кружкам пиво и вино, велел:

— Принеси бокалы! Знатные синьоры должны пить из бокалов.

— Они же на столе! Только дурак может их не заметить, — спокойно возразил Фрейзе, старательно избегая смотреть на Ишрак, но ушибленное плечо все же демонстративно потер, словно оно доставляло ему сильные страдания.

Ишрак с улыбкой, явно не испытывая ни малейшего смущения, ласково спросила:

— Ты что, расшибся, Фрейзе?

Взгляд, который он метнул на нее, мог бы наполнить муками раскаяния сердце любой другой девушки. Но не Ишрак.

— Нет, меня просто осел лягнул, — сказал он. — Упрямый и глупый осел, который сам не понимает, что для него лучше.

— Ну так оставь этого осла в покое, — посоветовала она.

— Пожалуй, я так и поступлю, — мрачно согласился Фрейзе. — Никому еще не приходилось мне что-то объяснять дважды. Тем более с помощью силы.

— Но тебя же предупреждали, — ровным тоном заметила Ишрак.

— А я подумал, что этот глупый осел просто испугался, — сказал Фрейзе. — Я думал, он побрыкается и перестанет. Меня бы, например, ничуть какой-нибудь легкий укус не удивил. Ослы, они всегда так: сперва укусят, а потом послушаются. Но вот чего я никак не ожидал, что он так меня лягнет — прямо как чертов мул!

— Зато теперь ты знаешь, чего от него ожидать можно, — заметила Ишрак.

Фрейзе поклонился — прямо-таки воплощение оскорбленного достоинства — и обиженно сказал:

— Да уж, теперь знаю.

— О чем это вы? — спросила Изольда.

— А об этом ты лучше спроси у этой вот синьоры, госпожа моя, — сказал Фрейзе, сильно нажимая на слово «синьора».

Изольда, удивленно приподняв бровь, посмотрела на Ишрак, но та отвела глаза, что означало полнейшее нежелание отвечать; и больше на эту тему обе девушки не заговаривали.

— Ну что, Фрейзе, мы всю ночь будем обеда ждать? — спросил Лука и вдруг понял, что сказал это слишком громко и раздраженно — в общем, с какой стороны ни посмотри, а он вел себя за столом, как испорченный мальчишка. — Фрейзе, я спрашиваю: обед готов или нет?

— Сию минуту принесу, господин мой, — ответил Фрейзе все с тем же с видом оскорбленного достоинства и, пройдя несколько ступенек по лестнице, приказал подавать обед, то есть попросту громко крикнул поварихе.

За обедом говорили по большей части девушки — о мальчике-пастушке Томмазо, о его матери, о том, какой у них хорошенький дом и сад. Брат Пьетро предпочитал отмалчиваться: ему по-прежнему все это очень не нравилось. Лука, напротив, старался вести себя как ни в чем не бывало и отпускал всякие пустяковые замечания, но по-настоящему за беседой не следил, то и дело ловя себя на мысли о темно-золотых влажных волосах Изольды и теплом блеске ее влажной кожи.

— Простите меня, — сказал он вдруг. — Какой-то я сегодня невероятно рассеянный.

— Что-нибудь случилось? — тут же спросила Изольда, а брат Пьетро так и вперился в Луку долгим немигающим взглядом.

— Нет, ничего особенного, просто мне сон странный привиделся, только и всего. И теперь мысли не знают покоя, в них все еще мелькают какие-то обрывки невнятных образов и картин — знаете, как это порой бывает? Когда никак не можешь перестать думать о том, что тебе приснилось.

— А что это был за сон? — спросила Ишрак.

Лука мгновенно побагровел от смущения и пробормотал:

— Да я его уж и помню с трудом. Так, отдельные образы…

— Какие образы?

— Ну, это, пожалуй, и объяснить толком невозможно, — запинаясь, промямлил Лука. И быстро взглянул на Изольду. — Я вам обеим, наверное, полным дураком кажусь, да?

Изольда молча улыбнулась и покачала головой.

— Засахаренные сливы! — торжественно объявил Фрейзе, внезапно появляясь в дверях, и подал на стол сласти. — Уж сколько суеты было вокруг них на кухне! И чуть ли не все деревенские дети ждут у задних дверей — не достанется ли немножко и им тоже.

— Боюсь, мы причиняем нашей хозяйке слишком много хлопот! — вздохнула Изольда.

— Между прочим, знатные синьоры во время путешествия обычно останавливаются в городах, а не в деревнях, — заметил брат Пьетро. — И вам следовало бы поскорее присоединиться к достаточно большой группе путешественников, среди которых имеются также и женщины.

— Как только мы с такой группой повстречаемся, то сразу же к ней присоединимся, — пообещала ему Изольда. — Я понимаю, мы злоупотребляем вашей добротой и терпением, странствуя вместе с вами.

— А денежный вопрос вы как намерены решить? — неласковым тоном в упор спросил у нее брат Пьетро.

— Ну, если честно, у меня имеются кое-какие драгоценности, которые вполне можно продать, — сказала Изольда.

— И лошади у них тоже есть, — высказался стоявший у двери Фрейзе. — Четыре хорошие лошадки, которых тоже можно продать в случае нужды.

— Но, по-моему, эти лошади принадлежат вовсе не им, — возразил брат Пьетро.

— Извини, брат Пьетро, но я совершенно уверен, что не ты этих лошадей у разбойников увел! А уж мой маленький господин и вообще никогда ничего ни у кого не стал бы красть. Вот и я к краденым лошадям касательства иметь не желаю, так что они, по всей вероятности, все же останутся в собственности у этих синьор, которые имеют полное право их продать, когда захотят, — рассудительно пояснил Фрейзе.

Девушки рассмеялись.

— Как это мило с твоей стороны, Фрейзе, — сказала Изольда. — Но, может быть, нам стоило бы разделить этих лошадей с вами?

— Брат Пьетро не может пользоваться украденным, — возразил Фрейзе. — Как не может и плату брать за показ оборотня — все это противоречит его чистой совести.

— Ох, умолкни, ради бога! — нетерпеливо воскликнул Пьетро, и Лука удивленно на него посмотрел, точно впервые прислушавшись к общему разговору.

— Ладно, Фрейзе, — довольно спокойным тоном сказал Лука, — ты можешь оставить себе деньги, которые взял за показ оборотня, но больше с людей денег не бери. Это может вызвать в деревне недобрые чувства по отношению к нам, а нам для проведения расследования очень нужны помощь и добрая воля каждого. А лошадей наши дамы, разумеется, могут взять себе.

— В таком случае мы с Ишрак отлично обеспечены, — сказала Изольда, улыбнувшись брату Пьетро и ласково глядя на Фрейзе. — И я вас всех от души за это благодарю.

— И я тебя благодарю, Фрейзе, — тихо прибавила Ишрак. — Тем более я сама видела, что эти лошади пришли на твой свист и последовали за тобой.

Фрейзе ничего ей не ответил, лишь потер плечо, словно испытывая жестокую боль, и с оскорбленным видом отвернулся.

* * *

Спать легли рано. В гостинице имелся весьма небольшой запас свечей, и девушки взяли с собой только одну, чтобы осветить путь к себе в комнату. Когда они притушили огонь в камине и задули свечу, Ишрак настежь растворила ставни и выглянула в окно.

Медвежья яма находилась как раз под ними, и в теплом свете почти полной желтоватой луны был хорошо виден силуэт Фрейзе, сидевшего на ограде. Спустив ноги внутрь ямы и держа в руках дареные ребрышки, оставшиеся от обеда, он шепотом подзывал оборотня.

— Иди-ка сюда, — услышала Ишрак, — сам знаешь, какие они вкусные, эти бараньи ребрышки. Даже лучше, пожалуй, хлеба с вареньем. Я их специально для тебя припас. Смотри, какие замечательные — с жирком, поджаристые, еще теплые. Ну же, иди сюда скорей.

Беззвучно, как тень, оборотень скользнул в его сторону, но замер посреди арены, сидя на задних лапах, как собака, и неотрывно глядя на Фрейзе. Кожа у него на груди в лунном свете казалась очень бледной; густая грива, откинутая назад, открывала лицо. Он ждал, не сводя глаз с руки Фрейзе, в которой тот сжимал вкусно пахнувшие ребрышки, но подойти ближе не решался.

Фрейзе словно нарочно уронил одну косточку себе под ноги, вторую бросил чуть дальше, а третью — еще дальше и застыл как изваяние, глядя, как оборотень подползает к самой дальней и лижет ее. Потом Ишрак услышала хруст — и косточки как не бывало. Оборотень немного подождал, облизнулся и с вожделением посмотрел на второе баранье ребрышко, лежавшее на утрамбованной земле. Потом, явно не в силах сопротивляться соблазнительному аромату, подошел ближе и взял угощение.

— Ну вот, пошло! — ободряюще заметил Фрейзе. — Видишь, ничего плохого с тобой не случилось, и обед свой ты получил. А теперь давай, ешь последний кусочек.

Последнее ребрышко лежало почти у него под ногами, которыми он беззаботно болтал в воздухе.

— Давай, давай, — уговаривал Фрейзе звереныша. — Давай, ешь! Ведь вкусно же! Ну, что скажешь?

Оборотень все же подполз к нему, схватил последнюю косточку, с жадностью ее слопал и тут же немного попятился, но сразу остановился и посмотрел на Фрейзе. Тот тоже, ничуть не боясь, смотрел на него в упор.

— Ну что? — сказал Фрейзе. — Понравилось? Вкусно? Ведь правда вкусно?

— Вкусно, — ответил вдруг звереныш тонким детским голоском, похожим на звуки флейты. — Вкусно.

* * *

Ишрак ожидала, что Фрейзе спрыгнет со стены и бегом бросится в гостиницу, чтобы сообщить всем удивительную новость — ведь оборотень заговорил по-человечьи! Но, к ее удивлению, Фрейзе даже не двинулся с места. И ей пришлось прямо-таки зажать себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть. А Фрейзе так и застыл там, не шевелясь и не произнося больше ни слова, и на мгновение Ишрак даже подумала, что он ничего и не слышал или ей самой что-то не то почудилось, а может, она сама себя обманывает, выдавая желаемое за действительное. Но Фрейзе по-прежнему не двигался с места, и оборотень тоже замер напротив, не сводя с него глаз, лишь луна продолжала лить на арену свой голубоватый свет.

— Значит, вкусно? — тихим и спокойным голосом промолвил наконец Фрейзе. — Ну и хорошо. Ты тоже очень хороший звереныш, так что завтра я тебе еще что-нибудь вкусненькое принесу. Хочешь хлеба с сыром на завтрак? Попробуем раздобыть. Ладно, спокойной ночи, звереныш, — или как мне лучше тебя называть? Ты имя-то свое помнишь, а? — Он подождал немного, но оборотень ему так и не ответил. — Меня ты можешь называть просто Фрейзе, — сказал ему Фрейзе ласково. — Глядишь, мы с тобой еще и друзьями станем.

