Филиппа Грегори

Земля надежды

Посвящается Энтони

Зима 1638 года, в море

Его разбудили звуки движущегося корабля — поскрипывание шпангоутов, ноющие вздохи полных парусов, внезапный треск блоков от рифления, резкие команды и грохот сапог по палубе прямо над лицом. Море постоянно атаковало крошечный корабль ударами волн о нос. Корабль со стоном взбирался на одну волну, потом неуклюже переваливался с борта на борт и встречал удар следующего вала…

Шесть долгих недель он засыпал и просыпался под это непрерывное назойливое грохотанье, и теперь оно казалось ему знакомым и успокаивающим. Эти звуки означали — маленький кораблик храбро идет вперед, через ужасающие пространства ветра и воды, все вперед на запад, не теряя веры в то, что где-то там, впереди, на западе, должна быть новая земля.

Иногда Джей воображал себе путь корабля с высоты птичьего полета, так, как его могла бы видеть чайка. И тогда ему рисовалась бесконечная пустыня моря, а на ней — хрупкое суденышко, в сумерках зажигающее огни и доверчиво идущее вперед, туда, где они в последний раз видели солнце.

Он отправился в путь, пережив глубокое горе. Он бежал от этого горя.

Он все еще с яркой, радостной, поразительной реалистичностью видел во сне жену. Ему постоянно снилось — она пришла к нему на корабль и, смеясь, жалуется, что не было никакой особой нужды пускаться ему в плавание, не нужно было ему убегать в Виргинию одному, потому что — посмотри! — вот же она, здесь, на борту. А все, что случилось, было просто игрой — чума, долгие дни умирания, страшное горе их дочери с мертвенно-бледным лицом — все это было майской забавой, а теперь она снова здорова и сильна, и когда же они отправятся домой?

Но потом ужасающие шум и треск корабля прерывали его сон, Джей накрывался с головой отсыревшим одеялом и пытался цепляться за свой сон, в котором была Джейн и в котором — он был уверен — она жива и все хорошо.

Это ему не удавалось. Приходилось признать суровую правду. Джейн была мертва, его бизнес наполовину обанкротился, отец цеплялся за дом, садовый питомник и коллекцию редкостей, уповая на старую добрую комбинацию удачи и любви друзей. А Джей играл роль избалованного сына — сбежал, называя свой поступок смелым предприятием, шансом на то, чтобы снова разбогатеть. Зная, что это всего лишь побег.

На первый взгляд это был не тот побег, который мог вызвать зависть. Дом в Ламбете был прекрасен, стоял на собственных двадцати акрах сада-питомника и славился во всем мире коллекцией редкостей.

Его отец, Джон Традескант, назвал дом Ковчегом и поклялся, что, какие бы бури и шторма ни потрясали страну, которую король, церковь и парламент пытались вести в разных и зачастую прямо противоположных направлениях, в этом доме семья будет в безопасности.

В доме было с полдюжины спален, большой зал для редкостей, столовая, гостиная и кухня. Маленькому сыну Джонни предстояло все это унаследовать, и его старшая сестричка Френсис уже сейчас умела настоять на собственных правах. И все эти богатства Джей променял на одноместную койку в пять футов четыре дюйма длиной, встроенную в сырую стенку корабля.

Там не было места, чтобы сесть. Его еле хватало, чтобы повернуться. Джею приходилось лежать на спине, глядя на обшивку койки и чувствуя мощное движение волн, попеременно то поднимавших, то опускавших корабль как простую дощечку, которую швыряет океан. Он чувствовал, как справа от него, сразу за наружной обшивкой корабля, волны шлепаются о борт, и слышал шепот журчания воды.

Слева располагалась дверца из реек, за которую он отдал дополнительную плату и которая обеспечивала хоть какое-то крошечное пространство и уединенность. Другие эмигранты, более бедные, спали вповалку, бок о бок, как животные в хлеву, на полу твиндека. Их загрузили в центральную часть корабля, как багаж, жилые помещения команды располагались за ними, на корме, а крошечная каюта капитана, камбуз и каюта кока — в одном помещении — на носу перед ними.

Капитан не позволял пассажирам появляться на верхней палубе, за исключением кратчайших и скупо отмеряемых периодов хорошей погоды. Команда, выходя на вахту, спотыкалась о пассажиров, а при возвращении к своим гамакам на корме, в которых матросы спали попеременно, с них на пассажиров лилась вода. Эмигранты все время путались у команды под ногами, их постоянно проклинали, они были ничтожнее простого груза.

Свертки и ящики громоздились между владельцами в неряшливой неразберихе. Но по мере того как дни складывались в недели, семьи помаленьку устраивали себе собственные маленькие гнездышки и даже делали койки из клеток с цыплятами и мешков с одеждой. Вонь стояла ужасающая. На все про все предоставлялось два ведра: одно — с водой для умывания, второе — для экскрементов. Грязное ведро опрокидывали за борт по строгому расписанию. Капитан не позволял делать это чаще раза в день. Джея всякий раз тянуло на рвоту, когда, согласно очереди, он нес к борту наполненное до краев ведро.

Питьевой воды едва хватало, она была теплой и отдавала бочкой. Еды тоже было в обрез. Комковатая каша на завтрак, то же самое на обед, вечером — сухарь и кусочек старого сыра.

Все это путешествие было бы просто кошмаром, если бы путешественников не поддерживала надежда. Все они были азартными игроками, горсткой семей, поставившей все на удачу в земле, которую они никогда не видели, опасности и возможности которой они едва ли могли себе представить. Джею казалось, что более бесшабашных, порывистых, отчаянно храбрых людей он никогда не встречал. И не знал, бояться ли их, как сумасшедших, или восхищаться ими, как героями.

Удача была на их стороне. После семидесяти дней в море, когда становилось все жарче и жарче, когда все дети плакали и кричали, просили попить и подышать свежим воздухом, они увидели Барбадос. Корабль зашел в порт и провел там блаженную неделю отдыха, пока капитан продавал английские товары и брал на борт ром и сахар, провиант и питьевую воду. Эмигрантам разрешили сойти на берег. Там они могли обменять свои пожитки на съестные припасы и впервые за два месяца поесть свежих фруктов.

Когда корабль был готов продолжить плавание, не все смогли вынести возвращение к добровольному заключению. Кое-кто из эмигрантов покинул корабль. Но большинство из них, стиснув зубы, решились завершить путь. Мрачный Джей был среди последних. Прошло еще целых сорок дней, прежде чем матрос откинул люк и заорал вниз: «Готовьтесь! Мы видим землю!»

Но даже тогда им не позволили подняться на палубу. Джей и прочие обитатели трюма собрались вместе, умоляюще глядя вверх, на открытый люк. Матрос рассмеялся недобрым смехом.

— Ждите внизу, — сказал он. — Наверху места всем не хватит!

Вечерело. Джей, привыкший к спертой вони твиндека, уловил в воздухе новый, свежий запах — запах сырой земли. И этот аромат внезапно, мучительно резко напомнил ему о саде в Ламбете после дождя, когда пахнет свежей мокрой листвой.

— Земля, — выговорила стоявшая рядом женщина, и голос ее был полон благоговения. — Земля. Новая земля. Наша новая земля.

По топоту ног на палубе и командам, что выкрикивали наверху, Джей догадался, что спускают паруса.

Волны перестали качать корабль вверх и вниз. Вместо этого в борта торопливо и настойчиво зашлепали волны речного прилива. Затем послышались приветственные выкрики и ответы моряков, потом толчок, когда корабль мягко ткнулся в причал. И наконец корабль странным образом затих, когда причальные концы подтянули его к берегу.

— Слава богу, — пробормотал Джей.

— Аминь, — выдохнула стоявшая рядом женщина.

Одинокие женщины на борту, надеявшиеся найти на новой земле не только золото, но и мужей, прихорашивались и надевали чистые чепцы, сбереженные как раз для этого момента. Тех детей, которые не ослабли от болезней, невозможно было удержать. Они прыгали и скакали по мешкам, корзинам и бочкам. Как только они спотыкались и на мгновение останавливались, их тут же шлепали. Мужья и жены обменивались тревожными или обнадеживающими взглядами.

Джея удивлял холод, царивший в его сердце. Он не чувствовал ни облегчения от того, что путешествие подошло к концу, ни волнения при мысли о новой стране, новой земле, новом свете. Тогда он понял, что втайне надеялся, что корабль пойдет ко дну и утащит его за собой, вместе с печалью, туда, вниз, под волны, к Джейн. Но, подумав о своем грешном себялюбии, он встряхнул головой, не желая из-за своего горя зла всем путешественникам.

Наконец у открытого люка появился матрос.

— Выходите! — позвал он. — Добро пожаловать в рай.

Наступило минутное замешательство, а потом все ринулись к узкому деревянному трапу. Первые эмигранты ступили на палубу, и Джей последовал за остальными.

Был вечер. Небо было цвета, которого Джей никогда ранее не видел.

Полосы розовато-лиловых бледных оттенков дымкой лежали над огромной рекой, в которой цвета отражались в розовых, голубых и пурпурных переливах.

Река была неподвижна, точно потускневшее серебряное зеркало. Когда Джей посмотрел на нее, она вдруг потемнела и взволновалась, а когда неисчислимый косяк рыб пронесся мимо, снова затихла. Такой обширной водной глади Джей никогда не видел, разве что за исключением самого океана. Позади корабля, как темная тень деревьев, смутно виднелся южный берег. Повсюду была ровная гладь речной воды, а когда он смотрел в направлении берега, на материк, ему казалось, что река тянется бесконечно, течет бесконечно широко, не поддаваясь сужающимся берегам, невозможно широкая, невозможно роскошная, невозможно прекрасная.

Джей посмотрел в направлении суши.

Эмигранты торопливо сходили на берег. Уже образовалась цепочка, по которой их вещи перебрасывались от одного человека к другому, и в конце их небрежно швыряли на причал. Половина Джеймстауна вышла встречать корабль. То и дело слышались вопросы о новостях из Англии, требования к капитану по поводу выполненных поручений, оплаченных счетов.

И наконец через толпу встречающих, отворачиваясь от колонистов, будто он презирал их, пробился губернатор, сэр Джон Харви, величественно потрепанный, в старом мундире, украшенном по такому торжественному случаю поношенным золотым кружевом.

Со своего места Джей мог видеть изначальные стены форта, все еще укомплектованного войсками, с пушками наготове. Но городские дома уже расползлись за пределы его узких границ, и форт служил лишь исходной точкой того, что в Англии было бы небольшим торговым городом.

Самые красивые, самые большие дома были выстроены в ряд, из камня, в стиле, который не посрамил бы и Лондон. А за ними и в стороне от них лепились самые разнообразные строения — от каркасных зданий, завершенных только наполовину, до небольших глинобитных лачуг. Стены в основном были из дерева, необработанные, грубо распиленные доски налагались одна на другую, а крыши сложены из плохо крытых соломенных циновок.

Садов не было — это Джей увидел сразу. Но везде, на каждом клочке земли, в каждом углу, даже вдоль дорог, росли высокие несуразные растения с листьями широкими и плоскими, как у тюльпанов.

— Это что за растение? — спросил Джей у человека, подтаскивавшего сходни для встречи вновь прибывших.

Тот едва взглянул на него через плечо.

— Табак, — сказал он. — Скоро вы научитесь узнавать его.

Джей кивнул. Он видел растение и раньше, но никак не думал, что здесь табак будут выращивать, исключив все прочие растения, прямо на улицах нового города.

Он подхватил свой мешок и сошел по сходням на заполненный толпой причал.

— Есть здесь гостиница?

— Дюжина, — ответила женщина. — Но только если у вас есть золото или табак в уплату.

— Я могу заплатить, — решительно сказал Джей. — Я прибыл с полномочиями от короля Англии.

Она посмотрела в сторону, будто его патент не произвел на нее большого впечатления.

— Тогда вам лучше всего переговорить с губернатором, — она кивнула на широкую спину человека. — Если он снизойдет до разговора с вами.

Джей перебросил мешок на другое плечо и шагнул к человеку.

— Сэр Джон? — спросил он. — Позвольте представиться. Меня зовут Джон Традескант-младший, я — садовник короля. Он повелел мне собрать коллекцию редких растений и прочих диковинных и редких предметов. Вот его письмо.

Джей поклонился и предъявил патент, запечатанный королевской печатью.

Сэр Джон не взял его. В ответ он просто кивнул.

— Ваш титул?

— Эсквайр, — сказал Джей, все еще испытывая стыд из-за ложного утверждения, что является джентльменом, хотя на самом деле был не более чем сыном рабочего человека и внуком совсем простого работяги.

Губернатор повернулся и протянул руку. Джей пожал предложенные два пальца.

— Навестите меня завтра, — сказал губернатор. — Сейчас я должен забрать у капитана свои письма и кое-какие счета. Зайдите завтра, у меня будет время принять вас.

— Значит, мне пока поселиться в гостинице? — неуверенно спросил Джей.

Губернатор уже повернулся к нему спиной.

— Так и сделайте. Люди здесь чрезвычайно гостеприимны.

Джей подождал, на случай, если он предложит что-нибудь еще, но губернатор уже двинулся прочь. Джею ничего не оставалось, как взять свой второй, более тяжелый мешок, так и валявшийся на причале, и устало потащиться вверх по холму, мимо выпуклых стен форта, к маленькому городку.

Первую гостиницу он обнаружил по навязчивому запаху выдохшегося эля. Когда он остановился у входа, послышался громкий лай большой собаки и визгливый голос, приказавший ей замолчать. Джей легонько постучался и вошел.

Внутри было темно. Табачный дым стоял в воздухе настолько густо, что непривычному новичку было почти невозможно дышать. Глаза у Джея защипало, а горло перехватило.

— Добрый день, — неожиданно послышался женский голос из глубины помещения.

Джей сморгнул слезы и рассмотрел ее получше — женщине около пятидесяти, с задубелой кожей и жесткими глазами борца за выживание. На ногах у нее были грубые деревянные сабо, домотканая юбка подоткнута, чтобы не мешала, рубаха, некогда принадлежавшая мужчине раза в два крупнее, чем она, и шаль, туго обернутая вокруг плеч.

— Я только что прибыл из Лондона. Мне нужна комната на одну ночь.

— Целую комнату вам не получить, у нас тут не Уайтхолл.

— Что ж, — вежливо согласился Джей. — Могу я разделить комнату с кем-нибудь?

— Кровать, и будь счастлив!

— Очень хорошо, — сказал Джей. — А что-нибудь поесть? И выпить?

Она кивнула.

— Платишь золотом? Или табаком?

— Где же мне взять табак?! — гаркнул Джей, его раздражение внезапно выплеснулось наружу. — Мы причалили пять минут тому назад.

Она улыбнулась, как будто была довольна тем, что он клюнул на наживку.

— Откуда мне знать? — спросила она. — Может, у тебя хватило мозгов поинтересоваться в Лондоне, как тут дела делаются. Может, у тебя хватило ума купить немного на причале, когда увидел, что сегодня там продают все плантаторы колонии. Может, ты сам плантатор, возвращающийся назад, к своим богатым полям. Откуда мне знать?

— Я — не плантатор, и никто не сказал мне, что в Виргинию нужно везти табак, — сказал Джей. — Но я устал, хочу есть и пить. И помыться тоже хотелось бы. Когда будет готов мой обед?

Женщина резко прекратила поддразнивать его.

— Можешь помыться у колонки во дворе, — сказала она. — Эту воду не пей. Колодец мелкий, и вода плохая. Спать будешь на чердаке вместе с остальными. Тюфяк разделишь с моим сыном или с тем, кто следующим войдет в эту дверь. Обед будет готов сразу, как только я его приготовлю, и это случится тем раньше, чем быстрее я им займусь.

Она повернулась спиной к Джею и помешала что-то в горшке, висящем над очагом. Потом подошла к бочонку в углу и протянула Джею кружку эля.

— Вот, — сказала она. — Четыре кружки за пенни. Внесу в счет.

— Не сомневаюсь, — тихо проговорил Джей.

И отправился во двор, чтобы умыться.

Ей не нужно было предупреждать его о том, что воду пить нельзя. Она вытекала из колонки противной коричневой струей и отвратительно воняла. И все равно, это было лучше, чем морская вода.

Джей разделся и весь вымылся, потом натянул штаны, сел на кучу напиленных дров и побрился, трогая кожу на лице пальцами, проверяя ход бритвы.

Земля все еще неприятно покачивалась под ногами, как будто он был на борту корабля. Но он знал, что его отец чувствовал то же самое, когда сходил на берег на Ре или в России, после долгого путешествия по Северному морю.

На мгновение Джей вспомнил отца, дом и обоих детей. Его посетила сладчайшая секундная иллюзия, что Джейн тоже там, заботится о них и ждет его возвращения. И то, что она там и ждет его, казалось настолько более естественным и правильным, нежели то, что она мертва и что он никогда больше не увидит ее. Эта секундная иллюзия была настолько сильной, что ему пришлось напомнить себе об оранжерее и тюфяке на полу, о ее решимости умереть в полном одиночестве, чтобы не передать чуму ему и детям. От этих мыслей он ощутил горестную дурноту, обхватил голову руками и застыл, пока прохладные сумерки Виргинии не накрыли его темнотой.

Он понял, что приплыл в новый мир, на новую землю, но весь этот долгий путь с ним проделало и его трехлетнее горе.

Весна 1638 года, Виргиния

Джей открыл глаза и вместо чисто выбеленных стен и потолка дома в Ламбете увидел совсем близко над лицом соломенную крышу. Под ним — деревянные доски, даже без соломенного матраца, совсем рядом — молодой человек, который спал на своем тюфяке крепким сном.

К нему медленно возвращалось восприятие реальности — водянистый запах готовящейся еды, неудобство жесткого пола, раздражающая чесотка свежих блошиных укусов. Он осторожно сел, голова шла кругом. Цельный деревянный пол чердака вздымался под его взглядом иллюзией движения.

— Пошевеливайтесь там, или все остынет! — послышался крик женщины, державшей постоялый двор.

В одно мгновение парень, сын хозяйки, поднялся на постели, соскользнул с нее и слетел по лестнице вниз, на кухню. Джей натянул сапоги, разгладил на себе штаны, набросил на грязную рубаху жилет и последовал за парнем.

Женщина разливала в четыре деревянные миски бледно-желтую смесь из котелка, подвешенного над еле теплившимся огнем. Она швырнула миски на стол и в короткой молитве склонила голову над мозолистыми руками. Еще один постоялец, проведший ночь на полу перед очагом, пододвинул свой стул, вынул собственную ложку и начал с удовольствием есть.

— Что это? — осторожно спросил Джей.

— Каша из индейского зерна, — ответила хозяйка.

— Придется вам к нему привыкнуть, — сказал мужчина. — Мы практически только его и едим.

Джей улыбнулся.

— Я и не ожидал молока с медом.

— А многие именно этого и ожидают, — коротко заметила женщина. — Так и умирают, все еще надеясь на это.

Наступило короткое молчание.

— Вы сюда на разведку? — спросил мужчина.

— Нет, — сказал Джей. — Я садовник, собиратель растений. Я приехал собирать растения. По повелению самого короля Карла.

Он остановился, не зная, стоит ли рассказывать о великолепном саде в Ламбете и о репутации отца, величайшего садовода всех времен, советника герцога Бекингемского, одного из величайших собирателей редкостей в мире. Джей посмотрел на морщинистое, ожесточенное лицо женщины и решил, что лучше этого не делать.

Мужчина кивнул.

— Вы увидите короля, когда вернетесь домой? Если вернетесь, — добавил он.

Джей кивнул и положил в рот ложку каши. Каша была пресная, разваренная до пастообразного состояния.

— Да, я работаю для него в садах Отлендса, — сказал он.

— Хорошо, тогда скажите ему, что мы больше не можем иметь дело с этим губернатором, — напрямик заявил мужчина. — Скажите ему, что мы не желаем больше иметь с ним дело и что это факт. У нас тут хватает забот помимо этого жирного старого дурака, которого нам навязали из Англии. Нам нужна генеральная ассамблея, где у каждого плантатора будет свой голос. Нам нужны гарантии наших прав.

— В Англии за такие речи и в тюрьму можно угодить, — мягко заметил Джей.

— Вот поэтому я и не в Англии, — коротко возразил мужчина. — И я не хочу жить так, как будто я все еще там. А вот о нашем губернаторе так нельзя сказать. Он все еще считает, что должен жить как лорд, в доме со слугами, но на земле, куда мужчины и женщины приехали, чтобы быть свободными.

— Я ему не советник, — сказал Джей. — Когда я вижу короля — если так случается, — я разговариваю с ним только о растениях и о его саде.

Мужчина кивнул.

— Кто же тогда его нынешний советник?

Джей на мгновение задумался. Все это казалось таким далеким и таким неинтересным в этой новой стране.

— Королева, — сказал он. — И архиепископ Лауд.

Мужчина скорчил гримасу, повернулся, чтобы сплюнуть, но остановился, когда заметил свирепый взгляд хозяйки.

— Прошу прощения. Значит, он так и не созвал парламент?

Джей отрицательно покачал головой.

— Он надеется, что справится и один.

— Я слышал, что он на полпути к католичеству.

— Об этом ничего не знаю.

— Я слышал, он забрал в свои руки все сборы податей и налогов. Ему не нужен парламент, голосующий по налогам. Говорят, он разрешает своей жене открыто молиться как католичке и что в стране есть мужчины и женщины, которые криком кричат и требуют перемен, — четко и ясно перечислил мужчина.

Джон только моргнул, услышав такое точное и ехидное описание.

— А я-то думал, что здесь, в Виргинии, все роялисты.

— Не все, — холодно улыбнулся мужчина.

— А где вы собираетесь искать свои растения? — прервала их женщина. — Здесь вдоль реки выращивают только табак.

— Но ведь наверняка и другие культуры тоже сажают?

Она покачала головой.

— Мы держим скот, вернее, они держатся около нас. Но когда рыба выпрыгивает из реки, а животных в лесу предостаточно, нет смысла заниматься чем-то еще, кроме охоты и рыболовства. Кроме того, мы можем покупать все, что нам нужно, у индейцев. Они занимаются сельским хозяйством за нас. А мы тут все живем как сквайры.

— Я думал, что попутешествую здесь, — сказал Джей. — Возьму лошадь и поезжу по стране, посмотрю, что смогу найти.

Они оба посмотрели на него и грубо расхохотались в лицо.

— Возьму лошадь! — воскликнула женщина. — Да тут на всю плантацию едва ли с полдюжины лошадей наберется. Можете уж сразу спрашивать карету четверкой.

Джей сдержался.

— Вижу, мне тут многому придется учиться.

Она встала из-за стола и подошла к огню.

— Что-то темно по утрам, — раздраженно сказала она.

Она нагнулась к огню и зажгла то, что выглядело как тонкая лучина для растопки. К удивлению Джея, самый кончик лучины загорелся ярким прозрачным пламенем, как будто там был специальный фитиль. Она поставила лучину в маленький подсвечник, стоявший на каменном очаге как раз для этого, и вернулась к столу.

— Что это?

Она обернулась безо всякого интереса.

— Мы называем его свечным деревом. Я каждую осень закупаю у индейцев запас на зиму.

— А что за древесина?

— Свечное дерево, — нетерпеливо ответила она.

— Но с какого дерева?

Она посмотрела на него, и на лице ее четко читалось, что глупо спрашивать о таких вещах, которые никого больше не интересуют.

— Откуда мне знать? Я плачу индейцам, и они мне привозят. Вы что, думаете, я сама иду в лес и собираю там для себя свечное дерево? Вы что, думаете, я делаю ложки из ложечного дерева? А сахар — из сахарного и мыло из мыльных ягод?

— Свечное дерево? Ложечное дерево?

На какое-то время Джеем завладела дикая фантазия — он представил себе дерево, на котором растут свечи, дерево с растущими ложками и куст с мылом.

— Вы что, дурака из меня делаете?

— Не больше, чем вы уже есть. Как мне еще назвать это дерево, кроме того, как оно уже называется?

— Знаете, кого нужно спросить? — Мужчина умиротворяюще отодвинул пустую миску, вынул трубку и набил ее ароматными золотистыми табачными листьями. — Индейца, дикаря. Просто взять индейца, чтобы он отвел вас в лес и показал все эти штуки. Чтобы он повез вас в каноэ вверх и вниз по реке и показал вам все, что вы хотите знать.

— Неужели плантаторы этого не знают? — спросил Джей.

Он испугался, подумав о путешествии с индейцем. В Лондоне слишком много говорили о коричневых людях, вооруженных каменными ножами, которые могут прокрасться в ваш дом, пока вы спите, и перерезать вам горло.

Женщина откашлялась и сплюнула в очаг.

— Да они вряд ли знают, как и что растет! — сказала она. — Всему, что они знают, они научились у индейцев. Если вы хотите знать, как выглядит мыльное дерево, нужно спросить индейца. Цивилизованные люди интересуются только золотом и табаком.

— А как мне найти индейца-проводника? — спросил Джей.

На секунду он ощутил себя беспомощным, точно ребенок, и подумал о путешествиях отца — в Россию, на Средиземное море, по Европе. Он никогда не спрашивал отца, испытывал ли тот страх или чувство даже хуже страха — хныканье младенца, потерявшегося без друзей в чужой стране.

— Где найти хорошего индейца?

— Хороших индейцев не бывает, — отрезала женщина.

— Тихо, тихо! — спокойно сказал сотоварищ-постоялец. — Если вы служите королю, значит, у вас должны быть какие-то бумаги, какой-то надежный пропуск, что-то в этом роде.

Джей нащупал под рубахой драгоценный королевский приказ, завернутый в непромокаемую кожу.

— Конечно.

— Тогда лучше всего обратиться к губернатору, — предложил мужчина. — Если вы от короля и у вас есть влияние при дворе, губернатор найдет для вас время. Видит Бог, для честных тружеников, пытающихся заработать здесь себе на жизнь, у него времени нет.

— У него есть двор? — спросил Джей.

— Постучите в дверь, — нетерпеливо сказала женщина. — Двор, как же! Да он может считать себя везунчиком, если у него есть служанка, которая откроет дверь вместо него.

Джей встал из-за стола.

— Где мне найти его дом?

— Ниже по Бэк-роуд, — сказал мужчина. — Я прогуляюсь туда вместе с вами.

— Мне сначала нужно помыться, — нервно ответил Джей. — И взять шляпу и плащ.

Женщина пренебрежительно фыркнула.

— А может, еще накраситься и попудриться? — сказала она.

Мужчина улыбнулся.

— Я подожду вас снаружи.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

На чердаке не было ни таза, ни кувшина, ни зеркала. Все, что требовалось доставлять из Англии, пользовалось в новой колонии большим спросом. Самые тривиальные вещи, которые Джей в Англии принимал как должное, здесь были редкой роскошью. Джей умылся под колонкой во дворе, вздрагивая под ледяными брызгами и бессознательно крепко сжимая губы, боясь, что омерзительная жидкость попадет в рот.

Его сотоварищ ждал перед домом, в тени дерева, прихлебывая пиво из кружки. Солнце отражалось от слепящей пыли вокруг него. Увидев Джея, он кивнул и медленно поднялся на ноги.

— Не спешите, — посоветовал он. — От спешки в этом климате можно и помереть.

Он пошел впереди по тропинке, что бежала между домами. Дорога была не грязнее, чем какая-нибудь проселочная дорога в Лондоне, но почему-то казалась хуже, наверное, из-за палящего солнца, чей яркий свет слепил Джея и заставлял его щуриться. Повсюду, на каждом углу в пыли кудахтали куры, заполошно спасаясь бегством от шагающих ног. И повсюду, в каждом саду и в каждой канаве, торчали неуклюжие стебли и хлопающие листья табака.

Когда Джей все-таки добился, чтобы его впустили в небольшой каменный дом, губернатор всего-навсего повторил совет, данный владелицей постоялого двора.

— Я напишу письмо, — лениво сказал он. — Вы будете путешествовать от плантации к плантации, и плантаторы будут оказывать вам гостеприимство, если вы именно этого хотите. Трудностей с этим не будет. Большинство людей, которых вы здесь встретите, будут рады увидеть новое лицо и пообщаться с новым человеком.

— Но как я пойму, куда ехать? — спросил Джей.

Он боялся, что голос его звучит слишком робко и что вообще он похож на дурака.

Губернатор пожал плечами.

— Значит, нужно найти себе слугу-индейца, — сказал он. — Чтобы греб на каноэ. Чтобы разбил лагерь, если негде будет заночевать. Или можете остаться здесь, в Джеймстауне, — скажете детям, что вам нужны цветы из леса. Полагаю, они вам тут же притащат кое-что.

Джей покачал головой.

— Мне нужно видеть растения там, где они растут, — сказал он. — Посмотреть не только на цветы, но на растение целиком. Мне нужны корешки и плоды, и я хочу сам собрать их. Мне нужно посмотреть среду их обитания.

Губернатор, не заинтересовавшись предметом разговора, кивнул и позвонил в серебряный колокольчик. Послышались торопливые шаги слуги, пересекавшего небольшой холл, затем скрип отворяющейся, плохо навешенной двери.

— Отведи господина Традесканта к господину Джозефу, — приказал губернатор и повернулся к Джею: — Он судья у нас здесь, в Джеймстауне. Частенько сажает индейцев в колодки или в тюрьму. Он знает хотя бы парочку имен. А может и из тюрьмы кого-нибудь выпустить, чтобы пошел с вами проводником.

— Я, конечно, не знаю, как у вас здесь принято, — неловко сказал Джей. — Но я бы предпочел проводника из законопослушных…

Губернатор рассмеялся.

— Да они все мошенники и преступники, — просто сказал он. — Все язычники. И если вы соберетесь идти в лес с кем-нибудь из них, знайте, что жизнь ваша в ваших собственных руках. Если бы я мог, я бы всех их выгнал за Голубые горы и прямиком в западное море. Вот прямо туда — за те дальние горы, назад, в Индию.

Джей моргнул, но губернатор вскочил на ноги в порыве энтузиазма.

— Мой план заключается в следующем: мы должны обработать всю землю между двумя реками, от Джеймс-ривер до Потомак-ривер, потом построить высокий забор и выгнать их всех за ограду, изгнать их из рая, будто мы архангелы с пылающими мечами. Пусть отправляются вместе со своими грехами еще куда-нибудь. Не будет для нас здесь мира, пока мы не станем безусловными владельцами всей земли, насколько видит глаз.

Он помолчал.

— Выбирайте, господин Традескант. Единственные, кто знает все о растениях и деревьях в Виргинии, — это индейцы. Но они же могут и горло вам перерезать, как только вы окажетесь с ними в лесу. Оставайтесь здесь, в городе, в безопасности, и отправляйтесь домой с пустыми руками. Или рискните. Мне, в сущности, абсолютно безразлично, что вы выберете. Если вы окажетесь в лесу с индейцами, я не смогу прийти к вам на выручку, что бы ни приказывал мне король и какие пропуска ни лежали бы у вас в кармане.

Джей колебался.

Времени в его распоряжении было как раз достаточно, чтобы оценить иронию ситуации. Когда в море Джей думал, что может умереть во время путешествия, он приветствовал мысль о смерти как о единственном средстве избавления от горя. Но теперь, когда он в ужасе подумал о насильственной смерти в незнакомых лесах от руки кровожадных язычников, его положение предстало перед ним совершенно в ином свете.

— Я поговорю с этим господином Джозефом, — выговорил он наконец. — Посмотрю, что он мне посоветует.

— Как хотите, — все так же лениво промолвил губернатор. — Надеюсь, вам понравится ваше пребывание в Виргинии. Пожалуйста, когда вернетесь домой, передайте его величеству, что я сделал все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Если вернетесь.

— Благодарю вас, — ровным голосом ответил Джей, поклонился и вышел из комнаты.

Служанка не вышла, чтобы проводить его буквально несколько шагов до дома господина Джозефа, пока не накинула на плечи шаль и не надела на голову шляпу с широкими полями.

— На улице прохладно, — запротестовал Джей. — И солнце еще не высоко.

Она бросила на него быстрый колючий взгляд.

— Тут жуки, которые кусаются. И солнце, которое сбивает вас с ног, и жара с болот, — предостерегла она. — На кладбище полно людей, которые думали, что виргинское солнце еще не высоко и что вода достаточно хороша для питья.

Больше она ничего не сказала, но повела его к дому судьи — мимо форта, где скучающие солдаты свистели и кричали ей вслед, потом все дальше от реки, по грязной проселочной дороге, пока не остановилась перед домом, просто роскошным по стандартам Виргинии, но который в Англии считался бы просто жилищем йомена.

— Дом господина Джозефа, — коротко сказала она, повернулась и оставила его перед грубой деревянной входной дверью.

Джей постучал и, услышав голос, пригласивший войти, открыл дверь.

Дом был поделен на две половины. Самая большая комната, где стоял Джей, служила кухней и столовой. Отдельной приемной не было. В дальней части была лестница, ведущая в спальни наверху. Легкая деревянная перегородка — едва ли можно было назвать ее стеной — отделяла хозяйскую спальню на первом этаже от остальной части дома. Сам господин Джозеф сидел за грубо сколоченным столом в гостиной и что-то писал в толстой тетради.

— Вы кто?

— Джон Традескант из Англии, — сказал Джей и протянул записку от губернатора.

Господин Джозеф быстро прочитал ее.

— У меня нет для вас проводника из местных, — резко сказал он. — Не ожидаю я и прибытия посыльных. Вам придется подождать, сэр.

— А может, какой-нибудь белый согласился бы время от времени совершать вылазки со мной? Может, слуга или работник, которого могли бы отпустить? — запинаясь, проговорил Джей.

Он посмотрел на судью, выражение лица которого немедленной помощи отнюдь не обещало.

— Может, хоть на пару часов?

Господин Джозеф покачал головой.

— Сколько времени вы уже здесь? — требовательно спросил он.

— Только что прибыл.

— Когда пробудете подольше, поймете, что свободного времени ни у кого нет, — мрачно проговорил он. — Минутки свободной нет. Оглянитесь вокруг. Все, что вы видите, пришлось силой вырывать из здешней земли. Вспомните свой корабль — там что, в трюме везли дома? А может, плуги? Булочные? Рыночные прилавки?

Он остановился, чтобы лишний раз подчеркнуть сказанное, и покачал головой:

— Нет, вот поэтому мы практически ничего привезти сюда не можем. Все, что нам нужно, приходится выращивать или делать здесь. Все. От дранки на крыше до льда в подвале. И все это приходится делать людям, ехавшим сюда не для того, чтобы заниматься фермерством. Все они ехали сюда, надеясь подбирать золотые слитки на морском берегу, или изумруды в реке, или доставать жемчужины из каждой раковины. Поэтому нам не только приходится пахать землю деревянными плугами, которые мы сами и вырезаем, но и пашут-то фермеры, никогда раньше лемеха-то не видавшие, хоть деревянного, хоть металлического! И учить их приходится всему, начиная с самого начала. А учат их люди, которые приехали сюда добывать золото, а получилось так, что теперь выращивают табак. Вот так и выходит, что нет у нас ни единого мужчины, ни женщины, ни даже ребенка, у которого нашлась бы хоть одна свободная минутка.

Джей ничего не сказал. Он подумал об отце, который объехал полмира и всегда возвращался домой с карманами, набитыми сокровищами. Он подумал о растущих долгах, что ждут его дома, и о том, что их питомником и выставкой редкостей занимаются только отец и двое маленьких детей.

— Что ж, значит, придется мне поездить самому. Без сопровождения. Потому что я просто обязан вернуться домой с растениями и редкостями.

— Могу дать вам индейскую девушку, — отрывисто сказал судья. — Ее мать в тюрьме за оговор. Всего на месяц. А вы можете на этот месяц забрать ребенка.

— А какой мне толк от ребенка? — поинтересовался Джей.

Судья улыбнулся.

— Это индейский ребенок, — поправил он. — Из племени повхатанов. Она скользит среди деревьев бесшумно, как олень. Она может перейти глубокие реки, ступая по камням, которых вы никогда и не увидите. Она может питаться дарами земли — есть ягоды, корни, орехи, даже саму землю. Она знает каждое растение и каждое дерево в сотне миль отсюда. Можете взять ее на месяц, а потом верните обратно.

Он откинул голову назад и прокричал приказ. Снаружи со двора послышался ответный крик, потом отворилась задняя дверь, и в комнату втолкнули ребенка. В руках она все еще держала лен, который отбивала.

— Берите ее! — раздраженно проговорил господин Джозеф. — Она немного понимает английский, достаточно, чтобы понять, что вам нужно. Она не глухая, но немая. Она может издавать какие-то звуки, но это не речь. Ее мать занимается всем понемногу, она и шлюха для английских солдат, и служанка, и кухарка, да что угодно. Ее посадили на месяц в тюрьму за то, что она пожаловалась на изнасилование. Девочка знает достаточно, чтобы понять вас. Берите ее на месяц и верните через три недели в четверг. Ее мать как раз выйдет из тюрьмы и захочет получить ее обратно.

Взмахом руки он приказал девочке подойти к Джею, она медленно и нехотя приблизилась к нему.

— Только не насилуйте ее, — небрежно заметил судья. — Не хочу через девять месяцев получить младенца-полукровку. Просто приказывайте показывать вам растения и через месяц верните ее обратно.

Судья снова взмахнул рукой и жестом разрешил им обоим покинуть комнату. Джей снова оказался на пороге его дома в ярком утреннем солнечном свете с девочкой, которая, словно тень, держалась у его локтя. Он повернулся и посмотрел на нее.

Девочка была странной смесью девочки и женщины. Это было первое, на что он обратил внимание. Круглое личико и открытый взгляд темных глаз принадлежали ребенку, любознательному, милому ребенку. Но прямой нос, высокие скулы и решительный подбородок обещали превратить ее в красивую женщину уже через несколько лет. Ее голова еще не достигала его плеча, но длинные ноги и изящные продолговатые ступни показывали, что она еще вырастет.

Она была одета по моде Джеймстауна — в рубаху с чужого плеча, которая доходила ей до голеней и хлопала вокруг плеч. Длинные и темные волосы были распущены и свободно свисали с одной стороны головы. С другой стороны, за правым ухом, волосы были сбриты, что делало ее внешность странной и экзотической. Кожа на шее и плечах, там, где он мог ее видеть в слишком свободном вырезе рубахи, была раскрашена диковинными голубыми рубцами татуировки. Девочка смотрела на него с опаской, но это не было откровенным страхом. Она смотрела на Джея, как бы измеряя его силу и думая, что, что бы ни случилось дальше, она переживет и это.

И этот взгляд сказал Джею, что она всего лишь ребенок. Женщина боится боли. Боли телесной и боли от того, что ею командует мужчина. Но перед ним была всего-навсего девочка, поэтому у нее еще сохранилась детская вера в то, что она может пережить все, что угодно.

Джей улыбнулся ей так, как улыбнулся бы своей девятилетней дочери Френсис, которая была так далеко, в Лондоне.

— Не бойся, я не сделаю тебе больно, — сказал он.

И много лет спустя он будет помнить это обещание. Самые первые слова, которые он, белый человек, сказал индианке: «Не бойся, я не сделаю тебе больно».

Джей повел девочку прочь от дома господина Джозефа, в тень дерева, в середину того места, которое в Англии называлось бы деревенская лужайка, но здесь это был просто клочок пыльного пустыря между рекой и Бэк-роуд. Пара коров с весьма пессимистическим выражением на мордах паслась вокруг них.

— Мне нужно найти растения, — медленно сказал Джей, внимательно следя за тем, покажутся ли на ее лице признаки понимания. — Свечное дерево. Мыльные ягоды. Ложечное дерево.

Она кивнула. Но он не знал, поняла ли она, что он сказал, или просто старалась угодить ему. Он показал туда, где темная густая линия леса окаймляла реку, вдали за пустырем — делом рук поселенцев, — окружавшим маленький городок. На вновь распаханных полях еще торчали пни деревьев, и из истощенной земли, на которой рядами рос табак, в воздух поднималась пыль.

— Ты отведешь меня в лес?

Она посмотрела на Джея с неожиданно острой проницательностью и сделала шаг навстречу. Она положила руку ему на грудь, потом отвернулась от него и изобразила ходьбу. Прелестная живая пантомима, которая заставила Джея тут же расхохотаться. Это была походка англичанина, покачивающаяся чванная поступь самодовольного типа, идущего в неподходящей обуви. Она покачивала бедрами, как делают при ходьбе англичане, она отрывала ноги от земли так, как делают англичане, когда мозоли кусают их за пальцы ног.

Она кивнула, когда увидела, что он понял. Потом повернулась и указала вдаль, далеко за пределы вырубленного участка, туда, где темнела непроницаемая стена леса. Секунду девочка стояла неподвижно, потом раскинула руки, все ее тело, от короны темноволосой головы до босых пяток, мелко задрожало, и он увидел то, что, казалось, невозможно изобразить, — высокое дерево с широко раскинувшимися ветвями. Это была иллюзия, как фокус скомороха. Но на мгновение Джей, глядя на нее, видел не девочку, а дерево, видел, как ветер шевелит ветвями, видел, как покачивается ствол. Пантомима прекратилась, и девочка вопрошающе посмотрела на Джея.

— Да, — сказал он. — Деревья. Я хочу видеть деревья.

Он кивнул, улыбнулся ей и снова кивнул. Потом подошел ближе и показал на себя.

— И цветы, — сказал он.

Он наклонился и сам с удовольствием изобразил, что нашел что-то на земле, сорвал и понюхал.

Живая улыбка, а потом тихое, сдавленное хихиканье было ему наградой.

Он показал также, что собирает ягоды и ест их, он изобразил, что срывает орехи и выкапывает из земли корешки. Девочка кивнула. Она поняла.

— Мы идем сейчас? — спросил Джей.

Он махнул рукой, указывая на лес, и начал маршировать по направлению к лесу, давая понять, что готов действовать.

Она окинула его взглядом — от тяжелых кожаных сапог до высокой шляпы. Девочка ничего не сказала, но он сам почувствовал, что его одежда, сапоги, походка, даже само его тело — такое тяжелое и неповоротливое — казались ей неподъемным грузом, чтобы брать его с собой в лес. Но потом она вздохнула, слегка пожала плечами. Казалось, этим пожатием она отбросила все сомнения относительно того, можно ли вести в лес этого неповоротливого, неправильно одетого белого человека. Она шагнула вперед и жестом показала, чтобы он шел следом. А сама направилась к деревьям легкой трусцой.

Пот полился из Джея ручьем, когда они были всего лишь на полпути, шли через культивированные поля за пределами стен Джеймстауна. Тучи мошек и незнакомых, больно кусающихся мотыльков кружились вокруг его головы, кусали и впивались в каждый дюйм открытой кожи. Он вытирал лицо рукой, ладонь оставалась грязной от крылышек и ножек маленьких кровососов, а лицо начало болеть.

Они добрались до тенистой опушки, но и там было не легче. При каждом шаге маленькое облачко насекомых распускалось вокруг его больших ног и смыкалось на каждом кусочке открытой, уже краснеющей кожи.

Джей хлопал себя по лицу и шее, обтирал и разглаживал себя руками, производил тысячу неуклюжих, нескладных движений на каждый ее скользящий шаг. Она бежала по-звериному, не тратя лишней энергии. Руки расслабленно свисали вдоль туловища, само туловище оставалось неподвижным, только ноги переступали вперед аккуратными небольшими шажками. И ноги она ставила точно одну перед другой, оставляя за собой узкую дорожку шириной в одну ступню. Сначала Джей, увидев, как она бежит, решил, что это скорость маленького ребенка. Потом, когда она пересекла поля и направилась к деревьям, он обнаружил, что едва способен поспевать за ней.

Опушка леса была похожа на лицо друга, у которого выбили половину зубов. Девочка посмотрела на торчащие обрубки деревьев, как будто сожалела о пропавшей очаровательной улыбке. Потом повела плечом, и этот маленький жест со всей ясностью показал, что поступкам белого человека нет объяснений.

Затем она пошла вперед медленной, очень медленной трусцой, чуть быстрее, чем обычный темп ходьбы Джея, но медленнее, чем его бег. Ему приходилось все время то идти, то бросаться бежать, чтобы догнать ее, и потом снова идти.

Как только они вышли за полосу поваленных деревьев, она сошла с тропы, оглянулась, напряженно прислушалась, а потом подошла к дереву с дуплом, стоявшему рядом с тропой. Там одним плавным движением она стянула с себя рубаху, аккуратно свернула ее и спрятала между корнями дерева.

Она осталась практически обнаженной. Крошечная юбочка из оленьей кожи прикрывала ее тело спереди, но стройные бедра и ягодицы были обнажены. Ее груди были грудями юной девушки, остроконечные и твердые, как мышцы. Джей вскрикнул, не от желания, а от страха, и оглянулся.

На секунду ему показалось, что она хочет заманить его в ловушку. И что сейчас кто-то выскочит из кустов, засвидетельствует, что он был с ней, смотрел на ее постыдную наготу, и потом последует какое-то ужасное наказание.

Лес молчал, вокруг никого не было, кроме них двоих. Джей сразу же вообразил, что, наверное, она его заманивает, соблазняет. Да и он не мог отрицать, что она уже почти показалась ему желанной. Но потом он увидел, что она даже не замечает его, что она осталась слепа к мгновенной смене его страхов и мыслей.

Безбоязненно, не осознавая собственной наготы, не чувствуя должного стыда, она наклонилась к корням дерева и извлекла маленький черный горшочек. Она обмакнула в него пальцы и вытащила горсточку красноватой мази. Девочка намазала все тело этой мазью, как богатая женщина нанесла бы духи на кожу. Когда все ее тело заблестело, она выпрямилась и улыбнулась Джею.

Сейчас он мог видеть, как голубые и красные линии татуировки, окружавшие лопатки, спускались вниз по узкой спине в виде сумасшедших спиралей. Только маленькие груди и живот оставались чистыми.

Мазь добавила красного цвета ее коже и более темного отблеска татуировкам. Она выглядела старше и отчужденнее, нежели на лужайке Джеймстауна. Волосы казались длиннее и гуще, глаза — более темными и дикими. С возрастающим чувством благоговения Джей наблюдал за трансформацией девочки в рубахе с чужого плеча в юную женщину, одетую только в свою сияющую кожу. Из служанки и ребенка преступной служанки она превратилась в лесное создание, выглядевшее так, как будто она принадлежала лесу, кожа ее, испещренная светом, падавшим через постоянно шевелящийся покров листьев, была практически невидимой на фоне лесной подстилки, точно так же покрытой пятнышками света.

Девочка протянула горшочек, предлагая взять немного мази.

— Нет, спасибо, — неуверенно отказался Джей.

Она протянула горшочек снова.

Джей покачал головой.

Она терпеливо указала на облако насекомых вокруг его лица и рук, и Джей впервые заметил, что вокруг нее не было ни мошек, ни мотыльков. Она сунула горшочек ему в руки.

Джей брезгливо опустил руку в горшочек и извлек на кончиках пальцев немного мази. У нее был прогорклый запах, запах пота или лежалого мяса. Джей не сумел скрыть гримасу отвращения от этой мощной вони. Листом он стер мазь с пальцев и снова отрицательно покачал головой. Девочка не обиделась. Она просто пожала плечами, снова закупорила горшочек пучком листьев, потом положила его в плетеный мешочек, который извлекла из-под дерева вместе с небольшим колчаном с полудюжиной стрел и маленьким луком.

Колчан она повесила на бок, лук — через плечо, мягкий вязаный мешочек — через грудь на другое бедро. Потом деловито кивнула Джею, давая понять, что готова. Жестом она показала на реку — не хочет ли он пройтись вдоль берега?

Джей указал на лесную чащу слева. Девочка кивнула, встала перед ним, едва заметным, уверенным взмахом руки призывая его следовать за ней, и пошла впереди, указывая путь.

Тихо, как зверь, пробиралась она между деревьями. Даже стрелы в ее колчане не стучали друг о друга. Узкая, еле заметная тропа на каждом шагу перекрывалась то упавшим бревном, то ползучим стеблем, протянувшимся от дерева к дереву. Девочка переступала через бревно и подныривала под ветви, ни на секунду не замедляя размеренный шаг. Запыхавшийся Джей ломился за ней, как лошадь, ломая веточки, отшвыривая камни тяжелыми сапогами, ныряя под лианы, сдирая с лица липнущую противную паутину и жалящих мошек.

Девочка не оборачивалась.

«Ну что ж, ей и не нужно оборачиваться, чтобы знать, что я все еще иду следом», — подумал Джей. Одного шума было достаточно, чтобы сообщить о его продвижении всей Виргинии. Но девочка даже не смотрела, все ли с ним в порядке. Она просто шла вперед своим медленным, размеренным аллюром, как будто, получив задание доставить его в глубину леса, она больше не нуждалась в его указаниях, пока не доставит его к пункту назначения.

Они бежали так с полчаса. Дыхание Джея с хрипом вырывалось из груди, он напряженно и болезненно ловил воздух при каждом вдохе, пока наконец они не вышли на поляну, где девочка остановилась и обернулась.

Джей, внимательно следивший за каждым своим шагом на предательской тропе, наполовину ослеп от собственного пота и облака жалящих насекомых. Он упал на землю, жадно хватая воздух. Из вежливости и она присела рядом с ним на корточки, сдержанно и молчаливо ожидая, пока белый человек перестанет хватать ртом воздух, вытирать лицо, держаться за бок, где у него болело и кололо, и растирать лодыжку, которую он явно растянул.

Понемногу Джей затих. Шум леса, до этого заглушавшийся его собственным тяжелым топотом, слышался теперь отовсюду. От реки позади него доносилось кваканье лягушек, пели сверчки. Над ними в густом пологе листвы распевали птицы, ворковали голуби, перекрикивались сойки. Все вокруг шумело и переливалось таким сложным сочетанием звуков, которые Джей, городской мальчик, не узнавал.

Он услышал, что скрежет его собственного дыхания успокоился, и повернулся посмотреть на девочку. Она была спокойна и бесстрастна.

Джей улыбнулся ей слабой, почти извиняющейся улыбкой, поднял руку к воротнику своей толстой полотняной рубахи и обмахнулся им, чтобы показать ей, как ему жарко. Она серьезно кивнула и показала на его толстую куртку.

Джей, чувствуя себя полным дураком, вытащил руки из рукавов и протянул куртку ей. Она сложила ее так же аккуратно, как любая хозяйка в Англии, положила ее на землю рядом с ним и присыпала листвой и мхом. Куртка сразу же исчезла. Джей сморгнул. Он не видел даже ее очертаний. Девочка мастерски спрятала куртку.

Она повернулась к нему и показала на сапоги и штаны. Джей покачал головой.

Она снова показала на штаны и жестами изобразила, что снимает их. Джей, чувствуя себя престарелой девственницей, цепляющейся за свою скромность, только крепче ухватился за пояс. По ее лицу пробежала тень улыбки, но потом вернулось выражение невозмутимости. Она едва заметно передернула плечами, что совершенно ясно, хотя и без слов, показало — он может оставаться в штанах, если ему нравится потеть и страдать от неудобства, и не снимать сапоги, если он хочет тяжелым топотом оповестить весь лес о своем приближении.

Она обвела рукой вокруг, как бы говоря «Вот. Деревья», потом снова села на корточки и выжидающе посмотрела на него.

На деревьях распускались листья. Джей озирался вокруг, изумляясь их высоте, богатству крон, разглядывая лианы, которые, переплетаясь, оборачивались вокруг стволов. Некоторые деревья были знакомы ему по Англии, и он вдруг заметил, что кивает им, приветствуя старых знакомых в чужой стороне. С чувством облегчения он увидел кусты бузины, дубы, грабы, вишни, ореховые деревья и кизил.

Но были там и заросли, потрясающие богатством листвы и стволов, коры и маленьких цветочков, которые он не мог назвать, не мог идентифицировать… Они толпились вокруг него, все красивые и интересные, огромные или стройные, и все они взывали к его вниманию и соревновались за это внимание друг с другом.

Джей снова вытер руками потное лицо. Для коллекционера растений работы здесь было на целую жизнь, а он обещал отцу вернуться домой к началу лета.

Он посмотрел на девочку. Она не наблюдала за ним. Она сидела на корточках, в терпеливом ожидании, такая же постоянная и неподвижная, как деревья вокруг них.

Когда она почувствовала на себе его взгляд, то подняла глаза и улыбнулась Джею слабой, робкой улыбкой. Улыбкой ребенка, как бы говорящего, что она гордится тем, как ловко и умело привела его сюда, в самое сердце леса, как счастлива она ждать, пока сможет продемонстрировать снова, какая она умница, и благополучно доставить его обратно домой. Ни один отец не смог бы устоять против такой улыбки.

Джей улыбнулся ей в ответ.

— Хорошая работа, — сказал он. — Как раз то, что надо.

Домой девочка повела его только к вечеру. К тому времени ее маленький мешочек был заполнен сеянцами, которые Джей выкопал из лесной подстилки. Свою шляпу Джей превратил в корзинку и до краев наполнил ее крошечными сеянцами деревьев, каждое с парой малюсеньких листиков, белым стволиком и хвостиком из тоненьких корешков. Еще кое-какие растения он распихал по карманам штанов. Какую-то часть добычи он хотел положить в ее колчан, но девочка решительно отказала кивком головы. Когда он повторно протянул ей растения, она отступила на шаг назад и показала, почему не хочет их брать.

Одним плавным движением она сбросила лук с плеча, и он тут же оказался у нее в руке. Другой рукой она выхватила стрелу из колчана и положила на тетиву. В одно мгновение стрела с заостренным наконечником была готова к употреблению. Девочка кивнула. Она ясно дала понять, что не могла тратить время, путаясь в растениях в своем колчане.

Джей постарался спрятать улыбку, глядя на этого ребенка, с такой серьезностью играющего в детские игрушки. Конечно, она была проворной и умелой, но лук был совсем маленьким, и тростниковые стрелы с заостренными наконечниками из того же тростника были такими легкими.

— Можно посмотреть? — спросил он.

Она сняла стрелу с тетивы и протянула ему. Он сразу осознал свое заблуждение. Стрела в его руке была орудием убийства. Наконечник был острым как бритва. Он провел им по большому пальцу и не почувствовал боли, но тонкая струйка крови потекла там, где стрела прикоснулась к плоти.

— Проклятье! — выругался он и сунул палец в рот. Стрела могла быть из простого тростника, и лук мог быть очень легким, чтобы девочка могла носить его с собой целый день, но наконечники стрел были острее, чем ножи.

— А как метко ты стреляешь? — спросил Джей. — Можешь попасть вон туда?

Джей показал на дерево.

Она подошла к дереву и показала на лист, который шевелился на ветерке. Потом отступила назад, вложила стрелу в лук и спустила тетиву. Стрела мягко просвистела в воздухе и с глухим стуком ударила в ствол дерева. Джей подошел посмотреть поближе. Вокруг стержня стрелы виднелись остатки листа. Она попала в шевелящийся лист с двадцати шагов.

Джей чуть поклонился, выказав свое уважение.

Она улыбнулась, снова с тем же мимолетным проблеском гордости, потом вытащила стрелу из ствола, сняла сломанный наконечник и заменила его новым, затем положила стрелу в колчан и повела Джея из леса, передвигаясь все тем же быстрым шагом.

— Помедленнее! — скомандовал Джей.

Она посмотрела на него. Он шел неуклюже, пошатываясь от усталости, мускулы ног дико болели, сохранять равновесие ему мешал груз растений. И снова он увидел на ее лице эту слабую улыбку, а потом девочка отвернулась от него и пошла впереди размашистым шагом, разве что чуть медленнее. На полянке, там, где была спрятана его куртка, она остановилась, взяла куртку, отряхнула ее от листьев и протянула ему. Потом вернулась к дуплистому дереву на опушке. Спрятала лук и стрелы и вытащила рубаху.

Джей, весь долгий день бежавший за ее татуированной спиной, привык к наготе. Он обнаружил, что сияние ее кожи нравится ему куда больше, чем мятая неопрятная сорочка. Он подумал, что этот наряд унижает ее, что так она выглядит менее скромной, нежели в гордой одежде из тату и оленьей шкуры.

Он пожал плечами, давая понять, что сожалеет о необходимости возвращения к неким неестественным ограничениям. И она кивнула, уловив его сочувствие, но лицо ее оставалось серьезным.

— Сегодня ты останешься на ночь в моей гостинице, — сказал Джей, указывая на Джеймстаун, где уже зажигались огни и из труб начинали куриться дымки.

Она не кивнула и не помотала головой, оставаясь совершенно неподвижной, не отводя глаз от его лица.

— Завтра мы снова отправимся в лес. Господин Джозеф сказал, что ты целый месяц ежедневно должна ходить со мной, пока не отпустят твою мать.

Она согласно наклонила голову. Затем сделала несколько шагов и показала на маленькие растения у него в кармане, а потом на реку. Пантомимой она показала греблю на каноэ вниз по реке, к морю. Она повела рукой направо — им следует отправиться на юг, потом она помахала рукой — дорога будет дальней, еще несколько взмахов — очень долгой. Потом она отступила от него, раскинула руки и изобразила дерево — дерево с ниспадающими ветвями, склоняющимися к спокойной воде, пошевелила пальцами, показывая, что ветви спускаются до самой воды.

Джей был в восторге.

— А мы можем достать каноэ?

Девочка кивнула. Она показала на себя и протянула руку — универсальный жест, обозначающий деньги. Джей достал серебряную монету. Она отрицательно покачала головой. Он вытащил кисет с табаком. Она кивнула и захватила целую горсть табака. Потом повернула Джея лицом к Джеймстауну, снова посмотрела ему в глаза, как будто не верила, что такой тупой человек найдет дорогу домой, снова кивнула и направилась к зарослям кустарника.

Через секунду она исчезла. Исчезла без следа. Джей увидел, как зашевелились тонкие веточки кустарника, и потом она пропала. В темноте не было видно и проблеска ее белой рубахи — этой униформы прислуги. Еще какое-то время он ждал, напрягая зрение в сгущающихся сумерках, стараясь рассмотреть какое-то движение, но она исчезла так же безвозвратно, как исчезает косуля, просто замирая на месте.

Джей, понимая, что никогда не найдет ее, если она сама того не захочет, зная, что должен довериться ей, повернулся в направлении Джеймстауна, как ему было велено, и устало потащился домой.

Когда хозяйка постоялого двора узнала, что Джей провел весь день в лесах с индейской девочкой и что будет проводить с ней целые дни и ночи, ее реакция была крайне отрицательной.

— Я думала, что человек, только что прибывший из Англии, мог бы обойтись без этого, — сказала она.

Она со стуком поставила перед Джеем деревянную миску, до краев наполненную кашей бледного цвета.

— Саппон, — уголком рта сказал его сосед-постоялец. — Индейское блюдо — кукуруза с молоком.

— Опять кукуруза? — спросил Джей.

Его сотрапезник мрачно кивнул, продолжая в молчании хлебать свою порцию.

— Уж я думала, что, если вам так нужна женщина, могли бы привезти с собой из Англии, — сказала хозяйка. — Бог свидетель, городу нужны женщины. Невозможно основать плантацию только с солдатами и идиотами.

Джей опустил голову и, причмокивая, слизал кашу с ложки.

— У вас что, нет жены, чтобы привезти сюда? — потребовала ответа женщина.

Горе ударило Джея, как нож в живот. Он посмотрел на нее, и что-то в его лице заставило ее замолчать.

— Нет, — коротко сказал он.

Наступило короткое смущенное молчание.

— Извините, — сказала она. — Если я сказала что-то не так…

Джей оттолкнул миску, знакомое чувство горя заполнило его целиком, подступило к горлу.

— Вот, — предложил сосед.

Он вытащил из складок штанов кожаную бутылку и плеснул немного в миску Джея поверх недоеденной каши.

— Капля барбадосского рома, самое то, чтобы придать вкус этой еде.

Он налил немного и себе, перемешал с кашей и взмахнул ложкой.

— Ешьте, — сказал он с грубоватой добротой. — Это не та земля, где можно ходить голодным и оставлять еду на потом. Ешьте и пейте. Здесь никогда не знаешь, когда доведется поесть снова.

Джей придвинул миску, перемешал кашу с ромом и попробовал. Вкус заметно улучшился.

— Девочка ведет меня туда, где есть деревья и растения, — сказал он им обоим. — Как я уже сказал, я — коллекционер. Ни губернатор, ни господин Джозеф не смогли порекомендовать никого другого, кто согласился бы мне помочь. Но она — хорошая маленькая девочка. Она немногим старше моей собственной дочери. Думаю, ей чуть больше тринадцати лет. Она отвела меня сегодня в лес, потом спокойно подождала и привела меня домой.

— Ее мать — шлюха, — презрительно бросила хозяйка.

— Пусть, но она-то всего-навсего маленькая девочка, — твердо сказал Джей. — И уж я ее не обижу.

Женщина покачала головой.

— Они не такие, как мы. И она такая же маленькая девочка, как моя молодая сучка мастифа. Когда ей придет пора, она будет совокупляться, как животное. Они не такие, как мы. Они наполовину звери.

— Вы так плохо говорите о них из-за своих потерь, — справедливо заметил второй жилец.

Он кивнул Джею.

— Госпожа Уитли потеряла мужа и ребенка во время восстания двадцать второго года. Она не забыла. Никто из тех, кто был здесь в то время, не сможет забыть.

— Что произошло? — спросил Джей.

Женщина опустилась на скамью напротив и оперлась подбородком о руку.