Фрейзе перекинул ноги на безопасную сторону и спрыгнул на землю, а оборотень, встав на четвереньки, некоторое время прислушивался, а потом ушел в свое убежище у дальней стены. Там он покрутился несколько раз на месте, как собака, и лег спать, свернувшись в клубок.

Ишрак посмотрела на луну: завтра полнолуние. Завтра жители деревни будут уверены, что оборотень полностью вошел в силу и пора его убивать. Как же это существо сможет противостоять им?

* * *

Делегация из деревни прибыла уже с раннего утра. Крестьяне уважительно, но твердо заявили следователю, что не желают более откладывать исполнение справедливого приговора. Оборотня нужно незамедлительно казнить, и нет никакого смысла в бесконечных допросах свидетелей и записывании их ответов на вопросы следователя. Все жители деревни придерживались единого мнения: сегодня в полночь, когда взойдет луна, нужно собраться во дворе гостиницы у медвежьей ямы и посмотреть, что будет происходить с оборотнем, а потом убить его серебряной стрелой.

Лука беседовал с крестьянами во дворе, с ним пришли также Изольда и Ишрак. Фрейзе, ночью никем, кроме Ишрак, не замеченный, преспокойно чистил на конюшне лошадей и внимательно прислушивался к каждому высказыванию. Брат Пьетро остался наверху, дописывая отчет.

Из деревни в гостиницу пришли трое: Ральф Фейрли, отец того мальчика-пастушка, деревенский староста Уильям Миллер и его брат. Все они были совершенно уверены, что сегодня в полночь оборотень предстанет в своем волчьем обличье и тогда надо его убить и положить конец расследованию. Они сказали, что кузнец уже вовсю трудится у себя на кузне, изготавливая серебряный наконечник для стрелы.

— Мы уж и могилу для него копать начали, — сообщил Луке и девушкам деревенский староста. Это был толстенький краснолицый человек лет сорока, весьма напыщенный и самоуверенный, как и положено такому значимому лицу. — Мне совершенно точно сообщили, что оборотней надо хоронить, соблюдая определенные предосторожности, иначе эта тварь снова ожить может. А потому, чтоб он уж наверняка из могилы не встал, чтобы он в ней даже пошевелиться не мог, я велел выкопать для него могилу у скрещения дорог. А перед тем как его похоронить, мы ему в сердце еще и осиновый кол вобьем и всю могилу «волчьей отравой» засыплем. У нас одна хорошая женщина много лет эту отраву выращивает. — И он закивал, словно желая заверить Луку в правдивости своих слов. — Серебряная стрела, осиновый кол в сердце и «волчья отрава» в могиле — вот как все это надо сделать!

— Я думал, что только неупокоенных хоронят у скрещения дорог, — с некоторым раздражением сказал Лука. — Только живых мертвецов.

— Ну да, только почему бы не проявить лишнюю предусмотрительность? — сказал староста, абсолютно уверенный в правоте собственных суждений. — Почему бы не сделать все как полагается, раз уж он наконец пойман? Я думаю, что все-таки надо его прямо сегодня в полночь и убить. Как раз и серебряный наконечник для стрелы готов будет. Для нашей деревни это окажется довольно значительное событие, и сам я непременно туда приду. Полагаю, что именно мне стоит торжественно вручить лучнику стрелу с серебряным наконечником, а потом я мог бы произнести короткую речь.

— Это не потрава медведя, — все сильней раздражаясь, сказал Лука. — Это судебное расследование, ради которого меня прислал сюда сам святой отец. Я не могу допустить, чтобы в полночь сюда явилась вся деревня, тем более что ее жители уже вынесли оборотню смертный приговор, хотя суда еще не было, да и отчет о проделанной работе у нас не готов. Между прочим, наиболее предприимчивые уже распродают места вокруг медвежьей ямы, хотя и довольно недорого, за медный грош.

— Такой предприимчивый только один, — и староста с достоинством указал Луке на конюшню, где Фрейзе чистил лошадь, громко насвистывая сквозь зубы. Свист сразу же резко усилился. — А жители нашей деревни непременно должны увидеть, как будет убито чудовище. Вам, возможно, этого не понять, вы ведь из Рима приехали, но мы тут слишком долго в страхе прожили. Деревня у нас небольшая, жителей в ней немного, и всем хочется знать, что теперь нам ничто не грозит. Людям необходимо увидеть оборотня мертвым, только тогда они смогут снова спать спокойно.

— Прошу прощения, синьор следователь, — обратился к Луке отец пастушка Томмазо, — но, похоже, моего первенца как раз этот оборотень и унес, так что мне бы очень хотелось видеть, как ему конец придет. Я бы тогда смог жене рассказать, что больше ей бояться нечего, что эта тварь мертва… Ей, бедняжке, все время кажется, что нашему второму сыну, Томмазо, смертельная опасность грозит, когда он с овцами на пастбище отправляется. А когда я ей расскажу, что оборотень мертв, наш мальчик будет на пастбище без страха ходить, а мать его сможет наконец уснуть спокойно. Ей ведь семь лет уже ночные кошмары спать не дают, и я очень хочу, чтобы она успокоилась и себя простила.

— Хорошо, ты, конечно, можешь прийти сюда в полночь, — сказал ему Лука. — Если он и станет превращаться в волка, то именно в полночь. Обещаю: если все мы увидим в нем подобные перемены, то я дам сигнал стрелять. Но только я один смогу судить, действительно ли он начал превращаться в волка, и только я один буду решать, какой должна быть для него законная кара.

— Могу ли я дать совет? — с энтузиазмом предложил свои услуги староста. — Как человек опытный и занимающий в здешнем обществе высокое положение? Я бы хотел помочь уважаемым следователям принять правильное решение…

— Нет. Ничьи советы нам не нужны. — Своим решительным ответом Лука разом сокрушил все надежды старосты. — Я не допущу, чтобы вся деревня набросилась на обвиняемого и, гонимая собственным страхом и гневом, его прикончила. Я буду взвешивать каждое свое слово, учитывать каждое свидетельское показание, и приговор я вынесу по справедливости. Я здесь следователь, я назначен вести это дело, мне и решать.

— Но кто выпустит серебряную стрелу? — спросил староста. — У нас есть большой старинный лук — его синьора Луиза нашла у себя на чердаке, — и мы сделали ему новую тетиву, но в деревне никто не умеет стрелять из большого лука. Когда нас призывают на войну, мы идем как пехота — с алебардами и топорами. У нас в деревне вот уже лет десять ни одного настоящего лучника нет.

Возникла короткая пауза — все обдумывали столь затруднительную ситуацию. И вдруг Ишрак заявила:

— Я умею стрелять из большого лука.

Лука удивленно посмотрел на нее и сказал:

— Это слишком мощное оружие для женских рук. — И, наклонившись к ней, тихо прибавил: — Ишрак, тетиву большого лука очень тяжело натягивать, он ведь совсем не такой, как дамский лук. Не сомневаюсь, ты, должно быть, стреляешь отлично, но все же из дамского оружия; вряд ли ты сумеешь совладать с большим луком. Это тебе не спортивная стрельба по мишеням.

В дверях конюшни появилась голова Фрейзе, который явно был сильно заинтересован этим заявлением Ишрак, однако продолжал хранить молчание.

Вместо ответа Ишрак показала Луке свою левую руку. На косточке среднего пальца виднелась большая твердая мозоль — безусловный признак того, что стрелять из лука ей доводилось немало; по такой мозоли лучника узнают сразу, как по татуировке. Мозоль явно была старая. Такую мозоль натирают, неоднократно вкладывая стрелу и натягивая тетиву. Только человек, которому доводилось выпускать в цель одну стрелу за другой, мог получить подобную отметину.

— Я хорошо умею стрелять и из большого лука, — снова сказала Ишрак, — и из дамского.

— Как же ты этому научилась? — спросил Лука, выпуская из руки ее теплые пальцы. — И зачем тебе постоянно практиковаться в стрельбе из такого тяжелого оружия?

— Отец Изольды хотел, чтобы я владела всеми умениями женщин моего народа, хоть меня и воспитывали вдали от них, — ответила Ишрак. — Мы — народ воинственный, наши женщины умеют сражаться не хуже мужчин. Мы — люди закаленные, обитаем в пустыне и постоянно странствуем по ней, перебираясь с места на место. Мы легко можем целый день провести в седле. Умеем отыскать воду по запаху. Можем во время охоты по направлению ветра определить, где притаилась дичь. Мы ведь живем охотой, в том числе соколиной, и у нас все отлично умеют стрелять из лука. Ты скоро сам поймешь: раз я сказала, что умею что-то делать, значит, я действительно это умею.

— Если она говорит, что умеет, значит, действительно умеет, — эхом откликнулся Фрейзе, стоя в дверях конюшни. — Я, например, могу засвидетельствовать: драться она умеет, как настоящий варвар. И ее вполне можно хоть сейчас включить в состав отряда лучников. Разве ж знатные дамы так себя ведут? Разумеется, нет!

Лука сперва посмотрел на обиженную физиономию Фрейзе, потом перевел взгляд на Ишрак и сказал:

— Если ты действительно сможешь привести наказание в исполнение, то я назначу тебя палачом и в свое время передам тебе стрелу с серебряным наконечником. Сам я из большого лука стрелять не умею. У нас в монастыре никто этим талантом не обладал, да у меня и тяги к нему никакой не было. Кроме того, насколько я понимаю, здесь больше никто этого сделать не сможет.

Ишрак кивнула и пояснила:

— Я сумею попасть в оборотня, хоть он и очень маленький, прямо со стены, даже если он укроется в дальнем конце арены.

— Ты уверена? — спросил Лука.

— Безусловно. И не промахнусь.

Лука повернулся к старосте и двум сопровождавшим его крестьянам.

— Я буду наблюдать за чудовищем в течение всего дня и с момента восхода луны, — сказал он. — Как только я увижу, что оно превращается в волка, я сразу же непременно дам вам знать. Но вы все в любом случае приходите сюда к полуночи. Если я решу, что оборотень действительно превратился в волка — настоящего волка как по обличью, так и по сути своей, — тогда эта молодая женщина, на время став палачом, выстрелит в него из большого лука серебряной стрелой, которую вы принесете. Но случится это не раньше полуночи. А потом вы сможете похоронить его так, как сочтете нужным.

— Договорились! — Староста уже повернулся, намереваясь уйти, но неожиданно остановился и спросил: — А что, если он в волка не превратится? Что будет тогда? Что, если он останется таким, как сейчас, — вроде бы и похожим на волка, только уж больно маленьким?

— Тогда нам придется решать, к какому виду животных он принадлежит и что с ним можно сделать, — сказал Лука. — Если он окажется просто диким животным, невинной тварью, созданной Богом и по Его велению бегающей на свободе, тогда я, возможно, прикажу отпустить его в лес.

— А может, тогда применить к нему пытку? — предложил один из крестьян.

— Нет, я испытаю его Словом Божьим, — сказал Лука. — Мне поручено вести расследование, и я поступлю так, как считаю нужным. Но прежде я соберу все свидетельства, изучу все записи и только тогда буду решать, кто он и как с ним быть. И потом, я хочу выяснить — в том числе и удовлетворяя собственное любопытство, — что это за зверь такой. В одном вы можете быть совершенно уверены: я не позволю, чтобы оборотень снова угрожал вам и вашим семьям. Правосудие осуществится; справедливость восторжествует, и вашим детям никогда больше не будет грозить опасность.

Ишрак посмотрела в сторону конюшни: она ожидала, что Фрейзе сейчас признается, что этот «зверь» умеет говорить по-человечьи, но взгляд, которым ее наградил Фрейзе, по-прежнему стоя в дверях конюшни, не выражал ровным счетом ничего; это был взгляд самого тупого из слуг, который мало что знает и понимает и, разумеется, никогда не высказывает собственного мнения, особенно если этим мнением никто не интересуется.

* * *

В полдень из кафедрального собора Пескары прибыл епископ, преодолев для этого путь длиной в целый день. Приехал он на белом муле в сопровождении четырех священников, пяти ученых и нескольких слуг. Лука встретил его на пороге гостиницы и приветствовал со всей любезностью, на какую только был способен. Ему было тошно, и он ничего не мог с собой поделать: он прекрасно понимал, что прибытие этого епископа, одетого в пурпур, мгновенно ставит его самого на низшую ступеньку в расследовании этого дела, и Лука чувствовал себя униженным. По сравнению с ним, мальчишкой, этот пятидесятилетний дородный служитель церкви выглядел куда более достойно; к тому же при нем было девять человек советников и немало слуг.

Фрейзе тем временем попытался приободрить расстроенную кухарку, убеждая ее, что все это так или иначе уже сегодня ночью закончится и ей нужно будет приготовить всего один хороший обед, хотя и для немалого количества людей.

— Никогда к нам столько знатных донов одновременно не заглядывало! — ужасалась кухарка. — Мне придется еще у кого-то кур прикупить, а у Ионы выпросить того поросенка, которого он на прошлой неделе зарезал.

— Не бойся, я тебе и на кухне помогу, и на стол подам, — пообещал Фрейзе. — Я сам буду относить наверх блюда с кушаньями и накладывать еду господам на тарелки. При этом я постараюсь громко провозглашать название каждого нового блюда, и поверь, это будет звучать просто великолепно.

— Господь свидетель, ты только и делаешь, что сам ешь да еду воруешь для этого оборотня! Он мне тут куда больше беспокойства доставляет, чем когда в лесу обретался.

— Так, может, его отпустить стоит, как ты полагаешь? — игриво спросил Фрейзе.

Кухарка перекрестилась.

— Свят, свят, свят! Нет уж! Ведь это он сынишку синьоры Фейрли унес! Она, бедняжка, так и не оправилась от горя. Да и на прошлой неделе у нас в деревне ягненок пропал, а две недели назад — несушка прямо со двора. Нет, чем скорее его прикончат, тем лучше. Лучше б твой хозяин сразу приказал его убить, не то деревенские бунт поднимут. Можешь передать ему это от меня. К нам сюда разные люди приходят, иной раз и пастухи с верхних ферм, так вот они — люди суровые, вряд ли они каких-то чужаков по головке поглядят, если те скажут, что оборотня пощадить надо. Твой хозяин должен понимать: в наших краях у оборотня может быть только один конец, так что он непременно умереть должен.

— Могу я взять для него эту кость от окорока? — спросил Фрейзе.

— А из чего ж я тогда буду варить суп для епископского обеда?

— Так на ней же ничего не осталось! — убеждал ее Фрейзе. — Отдай ее лучше мне, я этого зверя покормлю. А у тебя еще одна такая будет — от того поросенка, которого ваш Иона прирезал.

— Ладно, бери, — нетерпеливо отмахнулась она. — Только убирайся отсюда, не мешай мне готовить.

— Я скоро вернусь и тебе помогать стану, вот только зверя покормлю, — пообещал Фрейзе, но кухарка лишь руками замахала, выгоняя его из кухни.

Выйдя во двор, Фрейзе влез на стену, ограждавшую медвежью яму, и увидел, что оборотень лежит в своем углу, но стоило ему увидеть Фрейзе, как он поднял голову и стал внимательно за ним наблюдать.

Фрейзе опять уселся на стену, перекинул через нее свои длинные ноги и, болтая ими в воздухе, ласково сказал:

— Ну, доброго тебе утречка, звереныш. Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь?

Оборотень подошел к нему поближе и, остановившись в самом центре площадки, снова вопросительно на него посмотрел. Фрейзе, крепко ухватившись одной рукой за край стены, свесился вниз настолько, что кость от окорока, которую он протягивал зверенышу, оказалась даже ниже его ног.

— Иди-ка сюда, — пригласил он. — Давай, попробуй теперь такое угощенье. Ты и понятия не имеешь, каких трудов мне стоило это раздобыть. Но я еще вчера вечером видел, как нарезали ветчину, вот и решил тебя порадовать.

Оборотень слегка наклонял голову то к одному плечу, то к другому, словно пытаясь понять, о чем ему рассказывает Фрейзе. Совершенно очевидно, что он отлично разбирался в интонациях и понимал, что этот человек разговаривает с ним ласково, а потому понемногу стал приближаться к стене.

— Иди скорей, — уговаривал его Фрейзе. — Это очень вкусно.

Ступая осторожно и бесшумно, как кошка, оборотень на четвереньках подобрался почти вплотную к стене и уселся прямо под болтавшимися в воздухе ногами Фрейзе. Тот свесился еще чуть ниже и протянул своему подопечному угощенье. Оборотень медленно выпрямился, оперся передними лапами о стену и попытался достать вкусную кость. Теперь, когда он стоял на задних лапах, росту в нем было, наверное, чуть больше четырех футов. Фрейзе чуть было не шарахнулся от него, но поборол это искушение, понимая, что оборотень может учуять его страх; кроме того, ему очень хотелось покормить звереныша с руки, попытаться перекинуть мостик через ту пропасть, которая, возможно, разделяла их — человека и животное. Двигала Фрейзе, как всегда, любовь ко всем бессловесным тварям, таким уязвимым для человека и так часто по его вине вынужденным страдать. Он спустился еще чуть ниже, а зверь, вытянув шею и подняв косматую голову, осторожно взял протянутую кость, словно всю жизнь ел из рук любящего хозяина.

Но в тот же миг, как кость оказалась зажата его крепкими челюстями, он отпрыгнул от Фрейзе, снова опустился на четвереньки и помчался в свое убежище. Фрейзе подтянулся, сел на стене и только тогда с изумлением увидел прямо перед собой Ишрак, в упор смотревшую на него своими черными глазищами.

— Зачем ты его кормишь, если сегодня ночью мне прикажут его застрелить? — тихо спросила она. — Зачем ты проявляешь к нему доброту, если он уже практически мертв? Если ему осталось всего несколько часов ждать приготовленной для него серебряной стрелы?

— А может, тебе и не придется в полночь стрелять в него? — ответил ей Фрейзе. — Может, маленький господин сочтет его неким неизвестным животным или просто несчастной зверюгой, которая во время ярмарочного представления потерялась и свое привычное обличье утратила? Или, может, он решит, что это, конечно, животное странное, да только в создании его все же не сатана участвовал? А вдруг он и вовсе подкидыш, дитя какого-нибудь Богом забытого народа? Он ведь определенно куда больше похож на обезьяну, чем на волка, тебе не кажется? Что же это все-таки за зверь такой? Ты во время своих странствий по заморским университетам таких никогда не видала?

Ишрак как-то неуверенно на него посмотрела и сказала:

— Нет, никогда. Между прочим, этот епископ сейчас с твоим господином разговаривает. Они роются в разных книгах и старинных свитках, пытаясь решить, как с этим оборотнем поступить, следует ли применять к нему пытки, каким способом его умертвить и где потом похоронить. Епископ притащил с собой целую толпу ученых, и те совершенно уверены, как и что тут следует делать. — Ишрак помолчала. — Кстати, если бы этот оборотень вдруг заговорил, как человек, тогда все сразу переменилось бы. И сразу нужно было бы сказать об этом твоему господину, Луке Веро.

Во взгляде Фрейзе ничего даже не мелькнуло, когда он спросил:

— А почему ты решила, что он может говорить по-человечески?

Ишрак, не кокетничая, посмотрела ему прямо в глаза и отрезала:

— Между прочим, ты не единственный, кому это существо небезразлично!

* * *

Весь день Лука провел в компании епископа за закрытыми дверями; в совещании также участвовали прибывшие с епископом ученые и священники; весь обеденный стол был завален документами, связанными с более ранними судебными процессами над оборотнями, а также всевозможными историями о волках, начиная со стародавних времен, — главным образом это были отрывки из произведений древнегреческих философов, переведенных сперва на арабский язык, а затем уже на латынь.

— В общем, бог его знает, что в данном случае следует иметь в виду, — признался Лука брату Пьетро. — Там перечислены десятки суеверий, а слова имеют столько различных значений, что сквозь это еще нужно продраться, чтобы докопаться до смысла, и на каждый упомянутый случай имеется с полдюжины различных философских толкований.

— Но мы обязаны досконально разобраться в проблеме, — с некоторой тревогой напомнил ему клирик. — Недостаточно собрать свидетельские показания и составить внятный рассказ о чем-то, как недостаточно и располагать набором старинных историй о некоем явлении и о том, как его воспринимали двести лет тому назад. Мы обязаны изучить реальные факты в реальной обстановке, а затем установить истину, и это должен сделать именно ты. Нам совершенно ни к чему какие-то допотопные сплетни — нам, повторяю, нужны реальные свидетельства, а затем и реальный приговор.