— Они свободно заходили в Джеймстаун и днем и ночью, — сказала она. — Их дети оставались в наших домах. Наши мужчины охотились вместе с ними. Мы часто были близки к гибели от голода, но торговля с ними спасала нас — продовольствие, рыба, дичь. Они научили нас, как сажать кукурузу и все остальное. Они научили нас, как собирать урожай и готовить еду. Мы бы сто раз все погибли, если бы они не продавали нам продовольствие. Викарий собирался открыть школу для индейцев. Мы хотели учить их жить по-нашему, по христианским обычаям. Они должны были стать подданными короля. И ничто не указывало на угрозу, не было ни малейших признаков беды. Вождь был во главе их племени уже много лет. И он ходил по Джеймстауну так же свободно, как любой белый. Его сын был у нас в заложниках, и мы ничего не боялись. Ничего.

— А зачем же тогда нужны были заложники? — спросил Джей.

— Не заложники, — быстро поправилась она. — Приемные дети. Наши крестники. Дети, о которых мы заботились. Мы обучали их жить по-нашему. Хотели, чтобы они перестали быть дикарями.

— И что же случилось? — спросил Джей.

— Они выжидали и планировали.

Она заговорила совсем тихо. Обоим мужчинам пришлось наклониться вперед, чтобы услышать ее. Было что-то жуткое в том, как сблизились три бледных лица, и ее голос упал до пугающего шепота.

— Они выжидали и планировали. И как-то утром, в восемь часов — эти богохульники выбрали Страстную пятницу, — они по всей стране вышли из зарослей и напали на каждую маленькую ферму, на каждую семью, на каждого одинокого путника. Они выходили из леса и убивали всех нас. Они хотели убить всех до единого, чтобы никто не смог предупредить остальных. И они бы сделали это, если бы не один маленький обращенный индейский мальчик, который предупредил своего хозяина, что ему приказали убить его, этот человек прибежал в Джеймстаун и поднял тревогу.

— И что произошло?

— В Джеймстауне открыли арсенал, и все поселенцы укрылись внутри форта. Пришли все, кто оказался неподалеку, и город был спасен. Но вверх и вниз по реке, на каждой уединенной ферме оставались трупы белых мужчин и женщин, с черепами, расколотыми каменными топорами.

Она повернула к Джею печальное лицо.

— Голова моего мужа была расколота каменным топором надвое, — сказала она. — Сердце моего маленького сына пронзила стрела с наконечником из ракушки. Они напали на нас без настоящего оружия. Они сражались тростником, раковинами и камнями. Похоже было, что сама земля взбунтовалась и напала на нас.

Наступило долгое молчание.

Она встала из-за стола, собрала миски одну в другую и снова стала бесчувственной.

— Вот почему я не доверяю даже самой маленькой индейской девочке, — сказала она. — По-моему, они сами похожи на камни, на тростник и деревья. В этой земле я ненавижу каждый камень, каждый росток тростника, каждое дерево. И ненавижу их всех. И я желаю им всем погибели и хочу, чтобы их всех истребили. Эта земля никогда не станет для меня настоящим домом, пока на ней остается хотя бы один из них.

— И сколько наших погибло? — спросил Джей.

Не задумываясь, он сказал «наших». Это была война темных лесов против белых людей, конечно, он причислял себя к колонистам.

— Около четырехсот, — с горечью сказала она. — Четыреста мужчин и женщин, которые хотели только одного — мирно жить на крошечной частице огромной земли. А потом пришел голод.

— Голод?

— Весь урожай нам пришлось оставить на полях, мы были слишком напуганы и боялись выйти из города, чтобы собрать его, — объяснила она. — Мы все забились в Джеймстаун и выставили пушки над деревянными стенами. Зима была суровая, есть было нечего. Торговать с ними, как раньше, мы не могли. Они всегда продавали нам продовольствие из зимних запасов. У них было его вдоволь, и они продавали нам. А тут получилось, что мы воевали с теми самыми людьми, которые нас кормили.

Джей ждал продолжения.

— Мы не любим говорить о тех временах, — коротко сказала она. — О той зиме. Мы ели, что могли, и не виним тех, кто нашел, что мог.

Джей повернулся за объяснением к соседу.

— Кладбище, — тихо сказал он. — Они выкапывали трупы и ели их.

Лицо женщины оставалось каменным.

— Мы ели то, что могли раздобыть, — повторила она. — И вы поступили бы точно так же. Когда умираешь с голоду, забываешь о христианском поведении. Мы делали то, что было необходимо.

Джей почувствовал, что обеденная каша подступает к горлу при мысли о том, что довелось пробовать той, которая приготовила эту кашу.

— Мы выжили, — без всякого выражения сказала она.

— Я понимаю… — заикаясь, пробормотал Джей.

— А когда стало теплее, те, кто не умер от ран, от горя или от голода, погибли от чумы, — продолжала она. — Мы все сгрудились в этом маленьком городке, мы все были больны от горя и страха. Той зимой погибли сотни людей, и все это из-за индейцев. Как только мы смогли собрать достаточно мужчин и припасов, мы выступили против них. Мы приняли закон и дали клятву, что не оставим в живых ни мужчин, ни женщин.

Сосед кивнул.

— Мы охотились на них, как на бешеных псов, и отгоняли все дальше и дальше. Был приказ — убивать всех мужчин и женщин и брать детей в рабство. Какое-то время мы притворялись, что согласны на мир, и наблюдали за тем, как они засевают свои поля и занимаются посевами, и потом, только потом, напали и погубили их урожай. Они делают очень хитрые ловушки для рыб, мы уничтожали их везде, где только видели. Мы прогнали дичь, и они не могли больше прокормиться охотой, мы сожгли их деревни, и им негде стало жить, мы вытоптали их посевы на полях, чтобы они тоже узнали, что такое голод, так же, как и мы. Мы отомстили.

— Да, охота была знатной, — мечтательно припомнила женщина.

Она принесла три кружки эля и поставила их на стол.

— Помню, как солдаты из форта возвращались с головами дикарей на поясах, а потом выставляли их у ворот, как егерь сажает на кол дохлых ласок.

— Но теперь это все закончилось? — Джей и сам услышал нервозность в своем голосе.

— О да, — сказал мужчина. — Помнится, это было лет шестнадцать назад. И с тех пор от них ничего не слышно. Они не могут жить без определенной территории для охоты и сельского хозяйства, а мы оттесняем их все дальше и дальше к горам. Они всегда жили в постоянном движении: зимой — в глубине материка, летом переходили ближе к морю, весной — на полях. Как только мы расчистили леса и построили дома, им пришлось уйти, как уходит стадо оленей, когда кончается корм.

— Наверняка они ненавидят нас как злейших врагов, — сказал Джей.

Никто не ответил. Мужчина пожал плечами и опустил лицо в свою кружку.

— Мы победили, и это главное, — твердо сказала женщина. — Теперь это наша земля, и если они хотят жить здесь, они должны нам служить. Мы больше не открываем для них школ и не пытаемся учить их. Нет больше мира и обещаний дружбы. Если они хотят оставаться в пределах наших границ, они должны делать то, что им приказывают. Или они будут нашими рабами, или мы снова польем поля их кровью. Другого не дано.

На рассвете Джей стоял на причале, молчаливый Джеймстаун раскинулся позади него, и только отсветы огня в печах, где пекли хлеб, показывали, что кто-то уже не спал.

Девочка появилась на причале раньше, чем он. Маленькое долбленое каноэ подпрыгивало на темной воде. Джей тревожно посмотрел на лодчонку. Каноэ уж слишком напоминало дерево, каковым оно не так давно и являлось. Кора была содрана, и края грубо обтесаны так, что лодка была заострена с обоих концов. Внутри лодка была выжжена, а потом начисто выскоблена. Но все равно она выглядела как маленькое дерево, пусть и изменившее форму, ободранное и выдолбленное.

Девочка сидела на носу, опустив весло в воду, и ждала. Заметив Джея, она посмотрела на него и одним крошечным жестом приказала занять место позади нее.

— А она не потонет? — поинтересовался Джей.

И снова она сделала все тот же короткий жест.

Джей предположил, что она умеет плавать, и напомнил себе, что сейчас они совсем недалеко от дока, что до корабля, который привез его из Англии, рукой подать. Он забросил свой небольшой походный мешок в лодку и потом ступил в нее сам. Она сразу же закачалась и почти перевернулась.

Джей упал на колени и обнаружил, что каноэ тут же успокоилось. Перед ним лежало весло. Он вытащил его, стараясь не делать резких движений, и опустил его в воду с той же стороны, что и она.

Она оглянулась на него через плечо, ее детское личико было очень серьезным, и отрицательно покачала головой. Джей перекинул весло на другую сторону и в награду получил серьезный кивок. Потом она наклонилась вперед, вонзила свое весло в речную воду, плещущуюся о борт, и они медленно отошли от деревянного пирса.

Сначала Джей ничего не видел, но все его другие органы чувств были полностью настороже. Он ощущал, как гладко и легко каноэ скользило по воде, течение реки и отлив вместе тащили их к морю. Он ощущал бескрайность воды вокруг, огромную водную пустыню, каноэ двигалось по ней, как гладкая темная рыба. Где-то впереди пахло землей, соленой грязью, зловонными водорослями и гниющим деревом, выброшенным на берег.

От Джеймстауна, теперь оставшегося позади, до них доходил запах дымка от дров и прогорклый запах отходов домашнего хозяйства, сброшенных у кромки воды, чтобы прилив унес их прочь.

Край неба медленно посветлел, и Джей различил перед собой силуэт девочки, стоявшей на коленях в каноэ. Она наклонялась вперед, вонзая весло в чернильно-черную воду.

Джей попытался копировать ее движения, и, когда ему удалось сделать все правильно, каноэ внезапно рванулось вперед. Она не повернула головы, она была целиком погружена в свою задачу — сплетать воедино воду и воздух.

Он услышал, как зашевелились птицы в лесах по обеим сторонам реки. Тысячи одиночных обрывков птичьих песен, воркований и посвиста сливались в какофонию звуков, несущуюся к ним над зеркально гладкой водой. Для того чтобы создать такой мощный и разнообразный хор, в лесу должны были петь сотни тысяч птиц. А тут и речные птицы начали просыпаться.

Джей услышал кряканье, огромная стая уток снялась с берега слева от него и направилась к светлеющему небу. Над ними кружили и кричали чайки. Внезапно мир потемнел, над ними по небу пронеслась стая голубей. Неисчислимое число птиц закрыли небо, застили весь свет, наполнив затененный мир хлопаньем крыльев и шумом своего стремительного движения.

У Джея было ощущение, что он попал в абсолютно девственный мир, мир, где человек являлся чужаком, незваным гостем, который еще не оставил в этом мире своего следа; мир, где, подчиняясь зову природы, передвигались обширные стада животных и стаи птиц. И ничто не могло остановить их.

Это был новый мир, второй Эдем, рай для собирателя растений. Впервые за долгие годы, впервые после смерти Джейн, Джея охватило мощное чувство надежды, новых возможностей, открывающихся перед ним. Если люди смогли создать себе дом на этой новой земле, значит, они смогут создать райскую страну, богатую и вольную. Возможно, и он сам сможет сделать ее своим домом. Возможно, он и дети построят здесь новый дом, а старую жизнь в Ламбете, в Лондоне и старые утраты Ламбета смогут оставить далеко позади.

Они гребли около часа, чтобы пересечь широкую реку и добраться до другого берега. Потом повернули и пошли вдоль южного берега на восток, к морю. Несмотря на то что идущий на убыль отлив нес их вниз по реке, приходилось грести, чтобы удержать каноэ на курсе.

Плечи и руки Джея ныли от напряжения уже после первого часа. А движения девочки были по-прежнему текучими и непринужденными, словно искусная работа веслом, то поднимая его из воды, а то глубоко вонзая его в воду, будто копая ее, чтобы продвигать лодку вперед, была для нее сущим пустяком.

По мере того как они приближались к берегу, Джей все лучше мог рассмотреть девственные леса, спускавшиеся вплотную к кромке воды. Ярко раскрашенные птицы то слетали с деревьев к воде, то возвращались обратно. То тут, то там в лесу виднелись поляны и голая земля распаханного поля. Кое-где на полях работали люди, белые и черные бок о бок, они поднимали головы, когда каноэ проносилось мимо них, и смотрели вслед. Джей махал им рукой, но девочка, как маленькая статуя, смотрела только вперед, не выказывая ни малейшего любопытства к собратьям по роду человеческому.

Взошло солнце, бледно-желтое светило плыло по небу в облаке. Оно сожгло туман, висевший над рекой, и тут же появились жалящие мошки, облачком кружившие вокруг красного, потного лица Джея. Он сдувал их с губ, но не мог выпустить из рук весло, чтобы смахнуть их всех. Он раздраженно потряс головой, и каноэ тут же слегка завиляло в воде.

Это движение лодки заставило девочку оглянуться и увидеть его, распаренного, раскрасневшегося, раздраженного. Тогда одним легким движением она развернула каноэ и направила к тенистой бухточке.

Над их головами, вокруг их спин сомкнулись деревья, они были спрятаны миром зелени. Девочка загнала каноэ на песчаный берег и вышла из лодки. Она сбросила рубаху служанки, аккуратно свернула ее и спрятала в каноэ. Потом командным жестом указала на Джея.

Он снял куртку, она указала на его сапоги.

— Я останусь в сапогах, — сказал Джей.

Она отрицательно покачала головой. Показала на широченную гладь воды, прикрыла глаза и изобразила человека, падающего в воду и идущего ко дну под грузом собственных сапог.

— Ага, — сказал Джей. — Ну, ладно.

Он сел на мокрый песок и стащил сапоги, оставшись перед ней в носках, штанах и рубахе. Она показала на остальную одежду.

Джей улыбнулся, покачал головой.

— Я останусь в одежде…

Она дернула его за рубаху нетерпеливой маленькой рукой, потом эффектным жестом выхватила из каноэ маленькую юбочку из оленьей шкуры, такую же, как и у нее.

— Индейские штаны? — спросил Джей.

Она кивнула.

— Я не могу одеваться как дикарь, — резонно заметил Джей.

Она указала на выдолбленное каноэ, на себя, на расстояние, которое они уже прошли, и на расстояние, которое им еще только предстояло пройти. Смысл был ясен. Ты путешествуешь, как один из повхатанов, с одной из повхатанов. Почему бы не делать это со всеми удобствами?

— Меня покусают, — запротестовал Джей.

Он сложил большой и указательный пальцы, пощипал себя за кожу предплечья и показал ей на крошечные воспаленные волдыри на лице.

Девочка кивнула и достала горшочек с жиром, которым пользовалась в лесу накануне. Потом протянула к Джею свою гладкую руку, чтобы он мог убедиться, что она не тронута, и повернула к нему свое маленькое, не искусанное лицо.

Джей смущенно осмотрелся. Но в лесу звучал только щебет птиц, и лес смотрел на его позор невозмутимо. На десять миль вокруг никого не было.

— А, ну ладно, — неловко сказал Джей.

Он стащил с себя штаны, радуясь, что длинные полы рубашки скрыли от девочки его наготу. Она протянула юбочку из оленьей шкуры. Джей попытался надеть ее под рубашкой. Легким шагом девочка обошла его вокруг, вытащила рубаху, чтобы не мешала, и завязала тесемки фартука.

Мягкая меховая юбочка прильнула к нему, как вторая кожа. Прохладный воздух овевал ноги. Рядом с ее изящным коричневым телом Джей чувствовал себя слишком белым и слишком громоздким, точно полинявший левиафан. Но в то же время впервые со дня прибытия в эту страну с невыносимой влажностью он почувствовал себя комфортно.

Жестами она показала, что нужно снять рубаху. Джей обмотал рубаху вокруг головы, и тогда она протянула ему горшочек с жиром. Понимая, что больше ему терять нечего, Джей опустил пальцы в горшочек и намазал лицо, шею и грудь. Субстанция отвратительно воняла и была липкой, словно мед.

Девочка тихонько рассмеялась, он посмотрел на себя и увидел, что его белая кожа изукрашена красными полосами. Она для сравнения протянула свою обнаженную руку. Ее коже цвета патоки жир просто придавал более темный тон, а Джей весь был в красно-белую полоску.

Он остановился, но она прищелкнула языком, как подбадривают животное, отобрала у него горшочек и поднырнула под руку. Он почувствовал, как ее маленькие ладошки натирают ему спину. Помимо воли, от ее прикосновений он ощутил крошечную искорку желания. Но спутница снова появилась перед ним, и, глядя на ее серьезное детское личико и качающуюся черную косу, он вспомнил, что она — всего лишь маленькая девочка, немногим старше его дочери, и что она под его защитой.

Джей втер жир в кожу. Он подумал, что выглядит как фигляр на карнавале, раскрашенный и вырядившийся, как идиот. Но, по крайней мере, ему не было жарко. Его смущение улеглось, и он осознал, что насекомые его больше не кусают. Жир отпугивал всю мошкару, что клубилась над водой вокруг них.

Девочка кивнула ему с явным одобрением, подобрала одежду, которую он сбросил с себя, сложила ее и убрала в каноэ. Потом она выровняла лодку, когда он снова в нее забрался.

Джей обнаружил, что ему куда удобнее в лодке без штанов и сапог. В днище были вырезаны углубления, и теперь, без лишнего груза штанов и сапог, его колени точно подходили к ним. Дерево, слегка пористое, было прохладным и приятно сыроватым там, где к нему прикасались его обнаженные ноги. Речной воздух нежно обвевал обнаженную грудь. Джей поднял лицо, наслаждаясь прохладным ветерком на шее, чувствуя, как остывает и высыхает пот на лице.

Девочка улыбнулась ему торжествующей улыбкой, вступила в каноэ перед ним, одним плавным движением встала на колени и оттолкнула лодку от берега. Каноэ даже не покачнулось. Потом она повернула лодку и с силой начала выгребать к середине реки.

Они гребли до полудня. Джею не досаждали ни насекомые, ни все усиливающийся жар солнца на лице. Когда солнце достигло высшей точки зенита, девочка повернула каноэ в речную бухточку и причалила к берегу.

Прохладная зелень деревьев сразу же поглотила их. Джей выбрался из каноэ и покачнулся на затекших ногах. Она улыбнулась и уверенным шагом, как олень, пошла по песчаному берегу к лесу. Джей подхватил свой мешок и двинулся за ней.

Легким взмахом руки она предложила ему весь лес, точно принцесса, обводящая жестом все вокруг, говорящая послу, гостящему в ее стране: «Вот и мои земли».

Джей кивнул. Девочка взяла его за руку и сделала несколько шагов по направлению к лесу — он должен пойти и собрать все образцы, какие захочет.

Джей остановился.

— А что будешь делать ты?

Она жестом показала, что останется на месте. Она подобрала несколько сухих веточек и сложила в кучку: она разведет костер. Из мешочка на поясе она вытащила маленькую мотыжку и пантомимой изобразила выкапывание корешков: она поищет еду. Она махнула рукой по направлению к деревьям и изобразила сон: она найдет для них укрытие.

— Мы останемся сегодня здесь? — спросил Джей, повторяя ее пантомиму сна.

Она кивнула.

— Я скоро вернусь, — сказал Джей.

Он указал на себя, потом на лес и показал шагающие пальцы. Она кивнула и изобразила, как сначала кричит, а потом слушает.

— Я не должен заходить далеко, быть только там, где могу тебя услышать? — спросил Джей и получил улыбку и кивок в награду за понятливость.

Чувствуя себя как ребенок, которого отпустили поиграть, Джей подошел к каноэ, натянул кожаные сапоги, взял мешок и пошел вдоль берега. Отойдя немного, он оглянулся.

Она вытаскивала каноэ повыше на берег, вне досягаемости прилива. Потом она повернулась и начала собирать хворост для костра. Видно было, что в диком лесу ей так же удобно, как молодой женщине в кухне ее собственного дома. Джей отвернулся и побрел дальше вдоль берега, пристально вглядываясь в лесную опушку в поисках сеянцев и маленьких растений в расцвете весеннего роста, которые он мог бы благополучно доставить в Англию.

Он послушался ее приказа и оставался в пределах слышимости. Обойдя их маленький лагерь по дуге, он появился с другой стороны. Его мешок топорщился, набитый сеянцами и черенками, завернутыми в мокрую холстину.

Девочка заканчивала строить шалаш на ночь. Она согнула три молодых деревца вместе и связала их. Сверху накрыла их какими-то широкими зелеными листьями, а стенки покрыла тростником. Каноэ она подтащила ко входу в их маленькую хижину и поставила на попа, чтобы защитить вход. Перед хижиной дымился маленький костерок, и две рыбины на заостренных прутиках ждали, когда же их поджарят.

Джей подошел тихо, но она даже не вздрогнула, когда заметила его. Он понял, что она слышала каждое его движение, начиная с того самого момента, когда он покинул ее в полдень. Увидев его, она серьезно кивнула и показала на набитый мешок.

— Да, я неплохо поработал, — сказал Джей.

Он развязал мешок и показал свою добычу. Она одобрительно кивнула, а потом показала куда-то ему за спину. Она расчистила и взрыхлила маленькую полоску земли.

Он ощутил настоящее счастье.

— Это для моих растений?

Он указал на мешок.

Она кивнула и посмотрела на него, спрашивая, угадала ли она, что ему нужно.

— Просто великолепно!

Джей сиял улыбкой.

— Я еще соберу завтра и посажу все здесь. А заберу, когда мы будем возвращаться в Джеймстаун. Спасибо тебе!

Девочка кивнула, слегка улыбаясь. Но он видел, что она была так же рада его похвале, как была бы рада его дочь, Френсис.

— Ты очень, очень умная, — сказал он, и наградой ему был легкий румянец и еще одна улыбка.

Девочка повернулась к костру, подбросила сухих веточек, и пламя вспыхнуло. Она присела на корточки и связкой тростинок стала шевелить огонь, пока хворостинки не превратились в тлеющие угольки. Тогда она взяла один прутик с нанизанной на него рыбой, а второй дала Джею. Она показала, как надо держать рыбину над костром так, чтобы она жарилась над огнем, но прутик не загорелся, и как нужно поворачивать ее, когда кожа становилась коричневой и хрусткой.

Когда рыба поджарилась, девочка стряхнула свою рыбину на широкий зеленый лист и протянула ее Джею. Потом взяла себе ту, которую готовил он и которая так и осталась сыроватой с одной стороны, зато почти черной с другой. На какое-то время она склонила голову над едой, точно так, как если бы читала молитву в христианском доме, протянула руку к небу, потом повернула ладони вниз, к земле. Джей понял, что она и в самом деле читала молитву, о чем он сам совершенно позабыл. И он на мгновение спутался в мыслях касательно того, кто же из них был невежественным язычником, а кто — цивилизованным человеком. Затем она улыбнулась ему и начала есть.

Твердое белое мясо рыбы было на удивление вкусным, а острый привкус ему придавала хорошо зажаренная шкурка. Джей лакомился рыбой, оставив только кости, голову, хвост и плавники. Когда он покончил с едой, девочка вытащила из каноэ маленькую корзиночку с сушеными фруктами и дала ему горсть ягод — сушеной черники. Сначала они были во рту как горсть камушков, потом из них просочился вкус, и Джей сморщился от кислоты, а девочка рассмеялась.

Становилось холодно. Солнце было сзади, за высокими деревьями. Джей подложил дров в костер, а девочка поднялась на ноги. Она взяла маленький тлеющий прутик из костра, подошла к кромке воды и положила прутик на раковину у своих обнаженных ступней. Из кошелька на поясе она достала маленькую щепотку чего-то, затем, без малейшего смущения, развязала ремешок своей оленьей юбочки и отложила ее в сторону. Девочка подобрала тлеющий прутик и, со щепоткой трав в руке, обнаженная, окунулась в воду. Джей слышал, как она тихонько охнула от того, что вода была очень холодная.

Прилив наступал. Река — смесь соленой и пресной воды, лизала песчаный пляж. Девочка казалась всего лишь темной тенью в танцующей, сверкающей воде. Джей видел, как она подула на краснеющий уголек на кончике прутика, а затем опустила его в сложенный кулачок и снова подула на него. Она поджигала травы. Ветер с моря донес до Джея острый, едкий запах, похожий на запах табака. Потом он увидел, что она разбросала дымящуюся траву по воде.

Она омыла лицо и тело, потом подняла мокрую голову туда, где низко над горизонтом вставала луна, и подняла руки в молитве. Потом она повернулась к берегу и, преодолевая течение, выбралась из воды.

Джею вспомнились вечерние молитвы в Ламбете и вера его покойной жены, он подумал о хозяйке постоялого двора, которая убеждала его, что эти люди — просто животные. Он яростно потряс головой, не в силах разобраться в противоречиях. Он стащил с себя сапоги и забрался в шалаш, построенный девочкой.

Внутри она сложила из листьев две постели. Постели оказались мягкими и ароматными. Одежда Джея была аккуратно разложена на одной куче листьев, сверху лежал его походный плащ. Джей завернулся в уютно и знакомо пахнущую шерсть и заснул еще до того, как она забралась внутрь шалаша.

Почти месяц Джей вместе с индейской девочкой провели в шалаше, построенном ею. Каждый день с утра они садились в каноэ и уходили все дальше и дальше. Потом она причаливала и ловила рыбу или ставила ловушки на птиц, пока Джей исследовал лес и находил все новые и новые сеянцы среди весеннего подроста. В свете заходящего солнца они дружно гребли назад к дому, к своему маленькому лагерю. Джей возился со своей коллекцией, а она, готовя ужин, ощипывала птицу или чистила рыбу.

Время приобрело мощное сказочное качество. Между ними возникли отношения, не похожие ни на что. Скорбящий мужчина и молчаливая девочка день за днем работали бок о бок, и между ними возникла связь, которая становилась все крепче, не нуждаясь в словах.

Джея целиком поглотило одно из величайших удовольствий, которое только может быть даровано человеку, — открывать новую страну, страну, совершенно ему незнакомую. А девочка, избавленная от условностей и опасностей Джеймстауна, демонстрировала все свое умение жить в лесу, действовала по правилам и законам своего народа, впервые избавленная от критически настроенных белых, наблюдающих за каждым ее шагом, порицающих и осуждающих все, что бы она ни делала. Вместо этого рядом с ней был только один человек, который улыбался доброй улыбкой и позволял ей учить его, как жить среди деревьев.

Они никогда не обменивались словами. Джей разговаривал с ней так же, как он разговаривал со своими маленькими растеньицами на грядке, которую она сделала для него — просто ради удовольствия слышать свой собственный голос и для того, чтобы сохранить ощущение того, что между ними существует связь. Иногда она кивала и улыбалась ему, или тихонько мычала в знак согласия, или смеялась, но никогда не говорила ни слова, ни на своем, ни на его языке. И в конце концов Джей поверил, что судья был прав и что она немая.

Он хотел помочь ей заговорить. Он хотел научить ее английскому языку. Он не мог себе представить, как она выживает в Джеймстауне, где с ней разговаривали на языке угрожающих взмахов руки и подзатыльников. Он показывал на дерево и произносил «сосна», он показывал ей лист и произносил «лист». Но она только улыбалась и отказывалась повторять слова, которые он говорил ей.

— Ты должна научиться говорить на английском языке, — старался убедить ее он. — Как ты можешь жить, не понимая ничего из того, что тебе говорят?

Девочка качала головой и склонялась над своей работой. Она сгибала упругие зеленые прутья и плела из них какую-то сетку. Под его взглядом она завязала последний узел и подняла готовую работу, чтобы показать Джею. Он был настолько невежествен, что не мог даже догадаться, что именно она сделала. А она очень гордо улыбалась.

Она положила свое хитроумное изделие на землю и отступила на пару шагов. Она упала на четвереньки, изогнула спину и поползла к сетке, вытянув руки перед собой, изогнув ладони как клювы и хлопая ими. Сразу стало понятно, что она — лобстер.

Джей засмеялся.

— Лобстер! — сказал он. — Скажи «лобстер»!

Она откинула волосы, там, где они слева падали на лицо, и потрясла головой в знак отрицания. Она изобразила поглощение пищи, как будто хотела сказать «Нет. Есть лобстера».

Джей показал на ловушку.

— Ты что, сделала ловушку для лобстеров?

Она кивнула и поставила ее в каноэ, приготовив все для того, чтобы установить ее на рассвете следующего дня, когда они отправятся в свой ежедневный поход.

— Но ты должна научиться говорить, — настаивал Джей. — Что ты будешь делать, когда я уеду назад, в Англию? А если твою маму снова посадят в тюрьму?

Она покачала головой, отказываясь понимать его. Потом вытащила прутик из костра и пошла к реке. Джей замолчал, уважая ритуал пускания табака по воде, который повторялся на рассвете и в сумерках и которым она отмечала переход от дня к ночи и обратно к дню.

Он забрался в шалаш и притворился, что спит, для того чтобы она могла тоже забраться внутрь и лечь спать рядом с ним, не испытывая страха. Это был его собственный ритуал, придуманный для того, чтобы уберечь их обоих от его растущего влечения к ней.

Только в самую первую ночь, когда он устал от гребли, он заснул сразу, как только закрыл глаза. Все другие ночи он лежал рядом с ней без сна, прислушиваясь к ее еле слышимому дыханию, наслаждаясь чувством близости. Он не желал ее, как мог бы желать женщину. Это было чувство гораздо более утонченное и сложное. Как будто какой-нибудь драгоценный и редкий зверек вдруг доверился бы ему, выбрал бы его и согласился отдохнуть рядом с ним. От всего сердца он не хотел ни испугать ее, ни потревожить. От всего сердца он хотел только протянуть руку и погладить этот гладкий красивый бочок.

Физически она была самым красивым объектом, который он когда-либо видел. Даже его жена Джейн никогда не появлялась перед ним обнаженной. Они всегда занимались любовью, путаясь в одежде, обычно в темноте. Его дети с самого рождения были спеленаты так же туго, как шелковичные черви в кокон. А как только они начинали ходить, их наряжали в крошечную версию взрослых одежек. Джей никогда не видел ни одного из них голеньким, он никогда не купал своих детей, никогда не одевал их.

Игра света на обнаженной коже была для него чем-то совершенно новым. И он обнаружил, что, когда девочка работала рядом с ним, он наблюдал за ней с чувством чистого удовольствия от того, что видел ее округлые руки и ноги, силу ее юного тела, прелестную линию шеи, изгиб спины, таинственное гнездышко ее чувственности, когда взгляд его падал под маленький кожаный фартучек.

Конечно, он думал о том, чтобы дотронуться до нее. Небрежное замечание господина Джозефа не насиловать ее было равнозначно допущению такой возможности. Но Джею не могло даже в голову прийти причинить ей боль, точно так же, как он не смог бы раздавить скорлупку птичьего яйца в шкафу с коллекцией в Ламбете. Девочка являла собой пример такой чистой и бесхитростной красоты, что он хотел только касаться ее, ласкать ее. Когда он задумывался над тем, что же все-таки он мог вообразить, что же он все-таки хотел сделать с ней, то понимал — больше всего он хотел бы забрать ее, взять с собой в Ламбет, привести в теплую, залитую солнцем комнату с редкостями, где она была бы самым прекрасным экспонатом из всех.

Джей совершенно забыл о времени, но однажды утром девочка начала снимать листья с крыши маленькой хижины и развязала деревца. Они распрямились, неповрежденные, только почти незаметный изгиб стволов выдавал тот факт, что им пришлось побыть опорами стен и стропилами крыши.

— Что ты делаешь? — спросил Джей.

Она молча показала ему в том направлении, откуда они приплыли. Пора было возвращаться.

— Уже?

Она кивнула и повернулась к узкой грядке с растениями Джея.

Из грядки повсюду поднимались головки растений, шевелились маленькие листики. Мешок Джея лопался от собранных семенных шапок. Своей палкой-мотыгой девочка начала выкапывать растеньица, заботливо вытаскивая из земли тонкие нити корешков и укладывая их на мокрую холстину. Джей взял свою мотыгу и пошел с другого конца ряда. Потом они осторожно уложили все в каноэ.

Костер, в котором девочка заботливо поддерживала огонь все время их пребывания, она залила водой, потом присыпала сверху песком. Прутики, которые использовались как шампуры и на которых поджаривали рыбу, дичь, крабовое мясо и даже — в качестве прощального пира — лобстера, она разломала и бросила в реку. Тростник, укрывавший стены, и листья, уложенные на крыше, разбросала. Очень скоро стоянка была разрушена, и белый человек, глядя на эту поляну, решил бы, что ступил сюда первым.

Джей обнаружил, что он не готов покидать это место.

— Я не хочу уезжать, — сказал он с большой неохотой.

Он посмотрел на ее безмятежное, непонимающее лицо.

— Знаешь… Я не хочу возвращаться в Джеймстаун и не хочу возвращаться в Англию.

Она смотрела на него, ожидая, что он скажет дальше. Все выглядело так, как будто он был свободен в выборе решения, а она была готова сделать, что он пожелает.

Джей посмотрел на реку. То тут, то там вода колыхалась от огромных косяков рыбы. Даже за те короткие недели, что они провели на речном берегу, он увидел, что с юга прилетало все больше и больше птиц. У него было чувство, что континент простирается бесконечно на юг, что он безграничен на севере. Почему он должен повернуться спиной ко всему этому и возвращаться в маленький грязный городишко на краю реки, окруженный поваленными деревьями, населенный людьми, которым приходилось бороться за каждую малость, за само выживание?

Девочка не пыталась подсказывать ему. Она уселась на песок на корточки и смотрела на реку, спокойно ожидая его решения.

— Мне остаться?

Джей чувствовал себя в безопасности, потому что был абсолютно уверен, что она не понимает его быструю речь и что он не возбудит в ней беспочвенных надежд.

— Может, нам стоит построить себе другой шалаш и провести здесь жизнь, путешествуя в поисках интересных образцов растений? Я мог бы отсылать их домой, отцу, на эти деньги он бы расплатился с долгами и тогда смог бы присылать мне деньги сюда, чтобы я мог навсегда остаться здесь. Он бы вырастил моих детей, а когда они станут взрослыми, они могли бы тоже приехать сюда. И мне никогда не нужно было бы возвращаться в этот лондонский дом, никогда не нужно было бы ложиться одному в постель, в ее постель. Никогда не видеть ее во сне. Никогда не идти в церковь мимо ее могилы, никогда не слышать ее имя, никогда не говорить о ней.

Она даже не повернула головы, чтобы взглянуть на него, посмотреть, что же он там бормочет быстрым шепотом.

— Я мог бы начать здесь новую жизнь, я мог бы стать другим человеком. А ты уже в этом году, через год станешь красивой женщиной, — очень тихо сказал Джей. — И тогда…

При этих словах она повернулась, как будто по тону его голоса поняла, о чем он говорил. Повернулась и посмотрела прямо на него, без стыда, как будто собиралась спросить, что он этим хотел сказать, серьезно ли он говорил. Джей замолчал и покраснел. Он ухитрился выдавить смущенную улыбку.

— Ну что ж! — сказал он. — Может, оно и к лучшему, что ты ничегошеньки не понимаешь! Давай-ка отправляться!

Она поднялась на ноги и показала жестом на реку. Голова, склоненная набок, как бы спрашивала: «Куда?» На юг, в страну, где ни он, ни она никогда не бывали, или вверх по реке в Джеймстаун?

— Джеймстаун, — коротко сказал Джей, указывая на северо-запад. — Разболтался я тут как дурак. Конечно же, Джеймстаун.

Он уселся в каноэ и выровнял его своим веслом. Он многому научился во время их ежедневных путешествий и чувствовал себя в лодке гораздо увереннее. Девочка подтолкнула нос лодки и запрыгнула внутрь. Они гребли как единая команда, лодка легко заскользила вдоль береговой линии, а потом они почувствовали более мощное течение реки.

В часе пути до Джеймстауна, там, где река уже начинала становиться грязной и берег был испещрен оспинами поваленных деревьев, она показала, что хочет остановиться, и они подогнали каноэ к берегу.

Медленно, нехотя они смыли в воде жир. Она сорвала несколько листьев и протерла ему спину, пока через темный жир не засветилась белая кожа и знакомый запах, который показался ему таким ненавистным в первый день, не испарился. Вместе они надели одежду, которую должны были носить в городе. Она съежилась в тюрьме истрепанной рубахи и уже не выглядела олененком, испещренным пятнами солнечного света, а скорее стала похожа на неопрятную служанку.

Джей влез обратно в рубаху и штаны, и после свободы набедренной повязки ему показалось, что он тоже влезает в тюремные оковы, снова становясь человеком с обычными человеческими горестями, и что он уже больше не свободное существо, которое живет в лесу как дома.

Сразу же над его опаленными солнцем, обнаженными руками и плечами жадным облачком закружили голодные насекомые. Джей замахал руками, выругался, и девочка улыбнулась. Но глаза ее не улыбались.

— Мы снова отправимся в путь, — ободряюще сказал Джей.

Он показал на себя, на нее и на деревья.

— Когда-нибудь мы снова отправимся в путешествие.

Она кивнула, но глаза ее оставались темными.

Они сели в каноэ и начали грести вверх по течению, по направлению к Джеймстауну.

Всю дорогу Джею досаждали кусачие мошки и пот, заливающий глаза, рубашка, стягивающая спину и теснота сапог. К тому времени, когда они наконец причалили к маленькому деревянному пирсу, он весь вспотел и с трудом сдерживал раздражение. В порту стоял новый корабль, и на причале собралась толпа. Никто даже взглядом не удостоил выдолбленное каноэ с маленькой индейской девочкой и белым человеком.

Они вытащили каноэ на берег сбоку от причала и начали разгружать растения. Из тени портового здания выступила женщина, подошла и встала перед ними. Она была индианкой, но в платье, и на груди у нее была повязана шаль. Волосы были убраны назад, как у белой женщины, и открывали лицо, обезображенное бледными полосками шрамов, как будто кто-то давным-давно с близкого расстояния выстрелил ей в лицо из мушкета.

— Господин Традескант?

Она говорила с сильным акцентом.

Джей круто повернулся, услышав свое имя, и отшатнулся, рассмотрев горькое выражение ее лица. Она смотрела мимо него, на девочку, и говорила, выдавая целую тираду, быстро произнося слова, напевные и бессмысленные, как птичий щебет.

Девочка отвечала так же многословно, выразительно тряся головой, потом показала на Джея и на растения в каноэ.

Женщина снова повернулась к Джею.

— Она говорит, вы не причинили ей вреда.

— Конечно, нет!

— Не насиловали ее.

— Нет!

Тугая линия плеч, как натянутый лук, вдруг разогнулась, и женщина издала короткий всхлип, похожий на кашель при рвоте.

— Когда мне сказали, что вы увезли ее в лес, я решила, что никогда больше не увижу ее.

— Я собираю растения, — устало сказал Джей. — Вот, видите. Вот растения. Она была проводником. Она разбила лагерь. Она охотилась и ловила рыбу для нас обоих. Она была очень, очень хорошей девочкой.

Он взглянул на нее, и девочка подбодрила его быстрой поощряющей улыбкой.

— Она мне очень помогла, и я у нее в долгу.

Индианка не вслушивалась в слова, но заметила обмен взглядами и правильно прочитала в них взаимную привязанность и доверие.

— Вы — ее мать? — спросил Джей. — Вас только что… выпустили?

Женщина кивнула.

— Господин Джозеф сказал мне, что отдал ее вам на месяц. Я думала, что никогда больше ее не увижу. Я думала, вы взяли ее в лес, чтобы попользоваться и закопать ее там.

— Простите, — неловко сказал Джей. — Я здесь чужеземец.

Она посмотрела на него, и горькие линии вокруг рта стали еще заметнее.

— Мы все здесь чужеземцы, — заметила она.

— Она может говорить? — осторожно поинтересовался Джей, думая, что бы это могло значить.

Женщина кивнула, не давая себе труда предложить более подробное объяснение.

Девочка закончила разгружать каноэ. Она посмотрела на Джея и жестом спросила у него, что теперь делать с растениями.

Джей повернулся к женщине:

— Я должен сбегать принести несколько бочек и приготовить растения, чтобы отвезти их домой. Возможно, я поплыву как раз на этом корабле. Может она остаться и помочь мне?

— Мы обе поможем, — коротко сказала женщина. — Я ее одну в этом городе не оставляю.

Она подоткнула юбки и пошла к кромке воды. Джей наблюдал за матерью и дочерью. Они не обнимались, но остановились на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга и смотрели друг другу в лицо так, как будто за один взгляд могли прочитать все, что им нужно было знать. Потом мать коротко кивнула, они обернулись и рядышком, так близко, что плечи у них соприкасались, вместе склонились над растениями.

Джей отправился к своему жилищу раздобыть бочки для упаковки растений.

Они работали до темноты. На следующий день работа продолжилась.

Они оборачивали черенки влажной тканью и обкладывали их землей, затем слоями укладывали в бочки, перекладывая мокрыми тряпками и листьями, упаковывали семена в сухой песок и запечатывали крышку.

Когда все было сделано, у Джея в итоге оказалось четыре бочки, наполовину заполненные растениями, которые он будет держать открытыми, чтобы туда попадал свежий воздух и можно было поливать их пресной водой, плюс одна запечатанная бочка с семенами. Он крикнул на корабль, пара матросов спустилась на берег и погрузила бочки. По крайней мере, у него будет достаточно места, чтобы заботиться о своем грузе по пути домой. Обратно в Англию собирались только несколько пассажиров. Все остальное место было занято под груз табака.

— Мы отплываем утром, при первом свете дня, — предупредил его капитан. — Вы лучше погрузите свои вещи на борт уже сегодня и сами переночуйте на корабле. Я не могу ждать пассажиров. Когда начнется отлив, мы уйдем вместе с ним.

Джей кивнул.

— Хорошо.

У него не было ни малейшего желания возвращаться в гостиницу и встречаться с озлобленной хозяйкой. Он подумал, что, если та в его присутствии назовет девочку животным, он вступится за ребенка, и тогда получится ссора, а то и что-нибудь похуже.

Он повернулся к обеим женщинам.

— Как ее зовут? — спросил он у матери.

— Мэри.

— Мэри?

Она кивнула.

— Ее отняли у меня совсем ребенком и окрестили Мэри.

— Вы называете ее этим именем?

Она запнулась, как будто не была уверена, что может доверять ему. Но тут что-то пробормотала девочка, стоявшая рядом.

— Ее зовут Сакаханна.

— Сакаханна? — переспросил Джей.

Девочка улыбнулась и кивнула.

— Это значит «вода».

Джей кивнул, и тут до него вдруг дошло, что она говорит на его языке.

— Ты говоришь по-английски?

Она кивнула.

Его охватило мгновенное чувство глубочайшего горестного замешательства.

— Тогда почему ты… ни разу… Ни разу… Я не знал! Все это время, что мы путешествовали вместе, ты была немая!

— Я приказала ей никогда не разговаривать с белым человеком, — вмешалась мать. — Я думала, она будет в большей безопасности, если не будет отвечать.

Джей хотел возразить, что было бы вернее, если бы она могла заговорить, защитить себя.

Но мать резким движением руки запретила ему говорить.

— Я сама только что вышла из тюрьмы за то, что сказала не то, что надо, — заметила она. — Иногда лучше вообще ничего не говорить.

Джей посмотрел на корабль, высившийся за ними. Внезапно его посетила мысль, что он не хочет уезжать. Неожиданное открытие, что у девочки есть имя и что она может понимать его, делало ее ужасно интересной. Что она думала все эти дни их молчаливого товарищества? Что она могла бы сказать ему, но не говорила? Она как будто была заколдованной принцессой из сказки, которая вдруг обрела дар речи. Когда он исповедовался перед ней и рассказывал о своих чувствах, о доме, о детях, о растениях, она выслушивала его признания с безмятежным лицом. Но она понимала его, понимала все, что он говорил. Получалось, что она знала его лучше, чем любая другая женщина, когда-либо знавшая его раньше. И получалось, что она знает, что только вчера утром он боролся с искушением остаться здесь, на этой новой земле, остаться с ней.

— Я должен ехать. Я обещал вернуться в Англию, — сказал он, надеясь, что они смогут возразить ему, сказать, что ему не нужно ехать.

Как будто он тоже освободился, когда с нее спали чары, которые заставляли ее молчать.

Женщины ничего не сказали, они просто наблюдали за тем, как на его лице менялись выражения нерешительности и отвращения к самому себе.

— А что станется теперь с вами? — спросил он, как будто их планы могли каким-то образом повлиять на него.

— Мы уйдем из Джеймстауна, — тихо сказала мать. — Мы снова вернемся в лес и найдем наш народ. Я думала, что после смерти моего отца и мужа здесь мы будем в большей безопасности. Я думала, мы будем жить за стенами форта и работать для белых людей. Я думала, что могла бы служить им.

Она покачала головой.

— Но им нельзя доверять. Мы вернемся к своим.

— И Сакаханна тоже?

Женщина посмотрела на него. В ее глазах плескалась горечь.

— Для нее жизни нет, — сказала она. — Мы можем найти наш народ, но нет нашей старой жизни. Поля, где мы выращивали урожай, заняты табаком, в реках стало меньше рыбы, и дичь уходит, боится ружей. Везде, где мы ходили, теперь на тропах отпечатки сапог. Я не знаю, где она проживет жизнь. Я не знаю, где она найдет дом.

— Но ведь здесь всем хватает места, и вашему народу, и плантаторам, — страстно произнес Джей. — Не могу поверить, что на этой земле мало места… мы были в лесах почти месяц и не встретили ни единого человека. Это грандиозная земля, она простирается на многие мили. Наверняка здесь хватит места и вашему народу, и моему.

— Но ваш народ не хочет, чтобы мы оставались здесь. По крайней мере, после войны. Если мы засеваем поля, они уничтожают урожай. Когда они видят запруду для рыбы, они ломают ее. Когда они видят деревню, они поджигают ее. Они поклялись, что уничтожат нас как народ. Когда мою семью убили, я попала в рабство. И я думала, что мы с Сакаханной будем в безопасности как рабы. Но они били и насиловали меня, а скоро мужчины захотят и ее.

— Она поедет со мной, — сумасбродно предложил Джей. — Я бы мог взять ее с собой в мой дом в Англии. У меня там сын и дочь, я бы мог растить их всех вместе.

Женщина на мгновение задумалась, а потом отрицательно покачала головой.

— Ее зовут Сакаханна. Она должна быть рядом с рекой.

Джей хотел было возразить, но потом вспомнил, как он видел Покахонтас, великую принцессу Покахонтас, когда сам был еще совсем ребенком. Его взяли с собой, чтобы показать ее, как ведут детей, чтобы показать львов в Тауэре. Тогда уже она не была больше принцессой Покахонтас, а была Ребеккой Рольф, одетой в обычную английскую одежду, дрожащей от холодной английской зимы. Через несколько недель она умерла, в ссылке, тоскуя по родной земле.

— Я приеду, — сказал он. — Я отвезу все это в Англию и приеду снова. И в следующий раз я построю здесь дом, и ты будешь у меня служить, а она будет в безопасности.

— Как она может быть в безопасности рядом с вами? — быстро сказала мать. — Она не ребенок, хотя такая хрупкая. Ей уже почти тринадцать, к тому времени, как вы вернетесь, она уже будет женщиной. Для женщины-повхатан не может быть безопасности в городе белых мужчин.

Джей ненадолго задумался, а потом очертя голову сделал следующий шаг, говоря не думая, говоря от всего сердца, неискушенного сердца.

— Я женюсь на ней, — пообещал он. — Она станет моей женой и будет в безопасности рядом со мной, и у нее будет здесь свой дом и поля. Я построю дом рядом с рекой, и ей нечего будет бояться.

Он говорил с матерью, но смотрел на дочь. Глубокий розовый румянец разошелся от грубого ворота рубахи до лба, там, где медвежий жир все еще пятнал коричневую кожу у линии темных волос.

— Ты захочешь? — мягко спросил ее Джей. — Я старше тебя, я мог бы быть твоим отцом, я знаю. И я не понимаю ваших обычаев. Но я могу дать тебе безопасность и могу построить для тебя дом.

— Я захочу, — очень тихо сказала она. — Я хочу стать твоей женой.

Мать протянула Джею руку, и он почувствовал на своей ладони ее огрубевшую ладонь. Потом она взяла за руку свою дочь и соединила их руки в крепком пожатии.

— Когда вы вернетесь, она будет вашей женой, — пообещала она.

— Обещаю, — сказала девочка.

— Обещаю, — поклялся Джей.

Мать отпустила их руки и отвернулась, как будто ей больше нечего было сказать. Джей проводил ее взглядом, потом повернулся к Сакаханне. За недели путешествия и жизни в походном лагере она казалась ему одновременно и доброй знакомой, и верным товарищем, и изысканно незнакомой девушкой на грани женственности, и девственницей, которая станет его женой.

Осторожно, как если бы он пересаживал сеянец, он дотронулся до ее щеки, провел пальцем по линии скулы. Сакаханна задрожала, почувствовав его прикосновение, но не двинулась ни вперед, ни назад. Она позволила ему ласкать ее лицо только мгновенье. Потом она резко повернулась и побежала прочь.

— Возвращайся скорее! — крикнула она.

Джей почти не различал ее в темноте, когда она быстро пошла за матерью, только ее полотняная рубаха светилась в темноте.

— Возвращайся в хорошее время, в сезон урожая, и я встречу тебя и сделаю для тебя большой пир! И мы построим наш дом до того, как придет зима!

— Я вернусь! — повторил Джей.

Она исчезла, на следующий день на рассвете корабль поднял паруса, и он больше не видел ее.

Лето 1638 года, Лондон

Корабль Джея прибыл в лондонские доки на рассвете, в начале апреля.

Сонный Джей, завернувшись в походный плащ и натянув на голову шапку, выбрался из каюты на холодный английский воздух. Бездельничающий возница у причала приторачивал торбу с овсом под морду дремлющей лошади.

— Свободен? — прокричал Джей вниз с палубы.

Тот посмотрел наверх.

— Ага!

— Поднимайся и забери мои вещи! — крикнул Джей.

Возница поднялся по сходням и отшатнулся при виде шевелящейся листвы саженцев и молоденьких деревьев.

— Вещи? — переспросил он. — Да это же целый лес!

Джей усмехнулся.

— Это еще не все, — сказал он.

Вместе они скатили вниз по сходням бочки с влажной землей и подняли их на телегу, тонкие ветви деревьев колыхались над их головами. Потом Джей вынес еще одну бочку с семенами и плодами и наконец свой маленький сверток с одеждой и сундучок с редкостями.

— А я ведь знаю, куда поедем, — сказал возница, забираясь на облучок и хлопнув вожжами по спине лошади, чтобы разбудить ее.

— Куда же?

— Традескантов Ковчег, — с уверенностью проговорил мужик. — Это единственное место в мире, куда можно ехать с половиной леса на телеге.

— Точно, — Джей задрал ноги на борт телеги и поинтересовался: — Какие новости?

Возчик аккуратно сплюнул через борт и съехал на грязную дорогу.

— Ничего нового, — сказал он. — Все только хуже.

Джей ждал.

— Все, что можно есть и пить, облагается налогом, — сказал возница. — Смею сказать, так было и раньше, до того, как вы уехали. А теперь они придумали новый налог, это вообще поганая штука. Корабельный налог берут со всех, независимо от того, как далеко от моря живет человек. Ведь по-хорошему корабельные деньги должны платить порты. Им нужен флот, чтобы защищаться от пиратов. А король заставляет платить все города, даже расположенные в глубине страны. Моя сестра живет в Челтнеме. Чего ради ей платить этот налог? Где она и где море? Но приходится выкладывать денежки.

Джей кивнул.

— Значит, король так и не созвал парламент?

— Говорят, он даже слова этого слышать не желает.

Джей позволил себе удовольствие неодобрительно поцокать языком.

— Если бы он созвал парламент и попросил бы их назначить новый налог, уж они бы ему сказали, что думают о нем как о короле, — смело заявил возница. — Они бы ему сказали, что думают о Тайном совете, которым фактически руководит католическая французская королева, и о дворе, где командуют французы и иезуиты.

— Такого не может быть, — решительно заявил Джей. — Меня не было всего-то пару месяцев.

— Все знают, что Традесканты — верные слуги короля, — неприязненно сказал возница.

— Так оно и есть, — согласился Джей, памятуя частые отцовские предупреждения, что сплетников могут подслушать, и тогда обвинения в измене не избежать.

— Тогда я больше ничего не скажу, — заметил возница. — И посмотрим, как вам самому понравится, когда постучат в вашу дверь и скажут, что объявили монополию на грязь в вашем саду, и если вы захотите что-то там посадить, то за это придется заплатить сборщику налогов десятипроцентный сбор. Потому что именно это и происходит в нашем королевстве во всех ремеслах и в торговле. Король облагает налогами купцов и ремесленников, но не хочет созывать парламент, который обложил бы налогами ренты знати.

Он помолчал, ожидая потрясенной реакции изумленного слушателя. Джей благоразумно хранил молчание.

— Слышали, что шотландцы отказались молиться по новой книге?

— Не может быть!

Возница кивнул.

— Все до единого. Не хотят молитвенник архиепископа Лауда. Говорят, что ни слова оттуда не будут читать. Архиепископ в обиде. Король в обиде. Кто-то говорит, что он их заставит, а кое-кто считает, что он не сможет их заставить. Почему это король должен приказывать, как Господу молиться?!

— Не знаю, — тактично заметил Джей. — У меня не сложилось собственного мнения по этому вопросу.

И с этими словами он надвинул шляпу на глаза и задремал, пока телега, покачиваясь, ползла по знакомой дороге к дому.

Он не поднял шляпу, когда они ехали по Саус-Ламбет-роуд к общинному выгону. Но внимательно осмотрел все вокруг из-под полей.

Все выглядело нормально. Дом его отца по-прежнему гордо высился, отступив от дороги. Через ручей, бежавший вдоль дороги, был перекинут маленький мостик. Это был красивый фермерский дом, построенный по старинке, из дерева. Но с другой стороны к нему было пристроено новое амбициозное крыло, предназначенное отцом под коллекцию редкостей, их знаменитую коллекцию курьезов и диковинок — от огромных до миниатюрных. Позади дома был сад, который делал им имя и зарабатывал им на жизнь. Зал с редкостями смотрел на сад огромными окнами из венецианского стекла.

Джей, следуя давней привычке, уставился в землю, когда телега огибала дом с южной стороны — чтобы не видеть отцовский тщеславный каменный герб, установленный на новом крыле вопреки Гербовой коллегии, да и здравому смыслу. Они не были Традескантами-эсквайрами, никогда ими не были. Но Джон Традескант, его отец, придумал, а потом заказал каменотесу вырезать собственный герб. И никакие слова, которые мог сказать Джей, не могли убедить его снять герб с дома.

Джей направил возницу мимо зала с редкостями, туда, где терраса выходила на аккуратный сад, прямо к конюшне, чтобы можно было разгрузить растения рядом с колонкой и сразу полить их. Помощник конюха выглянул из дверей, увидел колышущиеся верхушки молодых деревьев в телеге, заорал: «Хозяин вернулся!» — и, спотыкаясь, выкатился во двор.

Крик услышали в кухне, в холл выбежала горничная и настежь распахнула перед Джеем заднюю дверь.

Он поднялся по ступеням веранды и вошел в дом. Но тут же отшатнулся в изумлении. Женщина, которой он не знал, с темными волосами, сдержанным выражением лица, с приятной, вызывающей доверие улыбкой, спускалась по лестнице, она замешкалась, когда увидела, что он смотрит на нее, потом уверенно пошла ему навстречу.

— Здравствуйте, — сказала она официальным тоном, слегка кивнув головой, так, как если бы она была мужчиной и ровней ему.

— Вы кто, черт побери? — резко спросил Джей.

Она посмотрела на него с легким смущением.

— Будьте добры, пройдите сюда, — пригласила она Джея в его собственную гостиную.

Перед камином на корточки присела горничная, разводившая огонь. Женщина подождала, пока займется пламя, и быстрым взмахом руки отослала горничную.

— Я — Эстер Поокс, — сказала она. — Ваш отец пригласил меня пожить здесь.

— Зачем? — настойчиво спросил Джей.

Эстер замешкалась.

— Полагаю, вы не знаете…

Она помолчала.

— Мне очень жаль, но я должна сообщить вам, что ваш отец умер.

Он задохнулся и покачнулся.

— Мой отец?

Она кивнула, не говоря ни слова.

Джей упал в кресло и надолго замолчал.

— Конечно, мне не следует этому удивляться… но это ужасное потрясение… я знаю, что ему было много лет, но он всегда был таким…

Она без приглашения взяла кресло, стоявшее напротив него, и тихо села, сложив руки на коленях, ожидая, когда наступит подходящий момент, чтобы рассказать ему больше.

— В конце он не страдал, — сказала она, когда Джей поднял голову. — Он очень устал за всю ту зиму и лег в постель, чтобы отдохнуть. Он умер очень мирно, просто уснул. Мы принесли в его комнату много цветов, он умер, окруженный цветами.

Джей потряс головой, все еще не веря в услышанное.

— Как жаль, что меня здесь не было, — сказал он. — Господи, ну почему меня здесь не было!

Эстер помолчала.

— Господь милостив, — мягко сказала она. — Когда он умирал, ему показалось, что он видит вас. Он все ждал и ждал, когда вы вернетесь, и как раз проснулся, когда открылась дверь в спальню, и решил, что это вы. Он умер, думая, что вы благополучно вернулись домой. Я знаю, что он умер счастливым, думая, что увидел вас.

— Он произнес мое имя? — спросил Джей.

Она кивнула.

— Он сказал: «А, вот и ты наконец!»

Джей нахмурился. К нему вернулся старый страх, что он не занимает первого места в сердце отца.

— Но он назвал меня по имени? Было ясно, что он имеет в виду именно меня?

Эстер снова помолчала, потом посмотрела в кроткое, ранимое лицо мужчины, за которого она намеревалась выйти замуж. Ей не составило труда солгать.

— О да, — решительно подтвердила она. — Он сказал: «А, вот и ты наконец!», потом откинулся на подушки и добавил: «Джей».

Теперь затих Джей, привыкая ко всему услышанному. Эстер наблюдала за ним в молчании.

— Не могу поверить, — сказал он. — Не представляю себе, как я буду жить без него. Ковчег, сады, королевские парки — я всегда работал рядом с ним. Вместе с отцом я потерял и хозяина, и работодателя.

Она кивнула.

— Он оставил вам письмо.

Джей проводил ее глазами, когда она пересекла комнату и вынула запечатанный конверт из ящика стола.

— Думаю, там будет обо мне, — сказала она напрямик.

Джей замер в нерешительности.

— Так кто же вы? — снова спросил он.

Она вздохнула:

— Я — Эстер Поокс. В этом мире я совсем одна. Вашему отцу я понравилась, и мой дядя сказал ему, что у меня хорошее приданое. Я встретилась с ним при дворе. Мой дядя — художник, он выполняет заказы королевы. У меня хорошая семья, все художники и музыканты, у всех покровители среди королевской семьи или среди знати.

Она снова остановилась и улыбнулась.

— Вот только денег немного. Ваш отец подумал, что я вам подойду. Он хотел быть уверенным, что в доме останется кто-то, кто будет воспитывать его внуков и проследит, чтобы они оставались здесь. Он не хотел, чтобы они жили в доме родителей вашей жены. Он подумал, что мне следует выйти за вас замуж.

У Джея пропал дар речи.

— Он нашел мне жену? Я — взрослый человек, мне тридцать лет, и он нашел мне жену, как будто я мальчишка! И он выбрал вас?

Эстер посмотрела ему прямо в лицо.

— Я не красавица, — сказала она. — Полагаю, ваша жена была прелестна. Френсис — такая очаровательная девочка, и все говорят, она похожа на мать. Но я могу вести дом и могу вести бизнес. Я люблю растения, деревья и сад. И мне нравятся дети, мне нравятся ваши дети. Захотите ли вы жениться на мне или нет, я бы хотела остаться другом детей, особенно Френсис. Я была бы совсем не против выйти за вас замуж и не стала бы предъявлять к вам больших требований. У меня нет больших ожиданий.

Она помолчала.

— Это было бы соглашение, устраивающее нас обоих, — сказала она. — И у вас освободились бы руки, чтобы посвятить себя саду в королевском дворце Отлендса или снова уехать за границу и знать, что здесь все в порядке.

Джей перевел глаза с нее на письмо.

— Это просто возмутительно! Не успел я переступить порог родного дома, как узнаю, что мой отец умер и что женщина, которую я ни разу в жизни не видел, считает себя практически помолвленной со мной. Да и вообще…

Он замолчал.

— У меня другие планы.

Она серьезно кивнула.

— Все было бы легче, если бы он был жив и сам объяснил бы вам все, — сказала она. — Но вы ни в коем случае не помолвлены. Это вам решать. Я вас оставлю. Читайте письмо. Вы желаете, чтобы я разбудила детей и прислала к вам?

Джей растерялся.

— Они здоровы?

Она кивнула.

— Френсис очень горюет по дедушке, но оба абсолютно здоровы.

Джей в замешательстве потряс головой.

— Приведите их ко мне, когда проснутся, — сказал он. — Нет необходимости будить их раньше. Я пока почитаю письмо отца. Мне нужно время. Я ведь чувствую…

Он помолчал.

— Всю жизнь он руководил мною и контролировал меня! — с внезапным раздражением воскликнул он. — И как раз в тот самый момент, когда я почувствовал полную независимость после его смерти, оказывается, он уже распланировал для меня будущее.

Она приостановилась у двери, положив руку на бронзовую дверную ручку.

— Он не собирался приказывать вам, — сказала она. — Он думал, что, наоборот, я дам вам свободу, а не превращусь в бремя для вас. Он очень четко сказал мне, что ваше сердце похоронено с вашей первой женой и что вы никогда не сможете полюбить ни меня, ни какую-нибудь другую женщину.

Джей ощутил глубокое чувство вины.

— Я никогда не полюблю другую женщину вместо моей жены, — осторожно сказал он. — Джейн невозможно заменить.