Они убрали со стола, чтобы перекусить, и епископ произнес длинную молитву. Ишрак и Изольда на мужской совет допущены не были и обедали у себя в комнате. Окна их выходили во двор, так что девушкам было видно, как Фрейзе сидит на стене, огораживающей медвежью яму, пристроив на коленях деревянную тарелку, и делится своим обедом с оборотнем, который устроился прямо перед ним и посматривает на него, ожидая вкусных кусочков. Оборотень выглядел таким же миролюбивым и преданным своему хозяину, как собака, но все же поведение его было в чем-то иным, чем у собаки, — возможно, более независимым.

— Это наверняка обезьяна, — сказала Изольда. — Я видела ее изображение дома в одной из отцовских книжек.

— А обезьяны умеют разговаривать? — спросила Ишрак. — Как люди? Умеют они говорить, как мы?

— Ну, вид у той обезьяны был такой, словно она и говорить вполне могла бы. У нее и губы, и зубы почти такие же, как у нас, и глаза очень похожи на человеческие. А взгляд и вовсе такой умный, как будто в голове у нее полно всяких мыслей и ей очень хочется ими поделиться.

— Вряд ли это животное — обезьяна, — осторожно начала Ишрак. — По-моему, этот оборотень неплохо умеет говорить.

— Как попугай? — спросила Изольда, но ответить Ишрак не успела, потому что они увидели, как Фрейзе наклонился к оборотню, а тот встал на задние лапы, потянулся к нему и Фрейзе подал ему кусок хлеба и яблоко. Все это оборотень взял передней лапой, а не ртом — да, именно передней лапой, как рукой! А потом, приняв угощение, удобно уселся на задние лапы и стал есть, держа хлеб и яблоко в передних лапах, как большая белка.

— Нет, не как попугай, — сказала Ишрак, качая головой. — А как человек. По-моему, он умеет говорить не хуже любого другого христианина. Нельзя его убивать! Мы не можем просто стоять здесь в полночь и смотреть, как его убивают! Сперва необходимо понять, кто он и что собой представляет. Он, совершенно очевидно, не волк, но кто?

— Не нам об этом судить.

— Да нет, как раз нам! — горячо возразила Ишрак. — И не потому, что мы христиане, — к тому же я вовсе не христианка. И не потому, что судить можно только мужчинам — а мы с тобой вовсе не мужчины. Просто потому, что мы с тобой вроде этого оборотня: мы чужаки, мы не такие, как все здешние, вот местные жители нас и боятся. Люди не понимают тех женщин, которые не являются ни чьими-то женами, матерями или хотя бы дочерьми, ни давшими обет безбрачия монахинями. А женщин, обуреваемых страстями, женщин образованных и свободных люди просто боятся. Вот я, молодая образованная женщина, у меня иной цвет кожи, иная религия, иные представления о многом в жизни, и я столь же чужда жителям этой деревушки, как и наш маленький оборотень. Так неужели я буду стоять и смотреть, как они его убивают только из-за того, что не понимают, кто он такой? Если я позволю им убить его и не скажу ни единого слова против, то что остановит их в следующий раз, когда они придут, чтобы убить меня?

— Ты скажешь это Луке?

Ишрак пожала плечами.

— А какой смысл? Он сейчас слушает только епископа, мне он вряд ли внемлет.

* * *

К двум часам пополудни совещавшиеся всю первую половину дня мужчины наконец-то договорились насчет своих дальнейших действий, и епископ вышел на крыльцо гостиницы, чтобы объявить о принятом решении.

— Если оборотень в полночь превратится в настоящего волка, тогда женщина-еретичка, вызвавшаяся его застрелить, сделает это с помощью серебряной стрелы, — распорядился он. — Затем жители деревни похоронят его у скрещения дорог, поместив в клетку, набитую «волчьей отравой», а перед этим кузнец вобьет ему в сердце осиновый кол!

— Моя жена может принести сколько угодно «волчьей отравы», — предложил Ральф Фейрли. — Господь свидетель, она ее специально выращивает.

— Если же оборотень ни во что не превратится… — Епископ поднял руку, призывая к молчанию, и даже голос немного повысил, чтобы заглушить поднявшийся ропот недоверия. — Я знаю, добрые люди, вы уверены, что он непременно превратится в волка, но… предположим все же, что этого не произойдет. В таком случае мы отпустим его на свободу, и хозяин этой деревни, а также ее староста впоследствии смогут поступить с ним, как им будет угодно. Человеку от Бога дана власть надо всеми животными, и Господь наш постановил, что человек может делать с ними все, что ему заблагорассудится. Будем считать, что это просто дикий зверь, который бегал вблизи от вашей деревни, и вам удалось его поймать. А поскольку, как я только что сказал, Бог даровал человеку власть над всеми животными, пойманным вами зверем вы сможете распорядиться по своему усмотрению.

Староста, сохраняя суровое выражение лица, торжественно склонил голову в знак согласия. Можно было не сомневаться, что пойманному существу долго не протянуть, если его передадут жителям деревни.

— Они разорвут его на куски, — тихо сказала Ишрак Изольде.

— И мы не сможем остановить их? — шепнула та.

— Нет, конечно.

— А теперь, — продолжал вещать епископ, — я советую каждому из вас заняться своими делами и дождаться полуночи. Вот тогда все и решится. Сам же я сейчас направлюсь в вашу церковь, где отслужу и вечерню, и повечерие; предлагаю всем вам также исповедаться и совершить пожертвования, прежде чем любоваться в полночь сим знаменательным зрелищем, которое Господь ниспослал вашей деревне. — Он немного помолчал и снова заговорил: — Господь улыбнется тому, кто сегодня вечером пожертвует церкви хотя бы медный грош. Меж вами пролетел ангел Божий, и его следует встретить хвалой и благодарностью.

— Что это значит? — спросила у Изольды Ишрак.

— Это значит: «Попробуйте только не заплатить за великую привилегию — посещение вашей деревушки самим епископом!» — перевела Изольда витиеватую фразу клирика.

— А знаешь, я думаю, что за это и впрямь стоит заплатить, — заметила Ишрак.

* * *

До полуночи делать было нечего, и Фрейзе, покормив оборотня тем, что осталось от обеда, сидел на изгороди и смотрел на него. Оборотень на этот раз подошел совсем близко, почти к самым его ногам, и взирал на него так, словно вот-вот заговорит, просто нужных слов подобрать не может. Фрейзе очень хотелось предупредить оборотня об опасности, но, глядя в его доверчивые карие глаза, поблескивавшие из-под густой спутанной гривы, обнаружил, что не в силах объяснить ему происходящее. Уже взошла луна, а человек и зверь так и сидели рядышком, не зная, как решится их судьба. Епископ тоже бодрствовал — усердно молился в церкви. Голова маленького оборотня с пышной, почти львиной гривой волос была обращена к Фрейзе, чей темный силуэт отчетливо выделялся на фоне звездного неба. Фрейзе что-то тихо шептал зверьку, очень надеясь, что тот снова заговорит, но больше оборотень не произнес ни слова.

— Вот теперь бы тебе в самый раз, дорогой, взять, да и назвать свое имя, — уговаривал его Фрейзе. — Да если ты хотя бы «Господи, благослови» скажешь, это сразу тебе жизнь спасет! Или хоть слово «вкусно» еще разок повторишь. Говори, зверь, говори! Начинай понемножку, пока эта проклятая полночь не наступила! Или уж прямо в полночь возьми и заговори, когда все на тебя смотреть будут. Главное, заговори, постарайся хоть что-нибудь сказать на нашем языке!

Оборотень с удивлением смотрел на него — брови приподняты, голову чуть набок склонил, будто понимает; сквозь спутанную гриву ярко и умно поблескивали его карие глаза.

— Говори, звереныш, — снова принялся увещевать его Фрейзе. — Какой смысл казаться бессловесной тварью, если ты говорить умеешь! Сказал бы им «Господи, благослови!», так они бы это чудом сочли. Постарайся, а? Ну, давай, повторяй за мной: «Господи, благослови…»

* * *

В одиннадцать часов у ворот конюшни стал собираться народ — кое-кто с топором или с острой косой, а кое-кто и с алебардой. Было ясно: если епископ не отдаст приказ выстрелить в оборотня серебряной стрелой, жители деревни сами свершат правосудие — изрубят оборотня на куски с помощью принесенного оружия или просто голыми руками в клочья разорвут. Фрейзе, выглянув за ворота, заметил, что некоторые из стоящих в задних рядах людей поднимают с земли и рассовывают по карманам булыжники, выковыривая их из земли ножом или острием топора.

Ишрак, выйдя из гостиницы, первым делом отыскала Фрейзе, который снова свесился в медвежью яму и кормил оборотня хлебом и сыром.

— Они наверняка его убьют, — сказала девушка. — Они не на суд здесь собрались; они пришли посмотреть, как он умирать будет.

— Знаю, — кивнул Фрейзе.

— Кто же он такой? Сомневаюсь, что это действительно оборотень.

Фрейзе пожал плечами.

— Я такого никогда раньше не видел, так что сказать не могу. Только этот зверек к людям тянется, никакой он не убийца, да и на волка ничуть не похож. Очень даже дружелюбное существо, прямо как собака, все хочет поближе подойти, но стесняется — вот и лошади обычно такие же застенчивые, но гордые. А может, он просто осторожный, как кошка, только кошки куда более равнодушно держатся. Нет, я не знаю, кто он такой, но свое годовое жалованье поставить готов, что у этого существа самая милая, самая любящая, самая верная душа. И потом, он явно умеет учиться и привычки свои, если надо, менять.

— А все-таки они его не пощадят, сколько бы я или ты их ни убеждали! — с горечью сказала Ишрак.

Фрейзе покачал головой.

— Да уж, нашим с тобой словам они ни за что не поверят. Разве такая толпа станет слушать человека, если он никто, если важного положения не занимает? А вот мой маленький господин вполне мог бы его спасти.

— Против него сам епископ со своими учеными и священниками.

— А твоя хозяйка? Она стала бы за оборотня заступаться?

Ишрак презрительно пожала плечами:

— Когда это у нас женщину слушали?

— Это точно. Ни один здравомыслящий мужчина женские доводы слушать не станет, — мгновенно согласился Фрейзе и с удовольствием заметил, как в темноте блеснула улыбка Ишрак.

Она посмотрела вниз, на оборотня, и когда тот поднял на нее глаза, его безобразное, покрытое шрамами лицо показалось ей почти человеческим.

— Бедная тварь! — вырвалось у нее.

— Вот если бы все это происходило в волшебной сказке, ты могла бы его поцеловать, и он превратился бы в принца, — мечтательно промолвил Фрейзе. — А что? Любовь способна и с дикими животными чудеса творить — так, во всяком случае, в народе говорят. Ах да, извини, я и забыл совсем, что ты ведь у нас ни с кем не целуешься! А если хороший человек только подумает о том, что хорошо бы тебя поцеловать, ты его сразу в грязь швыряешь.

Но Ишрак на его поддразнивания никак не ответила; некоторое время она задумчиво молчала, потом вдруг сказала:

— А знаешь, Фрейзе, ты прав. Только любовь может его спасти. Именно это ты и демонстрировал с той самой минуты, как впервые его увидел. Только любовь, да!

— Я бы не сказал, что я с первой минуты… — начал было Фрейзе, но девушка уже ушла.

* * *

Вскоре староста деревни постучал молотком в ворота конюшенного двора, и Фрейзе вместе со служанкой настежь распахнули тяжелые створки. Внутрь сразу хлынула толпа; жители деревни стали занимать места за столами, расставленными по краю медвежьей ямы, словно явились на потраву медведя собаками. Мужчины прихватили с собой крепкого пивка и угощали друг друга и своих жен, которые потихоньку прихлебывали из кружек и смеялись, предвкушая развлечение. Молодые парни привели своих невест и зазноб, и гостиничная кухарка, воспользовавшись случаем, принялась продавать булочки и пирожки прямо у раскрытой кухонной двери. Служанки из гостиницы тоже времени даром не теряли и бегали среди пришедших, предлагая вино и горячее пиво с пряностями. Словом, все готовились к казни, которая воспринималась здешним людом как нечто вроде праздника.

Ишрак видела, что пришла даже Сара Фейрли, неся огромную корзину, полную «волчьей отравы»; следом за ней шагал ее муж, ведя в поводу осла, нагруженного мешками с той же травой. Он привязал осла в воротах и вошел во двор вместе с женой и сыном, на шляпе которого, как всегда, красовался пучок аконита.

— Ты тоже здесь, я очень этому рада, — ласково сказала Изольда, шагнув навстречу Саре. — Рада, что ты нашла в себе силы прийти.

— Моему мужу казалось, что нам следует непременно это сделать, — ответила Сара, но лицо ее было смертельно-бледным. — Он, наверное, думает, что мне будет приятно, когда этого оборотня убивать станут. Ведь все только этого и ждут. Ну, и я, конечно, не могла допустить, чтобы все тут собрались без меня. Ведь тогда все они со мной мое горе разделили. А теперь, ясное дело, хотят увидеть конец этой истории.

— Я рада, что вы все втроем пришли, — повторила Изольда и проводила Сару к шаткому столику, за которым уже сидела Ишрак.

— Значит, серебряная стрела у тебя? — спросила у нее Сара. — Это ты будешь в него стрелять?

Ишрак молча кивнула и показала ей стоявший рядом большой лук и стрелу с серебряным наконечником.

— И ты сумеешь в него отсюда попасть?

— Да. И не промахнусь, — с мрачным видом сказала Ишрак. — Если он действительно превратится в волка и наш следователь это увидит, он подаст мне знак, и я его застрелю. Но я все же думаю, что это не волк — он даже отдаленно на волка не похож — и не оборотень. Скорее всего, это вообще какое-то неизвестное животное.

— Но если мы не знаем, что это за животное такое, и не можем сказать, как оно будет себя вести, так лучше его убить, — твердо заявил муж Сары, но сама Сара невольно вздрогнула, услышав его слова; она то и дело посматривала то на оборотня, то на стрелу с серебряным наконечником. Ишрак, разумеется, это заметила, а Изольда, накрыв рукой дрожащие пальцы Сары, ласково спросила у нее:

— Разве ты не хочешь, чтобы его убили?

Сара покачала головой.

— Не знаю… Я же не могу сказать наверняка, что это он забрал мое дитя. И я совсем не уверена, что это такое уж страшное чудовище, как все говорят. Есть в нем что-то такое, отчего мне его жаль. — Она растерянно посмотрела на обеих девушек. — Вы меня, наверное, дурой считаете, но мне и правда его очень жалко.

Она все еще что-то говорила, когда двери гостиницы распахнулись и оттуда вышли Лука, брат Пьетро и епископ в сопровождении своей свиты ученых и священников. Изольда и Ишрак быстро обменялись выразительными взглядами, и Изольда, шепнув: «Я все-таки скажу ему!» — спрыгнула с платформы и поспешила к Луке, с трудом проталкиваясь сквозь толпу.

— Кажется, полночь уже близко? — спросил епископ.

— Да, и я приказал церковному звонарю ударить в колокол, как только она наступит, — сказал один из священников.

А епископ, наклонившись к Луке, спросил:

— Как ты собираешься осматривать оборотня?

— Я думал дождаться полуночи и прямо отсюда посмотреть, будут ли заметны какие-то перемены в его облике, — сказал Лука. — Если он начнет превращаться в волка, мы совершенно ясно сумеем это увидеть. Хотя, пожалуй, лучше было бы притушить часть факелов, чтобы оборотень смог почувствовать всю силу полнолуния.

— Согласен. Потушите факелы, — приказал епископ.

Как только двор затопила тьма, все сразу примолкли, словно испугавшись того, что творят. Женщины перешептывались и крестились, а маленькие дети жались к матерям и цеплялись за их юбки. Один даже тихонько захныкал.

— Ну вот, в такой темноте я его даже разглядеть не могу! — пожаловался кто-то в толпе.

— Нет, вон он!

Когда двор начал заполняться народом, оборотень спрятался в своем любимом темном углу, а теперь его и вовсе было почти не видно — его темная грива и смуглая кожа сливались с темным частоколом и черной утрамбованной землей. Люди моргали и терли глаза, поскольку дым от потушенных факелов еще не рассеялся. Вдруг староста сказал:

— Он движется!

Оборотень действительно встал на четвереньки и озирался, качая головой из стороны в сторону, словно никак не мог понять, что за беда грядет, но чувствуя, что вот-вот случится нечто ужасное. По толпе, как ветерок, прошелестели кинутые шепотом проклятья. Теперь, когда все увидели, что оборотень по-прежнему там и шевелится, большинство мужчин в гневе потребовали немедленно его прикончить. Фрейзе видел, что люди уже нащупывали булыжники в карманах, и понимал, что еще немного, и они забьют бедного звереныша до смерти.

Изольда тем временем, добравшись до Луки, легко коснулась его плеча и, когда он наклонился к ней, прошептала:

— Прошу тебя, не убивай его!

Увидев это, Фрейзе, стоявший рядом с ареной, быстро обменялся с Ишрак понимающими взглядами. Ему хорошо были видны и блестящий серебряный наконечник стрелы, и то, как спокойно и уверенно она держит большой лук. Потом он снова посмотрел на оборотня и еле слышно сказал ему:

— Тихо, тихо, не бойся, — но тот вряд ли мог услышать это предупреждение за шипением бесчисленных проклятий, так и сыпавшихся из уст присутствующих. Оборотень в ужасе втянул голову в плечи и сгорбился; ему явно было очень страшно.

Медленно, угрожающе, словно возвещая чью-то смерть, зазвонил колокол на колокольне. Оборотень вздрогнул, услышав этот звон, и затряс гривой, словно звуки колокола болезненным эхом отдавались у него в ушах. Кто-то пронзительно рассмеялся, но в этом нервном смехе отчетливо чувствовался страх. Все ждали, когда отзвучат последние удары полуночного колокола, и огромная луна, яркая, точно холодное солнце, медленно взошла над крышей гостиницы и осветила фигурку оборотня, который, чувствуя свое ужасное, безвыходное положение, замер на месте; все его тело так и блестело от пота.

Но никаких признаков отрастающей волчьей шерсти на этом теле видно не было, да и в размерах оборотень пока ничуть не увеличился. И волчьи клыки у него не появились, и хвост не вырос. Он, правда, по-прежнему стоял на четвереньках, но зрители, внимательно на него глядя, могли заметить, что он весь дрожит, точно пойманная морозным днем маленькая лань.

— Ну что, он меняется? — спросил у Луки епископ. — Я что-то ничего не замечаю. Я не вижу, чтобы он вообще что-то делал.

— Он просто замер на месте и озирается, — сказал Лука. — И никакой отрастающей шерсти на нем нет, хотя луна светит прямо на него.

Кто-то в толпе жутко завыл по-волчьи, и оборотень резко повернулся в ту сторону, словно надеясь, что это настоящий волк, но сразу отпрянул, поняв, что над ним грубо подшутили.

— А теперь он меняется? — снова потребовал ответа епископ.

— Нет, я ничего такого не вижу, — сказал Лука. — По-моему, он все такой же, как был. — Он посмотрел на небо и увидел, что облачко не больше крупного кулака наползает на луну и арена внизу уже отчасти скрыта во тьме. — Пожалуй, лучше снова зажечь факелы, — с беспокойством предложил Лука, — свет меркнет.

— Так этот оборотень все-таки начал превращаться в волка или нет? — капризным тоном спросил епископ. — Нам ведь еще нужно будет объявить людям свое решение. Может, ты прямо сейчас прикажешь этой мавританке в него выстрелить?

— Не могу, — честно признался Лука. — По справедливости не могу. Он же не превращается в волка. На небе полная луна, он весь залит ее светом, но ни в кого до сих пор не превратился.

— Не стреляй! — услышал он настойчивый шепот Изольды.

Быстро темнело — облако уже почти совсем закрыло луну. Толпа застонала — глухим, исполненным страха стоном.

— Пристрели его! Быстрей пристрели его! — выкрикнул кто-то.

В медвежьей яме стало совсем темно.

— Факелы! — крикнул Лука. — Принесите зажженные факелы!

Вдруг раздался жуткий пронзительный вопль и глухой удар упавшего в яму тела; кричала явно женщина, и почти сразу послышалось отчаянное царапанье — это она скребла ногтями бревна частокола, пытаясь встать на ноги.

— Что там еще такое? — Лука пробился сквозь толпу и, напрягая глаза, стал вглядываться во тьму, царившую на арене. — Да зажгите же, наконец, факелы! Именем Господа! Что тут у вас происходит?

— Спасите меня! — услышал он голос Сары Фейрли. Женщина была в дикой панике. — Всемилостивый Боже, спаси меня и помилуй! — Она, оказывается, упала в медвежью яму и сейчас прижималась спиной к деревянной стене, напрягая зрение и тщетно вглядываясь во тьму, чтобы увидеть приближение страшного оборотня. Тот, поднявшись на задние лапы, тоже всматривался в нее, глаза его теперь светились каким-то янтарным светом. Он-то хорошо видел в темноте, а вот остальные, можно сказать, временно ослепли. Бедная женщина выставила перед собой руки, словно надеясь оттолкнуть от себя острые клыки и когти волка-оборотня.

— Ишрак! Стреляй! — крикнул Лука.