Она кивнула, она думала, что он ее предупреждает. Она не понимала, что он говорит эти слова самому себе, упрекая себя за то безудержное чувство свободы, за ту радость, которые он пережил с молодой девушкой в лесах так далеко от дома, от груза ответственности и рутины обычных дней.

— Я не надеюсь на любовь, — просто сказала Эстер, возвращаясь в затемненную комнату. — Я думала, что мы можем помочь друг другу. Я думала, мы могли бы стать… товарищами.

Джей посмотрел на Эстер. И впервые увидел ее, стоящую в дверях, обрамленную рамой темного дерева. Он увидел простое лицо, гладкий белый чепец, умные темные глаза и крепкую линию скул.

— Да что же могло навести его на эту мысль? — спросил Джей.

— Полагаю, что я, — сказала она со слабым проблеском улыбки. — Меня бы это очень устроило. Возможно, когда пройдет первое удивление, вы подумаете, что и вам это подойдет.

Он проводил ее глазами, и, когда она закрыла дверь, он вскрыл письмо.

Мой дорогой сын!

Я составил завещание, по которому Ковчег полностью остается тебе. Надеюсь, он принесет тебе много радости. Надеюсь, Малыш Джон получит его после тебя, как ты получаешь его от меня, и имя Традескантов всегда будет что-то значить для людей, любящих свои сады.

Если я уже умру, когда ты вернешься, оставляю тебе свою любовь и благословение. Я собираюсь присоединиться к твоей матери и к двум моим господам, сэру Роберту и герцогу. Я готов к этому путешествию. Не горюй обо мне, Джей, я прожил долгую жизнь, и такой жизни многие могут позавидовать.

Молодая женщина по имени Эстер Поокс — весьма благоразумная особа, и у нее недурное приданое. Я говорил с ней о тебе и верю, что из нее получится хорошая жена для тебя и хорошая мать для детей. Не могу сказать, что она — вторая Джейн, потому что второй Джейн никогда быть не может. Но она — откровенная, добрая молодая женщина, и я думаю, что тебе именно такая и нужна.

Конечно, решать тебе. Но если бы я дожил до дня твоего возвращения, я бы представил тебе ее с моими наилучшими рекомендациями.

Прощай, мой сын, мой дорогой сын.

Джон Традескант

Джей сидел и смотрел, как мерцают и вспыхивают тлеющие поленья в камине, превращаясь в ажурное кружево сухого пепла.

Он думал об отце, о том, с какой решимостью он заботился обо всем. Это проявлялось и в безупречной организации питомника для растений, и в грядках для рассады, и в том, как тщательно он полол, как аккуратно подрезал деревья, и в бесконечной возне с его любимыми вьющимися растениями — он их то подвязывал, то формировал рост по-новому.

Его забота проявилась и в том, что он подобрал жену для своего взрослого сына. Джей почувствовал, как его уязвленное чувство независимости тает перед лицом любви к отцу. А при мысли о том, что отец доверил ему сад, чтобы он сохранил его для того Джона Традесканта, который придет после них обоих, Джей почувствовал, как гнев исчезает.

Джей соскользнул на пол, положил голову на любимое кресло отца и заплакал по нему.

Чуть позже в комнату вошла Френсис. Джей уже полностью овладел собой и сидел у окна, за которым открывался вид на застывшую каштановую аллею и клочья тумана в темноте раннего утра.

— Папа? — робко сказала она.

Он повернулся, протянул к ней руки, и она побежала к нему в объятия. Он тесно прижал ее к себе, почувствовал легкие хрупкие косточки детского тела и вдохнул теплый, чистый запах ее кожи и волос. На мгновение он живо и мучительно остро представил себе Сакаханну, которая была не тяжелее, но каждый ее мускул был крепок, как натянутый канат.

— Ты выросла, — сказал он. — Клянусь, ты мне уже почти по грудь.

Она улыбнулась.

— Мне девять лет, — серьезно сказала она. — И Малыш Джон больше, чем был, когда ты уезжал. И тяжелее. Я уже не могу его поднять. Приходится Эстер его таскать.

— Эстер? В самом деле? Тебе нравится Эстер?

Ему показалось, она посмотрела на него взглядом, просящим о помощи, как будто хотела сказать нечто, чего не могла сказать.

— Да.

— Дедушка думал, что она могла бы выйти за меня замуж, он думал, что она могла бы стать вам матерью.

По лицу Френсис пробежал вздох облегчения.

— Нам нужна мама, — сказала она. — Я уже не могу поднять Малыша Джона, он такой большой. И я не всегда знаю, что делать, когда он плачет. А вдруг он заболеет, как мама? А я не буду знать, как его лечить. И он может умереть…

Она замолчала и проглотила рыдание.

— Нам нужна мама, — серьезно сказала она. — Кухарка — это не то.

— Прости меня, — сказал Джей. — Я не знал.

— А я думала, ты привезешь нам маму из Виргинии, вместе со всеми другими вещами, на телеге, — сказала она совсем по-детски.

Джей на мгновение подумал о девочке, всего несколькими годами старше этой девчушки, и поблагодарил свою удачу за то, что он не настолько сбился с толку и не привез ее сюда, обременив себя заботой.

— В той стране не было никого, кто мог бы стать вам мамой, — коротко сказал он. — А здесь нет никого, кто мог бы стать мне женой.

Френсис сморгнула слезы и посмотрела вверх, на него.

— Но нам нужна мама. Которая будет знать, что делать, если Малыш Джон капризничает, и еще будет учить его читать.

— Да, — сказал Джей. — Я вижу, ты права.

— Эстер говорит, завтрак готов, — сказала она.

— А Малыш Джон завтракает с нами?

— Да, — ответила она. — Пошли.

Джей взял ее за руку и повел из комнаты. Ее ручка была прохладной и мягкой, пальцы — длинными, с ладони уже сошел младенческий жирок. Это была рука взрослого человека в миниатюре, без мягкой пухлости маленького ребенка.

— Ты повзрослела, — заметил он.

Она бросила на него быстрый взгляд и еле заметно улыбнулась.

— Мой дядя Александр Норман говорит, что я скоро буду настоящей юной леди, — сказала она с удовлетворением. — А я говорю ему, что все равно буду садовником короля.

— Ты все еще хочешь стать садовником? — спросил Джей.

Она кивнула и открыла дверь в кухню.

Все ждали его, стоя у своих мест вокруг темного деревянного стола: садовник, два его помощника, кухарка, горничная и парнишка, который помогал по дому и на конюшне. Эстер сидела в конце стола, рядом с ней — Малыш Джон, все еще не проснувшийся, сонные глаза его были еле видны над столешницей.

Джей застыл, впитывая этот образ: любимый мальчик, наследник Традескантов.

— Ой, папа, — слегка удивленно выговорил Малыш Джон.

Джей подхватил его на руки, прижал к себе, вдохнул сладкий, теплый запах сонного ребенка, обнял крепко-крепко и почувствовал, как сердце переворачивается от нежности к сыну, к сыну Джейн.

Все подождали, пока он усядется, и заняли свои места на скамьях вокруг стола. Эстер склонила голову и прочитала молитву простыми словами, одобренными церковью архиепископа Лауда. На секунду звучание молитвы показалось Джею фальшивым и неубедительным, он провел свою семейную жизнь с яростно независимыми верованиями своей жены и привык слышать ее убедительные импровизированные молитвы. Но потом он тоже склонил голову, услышав ритм и простое утешение языка.

Прежде чем Эстер произнесла «аминь», он поднял голову и осмотрелся. Все домочадцы сидели вокруг стола в аккуратном порядке, по обеим сторонам от Эстер — его дети, чисто умытые и аккуратно одетые. Еда на столе была доброкачественная, но там не было ничего богатого, показного или расточительного. И — именно эта деталь помогла ему принять решение — на подоконнике стояла чаша с темно-синими и белыми колокольчиками, которые кто-то озаботился выкопать и пересадить из сада ради их яркого цвета и прелестного легкого аромата.

Никто, кроме Джона Традесканта, отца Джея, не приносил цветы в кухню или просто в дом ради удовольствия. Цветы в доме считались работой. Их выращивали в оранжерее, они цвели в саду, их показывали в комнате редкостей, засушенными в сахаре или нарисованными. Но любовь Эстер к цветам напомнила об отце, заставила Джея подумать, глядя на нее, сидящую между его детьми, что огромные болезненные пустоты в его жизни, где раньше были жена и отец, возможно, могли бы затянуться, если эта женщина будет жить и работать рядом с ним.

Джей не мог забрать своих маленьких детей из дома и увезти в Виргинию. Он даже не мог представить себе, что сам может туда вернуться.

Время, которое он провел в лесу, казалось сном, будто это происходило с кем-то другим, со свободным, новым человеком на новой земле. Все первые месяцы после возвращения, заполненные беспокойством и делами, в течение которых он должен был превратиться из Джона-младшего в настоящего Джона Традесканта, в Джона Традесканта-единственного, он крайне редко вспоминал о Сакаханне и о своем обещании вернуться. Прошлое казалось игрой, в которую он только поиграл, фантазией, далекой от реальности. А теперь, когда он вернулся в Ламбет, в свой старый мир, и старая жизнь сомкнулась вокруг него, он уже думал, что, вполне вероятно, отец был прав и что Эстер действительно будет нужна ему и для того, чтобы помогать в делах, и для того, чтобы вести дом.

Он решил, что попросит ее остаться. Он знал, что никогда не попросит ее любить его.

До конца лета Джей не делал ей официального предложения выйти за него замуж. Первые месяцы после возвращения он не мог думать ни о чем, только о том, как расплатиться с долгами, вызванными падением рынка тюльпанов.

Традесканты, отец и сын, уверенные в том, что рынок растет, вложили семейное состояние в покупку редких луковиц тюльпанов. Но к тому времени, когда тюльпаны расцвели в своих фарфоровых горшках, а в прекрасной земле появились лишние луковицы-детки, рынок рухнул. Джей с отцом остались должны своим пайщикам почти тысячу фунтов, и их чувство чести требовало выплатить долги.

Продав новые растения из Виргинии с хорошей прибылью и распространив информацию о новом виде папоротника «адиантум венерин волос», самой утонченной разновидности, которую, увидев в первый раз, сразу же хотели приобрести все без исключения, Джей удвоил и потом снова удвоил прибыль от питомника. И наконец семья начала вести дела с прибылью.

Венерин волос был не единственным трофеем, за который сражались посетители сада. Джон предлагал новый жасмин. Такого жасмина никто еще не видывал, он цеплялся и карабкался по жердочкам, как жимолость, и пах так же сладко, но цвел яркими лимонно-желтыми цветами. Новая аквилегия, американская аквилегия. И самый лучший из всех выживших молодых деревцев — платан, американский платан.

Джон был уверен, что в английском климате дерево вырастет таким же большим, как дуб. У него было не больше полудюжины образцов каждого вида, и он ничего не продавал. Он принимал заказы, брал предоплату и обещал доставить сеянцы, как только новые растения размножатся. Американский клен, который он так заботливо вез в Англию, не хотел расти в саду Ламбета, хотя Джон хлопотал над ним, как мать над своим первенцем. Он также потерял единственный образец тюльпанового дерева и поссорился вплоть до драки со старинным другом отца, знаменитым ботаником Джоном Паркинсоном, когда пытался описать, как этот засохший прутик в саду Ламбета великолепно цветет дома, в Америке.

— Я говорю вам, что это дерево величиной с дуб, листья у него маслянисто-зеленые, а цветы размером с вашу голову! — клялся Джон.

— Да неужели? — парировал Паркинсон. — Рыба, что сорвалась с крючка, всегда самая большая.

Александр Норман, свояк Джона и душеприказчик Джона Традесканта, на неплохих условиях взял на себя обязательства по кое-каким долгам Традескантов — как подарок молодой семье.

— Это пойдет на приданое Френсис, — говорил он. — Она такая прелестная девица.

Джей продал несколько полей, что принадлежали его отцу в Кенте, и расплатился почти со всеми долгами. Долги, что все еще оставались, были на двести фунтов — точно на сумму приданого Эстер. Как-то раз, сидя перед раскрытыми бухгалтерскими книгами, он вдруг обнаружил, что думает о том, что приданое Эстер может быть его, стоит только попросить, и что тогда счета Традескантов могут снова показывать чистую прибыль. Придя к этому совершенно неромантичному выводу, он положил ручку и отправился искать Эстер.

Все лето он наблюдал за ней. И она знала, что проходит двойное испытание — достаточно ли она хороша, чтобы носить имя Традескантов, и насколько она может сравниться с Джейн. Ни разу она не выказала ни малейшей нервозности.

Он следил, как она общается с посетителями музея редкостей. Она показывала экспонаты со спокойной гордостью, как будто была рада быть частицей дома, в котором содержались такие диковины, но в то же время не хвасталась этим. Она научилась перемещаться по заполненной людьми комнате быстрее, чем можно было бы ожидать. Она могла с плавной уверенностью переходить от шкафов к экспонатам, висевшим на стенах, отдавая распоряжения, показывая, обсуждая. Опыт жизни при дворе помогал ей свободно находить общий язык с самыми разными людьми. А ее происхождение из семьи музыкантов и живописцев придавало ей уверенности при работе с произведениями искусства.

Она хорошо общалась с посетителями. Без смущения просила их заплатить деньги сразу при входе, а потом провожала посетителей в зал с экспонатами. Она не навязывала себя в качестве экскурсовода. Она всегда ждала, чтобы они сами объяснили, что именно их особенно интересует. Если они хотели зарисовать какой-либо из экспонатов, она тут же пододвигала столик к венецианскому окну, где свет падал наилучшим образом, и тактично оставляла посетителя одного.

Иногда приходила большая компания любопытных визитеров, просто хотевших провести утро в музее, а потом похвастаться перед друзьями, что в Лондоне они посмотрели все стоящее: львов в Тауэре, личные покои короля в Уайтхолле, экспонаты в Ковчеге Традескантов. Она обязательно подводила их ко всем необычным экспонатам и показывала русалку, птицу, которая не летает, челюсть кита, скелет единорога — все, что они могли бы описать, вернувшись домой. А каждый, кто мог потом услышать их рассказы, становился потенциальным посетителем.

После осмотра зала с редкостями она вела посетителей в сады и для этой прогулки выучила все названия растений. Она всегда начинала с каштановой аллеи, а там всегда заводила рассказ с одного и того же:

— Все эти деревья, все до одного, ведут свое происхождение от черенков и плодов, полученных господином Традескантом от самых первых шести деревьев. Впервые они выросли в его саду в 1607 году, и он прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как они цветут в этой красивой аллее.

Посетители останавливались и любовались стройными, сильными деревьями, богато покрытыми широко распростертыми лапчатыми листьями.

— Они красивы и сейчас, летом, с густой листвой, покрывающей мощные изогнутые ветви. Но когда они в цвету, кажется, что ветви усеяны букетами яблоневого цвета. Я видела, как каштан заставили цвести ранней весной, и соцветья наполнили комнату легким ароматом нарцисса, их аромат можно даже сравнить с восхитительным запахом лилий.

— А кто заставил каштан цвести для вас раньше времени? Мой отец? — спросил Джей после того, как очередная группа посетителей отбыла, истратив небольшое состояние на саженцы и загрузив свой фургон маленькими горшочками.

Она повернулась к нему, опуская монеты в карман фартука.

— Когда ваш отец болел, я попросила садовника сделать так, чтобы они расцвели для него, — просто сказала она.

— Он видел их в цвету?

Она кивнула.

— Он сказал, что лежит на цветущем лугу. Когда-то мы с ним говорили об этом. Он лежал в комнате, наполненной ароматами и цветами. Вокруг него были тюльпаны, над постелью — большие ветви цветущего каштана. Все было так красиво. Ему нравилось.

На мгновение Джей припомнил другие смерти в этом доме: смерть его матери в комнате, уставленной нарциссами, и лодка, усыпанная розами, на которой гроб с телом Джейн медленно отправился в Лондон для похорон.

— Он попросил вас сделать это?

Эстер покачала головой.

— Я рад, что вы догадались поступить именно так, — сказал он. — Я рад, что здесь нашелся человек, который сделал все именно так, как хотел бы он сам.

Джей замолчал и откашлялся.

— И по поводу его плана, что нам следует пожениться…

Она слегка покраснела, но лицо ее, обращенное к нему, оставалось спокойным.

— Вы пришли к решению?

Он кивнул.

— Я рада. По совести говоря, я не могла бы оставаться здесь и дальше. Ваша теща, госпожа Херт, наверняка задумывается над тем, что я тут делаю. Да и слуги начали бы сплетничать.

— Я думал об этом, — сказал он так же бесстрастно, как и она. — И пришел к выводу, что мы действительно хорошо подошли бы друг другу.

Она бросила быстрый взгляд на его лицо.

— Вы хотите жениться на мне?

— Если вы этого хотите, — холодно сказал Джей. — Как написал мой отец, у меня двое детей и много работы. Мне необходимо, чтобы в доме был кто-то, на кого я мог бы положиться. Я наблюдал за вами все эти месяцы. Совершенно очевидно, что вы любите детей и хорошо работаете. Не думаю, что я мог бы обрести жену лучше, чем вы. Тем более что для меня среди женщин нет особых предпочтений.

Она наклонила голову. На секунду у нее промелькнула странная, сентиментальная мысль, что, принимая предложение Традесканта, сделанное без любви, она тем самым лишает себя всех других возможностей, которые могли бы случиться в ее жизни. Ведь наверняка нашлись бы мужчины или хотя бы один-единственный мужчина, который полюбил бы ее ради нее самой, а не только потому, что она хорошо обращалась с его детьми и на нее можно было положиться в деловых вопросах. Наверняка нашелся бы мужчина, который, сделав ей предложение, ожидал бы ответа с бьющимся сердцем. Наверняка нашелся бы мужчина, который поднес бы ее руку к своим губам так, что она почувствовала бы не просто вежливый поцелуй, а теплое дыхание, говорящее о желании.

Она еле заметно пожала плечами. Такого мужчины в поле зрения не было, а ей уже почти тридцать лет. Соглашение с Джоном Традескантом было самым лучшим предложением в стране, где успех измерялся в степени приближенности ко двору. Садовник короля и любимец королевы был хорошей партией даже для старой девы с двумястами фунтами приданого.

— У меня нет предпочтений среди мужчин, — сказала она так же хладнокровно, как и он. — Я выйду за вас, Джон.

Он замешкался.

— Никто никогда не называет меня Джоном, — сказал он. — Я всегда был Джей. Джон — это мой отец.

Эстер кивнула.

— Я знаю. Но ваш отец умер. И теперь вы — глава дома, а не просто сын. Я буду звать вас Джоном. Вы — глава дома, вы — Джон Традескант.

— Похоже, что да…

— Иногда бывает очень тяжело пережить смерть отца или матери, — сказала она. — И мы горюем не только потому, что они умерли, а еще и потому, что мы уже больше не чьи-то маленькие дети. Это окончательный этап взросления, становления мужчины или женщины. Помню, у моей мамы было для меня уменьшительное имя. Но с того самого дня, как она умерла, я никогда больше не слышала это имя. И никогда больше не услышу. Я теперь взрослая женщина, и все зовут меня только Эстер Поокс.

— Вы хотите сказать, что я должен смириться со своим возмужанием?

— Вы теперь глава дома. И я буду вашей женой.

— Мы сейчас же объявим о бракосочетании, — сказал он. — В церкви Святой Марии.

Она отрицательно покачала головой, представив, как он пойдет к венцу мимо надгробного камня своей горячо любимой жены.

— Я — прихожанка церкви Сент-Брайд в городе, — сказала она. — Я поеду домой и объявлю о бракосочетании там. Мы скоро поженимся?

Джей выглядел безразличным.

— Мне было бы так удобнее, — вежливо ответил он. — Но, возможно, вам нужно заказать наряды? Или вы что-нибудь еще захотите сделать?

— Да, пожалуй. Мы сможем пожениться в октябре.

Он кивнул, как будто речь шла о какой-то рутинной работе в саду, которую следовало закончить вовремя.

— Значит, в октябре.

Октябрь 1638 года

Джона беспокоила мысль о том, как он переживет свое предательство по отношению к Сакаханне. Но оказалось, что ничего подобного он не почувствовал.

Он даже не мог вспомнить ее как следует. В памяти всплывали какие-то глупые мелочи, например, ее гордая улыбка или прохладное пожатие ее руки, когда он давал ей торжественное обещание. Как-то ночью ему приснилось, что он снова в лесах вместе с ней и она ставит ловушку на рыбу. Когда он проснулся, то подивился силе воспоминания. Она стояла перед ним как живая, наклонившись над узким ручьем, чтобы поставить ловушку, сплетенную из ивовых прутьев. Но потом в комнату решительным шагом промаршировал Малыш Джон, и сон исчез.

Время от времени Джей думал, что с ней могло случиться, все ли хорошо с ней и с ее матерью в лесах, там, где они собирались скрыться. Но Виргиния была так далеко, только чтобы доплыть туда, нужно было два месяца. Воображение не в силах было перенести его так далеко, и постепенно он забывал о ней. Окруженный проблемами, в делах и заботах по дому, Джей не мог сохранять в душе образ Сакаханны.

С каждым днем она становилась чем-то все более и более экзотическим, как байки путешественников. Она была русалкой, моллюском, живущим под водой и вдруг оторвавшимся от своей раковины и взлетевшим в небо, существом с головой ниже плеч, ковром-самолетом. Как-то раз ночью, крепко выпив с сотоварищем-садовником, Джей попытался рассказать ему, что собирал растения в Виргинии с индейской девушкой, которая была вся покрыта синими татуировками и одета только в передничек из оленьей шкуры. Его собутыльник захохотал во все горло и выставил еще кружку эля, чтобы отдать должное непристойному воображению Джона.

Каждый день Сакаханна отступала от него все дальше и дальше. И независимо от того, разговаривал ли он с ней или сохранял молчание, мечтал ли о ней или позволял ее образу стираться из памяти, с каждым днем она казалась ему все менее реальной, с каждым днем она уплывала в своем маленьком каноэ по реке его памяти все дальше и дальше. И никогда не оборачивалась, чтобы взглянуть на него.

Первого октября Эстер уехала в свою городскую квартиру, чтобы подготовиться к свадьбе. Она купила несколько кусков кружев — пришить к своим нижним юбкам и сорочке, упаковала вещи и предупредила домовладелицу, что маленькая комнатка ей больше не понадобится, потому что она выходит замуж. За садовника короля господина Джона Традесканта.

К алтарю ее повел дядя, Джон де Критц. Его семья вместе с родней де Неве[1] произвели в маленькой церкви внушительное впечатление. Сама церемония была скромной. Джон не хотел шумихи, а де Критц были людьми утонченными, артистичными, без малейшего желания осыпать молодоженов рисом и колосьями пшеницы или орать и бурно веселиться под дверью спальни.

Чета новобрачных спокойно отправилась домой в Ламбет. Перед отъездом Эстер распорядилась, чтобы парадную спальню, когда-то принадлежавшую Джону и Элизабет, вычистили и вымыли, хорошенько проветрили и повесили новые занавеси. Ей показалось, что лучше она будет спать на кровати, где умер Джон Традескант, чем ляжет в постель, которая принадлежала Джону и Джейн. Френсис переехала в бывшую комнату отца и матери, а Малыш Джон остался в детской один.

Джон никак не отозвался на эти перемены, только сказал, что она может делать все так, как считает нужным. Он не выказал никакого горя по поводу переезда из спальни первой жены, он не возражал против трат на повсеместную замену занавесей и ковров.

— Им ведь уже лет десять, — оправдывала расходы Эстер.

— А ведь это не так уж и много, — вскользь заметил он.

Дети приплясывали от нетерпения на садовой стене, ожидая их возвращения.

— Вы поженились? — требовательно спросила Френсис. — А где твое новое платье?

— Я просто надела это.

— А мне теперь называть тебя «мама»? — спросила Френсис.

Эстер посмотрела на Джона. Он наклонился, чтобы подхватить на руки Малыша Джона, и теперь нес его к дому. Он постарался уклониться от ответа.

— Ты зови меня как всегда, просто Эстер. Я — не твоя мама, мама сейчас в раю, но я постараюсь сделать все, чтобы любить тебя и заботиться о тебе так, как это делала бы она сама.

Френсис небрежно кивнула, словно ответ ее и вовсе не заботил, слезла со стены и направилась к дому. Эстер покачала головой. Ее вовсе не разочаровало отсутствие теплоты со стороны Френсис. Она была ребенком, от которого трудно было ожидать просьбы пожалеть и утешить. Но не было ребенка, который нуждался бы в любви больше, чем она.

Новая семья вошла в гостиную, и Эстер села в кресло у камина, напротив Джона. Малыш Джон уселся на ковре перед огнем, а Френсис замешкалась, не зная, какое место ей выбрать.

Ни на кого не глядя, она присела на колени перед теплым огнем, потом медленно откинулась назад, пока не оперлась о ручку кресла, где сидела Эстер. Эстер осторожно опустила руку на затылок своей падчерицы и почувствовала, как напряжены мышцы. Но под ее прикосновением мышцы расслабились, Френсис доверилась ласковому прикосновению мачехи, и ее голова откинулась назад.

— Мы будем счастливы, — тихонечко пообещала Эстер своей храброй маленькой падчерице. — Все будет хорошо, Френсис.

Когда пришло время отправляться спать, все домочадцы собрались на вечернюю молитву. Джон прочитал ее из нового молитвенника, наслаждаясь ритмом языка и ощущением надежности от того, что каждый вечер в одно и то же время произносились одни и те же слова. Домочадцы, которые при Джейн молились вслух и свободно высказывали все, что думали, теперь слушали, склонив головы. Когда молитва подошла к концу, все занялись обычными делами — запирали двери на ночь, тушили все огни и задували свечи.

Впервые Эстер и Джон вместе поднялись по лестнице в большую спальню. Там их ждала горничная.

— Кухарка сказала, что вам нужно помочь снять платье, мисс Эстер — госпожа Традескант, простите!

Эстер покачала головой.

— Я сама.

— А еще кухарка прислала вам поднос, — настаивала горничная.

На кухне явно были уверены, что свершившееся событие заслуживало, чтобы его отметили более пышно.

— Она сварила для вас свадебный эль, — сказала она. — А еще тут пирог и вкусный черничный пудинг.

— Спасибо, — сказала Эстер. — И поблагодари кухарку.

Джон кивнул, и горничная вышла.

Они посмотрели друг на друга, их смущение развеялось благодаря вмешательству горничной.

— Они там явно думают, что мы сейчас должны петь песни и пировать, — сказал Джон.

— Может, они думают, что это им сейчас самое время разгуляться? — проницательно заметила Эстер. — Думаю, что в этих двух кружках далеко не весь свадебный эль.

— Хочешь выпить? — спросил Джон.

— Когда буду готова лечь в постель. — Она старалась, чтобы ее речь звучала так же легко и беззаботно, как и его слова.

Эстер подошла к кровати и взобралась на нее. Она не задергивала полог, но ухитрилась снять платье в его тени и, не вызвав смущения, надеть ночную рубашку. Она появилась из-за полога все еще с причесанными волосами, чтобы положить свое парадное платье в изножье кровати.

Джон расположился в кресле перед огнем, попивая свадебный эль.

— Недурно, — похвалил он напиток. — А есть еще и пирог.

Эстер подняла свою высокую кружку и села напротив него, спрятав ноги под ночную рубашку. Она попробовала эль. Он был крепкий и вкусный. Пьянящее ощущение расслабленности сразу же растеклось по жилам.

— Эль и в самом деле хорош, — сказала она.

Джон рассмеялся.

— Думаю, он соответствует своему назначению. Я нервничал больше, чем в свой первый школьный день, а теперь чувствую себя прямо как петух в курятнике.

Эстер вспыхнула, услышав эту нечаянную непристойность.

— Ох.

Джон уткнулся в свою кружку, смущенный не меньше, чем его молодая жена.

— Ложись, — коротко сказал он. — Я сейчас приду к тебе.

Она ступила узкими белыми ступнями на пол из простых досок и пошла к кровати быстрой мальчишеской походкой. Джон не повернулся, когда она легла. Он подождал, пока она устроится в постели, потом встал и задул свечу. Он разделся в полутьме и натянул ночную рубашку.

Эстер лежала на подушке, освещенная единственной свечой и мерцающим огнем в камине. Она распустила темные и приятно пахнущие волосы, они разметались по подушке. Джона охватила внезапная боль тоски по утраченной жене Джейн и по той серьезной страсти, которую они разделяли. Он обещал себе, что не будет думать о ней, он боялся, что мысли о ней безвозвратно погубят его первую брачную ночь. Но когда он увидел Эстер в своей постели, то почувствовал себя не новобрачным, а скорее неверным мужем, вдобавок не получающим от измены никакого удовольствия.

Но речь шла о деловом соглашении, и контракт следовало выполнять. Джон мысленно представил вопиюще размалеванных, полуодетых женщин при дворе старого короля. Он видел их в Нью-Холле, когда был совсем мальчишкой, и все еще вспоминал их с эротической смесью неодобрения и желания. Он постарался задержать мысли о них и повернулся к Эстер.

К ней никогда не прикасался любящий мужчина. В этом случае она сразу же поняла бы, что Джон предлагает ей фальшивую монету своего тела, пока мысли его витают где-то далеко. Но она знала, что брачный контракт не вступает в силу до исполнения брачных отношений.

Она лежала под ним неподвижно и даже, когда он пронзил ее тело, а потом жестоко двигался в ране, старалась помогать ему. Она не жаловалась, она не просила. Она лежала молча, пока продолжалась боль. А потом, когда он вздохнул и откатился от нее, боль внезапно прекратилась.

Кусая губы от боли, Эстер поднялась и вложила между ног тряпку. Крови было совсем немного, подумала она. Похоже, что опасения превосходили действительность. Она подумала, что все прошло бы гораздо легче, если бы она была моложе, свежее, теплее. А получилось так, что его хладнокровная атака наткнулась на хладнокровный прием. Она задрожала в темноте и вернулась в постель к мужу.

Джон лег на бок, спиной к ней, как будто хотел заслониться от нее, не видеть и не думать о ней. Эстер, стиснув зубы от боли и горечи разочарования, заползла под одеяло, стараясь не дотрагиваться до него, не нарушать расстояние между ними. Она не плакала, она лежала очень тихо, с сухими глазами, и ждала утра, когда должна была начаться ее замужняя жизнь.

— На этой неделе я должен уехать в Отлендс, — на следующее утро за завтраком между делом заметил Джон.

Эстер, сидевшая рядом с Малышом Джоном, с удивлением посмотрела на него.

— На этой неделе?

Он встретил ее взгляд без малейших эмоций, с полным непониманием.

— Да.

— Так скоро?

— Почему нет?

Она могла бы привести с десяток причин, почему новоиспеченному мужу не следовало бы уезжать из дома в первую неделю семейной жизни, но попридержала их за плотно сжатыми губами. Единственное, что она сказала, — люди могут подумать, это выглядит странно.

— Пусть думают что хотят, — резко парировал Джон. — Мы поженились, теперь я могу заняться работой, что я и собираюсь сделать.

Эстер взглянула на Френсис, сидевшую слева, напротив Малыша Джона. Головка Френсис в белом чепце склонилась над миской, она не смотрела на отца, притворяясь глухой.

— Нужно закончить посадки весенних луковиц, — сказал он. — А еще заняться обрезкой и подготовкой к зиме. Я должен подготовить домик шелкопрядов, чтобы они перенесли зиму. Меня не будет где-то с месяц или около того. Если я вдруг понадоблюсь, вы всегда сможете послать за мной.

Эстер склонила голову. Джон встал из-за стола и подошел к двери.

— Я буду в саду, — сказал он. — Пожалуйста, уложи мне одежду для Отлендса и скажи парнишке, что сегодня мне понадобится лошадь. Я еще заеду в доки, посмотреть, может, появилось что-нибудь интересное для коллекций короля.

Эстер кивнула. Она и двое детей сидели в молчании, пока за Джоном не закрылась дверь.

Френсис подняла глаза, ее нижняя губка дрожала.

— Я думала, теперь, когда вы поженились, он все время будет дома.

— Не обращай внимания! — с наигранной бодростью сказала Эстер. — Нам столько всего нужно сделать. Нужно сделать фейерверк для дня Гая Фокса, а потом готовиться к Рождеству.

— Но я думала, он останется дома, — стояла на своем Френсис. — Он ведь приедет домой на Рождество?

— Конечно, — без следа сомнений ответила Эстер. — Конечно, приедет. Но сейчас он должен поехать и поработать в красивых садах королевы. Он ведь королевский садовник! Он не может все время сидеть дома.

Малыш Джон посмотрел на них и рукавом вытер молочные усы.

— Возьми салфетку, — поправила его Эстер.

Малыш Джон заулыбался.

— Я поеду в Отлендс, — твердо заявил он. — Буду сеять, и облезку, и поготовку. Я поеду.

— Конечно, — Эстер подчеркнула важность правильного произношения: — И сеять, и обрезку, и подготовку.

Малыш Джон с достоинством кивнул.

— А теперь я пойду, посмотрю своих солдатиков.

— Можно, я буду брать деньги с посетителей? — спросила Френсис.

Эстер посмотрела на часы, стоящие в углу. Еще не было девяти.

— Их еще целый час не будет, а то и дольше, — сказала она. — Так что беритесь оба за уроки. У вас целый час. А заниматься можете в комнате редкостей.

— Ну, Эстер, — жалобно протянула Френсис.

Эстер покачала головой и собрала со стола ложки и пустые мисочки из-под овсянки.

— Сначала уроки, — сказала она. — А ты, Малыш, аккуратно напиши в своей тетрадке все наши имена.

— А потом пойду облезать, — сказал он.

Эстер уложила одежду Джона и добавила пару баночек с летними заготовками в корзину с едой, которая должна была поехать за ним в фургоне. В день отъезда она встала пораньше, чтобы проводить его из Ковчега.

— Не нужно было тебе вставать, — неловко сказал Джон.

— Конечно, нужно. Я ведь твоя жена.

Он отвернулся и подтянул потуже подпругу своего гнедого жеребца, чтобы уклониться от ответа. Они оба знали, что после первой ночи они не занимались больше любовью, а теперь он уезжал неизвестно на сколько.

— Пожалуйста, ты там поосторожней при дворе, — мягко сказала Эстер. — Сейчас для людей с принципами нелегкие времена.

— Если меня спросят, я должен говорить то, во что я верю, — сказал Джон. — Я не лезу вперед со своим мнением, но и отрицать свои убеждения не собираюсь.

Эстер помедлила.

— Тебе ведь необязательно отрицать то, во что ты веришь. Просто можно промолчать и уйти от обсуждения, — предложила она. — Королева особенно чувствительна ко всем вопросам, связанным с ее религией. Она верна католической вере, и сам король все больше и больше склоняется к тому же. Так что сейчас не самое подходящее время для независимого, мыслящего человека, хоть для баптиста, хоть для пресвитерианца. Особенно теперь, когда он пытается заставить шотландцев молиться по молитвеннику архиепископа Лауда.

— Ты что, собираешься мне советы давать? — спросил он с ноткой раздражения в голосе, отчетливо намекавшей, что жена всегда занимает второе место по сравнению с мужем.

— Я знаю двор, — уверенно сказала она. — Я всю молодость там провела. Мой дядя все еще официальный придворный художник. Мне пишут с полдюжины кузенов и друзей. Я знаю, что там происходит, муж мой. Я знаю, что там нет места для человека с независимым мышлением.

— Едва ли им интересно, что думает их садовник, — с издевкой сказал Джон. — Точнее, всего лишь младший садовник. Меня еще даже не назначили на место отца.

Она снова помедлила.

— Им настолько интересно, что они вышвырнули шута Арчи только за то, что он пошутил над архиепископом Лаудом. А Арчи был в большой милости у королевы. Им очень даже интересно, что ты думаешь. Они берут на себя заботу о том, что думают все мужчины, женщины и дети. Вот из-за чего весь сыр-бор. Из-за того, что думает каждый человек в глубине собственного сердца. Вот из-за этого каждый шотландец до единого должен подписать свой личный договор с королем и поклясться, что он будет молиться по молитвеннику архиепископа. Они только и мечтают, как бы разузнать, что думает каждый человек в их королевстве.

Она помолчала.

— И они на самом деле могут задать тебе этот вопрос, Джон. И у тебя должен быть приготовлен ответ, который сможет их удовлетворить.

— У меня есть право говорить с моим Богом так, как я этого хочу! — упрямо возразил Джон. — Мне не нужно заучивать молитвы наизусть, я не ребенок. Мне не нужен священник, который будет диктовать мне, что говорить. И уж точно мне не нужен епископ, раздувшийся от гордыни и богатства, чтобы он говорил мне, что я должен думать. Я могу разговаривать с Господом напрямую, когда кладу Его семена в землю или собираю Его фрукты с Его деревьев. Тогда Он говорит со мной напрямую. И тогда я воздаю Ему хвалу. Я, конечно, пользуюсь молитвенником — но я не верю, что это единственные слова, которые слышит Господь. И я не верю, что из всех людей Господь прислушивается только к епископам, разряженным в стихари, и я не верю, что королем Карла сделал Господь и что служить королю означает то же самое, что служить Господу. И Джейн…

Тут Джон замолчал, его вдруг осенила мысль, что не подобает говорить со своей молодой женой о постоянной и непреходящей любви к ее предшественнице.

— Продолжай, — сказала Эстер.

— Джейн никогда не сомневалась в своей вере, даже когда умирала в муках, — сказал Джон. — Она ни за что не отказалась бы от своей убежденности в том, что Господь говорил с ней простыми, ясными словами и что она сама могла говорить с Ним. Она бы умерла за эту веру, если бы пришлось. И хотя бы ради нее, если не ради чего-нибудь другого, я не откажусь от своей веры.

— А как же ее дети? — спросила Эстер. — Ты полагаешь, она хотела бы, чтобы ты умер за веру и оставил детей сиротами?

Джон замер.

— Ну, до этого не дойдет.

— Когда я была в Отлендсе всего лишь шесть месяцев тому назад, только и было разговоров о том, какая у кого вера и как далеко каждый может зайти в своей независимости. Если король настаивает на том, чтобы все шотландцы молились по новому молитвеннику, он обязан требовать того же самого и от англичан. Если он развяжет войну, чтобы заставить их подчиниться, — а поговаривают, что он может это сделать, — то трудно усомниться в том, что в Англии он сделает то же самое.

Джон покачал головой.

— Все это ерунда, — сказал он. — Много шума и переживаний из-за пустяков.

— Это не пустяки, предупреждаю тебя, — непреклонно продолжала Эстер. — Никому не известно, как далеко может зайти король, когда ему придется защищать королеву и ее веру и скрывать свое собственное постепенное соскальзывание в католицизм. Никто не знает, как далеко он может зайти, чтобы заставить всех перейти в ту же веру. Он вбил себе в голову, что единая церковь означает единую нацию и что единую нацию он может держать в кулаке и править ею, не отчитываясь ни перед кем. И если ты будешь защищать свою веру в то же самое время, когда король будет защищать свою, то неизвестно, какие неприятности ты на себя навлечешь.

Джон ненадолго задумался, потом тряхнул головой.

— Может, ты и права, — нехотя согласился он. — Ты — очень предусмотрительная и осторожная женщина, Эстер.

— Ты поставил передо мной задачу, и я ее выполню, — сказала она без малейшей улыбки. — Ты поставил передо мной задачу вырастить твоих детей и быть тебе женой. У меня нет ни малейшего желания превратиться во вдову. Я не хочу растить сирот.

— Но я не предам свою веру, — предупредил он.

— И не надо, просто не выставляй ее напоказ.

Лошадь была готова. Джон потуже затянул накидку и надел шляпу. Он замешкался, не зная, как попрощаться с этой своей новой, такой разумной женой. К его удивлению, она протянула ему руку, как это сделал бы мужчина, и пожала его ладонь, как будто была его другом.

Джон чувствовал, что откровенность этого жеста странным образом согрела его душу. Он улыбнулся ей, подвел лошадь к специальной подставке и с нее сел в седло.

— Не представляю себе, в каком состоянии сейчас там сады, — заметил он.

— Не сомневаюсь, что тебя назначат на место отца, когда ты снова появишься при дворе, — сказала Эстер. — Их промедление объясняется только тем, что тебя там давно не было. С глаз долой, из сердца вон — у них всегда так. А как только ты вернешься, они будут настаивать, чтобы ты снова начал работать.

Он кивнул.

— Надеюсь, мои распоряжения выполнялись, пока меня не было. Если оставить сад хотя бы на один сезон, он отстанет на целый год.

Эстер шагнула вперед и потрепала лошадь по шее.

— Дети будут скучать по тебе, — сказала она. — Могу я им сказать, когда ты вернешься?

— К ноябрю, — пообещал он.

Она сделала несколько шагов назад и дала ему проехать. Он улыбнулся ей, выезжая из конюшенного двора к дороге, что вела к воротам. На первых же метрах он ощутил внезапное чувство радостной свободы — он мог уехать из дома или вернуться домой и все время знать, что и без него все будет в полном порядке. Это был последний подарок от отца, который тоже был женат на женщине, прекрасно управлявшейся со всем и в его отсутствие. Он повернулся в седле и помахал Эстер, все еще стоявшей в углу двора, там, где она могла еще видеть его.

Джон хлестнул лошадь кнутом и повернул ее в направлении к Ламбету и парому. Эстер проводила его взглядом и вернулась в дом.

Двор должен был прибыть в Отлендс в конце октября, поэтому Джон сразу по прибытии занялся посадками и подготовкой внутренних дворов, расположенных непосредственно перед королевскими апартаментами.

Регулярные сады всегда хорошо смотрелись зимой. Четкие геометрические линии низких самшитовых изгородей, слегка просвечивающих и выбеленных морозом, выглядели великолепно. Во дворе с фонтанами Джон оставил воду течь на минимальной скорости, так, чтобы холодными ночами она замерзала, образуя сосульки и целые каскады льда. Травы тоже выглядели неплохо. За строгими изгородями пушились перистые листья дудника и шалфея — мороз превратил их в белоснежное кружево. У стен королевского двора Джон пытался вырастить одно из новых растений сада Ковчега — виргинский зимостойкий жасмин. По теплым дням его аромат поднимался к раскрытым окнам наверху, а его цвет выделял куст ярким розовым пятном на фоне бело-черного сада.

Оранжерея королевы была похожа на джунгли, где тесно росли нежные растения, не переносившие английскую зиму. Некоторые из самых красивых кустарников были посажены в бадьи с ручками, в которые продевались шесты. Работники Джона на руках выносили их в сад королевы с первыми лучами солнца, а потом возвращали в оранжерею в сумерках, чтобы она даже зимой всегда могла полюбоваться из своих окон чем-нибудь красивым.

С каждой стороны двери, ведущей в апартаменты королевы, Джон посадил лимонное и апельсиновое деревья, подстриженные в форме красивого шара и стоявшие, точно ароматные стражники.

— Какие они хорошенькие, — как-то раз сказала королева, обращаясь к нему из своего окна, пока в саду под его руководством аккуратно высаживали молодые деревца.

— Прошу прощения, ваше величество, — Джон, сразу же узнав по сильному акценту голос королевы Генриетты-Марии, стянул шапку.

— Я проснулась очень рано, не могла уснуть, — сказала она. — Мой муж обеспокоен, значит, и я не могу спать.

Джон поклонился.

— Люди не понимают, как тяжело бывает нам иногда. Они видят дворцы и кареты и думают, что наша жизнь полна сплошных удовольствий. На самом деле сплошные треволнения.

Джон снова поклонился.

— Ты понимаешь, о чем я? — Она наклонилась из окна, говоря громко, чтобы он слышал ее внизу, в саду. — Когда ты делаешь для меня этот прекрасный сад, ты знаешь, что мы с королем находим в нем хотя бы временное отдохновение, если нам становится уж совсем невмоготу от борьбы за то, чтобы превратить эту страну в великое королевство.

Джон колебался. Ясно, что было бы невежливым откровенно заявить, что его заинтересованность в красоте сада была бы абсолютно такой же, будь она праздной, тщеславной католичкой — а именно такой он ее и считал, — или будь она доброй женщиной, преданной мужу и своему долгу.

Он вспомнил совет Эстер и снова поклонился.

— Я так хочу быть хорошей королевой, — сказала она.

— Все мы этого вам желаем, — осторожно ответил Джон.

— Как ты думаешь, мой народ молится за меня?

— Они просто обязаны это делать, это же есть в молитвеннике. Всем велено по воскресеньям молиться за вас дважды.

— Ну а в душе?

Джон опустил голову.

— Откуда же мне знать, ваше величество. Все, что я знаю, — кусты да деревья. Я не могу заглянуть в души людей.

— Как бы мне хотелось думать, что, разговаривая с тобой, я узнаю, о чем думают простые люди. Я окружена людьми, которые говорят мне только то, что, по их мнению, я хотела бы услышать. Но ты же не будешь мне лгать, садовник Традескант?!

Джон покачал головой.

— Я не буду лгать, — сказал он.

— Тогда скажи мне, что думают о шотландцах? Все против них? Все понимают, что они должны делать то, чего хочет король, должны подписать договор с королем и молиться по молитвеннику, который мы им даем?

Джон, стоя на колене на холодной земле, проклял тот день, когда он понравился королеве, и подивился мудрости жены, предупреждавшей, чтобы он всеми силами избегал подобных разговоров.

— Они знают, что таково желание короля, — тактично сказал он. — Нет в стране мужчины или женщины, или даже ребенка, который бы не знал, что таково желание короля.

— Значит, больше ничего и не нужно! — воскликнула она. — Король он или нет?

— Конечно, король.

— Значит, его желание — закон для всех. И если кто-то думает иначе, значит, он — изменник.

Джон снова вспомнил Эстер и ничего не сказал.

— Бог свидетель, я молюсь о мире, — наконец произнес он достаточно честно.

— Я тоже, — сказала королева. — Хочешь помолиться со мной, садовник Традескант? Я разрешаю своим любимым слугам молиться в моей часовне. Я сейчас иду к мессе.

Джон силой заставил себя не отшатнуться в ужасе от нее и от ее богопротивного католичества. Пригласить англичанина к мессе было преступлением, которое каралось смертью. Законы против католиков были очень ясными и очень жестокими. Но так же ясно было то, что король и королева пренебрегали этими законами при дворе.

— Я весь грязный, ваше величество.

Джон показал ей руки, перепачканные землей, изо всех сил стараясь говорить тихо. Хотя весь кипел от ярости при таком явном несоблюдении закона и был глубоко потрясен тем, что она могла подумать, будто он примет такое приглашение к преклонению перед идолами и дорогой в ад.

— Я не могу пойти в вашу часовню.

— Тогда в другой раз.

Она улыбнулась, преисполненная удовольствия и от вида его смирения, и от своей собственной снисходительности. Она даже не представляла себе, что он был на волосок от того, чтобы броситься вон из сада в приступе праведного гнева. Для Джона католическая часовня была равна вратам ада, а католическая королева — в шаге от вечного проклятия. Она пыталась соблазнить Джона отринуть его веру. Она пыталась соблазнить его на худший грех в мире — на идолопоклонничество, на обожествление кумиров и отрицание слова Господня. Она была женщиной, глубоко погрязшей в грехах, пытаясь и его затащить с собой в эту пропасть.

Она захлопнула окно, озябнув на холодном ветру, не попрощавшись, не разрешив ему встать с колен. Джон остался стоять коленопреклоненным, пока не уверился, что она ушла и что аудиенция окончена. Тогда он поднялся на ноги и оглянулся. Его помощники все еще стояли на коленях там, где рухнули на землю, когда распахнулось окно.

— Можете встать, — сказал Джон. — Она ушла.

Они с трудом поднялись, отряхнули колени, жалуясь, что ноги затекли.

— Бог даст, снова она не высунется, — сказал тот, что помоложе. — Ну почему она не оставит вас в покое?

— Она думает, я — ее верный слуга, — горько ответил Джон. — Она думает, я расскажу ей, о чем думают люди. Чего она совсем не понимает, так это того, что никто никогда не скажет ей ни слова правды, потому что любое несогласие рассматривается как измена. Они с королем завязали нам души узлом, и теперь, что бы мы ни делали, о чем бы мы ни подумали и что бы мы ни сказали, мы все равно будем не правы. А в таком положении хочется эти узлы разрубить, чтобы освободиться.

Он увидел, что садовники смотрят на него с удивлением.

— Ну, хватит время зря тратить! — нетерпеливо рявкнул Джон. — На сегодня уже достаточно на коленях настоялись.

Зима 1639 года

Долгие рождественские праздники двор всегда проводил в Уайтхолле. Поэтому Джон смог оставить королевские сады Отлендса дремать под сильным морозом, в ноябре уехать домой в Ламбет и провести Рождество дома.

На двенадцатую ночь дети подготовили ему маленькие подарки, а он привез им сладости и гостинцы с зимней ярмарки в Ламбете. Для Эстер он привез пару ярдов серого шелка на платье.

— У них был еще и синий шелк, но я не знал, какой тебе больше понравится, — объяснил он.

Он бы точно знал, что придется по душе Джейн, но даже не замечал, во что одета Эстер. У него сложилось только достаточно общее впечатление сдержанной элегантности.

— Мне нравится этот. Спасибо.

После того как дети отправились спать, Эстер и Джон остались у камина, попивая эль и грызя орешки в теплой атмосфере семейного очага.

— Ты была права насчет того, что надо быть поосторожнее в Отлендсе, — сказал Джон. — В Ламбете все только и говорят о войне с Шотландией. В северных графствах армии уже под ружьем, а король созвал военный совет. Говорят, что и ополчение призовут.

— Они действительно думают, что король должен начать войну из-за молитвенника? А он и в самом деле думает, что оружием сможет заставить шотландцев молиться словами архиепископа Лауда?

Джон потряс головой, выражая несогласие.

— Там дело посерьезнее, чем просто молитвенник. Король думает, что ему необходимо ввести единую церковь для всего королевства, чтобы связать всю страну воедино, всех нас подчинить своей воле. Он забрал в голову, что, если шотландцы откажутся подчиниться своим епископам, значит, они и королю не захотят подчиняться.

— Тебе не придется идти в армию? — спросила Эстер, переходя к сути дела.

Джон скривился.

— Может, придется заплатить кому-то, чтобы пошел вместо меня. Может, из Ламбета призывать не будут. А может, меня оставят в покое потому, что я уже и так на королевской службе.

Эстер запнулась.

— Но ты же не откажешься идти на службу по соображениям совести?

— Конечно, это против совести — стрелять в человека, который не сделал мне ничего дурного и который только и хочет, что молиться своему Богу по-своему, — сказал Джон. — Ведь такой человек, будь он из Шотландии, Уэльса или из Англии, говорит фактически то же самое, что и я. Он не может быть моим врагом. Ей-богу, я скорее похож на шотландского пресвитерианца, чем на епископа Лауда.

— Но если ты откажешься идти на военную службу, тебя могут призвать насильно. А если и тогда будешь сопротивляться, обвинят в измене.

— Да, времена нынче не из легких. Всем нам надо стараться быть верными своей совести и Богу.

— И постараться остаться незамеченным, — сказала Эстер.

Джон вдруг осознал, какими разными были их мнения.

— Эстер, жена моя, а ты вообще во что-нибудь веришь? — спросил он. — Я никогда не слышал от тебя ни единого слова веры или убежденности. Ты говоришь только о выживании и умении избегать неловких вопросов. Ты вышла замуж и пришла в дом, где все всегда были верными слугами короля и его священнослужителей. За всю свою жизнь мой отец ни разу не сказал слова против хотя бы одного из его хозяев. Я с ним не соглашался, это мне не по нраву. Но я — человек с высоким моральным сознанием. Я всегда придерживался мнения, что каждый должен сам искать свой путь к Богу. Как только я стал достаточно взрослым, у меня появились свои убеждения, чтобы думать за себя, молиться собственными словами. И я стал протестантом, убежденным протестантом. И даже если у меня возникают сомнения, глубокие сомнения, а вера колеблется, я рад тому, что у меня есть эти сомнения и что я сам над ними размышляю. Я не бегу к священнику, чтобы тот сказал мне, что я должен думать, чтобы он поговорил с Господом вместо меня.

Ее прямой взгляд встретил его пристальные глаза.

— Ты прав. Я верю в выживание, — категорически сказала она. — В общем-то, это все. Это моя вера. Самый безопасный путь для меня и моих близких — подчиняться королю. И если вдруг то, что я думаю, отличается от того, что приказывает король, я предпочту держать свои мысли при себе. Покровители и заказчики моей семьи все из знати и из королевской семьи. Я выросла при дворе. Я верна своему королю и своему Богу. Но, как каждый придворный, прежде всего я думаю о своем собственном выживании. И я, как и все прочие, боюсь, что моя вера в ближайшие месяцы подвергнется таким же суровым испытаниям.

Рекрутеры не пришли за Джоном. Но он получил письмо от мэра Лондона.

Джон должен был заплатить налог, который потребовал сам король для войны с Шотландией. Король продвигался на север, и ему отчаянно нужны были деньги для того, чтобы экипировать и вооружить своих солдат. А солдат все прибавлялось — из Ирландии, наемники из Испании.

— Король берет католиков, чтобы сражаться с протестантами? — спрашивал возмущенный Джон. — Что дальше? Французские солдаты с родины его жены? Или испанская армия? И зачем было нужно побеждать Армаду,[2] бороться за то, чтобы сохранить свободу от католицизма, если теперь мы сами зовем их сюда?

— Тише, — сказала Эстер.

Она закрыла дверь гостиной, чтобы посетители комнаты редкостей не могли слышать возмущенный выкрик ее мужа.

— Я не буду платить!

— Подожди и подумай, — посоветовала Эстер.

— Не буду, — повторил Джон. — Для меня это дело принципа, Эстер. Я не буду давать деньги на армию католиков, которые пойдут войной на людей, думающих так же, как и я, чья совесть так же чувствительна и ранима, как и моя.

К его удивлению, она не стала спорить, только прикусила губу и склонила голову. Джон посмотрел на верхушку ее чепца и ощутил наконец, что он хозяин в собственном доме и должным образом убедил жену в важности принципиального отношения к событиям.

— Я сказал, — твердо повторил он.

— Конечно, конечно, — тихо согласилась она.

Эстер не стала возражать Джону, но в этот же день и во все последующие она помаленьку воровала из небольших сумм, полученных от посетителей. Пока не набрала достаточно, чтобы оплатить налог Джона без его ведома, если сборщик налогов появится вновь.

Сборщик не вернулся. Лорд-мэр Лондона и важные люди из Сити за его спиной ничуть не больше Джона жаждали отдать тысячи фунтов золота на войну короля против врага, который был естественным союзником. Особенно в ситуации, когда король требовал деньги без согласования с парламентом.

1640 год

Ввиду полного отсутствия добровольно собранных денег король был вынужден созвать парламент. Впервые за десять лет сквайры и лендлорды вернулись в Вестминстер, веря в то, что наконец-то они могут приступить к выполнению своей главной задачи — советовать королю и править страной.

Эстер отправилась в сад сообщить Джону последнюю новость о парламенте. Почки на яблонях набухали и лопались, показывая миру бело-розовые лепестки, скрученные и смятые внутри, как ленты, засунутые в карман.

— Может, король прислушается к голосу народа, — с надеждой сказал Джон.

— Может, — ответила она. — Но пока он слушает старого графа Страффорда[3] и королеву. Целых два голоса вместо одного. Ты думаешь, он предпочтет голос народа голосу собственной жены, которая пытается собрать армию английских католиков и привести им на подмогу испанскую армию?

— Нет, — сказал он, поразмыслив. — Конечно же, нет.

Эстер кивнула.

— Выручка от сада падает, — предупредила она. — Люди не заказывают растения и семена. Сейчас у нас должно быть самое прибыльное время года, а у нас тихо, как зимой. Никто не думает о садах, когда король уже наполовину воюет с шотландцами и созвал парламент, в котором заседают несогласные с ним.

— Какое-то время мы еще продержимся, — сказал Джон.

— Весной мы зарабатываем больше, чем за весь оставшийся год, — сказала она. — Я смотрела в наших бухгалтерских книгах. Если война начнется весной, это будет самое худшее, что только может случиться с нами. Если неопределенность продлится до июня или июля, тогда в этом году мы не получим прибыли.

— А как дела с редкостями?

— Посетителей много, потому что сейчас в городе полно людей, — сказала Эстер. — Сельские дворяне, приехавшие заседать в парламенте, хотят посмотреть Ковчег Традескантов. Но если ситуация с Шотландией станет более серьезной, думаю, и они перестанут приезжать. Наше ремесло целиком зависит от того, как себя чувствуют люди. Если у них все хорошо, тогда они готовы тратить деньги на удовольствия, на поездки в гости, на посещение выставки редкостей, на свои сады, в конце концов. Если страна воюет, ей не до садов.

— У меня все-таки есть служба в Отлендсе, — напомнил Джон. — Я займу место своего отца, стану главным садовником и буду получать такое же жалованье, какое получал он.

Эстер кивнула.

— На худой конец, мы, конечно, проживем на твое жалованье.

— В самом худшем случае мы можем закрыть Ковчег и жить в Отлендсе, — сказал Джон. — Конечно, домик там совсем небольшой, но как-нибудь проживем, если уж не сможем себе позволить содержать Ковчег.

— Не уверена, что я хотела бы жить в королевском дворце в такие времена, как сейчас, — настороженно сказала Эстер.

— А я думал, что ты у нас такая роялистка!

— Я не хочу становиться ни на чью сторону, — сказала Эстер. — По крайней мере, пока я не знаю точно, что это будут за стороны. И особенно когда я не знаю, какая сторона победит.

Ситуация со сторонами прояснилась очень быстро: после того, как плохо оплачиваемая армия короля, не горевшая желанием сражаться, была побеждена шотландцами, захватившими Ньюкасл и Дарем и выбившими из короля мир, по условиям которого он был вынужден созвать в Англии новый парламент. Всей стране, за исключением, может быть, короля и королевы, стало ясно, что шотландцы и индепенденты[4] обратили короля в бегство.

Эстер начала обмениваться письмами с госпожой Херт, матерью первой жены Джона, которая жила в Сити, держала глаза и уши открытыми, была так же скептически настроена, как и Эстер, и совершенно оправданно волновалась о безопасности своих внуков.

…Новый парламент захочет объявить импичмент Страффорду точно так же, как старый горел желанием проделать то же самое с Бекингемом. Если у Джея когда-то были хоть какие-то дела с графом, или его отец переписывался с ним, нужно все спрятать, а еще лучше уничтожить. Говорят, что Страффорд — предатель, ради короля и королевы готовый вести войну против собственной страны. Его хотят обвинить в государственной измене, направленной против народа Англии. И если обвинение будет выдвинуто против одного королевского слуги, сколько еще народу окажутся виноватыми?

Эстер поднялась наверх, на чердак и открыла старый комод Джона, набитый бумагами. Традесканты поставляли графу семена и саженцы, но никаких компрометирующих писем там не было. А ведь в те годы Джон Традескант был известен как человек, умеющий молчать, как человек, который регулярно путешествовал по Европе и которому можно было доверить письмо или записку.

Граф был крикливым и несимпатичным пожилым человеком, согнутым подагрой и теряющим зрение. В католической Ирландии он железной рукой вводил протестантские порядки. Но сейчас он был уже стар.

Король призвал его в Англию только потому, что нуждался в его беспринципно ясных советах и был признателен ему за рекомендацию вешать старейшин в парадных облачениях в городах, не пославших достаточно денег на королевскую армию, — за то, что они не смогли разъяснить народу безотлагательность и напряженность ситуации. Граф дюжину раз проходил мимо Джона в садах Отлендса, но никогда не обращал на него ни малейшего внимания, разве что глянул в его сторону.

Традесканты были абсолютно свободны от любых обвинений в соучастии. Но многие королевские слуги предпочли исчезнуть, уехать за границу, укрыться в своих загородных поместьях. Другие не были столь осторожны и расторопны. В декабре арестовали архиепископа Лауда. Его поместили в Тауэр, где ему предстояло ждать изъявления воли парламента.

В тот вечер Эстер больше не молилась ни по каким молитвенникам, а просто читала Библию короля Иакова,[5] единственный текст, не определявший, «за» или «против» короля настроен этот дом.

— И никаких молитв? — тихо спросил ее Джон, когда домочадцы заканчивали последние дела за день, а Эстер отсчитывала свечи на ночь.

— Я больше не знаю, какие слова предпочел бы Господь, — сухо сказала Эстер. — И уж совсем никто не знает, что потребует человек.

Весна 1641 года

В тот день, когда Страффорда призвали представить отчет в большом зале Вестминстера, в Ковчеге совсем не было посетителей. Все, кто мог раздобыть билет или просто пробраться внутрь, чтобы посмотреть на то, как Страффорд будет отчаянно защищаться, загнанный в угол своими обвинителями, отправились в город. Даже улицы были пустынны.

В неестественном молчании дома в Ламбете вдруг раздался громкий стук в дверь. Френсис побежала было открывать, но Эстер вылетела из комнаты с редкостями и перехватила ее в прихожей.

— Френсис! Не открывай!

Девочка встала как вкопанная.

— Беги в сад, найди отца. Скажи ему, пусть идет в конюшню, седлает лошадь и ждет, пока я не дам ему знать.

Френсис уловила нотки напряженности в голосе мачехи, побледнела, кивнула и побежала. Эстер подождала, пока она скрылась из вида, расправила фартук, поправила чепец и открыла дверь.

Это был церемониймейстер при дворе. Эстер провела его в гостиную.

— Моего мужа сейчас нет дома, — намеренно расплывчато объяснила она. — Если дело срочное, я могу связаться с ним.

— Король в Уайтхолле. И хочет видеть его.