В темноте он толком не видел ни самой Ишрак, закутанной плащом, ни блеска ее глаз, зато хорошо различал серебряный наконечник стрелы, нацеленный точно в цель — в оборотня, который, то и дело принюхиваясь, нерешительно, шаг за шагом приближался к кричавшей женщине. А потом вдруг Лука услыхал голос Ишрак, только она кричала не ему, а угодившей в медвежью яму Саре Фейрли, которая, застыв от ужаса, жалась к стене.

— Позови его по имени! — кричала Ишрак. — По имени позови!

Белое неясное пятно — лицо Сары — повернулось в сторону Ишрак, темной тенью высившейся над нею.

— Что? — Похоже, от страха она почти оглохла и не понимала, чего хочет от нее эта мавританка. — Что я должна сделать?

— Разве ты не знаешь, как его зовут? — сменив тон, ласково спросила Ишрак, но серебряный наконечник стрелы по-прежнему был нацелен на оборотня, медленно подползавшего все ближе и ближе к женщине.

— Откуда же мне знать, как зовут этого оборотня? — прошептала в ответ потрясенная Сара. — Вытащи меня отсюда! Ох, ради бога, вытащи меня! Спаси!

— Да ты только посмотри на него! Раскрой глаза и посмотри на него, как смотрит любящая мать! Кого ты столько лет оплакивала? Вспомни, как его имя!

Сара непонимающе уставилась на Ишрак, словно та говорила с ней по-арабски. Потом все же повернулась и внимательно посмотрела на оборотня, а тот еще немного придвинулся к ней. Голова его была низко опущена, и он осторожно переносил вес тела с одной лапы на другую, словно готовясь к прыжку. Он, несомненно, наступал. Почуяв волну страха, исходившего от женщины, он зарычал, показывая желтые зубы, и немного поднял голову, потом сделал еще три очень медленных, каких-то скованных шажка, снова наклонил голову, и стало ясно, что сейчас он ринется вперед и вцепится Саре в горло.

— Ишрак! Стреляй! Скорей застрели этого оборотня! — орал Лука. — Я тебе приказываю!

Но Ишрак, будто не слыша его, продолжала отчаянно призывать Сару:

— Позови его по имени! Назови то имя, которое тебе дороже всего на свете!

Муж несчастной женщины, Ральф Фейрли, бросился в конюшню, требуя дать ему лестницу, чтобы он мог спуститься в яму. Он совершенно позабыл о своем малолетнем сыне, который, застыв от ужаса на самом краю медвежьей ямы, смотрел, как оборотень неуклонно приближается к его матери.

Зрители замерли, в молчании глядя, как оборотень, освещенный теперь неровным светом двух факелов, медленно подходит к своей жертве. Двигался он в точности как настоящий волк: голова опущена вровень со сгорбленными плечами, глаза устремлены на будущую добычу, шаги неторопливы, но решительны.

Фрейзе, сунув зажженный факел прямо в руку Луке, приготовился уже прыгать в медвежью яму со вторым факелом, когда Сара вдруг заговорила.

— Стефано? — еле слышно прошептала она. — Стефано? Это ты?

Оборотень остановился и, словно прислушиваясь, склонил голову набок.

— Стефано? — снова окликнула она его. — Стефано, сынок, это ты? Стефано, сынок?..

Фрейзе застыл на краю арены, глядя, как оборотень медленно поднимается на задние лапы, словно вспоминая, как это — ходить на двух ногах, словно вспоминая ту, которая бережно его поддерживала за ручки, когда он только еще начинал делать свои первые в жизни шаги. А Сара, оттолкнувшись от спасительного частокола, вдруг двинулась к оборотню навстречу, простирая руки, хотя было заметно, что колени у нее подгибаются от страха и волнения.

— Это ведь ты? — с изумлением, но и почти с уверенностью спросила она. — Ну да, это ты… мой Стефано! Мой Стефано! Иди же ко мне, мой мальчик.

Оборотень сделал еще шажок в ее сторону, потом еще один и рывком, который заставил зрителей затаить дыхание от страха, но вызвал у его матери слезы радости, ринулся к ней, и она заключила его в объятия.

— Мой мальчик! Мой мальчик! — Она плакала от радости, обнимая его худенькое, покрытое шрамами тело и прижимая к груди его косматую голову. — Сынок мой!

А оборотень посмотрел на нее сияющими глазами из-под густой гривы волос и сказал голосом маленького мальчика:

— Мама. Мамочка.

* * *

Епископ, оттащив Луку в сторонку, сердитым шепотом спросил:

— Ты что, знал об этом заранее?

— Нет, я ничего не знал.

— Значит, знала твоя служанка! Она ведь уже вложила в лук серебряную стрелу, но все медлила, не стреляла, да так и не выстрелила. И слуга твой знал — он все время кормил этого оборотня и кудахтал над ним. Он наверняка все знал и нарочно завел нас в ловушку!

— Ишрак была готова выпустить в него стрелу, вы же сами это видели, ваше преосвященство. А мой слуга уже собирался спрыгнуть в яму и заслонить эту несчастную женщину собственным телом.

— Почему же она не выстрелила? Она же говорила, что умеет стрелять. Почему она этого так и не сделала?

— Откуда мне знать? Она мне не служанка. Но я, разумеется, спрошу, что у нее тогда было на уме, и обо всем напишу в отчете.

— Отчет нас меньше всего волнует!

— Простите, ваше преосвященство, но отчет о расследовании — это моя личная забота.

— А с оборотнем-то как быть? Это же оборотень! Мы прибыли, чтобы его судить и казнить, демонстрируя торжество святой церкви над миром греха. Но теперь о казни и речи быть не может!

— Конечно, не может, — подтвердил Лука. — Что и будет отражено в моем отчете. И никакой он не оборотень. Мать этого мальчика потребовала отдать его ей. Она возьмет его в дом, вымоет, подстрижет, ногти ему обрежет и снова научит и как следует говорить, и одежду носить, и все прочее.

— И об этом ты тоже в своем отчете напишешь? — ядовитым тоном осведомился епископ. — Был пойман оборотень, и некоторое время он находился в полной твоей власти, а теперь вдруг оказалось, что никакого оборотня вовсе и нет, а есть грязный одичавший мальчишка! Учти, тебе это даром не пройдет! Да и нам, впрочем, тоже.

— А я напишу в отчете, что это вы, ваше преосвященство, и ваши ученые открыли нам глаза на то, что здесь происходит, — попытался польстить епископу Лука. — Что именно вы и ваши ученые подготовили и привезли нам немало различных историй о волках-оборотнях, а также запись знаменитой легенды о Реме и Ромуле, воспитанных волчицей и основавших город Рим, столицу нашей веры. Именно вы сообщили нам множество свидетельств того, как дети, потерявшиеся в лесу, выросли в волчьей стае, а потом были найдены и возвращены в родные семьи. Все эти истории раскопали в библиотеке ваши ученые, именно вы сумели предупредить нас, что нечто подобное могло случиться и здесь.

Епископ молча слушал льстивые речи Луки; он явно несколько смягчился, и его круглый живот еще больше выпятился от тщеславия.

— Но здешние жители ждали казни, — предостерег он Луку. — Вряд ли они поймут, что здесь случилось настоящее чудо. Они хотели увидеть смерть, а ты предлагаешь им увидеть возрождение.

— Так воспользуйтесь своим авторитетом, ваше преосвященство! — быстро сказал Лука. — Только в ваших силах должным образом объяснить этим темным крестьянам, что именно здесь произошло. Лишь вы достаточно образованны и искусны в чтении проповедей, чтобы все разложить по полочкам. Может быть, вам прямо сейчас стоило бы прочесть им проповедь? Насколько я понимаю, это тема блудного сына?[13] Тема возвращения давно покинувшего дом младшего сына, которого отец узнает издалека и, тут же его простив, бросается ему навстречу, чтобы обнять и показать, что по-прежнему любит его всем сердцем.

Епископ задумался.

— Да, пожалуй, здешним жителям сейчас понадобятся мои наставления, — рассудил он, поднеся к губам пухлый палец. — Они ожидали, что суд закончится смертным приговором. Они хотели видеть смерть оборотня. Это же неграмотные дикари! Они ждали казни как зрелища и потребуют ее, ибо сила святой церкви в том, что она приговаривает грешников и злодеев к смерти. Мы должны сделать так, чтобы люди воспринимали случившееся как нашу победу над грехом. Ничто так сильно не привлекает людей в лоно церкви, как сожжение ведьм или казнь злодеев.

— Ваше преосвященство, эти люди просто заблудились во тьме собственного смятения! — воскликнул Лука. — Они — ваши агнцы; ведите же их к свету, ваше преосвященство! Объясните им, что здесь произошло чудо! Маленький мальчик заблудился в лесу, был воспитан волками и сам стал похож на волка. Но ведь он — и вы собственными глазами видели это, ваше преосвященство, — узнал свою мать! И она его узнала. Кто станет сомневаться, что все дело было именно в присутствии епископа? Здесь, конечно, живут люди невежественные и боязливые, но вы можете прочесть им такую проповедь, которую они запомнят на всю жизнь. Они никогда не забудут того дня, когда к ним в деревню приехал сам епископ Пескары и сразу же произошло великое чудо!

Епископ поднялся и оправил свою сутану.

— Я произнесу перед ними проповедь прямо из открытого окна столовой, — сказал он. — Я сделаю это без подготовки прямо сейчас, пока они все в сборе. Это будет импровизированная полуночная проповедь. И пусть меня хорошенько освещают факелами. А ты за мной записывай.

— Хорошо, сейчас все будет сделано. — И Лука поспешил дать соответствующие указания Фрейзе. Балкон, на который выходили окна столовой, прямо-таки засиял огнями, и толпа, гудевшая от пережитого напряжения и страха, дружно развернулась в ту сторону. Когда внимание деревенских жителей полностью переключилось на епископа, выглядевшего поистине великолепно в своей пурпурной ризе и высоком головном уборе, Фрейзе, Ишрак, Ральф Фейрли и маленький Томмазо потихоньку отперли единственную дверь, ведущую на арену, и пошли вызволять Сару, которая не выпускала из объятий только что обретенного старшего сына.

— Я хочу забрать его домой, — только и сказала она мужу. — Это он, наш сын Стефано, чудесным образом нам возвращенный.

— Да, это он, — ответил Ральф. Слезы так и текли по его обветренным щекам. — Я тоже его узнал. Как только он сказал: «Мама». Я сразу узнал его голос.

Стефано едва мог идти: похоже, ходить на двух ногах он все-таки успел разучиться, а потому все время спотыкался и прислонялся к матери, пристраивая ей на плечо свою грязную косматую голову.

— А может, его верхом на осла посадить? — предложил Фрейзе.