Эстер кивнула.

— Я должна написать ему в Отлендс, — сказала она. — Вы ведь знаете, что он — королевский садовник в Отлендсе. Могу я объяснить ему, зачем король хочет его видеть?

Церемониймейстер поднял брови.

— Я бы сказал, ему достаточно знать, что его хотят видеть, — грубо ответил он.

Эстер слегка поклонилась.

— Конечно, — сказала она. — Но если король желает какие-то семена или растения, нам нужно знать заранее, чтобы приготовить то, что хочет король. А может, ему понадобились какие-то экспонаты из редкостей…

— А, понимаю. Король покупает для королевы охотничий домик в Уимблдоне. Они хотят, чтобы господин Традескант распланировал сад.

Лицо Эстер никак не отразило облегчения, которое она почувствовала.

— Я немедленно пошлю за ним, — сказала она. — Он, может быть, еще не добрался до Отлендса. Он уехал только сегодня утром. Я постараюсь, чтобы его перехватили по дороге и сказали, что он должен возвращаться.

Церемониймейстер кивнул.

— Могу я предложить вам что-нибудь подкрепиться? — спросила Эстер. — Бокал вина?

Церемониймейстер покачал головой.

— Я должен возвращаться в Уайтхолл, — сказал он. — Времена нынче не из легких.

— Очень трудные времена, — с чувством поддержала его Эстер.

Она проводила его до двери, потом направилась на конюшню найти Джона. Он прислонился к колонке во дворе конюшни и наслаждался теплом раннего солнышка.

— Френсис примчалась ко мне с таким лицом, как будто за ней гнались все дьяволы ада, — сказал он беззаботно. — Чего ты так боишься?

— Я думала, это рекрутеры, или сборщик налогов, или послание из суда, словом, все те люди, встречи с которыми тебе лучше было бы избежать, — объяснила она. — Не могу сказать тебе точно, чего я боюсь, но на душе у меня неспокойно, я боюсь за нас. Если приближенный советник короля под судом и ему грозит смертная казнь, это значит, что король никого защитить не может. Получается так, что в наибольшей опасности сейчас самые верные слуги короля. А мы известны как королевские слуги в двух поколениях. Я не хочу, чтобы нашу семью вдруг назвали врагами английского народа только потому, что мы жили на деньги, которые платили нам короли. А о своей безопасности все сейчас должны заботиться сами.

Джон положил руку ей на плечо. Это был его самый первый жест, выражающий привязанность. Эстер стояла очень тихо, как будто к ней приблизился осторожный дикий зверь и она боялась его спугнуть. Она почувствовала, как ее тело почти незаметно тянется к его ласке.

— Ты очень заботишься обо мне, — сказал он. — Я ценю это.

Она могла бы вечно стоять так, в залитом теплым солнечным светом дворе, с его рукой на плече. Но Джон снял руку.

— Так кто же это был?

— Известие из Уайтхолла. Король покупает для королевы усадьбу в Уимблдоне, и они хотят, чтобы ты делал там сад.

Она на мгновение замолчала.

— Советник короля и его первый министр под судом, судьи настроены враждебно, ему грозит смертная казнь, а у короля есть время, чтобы послать за тобой и заказать новый сад.

— Что ж, по крайней мере, это решит проблему с продажей семян и растений, — сказал Джон. — Если я буду делать новый сад для короля, значит, нам понадобятся все наши запасы. Мы снова с прибылью, Эстер. Мне сразу нужно ехать?

— До того, как я узнала, о чем идет речь, я сказала, что ты по дороге в Отлендс. Так что можешь ехать сегодня или завтра.

— Наши беды кончились! — счастливо воскликнул Джон. — Новый сад для короля! И он покупает все наши саженцы и растения.

— Не думаю, что наши неприятности закончатся так быстро, — осторожно сказала Эстер. — Будь очень осторожен, Джон, когда встретишься с королем и королевой.

Когда Джон приехал в Уимблдон, короля и королевы было не найти.

— Их величества гуляют в саду одни, — сказал один из придворных. — Вам велено пойти туда и найти их. Вы можете подойти к их величествам.

Джон, привычный к дворцовым нравам, ожидал, что с королем и королевой, которые гуляли одни, будет двадцать-тридцать придворных. Но на сей раз они действительно были одни, только вдвоем. Она держала его под руку, и, когда они шли рядом, ее шелковые юбки шелестели, прикасаясь к его ногам.

Джон колебался, думая, что, раз уж они предпочли быть действительно только вдвоем, значит, наслаждаются этим одиночеством. Но когда они обогнули газон и заметили его, королева улыбнулась, а король поманил его характерным слабым мановением руки. Хотя они желали, чтобы все всегда думали, что они влюблены друг в друга, они предпочитали видеть друг друга в основном на публике. Королеве гораздо больше нравилось, когда все видели, как она купается в лучах обожания короля, а не когда они наслаждались уединением.

— А, садовник Традескант! — сказала королева.

Джон поклонился и упал на одно колено. Король поманил его пальцем, показывая, что Джон может встать, и Джон поднялся.

Он сразу увидел, что они гуляли по парку не просто ради беззаботного отдыха. Щеки королевы разрумянились, а веки были красными. Король выглядел бледным и напряженным.

— Ваши величества, — осторожно сказал Джон.

— Король купил для меня этот хорошенький домик, чтобы забыть обо всех наших волнениях, — сказала королева со своим мелодичным акцентом. — У нас сейчас очень много треволнений, садовник Традескант. Мы желаем отвлечься.

Джон поклонился.

— Тут может получиться превосходный сад, — сказал он. — Почва хорошая.

— Я хочу, чтобы все было сделано заново, — нетерпеливо сказала королева. — В прелестном стиле, соответствующем дому.

Она показала на усадьбу. Это было красиво расположенное новое здание из красного кирпича, с террасы двумя плавными дугами спускались ступени лестницы, а сад был расположен по склону холма.

— Хочу много фруктовых деревьев. Мы с королем будем приезжать сюда в середине лета, спасаться от шума и суеты двора, будем есть фрукты со своих деревьев, пить вино из своего винограда и есть дыни с…

Она замолчала.

— С грядок, — сказал король. — Они ведь растут на г…грядках, Традескант?

— Да, ваше величество, — сказал Джон. — Мой отец научился выращивать вкусные и спелые дыни, когда работал на сэра Генри Вуттона в Кентербери, и научил меня. Здесь я смогу выращивать для вас дыни и все виды фруктов.

— И красивые цветы, — добавила королева. — Белые и голубые цветы в регулярном саду.

Джон поклонился в знак согласия, стараясь спрятать лицо. Белые и голубые цвета были цветами Девы Марии. Королева просила сделать ей католический сад почти что в самом Лондоне, когда город был на грани восстания.

— Нам нужно обзавестись местом, где мы сможем укрыться в эти смутные времена, — сказал король. — Маленький потаенный сад, Традескант. Место, где мы могли бы б…быть самими собой.

Королева, аккуратно подбирая шелковые юбки, чтобы не запачкаться о мокрую землю, отошла в сторонку, чтобы осмотреть заброшенный ручей.

— Я понимаю, — сказал Джон. — Ваше величество, вы собираетесь жить здесь только летом? Мне бы нужно это знать. Если вас не будет здесь осенью, значит, мне не нужно будет высаживать растения для этого времени года.

— Да, — сказал король. — Это будет летний д…дворец.

Джон кивнул в ожидании последующих распоряжений.

— Мне будет приятно подарить ей с…симпатичный небольшой домик, который принадлежал бы только ей, — сказал король, наблюдая за королевой, стоявшей в дальнем конце маленький террасы. — Мне предстоит заняться очень важным делом — я должен защитить корону от необузданных и порочных людей, которые рады были бы свергнуть меня. Я должен защитить корону от левеллеров, с…с…сектантов и индепендентов, которые хотят порвать узы, соединяющие страну воедино. И всем этим должен заниматься я. Только я могу защитить страну от немногих безумцев. Чего бы это мне ни стоило, я должен сделать это.

Джон знал, что не нужно ничего говорить, но в голосе короля звучала такая странная смесь уверенности и откровенной аффектации, что он не мог промолчать.

— Вы уверены, что вам необходимо все это делать? — тихо сказал он. — Я знаком с несколькими сектантами, они очень тихие люди, им ничего не нужно от Церкви, только возможность молиться по-своему. И уж совершенно точно, что никто в нашей стране не хочет причинить вред вам, или королеве, или принцам.

Карл выглядел трагично.

— Нет, х…хотят, — просто сказал он. — Они заходят все дальше и дальше, не думая о стране. Они хотят урезать мои права, пока я не превращусь в незначительного принца, вроде венецианского дожа, или в орудие в руках парламента. Они хотят, чтобы власть, которую мне передал отец, а ему передала его тетя, превратилась в ничто. Когда наша страна была по-настоящему великой? При короле Генрихе, королеве Елизавете и моем отце, короле Иакове. Но они этого не помнят. Они не хотят помнить. Я должен бороться с ними, как с изменниками. Это в…война не на жизнь, а на смерть.

Королева услышала повышенный голос супруга и поспешила присоединиться к ним.

— В чем дело, муж мой? — спросила она.

Король повернулся к жене, и Традескант обрадовался, что она подошла, чтобы успокоить короля.

— Я говорил, что эти ненормальные в парламенте не успокоятся, пока не разрушат мою церковь и мою власть.

Джон ждал, что королева утешит его, скажет, что ничего дурного против него не замышляется. Он надеялся, она напомнит королю, что король и королева, которыми он так восхищался — его отец Иаков и двоюродная бабка Елизавета, — всю свою жизнь плели сложные нити компромиссов и добивались соглашения.

Оба они имели дело с сильными парламентами, и оба употребляли всю свою власть, все свое обаяние на то, чтобы обратить споры в свою пользу, разделяя оппозицию и соблазняя своих врагов. И ни тот, ни другая не встали бы в оппозицию, силой пытаясь переломить баланс власти в стране. Они выжидали бы, а потом разрушили бы силы врагов.

— Мы должны уничтожить их, — категорично заявила королева. — Прежде чем они уничтожат нас и страну. Мы должны захватить контроль над парламентом, армией и церковью, а потом удержать его. И мы не пойдем ни на какие компромиссы, так ведь, любовь моя? И ты никогда и ни в чем не уступишь!

Он взял ее руку и поцеловал, как будто королева дала ему самый мудрый и взвешенный совет.

— Вот видишь, какие у меня советчики! — с улыбкой сказал он Традесканту. — Видишь, какая она умница и какая непреклонная. Достойная наследница королевы Елизаветы! Женщина, которая могла бы снова победить испанскую Армаду.

— Но мы говорим не об испанцах, — заметил Джон.

В голове у него звучал голос Эстер, приказывающей ему замолчать, но он все-таки рискнул и продолжил:

— Мы говорим об англичанах, следующих голосу своей совести. Это ваши подданные, а не иностранные враги.

— Они — изменники, — с яростью промолвила королева. — И поэтому они хуже испанцев, которые, может быть, и враги нам, зато верны своему королю. А изменник хуже бешеной собаки. Его нужно уничтожать, не раздумывая.

Король кивнул.

— Мне ж…жаль, садовник Традескант, что ты симпатизируешь им.

Невзирая на легкое заикание, слова прозвучали в высшей степени угрожающе.

— Я просто надеюсь на мир и на то, что все добрые люди могут надеяться на мир, — пробормотал Джон.

Королева посмотрела на него, обуянная внезапным подозрением.

— Ты — мой слуга, — сказала она категорично. — Не может быть никаких сомнений, на чьей ты стороне.

Джон попытался улыбнуться.

— Не знал, что нужно выбирать чью-то сторону.

— И тем не менее, — жестко сказал король. — Конечно, мы выбираем, на чьей мы стороне. Много лег я платил тебе деньги, и ты работал в моем доме или в доме моего дорогого герцога, когда был еще совсем мальчишкой. И твой отец всю жизнь работал у моих советников и слуг и у советников и слуг моего отца. Ты ел наш хлеб с того самого времени, как тебя отлучили от груди. Так на чьей ты стороне?

У Джона перехватило горло. Он сглотнул, чтобы стало легче дышать.

— Я за процветание родины, за мир, за то, чтобы вы владели всем, что принадлежит вам, ваше величество, — сказал он.

— Всем, что всегда принадлежало мне, — подсказал король.

— Конечно, — согласился Джон.

Королева неожиданно улыбнулась.

— Но ведь это же мой дорогой садовник Традескант! — беспечно сказала она. — Конечно, он за нас. Ты же первым бросишься в битву со своей маленькой мотыжкой?

Джон попытался улыбнуться и вместо ответа просто поклонился.

Королева положила руку ему на плечо.

— А мы никогда не предаем тех, кто верен нам, — сладким голосом проворковала она. — Мы связаны с тобой так же, как и ты связан с нами, мы никогда не предадим верного слугу.

Она кивнула королю, как бы предлагая ему запомнить этот урок.

— Когда человек готов дать обет верности, он найдет в нас верного господина.

Король улыбнулся жене и садовнику.

— Конечно, — сказал он. — От самого высокопоставленного слуги до самого низшего. Я никогда не забываю ни верности, ни предательства. И все у меня получают по заслугам.

Лето 1641 года

Джон вспомнил эти слова в тот день, когда графа Страффорда бросили в Тауэр, в тюрьму для изменников, чтобы казнить после того, как король подписал Билль об опале[6] — смертный приговор графу.

Король поклялся Страффорду, что никогда не предаст его. Он написал ему записку, в которой давал слово короля, что за его службу никогда не пострадают «ни его жизнь, ни честь, ни состояние». Это были точные слова.

Самые осторожные и хитрые члены Тайного совета бежали из страны, когда поняли, что парламент атаковал главным образом не короля, а Тайный совет. Большинство из них очень быстро поняли, что, несмотря на все обещания, король и пальцем не пошевелит, чтобы спасти доверенного слугу от смерти за своего короля. Но епископ Или и архиепископ Уильям Лауд были слишком медлительными или слишком доверчивыми. Их тоже бросили в Тауэр, вместе с их союзником Страффордом за заговор против безопасности королевства.

Все эти долгие весенние месяцы парламент заседал по делу Страффорда и выяснил, что тот рекомендовал призвать армию ирландских католиков покорить «это королевство». Если бы король прервал процесс и настоял на том, что Страффорд имел в виду королевство Шотландии, он мог бы спасти его от палача. Но он не сделал этого.

Король молчал в маленькой комнатушке, где сидел и слушал, как шел процесс. Он ни на чем не настаивал. Он предложил, довольно неуверенно, что, если они пощадят жизнь старика, то он никогда больше не послушается его советов. Члены парламента заявили, что не могут даровать ему жизнь. В течение короткого времени король мучительно боролся с собственной совестью. Но борьба длилась недолго. Очень скоро он подписал Страффорду смертный приговор.

— Представляешь, он послал принца Генри просить о помиловании! — Изумленная Эстер вернулась в мае из Ламбета с телегой, полной покупок, и головой, полной новостей. — Бедного маленького мальчика, десяти лет от роду! Король посылает его в Вестминстер, чтобы он выступил перед всем парламентом и попросил о том, чтобы графу сохранили жизнь. И они ему отказали! Разве можно так поступать с ребенком?! Он теперь всю жизнь будет думать, что графа казнили только из-за него!

— Тогда как виноват в этом только король, — поддержал ее Джон. — Он мог отрицать, что Страффорд вообще ему что-то советовал. Он мог выступить в его защиту. Он мог взять на себя ответственность за решения. Но он позволил Страффорду взять всю вину на себя. А теперь он позволит Страффорду умереть за него.

— Его казнят во вторник, — сказала Эстер. — Все рыночные торговки закрывают лавки на весь день и собираются идти в Тауэр, смотреть, как ему отрубят голову. И подмастерья тоже берут выходной, второй праздничный день в мае.

Джон тряхнул головой.

— Вот тебе и королевская благосклонность. Тяжелые настали времена для его слуг. А что слышно об архиепископе Лауде?

— Все еще в Тауэре, — сказала Эстер.

Она поднялась на ноги и ухватилась за борт телеги, чтобы слезть вниз, но Джон вытянул руки, подхватил ее и поставил на землю. Она даже замерла, ощущая непривычность его прикосновения. Это было почти объятие, его рука покоилась на ее талии, а головы почти соприкасались. Потом он отпустил ее и пошел к задку телеги.

— Ты накупила столько всего, будто готовишься к осаде! — воскликнул он.

Тут до него дошел смысл собственных слов, и Джон повернулся к жене:

— Зачем ты накупила столько?

— Не хочу на этой неделе, а может, и дольше, снова ехать на рынок, — сказала она. — И горничных тоже посылать не хочу.

— Почему?

Она ответила коротким беспомощным жестом. Ему вдруг пришло в голову, что до сих пор он видел в ее движениях только уверенность и определенность.

— В городе происходит что-то не то, — начала она. — Я не могу даже объяснить, что именно не так. Неспокойно. Как небо перед грозой. Люди обсуждают что-то, собираясь на углах улиц, и замолкают, когда я прохожу мимо. Все смотрят друг на друга так, как будто хотят заглянуть другому в самое сердце. Никто не знает, кто друг, а кто враг. Король и парламент разорвали страну надвое, как лопнувший стручок гороха. И теперь мы, как горошины, рассыпались и раскатились во все стороны, и никто не знает, что делать.

Джон посмотрел на жену, стараясь впервые за их семейную жизнь понять, что она может чувствовать. Внезапно он понял, в чем дело.

— Ты выглядишь испуганной.

Она отвернулась к борту телеги, как будто этого чувства следовало стыдиться.

— Кто-то бросил в меня камень, — очень тихо сказала Эстер.

— Что?

— Кто-то бросил камень, когда я уходила с рынка. Он попал мне в спину.

Джон был ошеломлен.

— Тебя забросали камнями? В Ламбете?

Она тряхнула головой.

— Да так, только задело. Камень бросили не для того, чтобы сделать мне больно. Я думаю, это скорее было оскорбление, предупреждение.

— Но с какой стати кто-то на рынке Ламбета хочет тебя оскорбить? Или о чем предупредить?

Она пожала плечами:

— Все прекрасно знают, что ты — королевский садовник, слуга короля, и твой отец тоже служил королю. И всем этим людям совершенно не хочется знать, что у тебя на душе, о чем ты думаешь как человек. Они думают о нас как о королевских слугах, а короля не очень-то почитают в Ламбете и в Сити.

Мысли в голове у Джона закружились водоворотом.

— Тебе больно? Ты ушиблась?

Она хотела ответить отрицательно, но споткнулась на первом же слове. И тут Джон, не раздумывая, обнял ее, дал выплакаться на его груди и выговориться.

Она боялась, она очень боялась. И боялась каждый рыночный день с того самого дня, когда вновь был созван парламент, а король вернулся домой после поражения от шотландцев.

Торговки отказывались обслуживать ее, они заламывали цены, они обвешивали ее, когда она покупала муку. А мальчишки-подмастерья бежали за ней и выкрикивали разные слова. И когда ей в спину ударил камень, она решила, что это был всего лишь первый из града камней и что за ним последуют другие, собьют ее с облучка, сбросят на землю, и она так и останется лежать на улице.

— Эстер! Эстер!

Джон крепко держал жену, ее охватила буря рыданий.

— Моя дорогая, моя дорогая, моя маленькая женушка!

Она мгновенно перестала плакать.

— Как ты назвал меня?

Он сам не понимал, что говорит.

— Ты назвал меня своей маленькой женушкой и дорогой… — повторила она.

Она вытерла глаза, но другой рукой крепко держала его за воротник.

— Ты назвал меня дорогой, ты никогда еще так меня не называл.

На его лице появилось знакомое замкнутое выражение.

— Я испугался за тебя, — сказал он, как будто это был грех — назвать жену ласковым именем. — На секунду я забылся.

— Ты забыл, что уже был женат. Ты обращался со мной так, как будто я — твоя жена, жена, которую ты… любишь, — сказала она.

Он кивнул.

— Я рада, — мягко сказала она. — Я бы так хотела, чтобы ты любил меня.

Он очень нежно высвободился из объятий.

— Мне не следует забывать, что я уже был женат, — твердо сказал он и пошел к дому.

Эстер осталась рядом с повозкой, глядя на то, как за ним закрылась кухонная дверь. И поняла, что у нее не осталось больше слез, чтобы плакать. Осталось лишь одиночество, разочарование и сухие глаза.

Лето 1641 года

За все лето Эстер больше ни разу не появилась на рынке. Она была права, опасаясь настроений, царивших в деревне Ламбет.

Как-то ночью мальчишки-подмастерья точно с цепи сорвались, эту лихорадку подхватили рыночные торговки и даже серьезные прихожане местной церкви. Они собрались в решительную толпу и прошли по улицам, выкрикивая: «Долой папистов! Долой епископов!» Самые громкие и отчаянные крикуны осмелились даже повторить пару раз «Долой короля!».

Они перебросили несколько горящих веток через высокие стены пустующего дворца архиепископа и попытались прорваться через запертые ворота, правда, без особого энтузиазма. Потом они прошли по Хай-стрит Ламбета и выбили все окна, в которых не горел свет в поддержку парламента. Они промаршировали вниз по дороге, но так и не добрались до Ковчега.

И Джон возблагодарил Господа за удачу Традескантов, вновь поместившую их на самой грани великих событий и опасностей и в то же время пощадившую семью, находившуюся на волосок от крупных неприятностей.

После той ночи Джон посылал на рынок помощников садовника и конюха. И хотя они часто путались в заказах и останавливались в тавернах, чтобы пропустить по кружечке эля, по крайней мере, это означало, что любое ворчание по поводу королевского садовника направлено не на Эстер.

Джону пришлось уехать в Отлендс. Но перед отъездом он заказал деревянные ставни на все окна в доме, особенно на большие окна венецианского стекла в зале редкостей. Он нанял еще одного работника, чтобы тот не спал по ночам, а наблюдал за Саус-роуд на случай, если по ней пойдет толпа. И как-то глубокой ночью они с Эстер с затененными фонарями вышли из дома вычистить старый ледник и поставить тяжелый засов на толстые деревянные двери, чтобы получилось надежное хранилище для самых ценных экспонатов.

— Если они пойдут против нас, бери детей и уходи из дома, — распорядился Джон.

Она покачала головой, и он не смог не восхититься ее хладнокровием.

— У нас есть пара мушкетов, — возразила она. — И я не позволю банде бездельников-подмастерьев разорить наш дом.

— Тебе не следует рисковать, — предупредил он.

Она улыбнулась напряженной, решительной улыбкой.

— Сейчас все, что ни делай, все рискованно, — сказала она. — И я прослежу за тем, чтобы мы безопасно пережили это время.

— Но я должен уехать. — В голосе Джона было беспокойство. — Меня вызывают в Отлендс. На следующей неделе туда приедут их величества, и я должен показать им сады в самом наилучшем виде.

Она кивнула.

— Я знаю, ты должен уехать. Я постараюсь сделать так, чтобы здесь все было в порядке.

Джон был в Отлендсе, ожидая, что приедет весь двор, но королева появилась в одиночестве. Короля и половины двора не было. Шли слухи, он отправился на север, чтобы самому вести переговоры с шотландцами.

— Он в Эдинбурге и все исправит. — Королева, улыбаясь любезной улыбкой, нашла Джона в саду, обрезающего розы.

Она старалась скрывать скуку. С ней было только несколько придворных дам. Старая свита, состоявшая из флиртующих, артистичных бездельников, распалась. Самые предприимчивые и амбициозные джентльмены сопровождали короля. От двора воюющего короля исходил притягательный аромат возможностей и продвижения, а молодежь устала от мира и двора, в течение столь долгого времени посвященного супружеской любви.

— Все разрешится благополучно, — обещала королева. — Как только они увидят своего короля, он очарует их и заставит признать, что они были глубоко не правы, выступив против него.

Джон кивнул.

— Надеюсь, что так оно и будет, ваше величество.

Она подошла к нему поближе и понизила голос.

— Мы не вернемся в Лондон, пока все не уладится, — призналась она. — Даже в мое маленькое поместье в Уимблдоне. Мы шагу не сделаем к Вестминстеру! После смерти моего лорда Страффорда…

Речь ее прервалась.

— Они говорят, что следующей после графа буду я! Они будут судить меня за то, что я давала королю изменнические советы!

Джону с трудом удалось удержаться от того, чтобы не взять в свои руки одну из ее маленьких белых ручек. Она выглядела по-настоящему испуганной.

— Он должен был держать себя с ними смелее, — прошептала она. — Мой муж не должен был позволять им схватить Страффорда и Лауда. Если он будет позволять им хватать наших людей одного за другим, то мы все пропали. И тогда он останется совсем один, а они уже попробовали крови. Он должен был грудью встать на защиту Уильяма Лауда, он должен был сделать все, чтобы спасти Страффорда. Как я могу быть уверена, что он защитит меня, если понадобится?

— Ваше величество, так далеко все не зайдет, — попытался утешить ее Джон. — Вы же сами говорите, что король вернется домой и все разрешится.

Она сразу повеселела.

— Он может швырнуть им в парламент пару баронских титулов и должности при дворе, — сказала она. — Они ведь все низкого происхождения, обычные простолюдины из провинции. У них нет ни образования, ни воспитания. Они откажутся от своего безрассудства, если предложить им хорошую цену.

Джон почувствовал, как в груди поднимается хорошо знакомое чувство раздражения.

— Ваше величество, я думаю, что они — люди принципиальные. И лорда Страффорда они обезглавили не по капризу. Я думаю, они верят в то, что делают.

Она тряхнула головой.

— Конечно же, нет! Они постоянно в своих собственных целях плетут интриги с шотландцами, или голландцами, или с кем-нибудь еще. Палата лордов их не поддерживает, двор против них. Это просто мелкие человечишки из деревень, кукарекающие, как маленькие петушки на собственных навозных кучах. И мы должны просто свернуть им шеи, как маленьким петушкам.

— Молюсь за то, чтобы король нашел способ договориться с ними, — упорно повторил Джон.

Она улыбнулась ему чарующей улыбкой.

— Ну конечно, я тоже! Он пообещает им что угодно, тогда они проголосуют за налоги, так нужные нам, за армию, чтобы разгромить шотландцев. Потом они могут возвращаться к своим навозным кучам, а мы сможем снова править без них.

Осень 1641 года

Дела короля и королевы могли бы обернуться по-разному, если бы не четвертое королевство — Ирландия.

Новость о том, что Страффорд мертв, пронеслась по Ирландии, как огонь по пустоши. Страффорд заправлял в Ирландии со смесью жесткого законопослушания и ужасающего произвола. Он правил ирландцами, как циничный старый солдат, и единственным законом в стране был закон неодолимой военной силы.

Как только он умер, ирландские католики в дерзком урагане ярости восстали против протестантских угнетателей. Страффорд жестоко подавлял их. Но Страффорда больше не было. Самые разные слухи носились по королевству, пока наконец каждый крестьянин, который называл себя мужчиной, не взялся за вилы или мотыги и не набросился на вновь прибывших протестантских поселенцев и жадных захватчиков ирландских земель — протестантских лордов. Восставшие не щадили ни самих поселенцев, ни их женщин, ни детей.

Новости о том, что произошло, самым жутким образом приукрашенные перепуганным воображением протестантского меньшинства в стране, которая им не принадлежала, дошли до Лондона в октябре и в тысячи раз усилили ненависть против католиков. Даже Эстер, обычно такая рассудительная и уравновешенная, отбросила благоразумие и вечером в семейной молитве молилась вслух о том, чтобы Господь покарал ужасных варваров-ирландцев и сохранил свой избранный народ, находящийся в этой самой что ни на есть варварской стране. И дети Традесканта, Френсис и Джонни, с глазами, полными ужаса от того, что слышали в кухне и на конюшне, тоже испуганно прошептали «аминь».

Католические повстанцы поднимали протестантских детей на пики, жарили их на костре и ели на глазах мучеников-родителей. Католические повстанцы жгли дома и замки вместе с их протестантскими владельцами, запертыми внутри. У каждого был рассказ, полный свежего и невероятного ужаса. Никто не подвергал эти истории сомнению. Все они были правдой. Все происходящее было хуже самого страшного ночного кошмара. А на самом деле все было еще хуже, чем рассказывали.

На краткое время это все напомнило Джону ту ожесточенную женщину в Виргинии, называвшую индейцев язычниками и чудовищами и рассказывавшую истории о том, как снимали скальпы, сдирали кожу и пожирали заживо. На мгновение он отступил от того ужаса, который захватил всю Англию, на мгновение он усомнился в том, были ли все эти истории так правдивы, как клялись рассказчики. Но только на мгновение. Обстоятельства были такими убедительными, истории были такими яркими. Все говорили об этом. Это должно было быть правдой.

Но ситуация становилась все хуже. На улицах Ламбета и Лондона люди не называли это восстание ирландским. Его называли восстанием королевы. Все были абсолютно убеждены в том, что кошмарные истории, доходившие из Ирландии, — это святая правда. И что восстание в поддержку дьявольских католиков раздувала сама Генриетта-Мария. Что королева хотела видеть свободной католическую Ирландию и что, как только она отважится, она призовет своих собратьев-католиков из Ирландии в Англию, чтобы они и в Англии резали и ели английских младенцев.

Весна 1642 года

Парламент все еще заседал, подбираясь в своей работе все ближе к прямым обвинениям против королевы. Эти обвинения были уверенными и ужасающими, парламент не колебался и не собирался отступать. Они обвинили в государственной измене двенадцать епископов. Обвинения предъявлялись одному за другим, пока перед судом палаты общин не прошла целая дюжина епископов. Теперь их жизни висели на волоске.

Затем прошел слух, что следующей на очереди будет королева.

— Что ты собираешься делать? — спросила Эстер у Джона.

Они сидели в тепле и уюте комнаты с редкостями, где огонь в большом камине помогал содержать коллекцию в тепле и сухости, защищая ее от порывов ледяного дождя со снегом, бившихся в величественные окна. Эстер полировала раковины и драгоценные камни так, что они сияли на своих подставках из черного бархата. Джон готовил ярлыки для новой коллекции изделий из резной слоновой кости, которые только что прибыли из Индии.

— Не знаю, — ответил он. — Я должен ехать в Отлендс, посмотреть, что сажать в садах на следующий год. Там я узнаю, как обстоят дела.

— Планировать сады для королевы, которой вот-вот отрубят голову? — тихо спросила Эстер.

Джон встретил ее взгляд, губы его искривились от беспокойства.

— Я следую твоему кредо, жена. Я стараюсь выжить в эти трудные времена. Лучшее, что я могу придумать сейчас, это вести себя так, как будто все осталось по-прежнему.

— Но, Джон… — начала было она.

Стук в дверь прервал их беседу. Они застыли на месте.

Джон увидел, как румянец отхлынул со щек Эстер и рука, в которой она держала тряпку, задрожала, как будто у нее была лихорадка. Они стояли в полном молчании, потом услышали, как горничная подошла к двери, и вслед за этим обнадеживающий звон монетки, которую посетитель заплатил за осмотр коллекции.