Со спины ослика на всякий случай сняли корзины с «волчьей отравой»; впрочем, в ослиной гриве запуталось еще немало этой травы, да и спина его вся ею пропахла. Сара усадила мальчика верхом, и он даже не вздрогнул ни от прикосновения к «волчьей отраве», ни от ее сильного запаха. Ишрак, стоявшая в сторонке и молча наблюдавшая за этим, коротко кивнула в знак одобрения.

Фрейзе повел ослика в поводу, и вскоре они, поднявшись по старинной каменной лестнице, вышли из деревни и двинулись по извилистой тропе к ферме. Сара шагала рядом с сыном и ласково ворковала.

— Скоро дома будем, — говорила она. — Вот увидишь, ты сразу свой дом вспомнишь! Твоя кроватка точно такая же, как и была, и простынки уже постелены, и подушечка тебя ждет. И твоя куколка — помнишь ее? — по-прежнему лежит у тебя на подушке. За все эти годы я ничего в твоей комнате не изменила. Она всегда тебя ждала. И я всегда тебя ждала, сынок.

По другую сторону от осла шел Ральф Фейрли и заботливо поддерживал сына, чтобы тот не упал; одна его рука касалась маленькой, дочерна загорелой ноги мальчика, а вторая подпирала покрытую шрамами худенькую спинку. Их сопровождали Ишрак, Изольда и Томмазо, младший брат найденыша; за Томмазо по пятам следовал его верный пес.

Ставни и двери в домике были крепко заперты на ночь, но, когда мальчика-волка внесли в гостиную, он огляделся без малейшего страха, щурясь на огонь в камине словно со сна; казалось, он с удивлением вспоминает теперь, что именно здесь когда-то и был его родной дом.

— Ну вот, теперь мы уже сами можем о нем позаботиться, — сказал Ральф Фейрли. — А вас мы с женой от всего сердца благодарим за все, что вы для нас сделали!

Сара, проводив девушек и Фрейзе до порога, со слезами сказала Ишрак:

— Ты вернула мне сына! Ты сделала для меня то, о чем я так долго молила Пресвятую Богородицу, ведь я считала, что только она на такое способна! Отныне и на всю жизнь я твоя должница.

Выслушав ее, Ишрак сделала какой-то странный жест: сложила руки вместе, словно собираясь молиться, и кончиками пальцев коснулась сперва своего лба, затем губ, а затем груди. Затем она поклонилась жене фермера и промолвила:

— Салам. Это как раз ты, а не я совершила великий подвиг. Это у тебя хватило мужества так долго любить его. Это ты жила с горем в душе, все время пытаясь скрыть его от близких людей, но все же сохранив и комнату сына, и все в ней таким, каким оно было прежде. И сердце свое ты сберегла открытым для него. Ты одна не стала обвинять оборотня — хотя вся деревня выла и жаждала его смерти. Ты одна сжалилась над ним. И потом ты, поборов страх, назвала его по имени, хотя была уверена, что стоишь лицом к лицу с волком-оборотнем. А я помогла тебе всего лишь тем, что столкнула тебя в медвежью яму.

— Погодите-ка, — сказал Фрейзе. — Ты столкнула ее в медвежью яму, зная, что она окажется один на один с оборотнем?

Изольда только головой покачала; она, похоже, явно не одобряла поступка Ишрак, однако же ничуть не была им удивлена.

Ишрак повернулась к Фрейзе.

— Да, я это сделала, нарочно.

Ральф Фейрли, одной рукой прижимая к себе жену, а другой — Томмазо, с удивлением посмотрел на Ишрак.

— Как же ты на такое решилась? — спросил он. — Ведь ты очень сильно рисковала — и жизнью моей жены, и своей собственной. Ведь если б ты ошиблась, если бы оборотень напал на Сару, люди растерзали бы тебя на месте. А если бы она умерла от укусов оборотня, тебя не просто убили бы — еще и тело твое выбросили в лес на съедение волкам.

— Я знаю, — сказала Ишрак. — Но в тот момент я была уверена, что это ваш сын, как была уверена и в том, что мне прикажут в него стрелять. Так что оставался единственный шанс спасти его. Ничего другого я придумать не сумела.

Изольда вдруг рассмеялась и нежно обняла подругу.

— На такое способна только ты одна! — воскликнула она. — Лишь ты могла решить, что нет иного выхода, кроме как столкнуть эту добрую женщину в медвежью яму навстречу оборотню!

— Я верила в любовь, — возразила Ишрак. — Я поняла: единственное, что ему нужно, это любовь. И я знала, что Сара по-прежнему любит своего сына. — Она повернулась к Фрейзе. — И ты это тоже знал. Ты знал, что любовь нельзя не заметить, даже если она предстает перед тобой в самом худшем своем обличье.

Фрейзе только головой покачал головой и молча отошел в сторонку.

— Будь я проклят, — пробормотал он, обращаясь к лунным лучам, — будь я дважды проклят, если когда-нибудь пойму, какие мысли могут прийти в голову женщине!

* * *

На следующее утро епископ торжественно покинул деревню в сопровождении своей свиты; впереди ехали священники на белых мулах, а позади — ученые с книгами. Клирики спешно записывали и переписывали произнесенную им накануне чудесную проповедь, посвященную «возвращению блудного сына», которую все сочли поистине образцовой.

— Это было очень трогательно, ваше преосвященство, — говорил Лука, прощаясь с епископом. — Я уже упомянул эту проповедь в своем отчете и процитировал немало отрывков из нее. Вы говорили чрезвычайно вдохновенно и значительно укрепили авторитет святой церкви.

После отъезда епископа Лука и его друзья слегка перекусили и велели привести лошадей из конюшни и приготовить их к отъезду. Фрейзе, указывая Ишрак на ее лошадь, уже оседланную и взнузданную, сказал:

— Видишь? Никакого дамского седла! Я же знаю, что ты любишь ездить самостоятельно. Господь свидетель, ты и впрямь легко можешь управиться не только с лошадью, но, осмелюсь заметить, и с самой собой.

— И все-таки я бы хотела ехать рядом с тобой, если можно, — лукаво посмотрела на него Ишрак.

Фрейзе саркастически прищурился и заявил после минутного раздумья:

— Вряд ли это возможно. Я ведь просто слуга, а ты знатная дама. Нет уж, я поеду позади тебя. — И он невольно улыбнулся, увидев у нее на лице чуть ли не испуг.

— Фрейзе… я вовсе не хотела тебя обидеть… — пролепетала она.

— Ага! — торжествующе воскликнул он. — Теперь ты поняла, что бывает, если хорошего человека спиной о булыжник грохнуть? Или если ни в чем не повинную женщину в медвежью яму столкнуть? Я и половины тех слов вслух не произнесу, что у меня на языке вертятся, хотя мне очень хотелось бы высказаться. Скажу лишь, что ты чересчур самоуверенная, чересчур своевольная и чересчур гордая. Ты о себе слишком высокого мнения, чтобы хорошего жениха найти и стать доброй женой. Могу предположить даже, что ты так всю жизнь и проживешь старой девой, до самой своей холодной могилы. Если, конечно, тебя раньше не сожгут как ведьму — это ведь уже чуть не случилось.

Ишрак подняла руки, явно сдаваясь.

— Я совершенно точно тебя обидела, а потому… — начала она, но Фрейзе прервал ее.

— Еще как обидела! — с высокомерным видом заявил он. — И поэтому я поеду сзади, как подобает слуге, а ты можешь скакать впереди — ведь ты у нас синьора властная и самоуверенная, которая ни своего места в мире не знает, ни чьего бы то ни было другого, а потому и способна бросить мужчину на спину, а женщину — в медвежью яму. От тебя одни неприятности и беспокойство! Нет, тебе следует ехать впереди, ибо ты столь же горда и тщеславна, как этот епископ из Пескары! Только мы еще посмотрим, кто из нас окажется счастливей.

Ишрак склонила голову под этим ливнем сердитых слов и, не отвечая Фрейзе, вскочила в седло. Было ясно, что сейчас, пока он пребывает в таком гневе, никакого разговора у них не получится.

Вскоре на крыльцо гостиницы вышла Изольда, и Фрейзе галантно помог ей сесть на коня. Затем наконец появились и Лука с братом Пьетро.

— Куда вы теперь? — спросила Ишрак у ехавшего с нею рядом Луки.

— Пока, по всей вероятности, на восток, — сказал он и вопросительно посмотрел на брата Пьетро.

Тот нащупал в кармане письмо с очередными указаниями.

— Письмо я еще не вскрывал, но сверху написано: северо-восток. Но завтра в Пескаре, если Богу будет угодно, чтобы мы туда добрались, я за завтраком вскрою его и прочту указания насчет…

— Очередной миссии? — перебил его Лука.

— Да, — сказал клирик. — Пока что я получил только указания добраться до Пескары, но я не знаю, каковы будут дальнейшие инструкции и куда они нас заведут. — Он посмотрел на Изольду и Ишрак. — Я полагаю, дамы поедут с нами до Пескары?

Лука кивнул.

— И там мы с ними расстанемся? — подсказал Пьетро.

— Хоть бы поскорей, я так скажу, — откликнулся Фрейзе, стоя на сажальном камне и затягивая подпругу на своей лошадке, прежде чем сесть в седло. — Не то этой Ишрак еще взбредет в голову в речку меня сбросить или в море, если мы и до моря доберемся. Это ей раз плюнуть, коли в ее своевольную головку такая мысль придет.

— Мы с ними расстанемся, когда они найдут себе безопасных попутчиков, — решил Лука. — Собственно, так мы и договаривались. — Но, проехав немного вперед и поравнявшись с Изольдой, он осторожно коснулся ее руки, в которой она держала поводья, и тихо спросил: — Вы ведь останетесь с нами? Хотя бы до тех пор, пока наши дороги не разойдутся в разные стороны?

Улыбка, которой его одарила Изольда, сказала ему все без слов. Но вслух она пообещала:

— Да, я останусь с тобой, пока наши дороги не разойдутся в разные стороны.

И маленькая кавалькада — Лука, Изольда, брат Пьетро, Ишрак и Фрейзе, замыкавший процессию в окружении своих обожаемых лошадей, — под стук копыт выехала за ворота гостиницы. Никто из них еще толком не знал ни куда они направляются, ни что ждет их впереди. Пока что их путь лежал на северо-западное побережье Италии, в Пескару, — а дальше они не загадывали.

Примечания автора

Я писала эту книгу с удовольствием. Надеюсь, что и вам читать ее будет столь же приятно, как мне было над ней работать. Лука Веро — персонаж абсолютно вымышленный, как и Фрейзе с Изольдой. А вот образ Ишрак хоть и выдуман мною, но все же базируется на вполне реальных примерах. Немало таких вот отважных, любящих приключения мужчин и женщин странствовали и по христианскому миру, и по тем странам, где исповедуют иные религии: иудаизм, ислам и многие другие, куда менее известные.

Разумеется, вам, читателям, решать, какое значение приобретет для вас эта книга. Большинство прочтет ее просто ради развлечения и, надеюсь, не без удовольствия, ибо ее герои, люди молодые и страстные, пускаются в странствия по неведомому им миру, где им приходится лицом к лицу столкнуться с собственными страхами и на деле попробовать свои силы и возможности. Впрочем, кое-кто из читателей, возможно, захочет и побольше узнать об упоминаемом в книге ордене Тьмы.

Орден Тьмы был создан на основе достаточно известного в XV веке ордена Дракона, главной целью которого была защита христианского мира от мусульман Оттоманской империи, переживавшей в этот период бурный расцвет. Один из героев данной истории — он появится в последующих книгах о приключениях Луки Веро — был еще в детстве представлен членам этого ордена своим отцом, потом сам вступил в него, вырос и впоследствии стал его магистром, сражаясь за веру у самых дальних границ христианского мира.

Порученное Луке Веро расследование — отыскать признаки приближающегося конца света — это художественная версия того беспокойства, которое испытывали многие христиане после падения Константинополя. Существует немало письменных свидетельств происходивших в это время в Европе странных событий и явлений, которые указывают на то, какой страх владел людьми, уверенными, что теперь-то уж может произойти что угодно — и уже происходит. И потом, разумеется, в те времена были еще очень и очень сильны различные суеверия. Люди искренне верили, что существует иной, невидимый, мир, обитатели которого оказывают на мир живых людей весьма сильное воздействие, хотя их самих увидеть можно крайне редко, да и то лишь мельком. Нам, живущим в те времена, когда ученые стремятся все понять и измерить, трудно даже представить себе, какой была жизнь в Средние века; ведь тогда люди не могли объяснить даже такие явления, как гром или солнечное затмение; не знали, чем вызваны хорошо знакомые им болезни; постоянно испытывали жестокие и необъяснимые потрясения: то неожиданно умирало любимое существо, то пожар, возникший от попадания молнии, уничтожал их родной дом, то ясный день внезапно превращался в темную ночь, и казалось, что страшная черная луна без остатка съедает солнце…

Изольда — типичная представительница молодых женщин своего времени — в том смысле, что вся ее жизнь подчинена желаниям отца, а после его смерти — желаниям брата или любого другого родственника-мужчины. По закону женщина не имела права ни купить, ни продать землю или какую-то иную собственность, и все, что она наследовала, после замужества автоматически становилось собственностью ее супруга. Собственно, женщина вообще практически прав не имела, зато отец или муж обладали полным правом бить ее и унижать, а муж — в зависимости от собственного настроения и желания — мог и любить ее, и сколько угодно мучить. В таких обстоятельствах жизнь в монастыре, возможно, оказывалась для женщины даже предпочтительней брака с нелюбимым и жестоким человеком — поэтому, собственно, Изольда и уходит в монастырь. Там можно было сделать некую карьеру (о карьере, например, мечтала сестра Урсула, поступившая в монастырь маленькой девочкой и постепенно достигшая существенной власти и влияния) и даже немного уклониться от следования строгим правилам, существующим в том или ином ордене, и позволить себе в свое личное время небольшие поблажки. Многие женщины, попав в монастырь, наслаждались возможностью получить образование, а многие, напротив, с головой уходили в религию.

Мальчики из бедных семей, будучи приняты в монастырь, имели примерно те же шансы улучшить свою жизнь. А такие, как Лука — который обладал исключительными способностями, — получали прекрасную возможность сделать неплохую карьеру, для начала став клириком или секретарем у знатного аристократа, предпочитавшего искать себе помощников среди образованных церковников. Если бы Лука остался в лоне церкви, он вскоре мог бы подняться до должности старшего клирика. Брат Пьетро — это типичный карьерный церковник; выходец из бедной семьи, он делает карьеру благодаря своей принадлежности к ордену. Лука не успевает вступить на этот путь, потому что благодаря природной любознательности видит, какие нарушения творятся в святых обителях — история с «ногтями Иисуса» тому свидетельство. Средневековым людям хотелось чудес, и нечестные церковники сами создавали эти чудеса — бесчисленные святые реликвии, которые просто не могли быть настоящими, всякие механические игрушки вроде плачущих статуй и тому подобное. Все это отлично вписывалось в систему тогдашних суеверий и активно поддерживалось церковью, которая должна была бы с суевериями бороться, однако попросту торговала ими с выгодой для себя.

Фрейзе с первого взгляда — самый обычный парень из бедной семьи, который поступил в монастырь прислужником-мирянином, то есть не имея намерения стать священником и работая там по найму, как мог бы работать, скажем, в любом богатом доме. У Фрейзе есть свой дар — дар приручать животных и общаться с ними; пожалуй, стоит признать, что он одарен также исключительным здравомыслием. В средневековом мире он наверняка так и остался бы бедняком. Если бы ему не удалось заполучить местечко в монастыре, он, возможно, был бы вынужден, как все, работать в поле и воспринимался бы местным землевладельцем как собственность, с которой этот землевладелец может делать все, что ему заблагорассудится.

Ишрак — это, пожалуй, самый необычный персонаж. Воспитанная в Европе, но привезенная откуда-то со Среднего Востока крестоносцем доном Лукретили и воспитанная как компаньонка, почти как родная сестра его дочери. Желая сделать из нее подругу и защитницу Изольды, дон Лукретили позаботился о том, чтобы Ишрак обучили «всему на свете»: и умению сражаться, и медицине, и другим наукам и искусствам. Но эта образованная девушка в итоге оказалась как бы вне того общества, в котором живет, ибо ее считали еретичкой. Средневековые христиане полагали, что все, кто не воспринимает Библию в точности как они сами, — это еретики и неверующие, души которых прокляты, а значит, они попадут прямиком в ад. Если бы кому-то вздумалось более упорно преследовать Ишрак за ересь, то она легко могла и на костер попасть по приговору церковного или светского суда. Однако если бы она постаралась не создавать себе врагов, то вполне могла бы существовать и внутри европейского средневекового общества, и люди не выказывали бы по отношению к ней никаких негативных чувств, кроме излишнего любопытства. По всей вероятности, в Европе вообще было гораздо больше таких еретиков — мавры, евреи, африканцы, представители других рас и народов, — чем это принято считать.

Если вас заинтересуют какие-то подробности, связанные с этой историей, — например, тогдашняя обувь, одежда, пища, молитвенные омовения, любовные ухаживания, да все, что угодно! — вы можете посетить мой сайт orderofdarkness.com. Или провести собственное исследование, поскольку материал для него легко можно найти в книгах или в Интернете; кроме того, для школьных преподавателей есть немало доступных и полезных материалов, которые можно загрузить с сайта orderofdarkness.com или simonandschuster.co.uk.

Почему эта книга так сильно отличается от моих исторических романов? Дело в том, что в основе моих исторических сочинений лежат известные науке факты жизни той или иной реальной личности в окружавшем ее тогда мире. А в романе «Подкидыш» герои — абсолютно вымышленные молодые люди, хотя мир, в котором они живут, действительно обладает всеми признаками исторической реальности Средневековья. Но, разумеется, ни одна средневековая женщина, кроме вымышленной литературной героини, не могла бы вести жизнь, столь насыщенную разнообразными событиями! В таком случае зачем же я в своей книге вывела такую героиню? Вовсе не потому, что мне надоело писать вымышленные биографии героинь реальных — кстати, в этом году выйдет мой новый исторический роман «Дочь Уорика, «делателя королей», — просто я подумала, что было бы забавно написать что-нибудь «менее историческое», не столь опирающееся на документальные свидетельства. В общем, я писала это для собственного удовольствия и получила его. Надеюсь, что и вы, читая это, тоже получите некоторое удовольствие.

Филиппа Грегори Февраль 2012 года, Англия

Примечания

1

В средневековой Европе так называли турок. Оттоманская (Османская) империя сложилась в XV—XVI веках в результате турецких завоеваний в Азии, Европе и Африке. — Здесь и далее примеч. пер.

2

В 1453 году Константинополь был взят турками и переименован в Стамбул.

3

В Средние века в Европе пользовались системой римских цифр; современные (арабские) цифры, а также понятие нуля получили распространение лишь с середины XV века.

4

В Средние века в Европе маврами (мавританцами) называли всех мусульман.

5

Алмонер — человек, которому поручена раздача милостыни церковной общиной, монастырем, каким-либо учреждением или правителем.

6

Оба ордена — так называемые нищенствующие ордена, однако августинцы всегда исповедовали большую свободу, чем доминиканцы, в ордене которых, основанном в 1215 году монахом Домиником, царила строжайшая дисциплина, и уже в 1232 году папство передало в ведение доминиканцев инквизицию, что значительно повысило их престиж и влияние в обществе.

7

Повечерие обычно служат около шести часов вечера, а в семь действительно принято отходить ко сну, ибо вставать к следующей мессе, полунощнице, полагается уже часа в два ночи, а то и раньше.

8

Псалтирь, псалом Давида (22/23):

Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях И водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою; Направляет меня на стези правды Ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, Не убоюсь зла, Потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — Они успокаивают меня.

9

В XV веке православная Валахия (современная Румыния) оказалась яблоком раздора между католической Венгрией и мусульманской Турцией. Влад (Владислав) Дракула, впервые ставший правителем Валахии после смерти своего отца, тоже Влада Дракулы, еще в 1448 году, но неоднократно изгонявшийся из страны, пытался в одиночку воевать против могущественного Мехмеда Завоевателя, покорившего Константинополь, и в 1476 году был убит собственными воинами, которые якобы приняли его за турка. В описываемый в романе Ф. Грегори период Влад Дракула, к которому, по всей видимости, и направляется Изольда, как раз готовился к очередному захвату престола Валахии; это ему удалось, и он правил целых шесть лет, с 1456 по 1462 год.

10

Правители Валахии носили титул воеводы или господаря; титул «граф» скорее европейский.

11

В 1453 году правитель Валахии Влад Дракула, сын Влада Дракулы, пытался в одиночку вести войну с турками и очень рассчитывал на помощь венгерского короля Матьяша Корвина, но тот ему на помощь не пришел. В 1462 году армия Влада была разгромлена, а сам он бежал в Венгрию.

12

Ошибка автора. В 1453 году государства Испания еще не было. Кастилия и Арагон объединились в 1469-м. — Примеч. ред.

13

Евангелие от Луки (15: 11—32), притча о блудном сыне.

Content

Филиппа Грегори
Подкидыш

Примечания автора

Примечания