Эстер быстренько убрала тряпку в карман фартука и настежь распахнула перед посетителем красивую двойную дверь в зал. Это был хорошо одетый мужчина, однако, судя по покрою коричневого костюма и обветренному лицу, человек он был не городской. Он приостановился на пороге и осмотрелся, отдавая должное величественному, импозантному залу и теплому огню в камине.

— Да, до чего же хорошо, — произнес он с приятным мягким акцентом западных областей.

Эстер выступила вперед.

— Добро пожаловать, — любезно сказала она. — Это — Джон Традескант, а я — его жена.

Посетитель наклонил голову.

— Меня зовут Бенджамен Джордж, — сказал он. — Из Йовила.

— Приехали в Лондон погостить?

— Нет, по делу. Представляю наш городок Йовил в парламенте.

Джон выступил вперед.

— Моя жена покажет вам нашу коллекцию, но прежде я хотел бы вас спросить: какие новости?

Посетитель явно осторожничал.

— Не могу даже сказать, плохие новости или хорошие, — сказал он. — Я возвращаюсь домой, парламент распущен. Вот все, что я знаю.

Джон и Эстер обменялись быстрым взглядом.

— Парламент распущен?

Посетитель кивнул:

— Сам король ворвался к нам, чтобы арестовать пятерых членов парламента. Никогда бы не подумал, что он вот так вот позволит себе войти в парламент со своими солдатами. Хотел ли он их арестовать за измену или убить прямо на месте, я уж и не знаю!

— Боже мой! — в ужасе воскликнул Джон. — Он обнажил меч в палате общин?

— Что случилось? — настоятельно переспросила Эстер.

— Сначала он вошел очень вежливо, правда, весь окруженный своей стражей. Попросил разрешения сесть и сел в кресло спикера. Но их уже не было — тех, за кем он явился. Они выскользнули через заднюю дверь за полчаса до того, как король вошел через парадный вход. Конечно, их предупредили. Король поискал их взглядом, сказал пару фраз и потом ушел.

Джон старался побороть раздражение, которое вызывала у него медлительная речь их гостя.

— Но зачем же он тогда приходил, если уже опоздал, чтобы арестовать?

Посетитель пожал плечами:

— Я лично думаю, это был просто демонстративный жест, но у него ничего не получилось.

Эстер быстро взглянула на Джона. Джон даже крякнул от нетерпения.

— Вы хотите сказать, что король отправился в парламент вместе со своей стражей, чтобы арестовать пятерых членов палаты общин, и ему не удалось этого сделать?

Тот кивнул.

— И он просто взбесился, — добавил гость.

— Еще бы. И что он теперь собирается делать?

— По этому поводу… ничего не могу сказать.

— Тогда что собирается делать парламент?

Он медленно покачал головой. Эстер, видя, что ее муж уже готов взорваться от нетерпения, а их посетитель все еще обдумывает свой ответ, прикусила губу, чтобы заставить себя промолчать и не вмешиваться.

— По этому поводу… тоже не могу сказать.

Джон быстрым шагом пошел было к двери, потом повернул обратно.

— А что делается в городе? Все спокойно?

Деревенский сквайр тряхнул головой, озадаченный такой быстрой сменой темы разговора.

— Ну, для поддержания спокойствия собираются вызвать специальные отряды лорд-мэра, все королевские слуги попрятались, в Сити все позакрывалось, а народ приготовится к бунту… или к чему-нибудь похуже.

— Что может быть хуже? — спросила Эстер. — Что может быть хуже бунта в Сити?

— Война, я думаю, — медленно сказал гость. — Война может быть хуже, чем бунт.

— Кого с кем? — сурово спросил Джон. — Война кого с кем? Что вы говорите?

Посетитель посмотрел ему в лицо, явно борясь с необъятностью того, что он должен был сказать.

— Боюсь, что это будет война между королем и парламентом.

Наступило короткое потрясенное молчание.

— Значит, дошло уже до этого? — спросил Джон.

— Вот поэтому я и приехал посмотреть на самое интересное в Лондоне. Я пообещал себе, что не уеду домой, не посетив вас.

Джордж осмотрелся.

— И теперь я вижу, это даже больше, чем я ожидал.

— Я все вам покажу, — пообещала Эстер. — Простите наше нетерпение узнать новости. А что вы будете делать, когда вернетесь домой?

Он вежливо поклонился ей.

— Я соберу всех мужчин среди своих домочадцев, вооружу их и буду обучать сражаться, чтобы они могли защитить свою страну от врагов.

— Но вы будете сражаться на стороне короля или парламента?

Он снова поклонился.

— Мадам, я буду сражаться за свою страну. Я буду сражаться за правое дело. Единственная закавыка — хотел бы я знать, кто прав.

Эстер показала ему все самое интересное в их коллекции и потом, как только смогла, оставила его одного с позволением самому открывать ящики шкафов и рассматривать всякие мелочи. Джона не было ни в доме, ни в оранжерее. Как она и опасалась, он, уже накинув походный плащ, был на конюшне и ждал, пока оседлают его кобылу.

— Ты не поедешь! — воскликнула она.

— Я должен быть там, — возразил Джон. — Я не могу сидеть здесь и ждать, пока дойдут какие-то обрывки информации.

— Ты всего лишь садовник, — сказала она. — Ты не придворный и не член парламента. Что тебе до того, ссорится король с парламентом или нет?

— Но я на самом краешке событий, — Джон был тверд. — И знаю слишком много, чтобы спокойно отсиживаться дома и нянчиться с собственным неведением. Если бы я знал обо всех о них меньше, я бы меньше переживал. Если бы я знал больше, мне легче было бы разобраться во всем и решить, что делать. Я как раз посередине между знанием и неведением и должен решить, на чьей я стороне!

— Оставайся в неведении! — сказала она с внезапной страстностью. — Иди в свой сад, займись рассадой для садов Уимблдона и Отлендса. Занимайся делом, для которого ты был рожден. Оставайся дома, здесь ты в безопасности.

Он тряхнул головой и взял обе ее руки в свои.

— Я ненадолго, — пообещал он ей. — Переберусь через реку в Уайтхолл, разузнаю новости и вернусь домой. Не волнуйся ты так, Эстер. Я должен узнать, что происходит, а потом сразу домой. Для нас же лучше, если я буду знать, куда ветер дует. Для нашей же безопасности.

Она не отнимала рук, наслаждаясь теплом его мозолистых ладоней.

— Говоришь-то ты правильно, но сам похож на мальчишку, собирающегося удрать, — проницательно заметила она. — Ты просто хочешь быть в центре событий, муженек. И не отрицай!

Джон лукаво подмигнул ей и быстро поцеловал в обе щеки.

— Прости, — сказал он. — Так оно и есть. Можно, я удеру с твоим благословением?

У Эстер захватило дух от неожиданного нечаянного объятия, и щеки ее вспыхнули.

— С моим благословением, — повторила она. — Конечно, я благословляю тебя. Всегда.

Он вскочил в седло и неторопливым шагом пустил лошадь со двора. Эстер приложила руку к щеке, там, где ее легонько коснулись его губы, и проводила Джона взглядом.

Ему пришлось подождать, пока подойдет паром с местами для лошадей.

Движение на улицах Сити на той стороне реки было оживленным, как никогда. Сотни людей толклись на узких улочках, спрашивали друг у друга, нет ли новостей, останавливали продавцов баллад и разносчиков листовок и требовали у них новостей.

Вооруженные группы маршировали по дорогам, расталкивая пешеходов и требуя, чтобы те кричали: «Ура! За короля!» Но тут же на другой дороге появлялась группа, выкрикивающая: «Ура! За Пима![7] Долой епископов! Долой королеву-католичку!»

Когда Джон увидел, что две такие группы двигаются навстречу друг другу, он испугался, что его втянут в драку, и вместе с лошадью укрылся в боковой улочке.

Но роялисты перешли на одну сторону улицы, будто торопились по очень срочному делу, которое заставило их быстренько исчезнуть. Противники старательно сделали вид, что не заметили их, и не стали за ними гнаться.

Джон посмотрел на эту картину и понял, что никто, как и он сам, не готов к открытому столкновению. Скандалисты на улице даже потасовки не хотели, не то что настоящей войны. Он подумал, что страна наверняка полна именно такими людьми, такими же, как он, как честный парламентарий из Йовила. Все они понимали, что находятся во власти перемен, и все хотели принять участие в этих переменах, все хотели поступить правильно, но были очень, очень далеки от понимания того, что же правильно.

Отец Джона знал бы. Он был бы за короля. У отца Джона была та самая несгибаемая вера, которой его сын так и не научился.

Джон поморщился, подумав, насколько силен был его отец отсутствием сомнений и насколько глубоко погряз он сам в многочисленных сомнениях. В итоге он все еще оплакивал одну женщину, почти влюбился в другую и женился на третьей. Будучи на службе короля, в глубине сердца был на стороне оппозиции. И получалось, что он постоянно разрывался между всеми.

Вокруг дворца Уайтхолла толпы были еще гуще. У ворот стояли вооруженные стражники с угрюмыми и мрачными лицами, сжимая в руках перекрещенные пики.

Джон, подъехав к постоялому двору, оставил лошадь в конюшне и в толкотне и давке пешком вернулся ко дворцу.

Толпа представлял собой все ту же странную смесь людей. Были там попрошайки, нищие, калеки в лохмотьях и старых потрепанных ливреях, которые собрались там, чтобы покричать, а может, и получить несколько монет за продажную верность тому, кто заплатил.

Были там и рабочие, и женщины, и подмастерья с ремесленниками, и рыночные торговцы. Были и одетые во все черное серьезные проповедники церквей индепендентов и сектантов, были богатые купцы и люди из Сити, которые сами в драку не полезли бы, но сердца их жаждали борьбы.

Были там и матросы с кораблей, стоявших в порту. Они тоже кричали в поддержку парламента, потому что обвиняли короля и его французскую жену в бездействии по отношению к пиратам Дюнкерка. Были там и обученные отряды солдат, кое-кто из них пытался навести порядок и собрать всех своих вместе, а кое-кто впадал в неистовство и начинал вопить, что они все готовы умереть за права парламента.

Вся эта пестрая толпа орала и вопила на все лады, от свиста и шиканья тех, кто сам не знал, за что выступает, до упорядоченных выкриков тех, кто, наоборот, прекрасно понимал, чего хочет: «Долой епископов! Долой королеву!» И самый последний призыв, появившийся после того, как король явился в палату общин с мечом: «Долой привилегии!»

Джон пробрался в передние ряды толпы, прямо к воротам дворца Уайтхолла и крикнул, обращаясь к стражнику и пытаясь перекричать шум:

— Джон Традескант! Садовник короля!

Стражник чуть подвинулся, Джон поднырнул под пику и вошел.

Старый дворец Уайтхолл был самым беспорядочным из всех королевских дворцов, сплошная путаница из зданий, дворов и садов, то там, то здесь украшенных статуями и фонтанами, оживленных пением птиц. Джон, надеясь встретить знакомое лицо, направился к королевским покоям. Завернув за угол, он остановился как вкопанный, потому что столкнулся почти лоб в лоб с самой королевой.

Она бежала, плащ развевался у нее за спиной, в руках она держала ларец с драгоценностями. За ней мчался король, в руках у него был походный пюпитр для бумаг. А за ним неслись дюжина слуг и служанок, и каждый тащил в руках то, что мог унести. А за ними следовали две няньки с двумя младшими королевскими детьми на руках. Пятилетняя принцесса Елизавета торопилась изо всех сил, стараясь не отставать, а оба молодых принца, Карл и Иаков, замыкали процессию.

Когда королева заметила его, Джон упал на колени, но она бросилась к нему и сунула ему в руки ларец.

— Садовник Традескант! — воскликнула она. — Возьми это!

Она повернулась к королю.

— Мы должны подождать! — настаивала она. — Мы должны смело взглянуть в лицо этому сброду! Мы должны их запугать!

Король потряс головой и жестом показал ей, что надо двигаться дальше. Она неохотно побежала впереди него.

— Я г…говорю тебе, они все взбесились! — кричал король. — Мы должны выбираться из Сити! Здесь не осталось ни одного преданного сердца. Они все сошли с ума. Нам нужно добраться до Хэмптон-Корта и подумать, что мы будем делать дальше! Там нужно будет вызвать солдат и посоветоваться.

— Мы пугаемся собственной тени, как дураки! — завизжала она. — Мы должны встретиться с ними лицом к лицу и подавить их! Иначе мы так всю оставшуюся жизнь и будем убегать!

— Мы п…пропали! — закричал он. — П…пропали! Ты что, думаешь, я хочу, чтобы тебя судили за измену? Ты что, думаешь, я хочу увидеть твою голову на пике? Ты что, думаешь, я хочу, чтобы этот сброд схватил тебя и детей вот прямо сейчас?

Джон присоединился к свите слуг, бегущих за королевской четой к конюшне. Всю дорогу их ссора становилась все более и более неразборчивой, по мере того, как ее французский акцент от ярости становился все заметнее, а его заикание все усиливалось от страха. Когда они добрались до конюшен, королева была вне себя от ярости.

— Трус! — гневно прошипела она. — Если ты сейчас уедешь из этого города, ты навсегда потеряешь его. Конечно, легче убежать, чем попробовать вернуть утраченные позиции. Ты должен показать им, что ты не боишься.

— Я… я… ничего не боюсь!

Он распрямил спину.

— Н…ничего! Но прежде чем делать что-то, я должен быть уверен, что ты и дети в безопасности. И именно вашу безопасность, мадам, я пытаюсь обеспечить в данную минуту. А о себе я не беспокоюсь! Н…ничуть!

Джон протиснулся вперед и поставил ларец с драгоценностями на пол кареты. Все происходящее снова продемонстрировало ему странную смесь робости и горделивости в характере короля. Даже в эту минуту, когда толпа колотила в ворота дворца, они оба разыгрывали все те же роли в своем бесконечном маскараде. Даже сейчас казалось, что они не совсем реальны.

Джон оглянулся. Слуги выглядели как зрители величественной пьесы. Никто не торопил события, никто не говорил ни слова. Единственными актерами были король и королева. В их пьесе были и потрясающий романтизм опасности, и героизм, и проигранное дело, и внезапное бегство.

Джон почувствовал, как от шума толпы на площади в груди колотится сердце, он познал глубокий инстинктивный ужас перед толпой. Ему вдруг почудилось, что ворота вот-вот падут под натиском толпы и все эти люди ворвутся на конюшенный двор. И если они найдут тут королеву, рядом с ее дорожной каретой и с ларцом, полным драгоценностей, то может случиться все, что угодно. Вся сила и мощь королевской семьи, которые так успешно культивировала королева Елизавета, покоилась на создании и поддержке дистанции, волшебства и блеска. Дайте простому народу хотя бы раз услышать, как королева орет на их короля, точно французская торговка кружевами, и все — игра окончена.

— Я доставлю тебя в Хэмптон-Корт! И когда ты будешь в безопасности, я вернусь и раздавлю этих предателей! — поклялся Карл.

— Ты раздавишь их сейчас же! — завопила она. — Сейчас, до того, как наберут силу. Ты выйдешь к ним и бросишь им вызов. Ты уничтожишь их, или, клянусь, я уеду из этого королевства и никогда больше не вернусь! Во Франции умеют уважать принцессу крови!

Настроение сцены внезапно изменилось. Король взял руку королевы и склонился над ней. Шелковистые волосы упали и скрыли его лицо.

— Н…никогда не говори так, — сказал он. — Ты — королева этой страны, королева всех сердец. Это преданная страна, они л…любят тебя, я люблю тебя. Никогда даже не д…думай о том, чтобы оставить меня.

За воротами снова раздались громкие крики. Джон, позабыв о том, что ему надлежит помалкивать, не мог больше ждать в момент, когда им грозила опасность быть схваченными на конюшне, как пара слуг, собравшихся бежать вместе.

— Ваше величество! — торопливо сказал он. — Вы должны либо готовиться к осаде, либо попытаться вывести отсюда карету! Через минуту толпа будет здесь!

Королева остановила на нем взгляд.

— Мой верный садовник Традескант! — воскликнула она. — Оставайся с нами.

— Становись на запятки, — приказал король. — Будешь сопровождать нас к безопасности.

Джон изумленно уставился на него. Единственное, о чем думал он сам, это только о том, чтобы донести до них безотлагательность ситуации.

— Ваше величество? — переспросил он.

Король подсадил королеву в карету, где уже ждали маленькие принцы Карл и Иаков, с глазами, от ужаса большими, как блюдца. Туда же забрались няньки с малышами и сам король. Джон захлопнул за ними дверцу. Он хотел сказать, что никак не может ехать с ними, но услышал нарастающий рев толпы у ворот и испугался, что, если они начнут с ним спорить, требовать его услуг, сомневаться в его верности, это снова может вызвать задержку.

Джон отступил чуть назад, ожидая, когда карета тронется в путь. Но она не двигалась. Никто ничего не делал без конкретного приказания, а король и королева снова были заняты спором.

— Да черт побери! Трогай! — заорал Джон, принимая командование на себя в отсутствие другого начальства, и сам запрыгнул на запятки, рядом с лакеями, цеплявшимися за спинку кареты.

— Давай на запад, в Хэмптон-Корт. И поезжай аккуратно. Не дай тебе Бог кого-нибудь сбить. Но не останавливайся!

Но даже и после этих слов лакеи замешкались у ворот, ведущих со двора.

— Открывай ворота! — заорал на них Джон, готовый взорваться от гнева.

Они бросились вперед, подчиняясь первому ясному приказанию, услышанному за целый день, и огромные деревянные ворота распахнулись настежь.

Когда ворота раскрылись и оттуда медленно выехала карета, мужчины и женщины в первых рядах толпы сразу же подались назад. Джон увидел, что они были захвачены врасплох внезапным движением ворот, видом прекрасных лошадей, богатством и роскошью позолоты королевского экипажа.

Изукрашенная карета короля с плюмажем из перьев на каждом углу крыши, огромные, высоко вскидывающие ноги арабские кони, запряженные под хомутами красной кожи с золотыми заклепками, все еще сохраняли таинство власти, божественной власти, даже если внутри этой кареты сидела королева-католичка. Но стоявшим впереди некуда было отступить под напором толпы, толкавшей их в спины.

У некоторых в толпе в руках были пики, но они использовали их пока что не как оружие, а как древки для стягов. На каждом таком древке было белое полотнище с нацарапанным на нем словом «Свобода!», толпа размахивала ими перед окнами кареты. Джон молился только о том, чтобы королева опустила лицо и хотя бы раз в жизни посидела тихо. Престиж короля мог помочь им безопасно проехать сквозь толпу, если она не настроит народ против себя.

Из кареты до Джона донесся испуганный детский плач.

— Пошел! — скомандовал Джон кучеру, перекрикивая шум толпы. — Давай, давай! — крикнул он изо всех сил. — Дорогу королю! Законному королю!

— Свобода! — крикнул кто-то из толпы, размахивая пикой в опасной близости от его лица.

— Свобода и король! — ответил Джон и услышал, как кто-то тут же подхватил новый лозунг.

Лакей рядом с ним попытался уклониться от плевка.

— Стой спокойно, дурак, или тебя стащат отсюда, — пробормотал Джон.

В любой момент настроение толпы могло измениться от шумного протеста к убийству. Над крышей кареты Джон высматривал улицы, ведущие прочь из города.

— Дорогу законному королю! — кричал Джон.

На перекрестках толпа становилась все гуще.

— Вперед, вперед! — орал Джон кучеру.

Он был абсолютно уверен, что стоит им остановиться хотя бы на секунду, дверцы кареты тут же вырвут с корнем, королевскую семью вытащат из кареты и разорвут на части прямо здесь, посередине улицы.

Если только толпа догадается, что может хотя бы на мгновение остановить карету, в которой сидит король, тогда они тут же поймут, что могут делать все, что им захочется. Все, что еще сдерживало их, была старая суеверная вера в королевскую власть, божественную природу монархии, которую проповедовал король Иаков и в которую страстно верил Карл.

Толпа постепенно смыкалась вокруг кареты, пока та медленно ползла мимо, но никто еще не отваживался дотронуться до нее, как будто боялись обжечь руки о роскошную позолоту. Однако Джон понимал, что как только хотя бы кто-то один хотя бы раз прикоснется, то все сразу поймут, что король отнюдь не бог, не карающая десница. Если они отважатся хотя бы раз прикоснуться, то разорвут всех.

— Назад! — орал Джон. — Дорогу королю!

Все теперь зависело от того, удастся ли карете выдержать мучительно медленную скорость пешехода, нигде не задерживаясь, не останавливаясь, двигаясь постоянно на запад, туда, где солнце посверкивало на воде в открытых сточных канавах, как бы указывая путь к безопасности.

Кто-то потянул его за полу куртки, Джон с трудом сохранил равновесие, ухватившись покрепче за ремень лакея, стоявшего рядом с ним на запятках. Он посмотрел вниз. Это была женщина, лицо ее было искажено яростью.

— Свобода! — выкрикнула она. — Смерть католикам! Смерть католической королеве!

— Свобода и король! — крикнул в ответ Джон.

Он попытался улыбнуться ей, но почувствовал, что губы прилипли к сухим зубам. Только бы королева прятала лицо!

— Свобода и король!

Карета подскакивала на булыжной мостовой. Толпа становилась все гуще, но впереди уже была видна свободная дорога. Кто-то швырнул в дверцу кареты комком грязи, но толпа была слишком густой для того, чтобы швырять камнями. И хотя пики все еще поднимались в воздух при криках «Свобода!», они еще не были нацелены на стекла в окошках кареты.

По мере того как экипаж все дальше продвигался по дороге, ведущей из города, толпа редела, как и рассчитывал Джон. У большей части этих людей были дома, или рыночные прилавки, или даже торговля в Сити, они ничего не выиграли бы, преследуя карету по Вест-вэй. Кроме того, они уже запыхались, и забава им надоела.

— Давайте откроем дверцы! — воскликнул кто-то. — Откроем дверцы и посмотрим на эту королеву, на католическую королеву. Послушаем, как она молится, что это за молитвы, которым они так хотели нас всех научить!

— Смотрите! — завопил Джон так громко, как только мог. — Ирландец!

Он показал назад, туда, откуда они приехали.

— Идет во дворец! Ирландский священник!

С ревом толпа повернула назад и побежала ко дворцу, спотыкаясь и поскальзываясь на булыжниках, преследуя свои собственные ночные кошмары.

— А теперь гони! — заорал Джон кучеру. — Гони изо всех сил!

Кучер хлестнул лошадей, они рванулись вперед, карета дернулась, подскакивая на булыжной мостовой. Джон висел, прилепившись к задку кареты, как ракушка, покачиваясь на кожаных ремнях и пряча голову после того, как ветер сдул с нее шляпу.

Когда они выбрались в пригороды Лондона, улицы стали спокойны, люди либо забаррикадировались в домах и молились о мире, либо отправились в город.

Джон почувствовал, как судорога отпускает его горло, он ослабил хватку за ремень и спокойно покачивался всю дорогу до Хэмптон-Корта.

В Хэмптон-Корте короля не ждали. К приезду королевской семьи ничего не было готово. Кровати и мебель, ковры и картины — все осталось в Уайтхолле.

Выйдя из кареты, семья остановилась перед наглухо запертыми дверями дворца. Ни один слуга не появился, чтобы открыть им дверь.

Джону казалось, что мир рушится вокруг него. Он замешкался и оглянулся на своего государя. Король прислонился к грязному колесу кареты и выглядел совершенно изможденным.

— Не ожидал я такого приема! — мрачно сказал Карл. — Двери моего собственного дворца закрыты передо мной!

Королева умоляюще посмотрела на Традесканта.

— Что нам делать?

Джон почувствовал раздражающее чувство ответственности.

— Подождите здесь, — сказал он. — Я пойду найду кого-нибудь.

Он оставил королевскую карету стоящей перед внушительными и величественными парадными дверями и обогнул здание. Кухни были в обычном неряшливом состоянии — пока во дворце нет короля, вся обслуга отдыхает.

— Проснитесь, — Джон просунул голову в дверь. — Король, королева и королевская семья ждут у дверей, пока вы их впустите.

Его слова произвели эффект брандера, взорвавшегося посреди скопища мелких шлюпок в гавани Уитби.[8] Сначала воцарилось ошеломленное молчание, а потом поднялся страшный переполох.

— Бога ради, откройте же парадную дверь и впустите их! — приказал Джон и вернулся во внутренний двор.

Король все еще стоял, прислонившись к карете, и разглядывал внушительные крыши дворца с таким вниманием, как будто никогда их раньше не видел. Королева все еще сидела в карете. Ни тот, ни другая не двинулись с места с того момента, как Джон оставил их, хотя дети хныкали в карете, а одна из нянечек молилась.

Джон изобразил на лице улыбку, подошел ближе и поклонился.

— Сожалею о столь скверном приеме, — произнес он.

Пока он произносил эти слова, парадная дверь со скрипом отворилась, и оттуда выглянула испуганная физиономия лакея.

— Но в доме есть пара кухарок и домашних слуг, — обнадеживающе заявил Джон. — Они смогут обеспечить комфорт вашим величествам.

При виде слуги королева несколько оживилась. Она поднялась на ноги и подождала, пока лакей поможет ей выйти из кареты. Дети вышли вслед за ней.

Король повернулся к Джону:

— Благодарю тебя за ту службу, что ты оказал нам сегодня. Твой эскорт был очень полезен.

Джон поклонился.

— Я рад, что ваше величество благополучно прибыли сюда, — сказал он.

Уж по крайней мере это он мог сказать с чистой совестью. Он в самом деле был рад, что смог благополучно вывезти их из Лондона. Он не мог остаться в стороне и наблюдать, как принцев и королеву толпа вытащила бы из кареты, точно так же, как не смог бы спокойно наблюдать за тем, как обижали бы Эстер и его детей.

— Пойди распорядись, чтобы нам приготовили к…комнаты, — велел король.

Джон замешкался.

— Я должен вернуться домой, — сказал он. — Я распоряжусь, чтобы все было сделано так, как вы пожелаете, и потом отправлюсь домой.

Король едва заметно повел рукой, что означало «нет».

Джон колебался.

— Ос…оставайся, пока здесь не установится хоть какой-то порядок, — невозмутимо сказал король. — Скажи им, чтобы приготовили наши личные покои и обед.

Джону ничего не оставалось делать, как только поклониться, осторожно отступая, удалиться и отправиться выполнять его приказания.

Сделать, собственно говоря, можно было немногое. Во всем дворце нашлась только одна кровать, достойная их.

И вот король, королева и оба наследных принца вынуждены были устроиться на ночь в одной постели, на единственной проветренной простыне в целом дворце.

Обед был подан обильный, но назвать его королевской трапезой было трудно. Не было позолоченных тарелок и кубков для сервировки. Все внешние приманки монархии — гобелены, ковры, золотые блюда и драгоценности, даже богато расшитое постельное белье, все, что всегда путешествовало вслед за королем по всей стране, — все осталось в Уайтхолле. В пустовавших дворцах оставались только вещи средней руки, и Хэмптон-Корт не был исключением. Королева ела из оловянной посуды с видом оскорбленного достоинства.

Обед подавали кухонные работники и придворные скромного происхождения и положения, которые присматривали за дворцом в отсутствие короля. Они подавали блюда согласно этикету, преклонив колено, но все церемонии на свете не могли скрыть, что на оловянных блюдах, которые ставились на простой дощатый стол, подавали всего-навсего хлеб и мясо.

— Завтра ты будешь сопровождать меня и королеву в Виндзор, — сказал король, закончив обед. — А оттуда в Дувр.

Традескант, сидевший за нижним столом, встал со скамьи и припал на колено на засохший тростник, покрывавший доски пола.

— Да, ваше величество.

Он держал голову низко, чтобы не было заметно его изумление.

— Проследи, чтобы лошади были готовы на рассвете, — приказал король.

Королевская семья поднялась со своих мест за верхним столом, находившимся на подиуме, и покинула парадный зал через дверь сразу за столом. Их гостиная наверняка была холодной и полной дыма из-за дымохода с плохой тягой.

— Они что, бегут? — спросил у Джона один из придворных, когда тот поднялся с колен. — Все сразу?

Джон посмотрел на него с ужасом.

— Они не могут так поступить!

— Им что, было так необходимо бежать из Лондона? Как трусам?

— Что вы можете знать об этом? Настроение сброда, собравшегося вокруг Уайтхолла, было достаточно воинственным. Были моменты, когда я боялся за их жизнь.

— Чернь! — презрительно усмехнулся придворный. — Они могли бросить им кошелек с золотом, и настроение тут же поменялось бы. Но если они бежали из Лондона, они могут совсем покинуть страну? За этим они торопятся в Дувр? Сесть на корабль, идущий во Францию? А что тогда будет с нами?

Джон покачал головой.

— Сегодня утром я расстался с женой перед конюшней в Ламбете, — сказал он. — Я едва понимаю, где я сам сейчас нахожусь, не говоря уже о том, чтобы рассуждать, что станется с королем, королевой и их королевствами.

— Что ж, бьюсь об заклад, они спасаются бегством, — бодро заявил молодой человек и добавил совсем тихо: — И скатертью дорога.

Потом он щелкнул пальцами, подзывая свою собаку, и вышел.

Путешествие в Дувр было долгим, утомительным и холодным.

Укутанная королевская семья ехала в карете, а Джон, держась за ремень, стоял на запятках, на месте ливрейного лакея. К тому времени, когда карета, грохоча, вкатилась в замок в Дувре, пальцы Джона посинели, холодный ветер выбивал слезы из глаз, каждая косточка на лице болела так, будто у него была лихорадка. Со своего места позади кареты он слышал из-за стука колес, как королева на всем пути по длинным замерзшим дорогам нескончаемо жаловалась.

Ту ночь они спали в замке Дувра, в лучшем комфорте. Потом целую неделю не трогались с места, не в состоянии принять никакого решения. Вначале ждали известий, потом решили плыть во Францию, пропустили прилив, передумали, снова стали ждать свежих новостей.

После беспорядков в Лондоне придворные мало-помалу собирались в Дувре, вельможи прибывали из своих поместий.

Каждый имел свое мнение, всех король выслушивал с истинно королевской любезностью, но прийти к единому мнению никак не могли — никто не был в состоянии действовать.

Пока в течение этой недели промедления король и королева бросались от одного решения к другому, к ним присоединилась одиннадцатилетняя принцесса Мария, которая должна была отправиться в плавание к своему жениху в Голландию. И обнаружила, что королева, ее мать, была крайне зла на дочь за то, что та собиралась выйти замуж за протестанта и покинуть семью в трудный час. Принцесса Мария не пыталась возражать матери и вести себя непокорно, но куксилась в красноречивом молчании.

На рассвете из Тауэра привезли два тяжелых мешка. Джон ни о чем не спрашивал, но по суровому выражению лица стражника, который ни на мгновение не выпускал мешки из виду, предположил, что король отсылает сокровища страны за море, вместе с женой, и что ростовщики Европы будут снова кружить над драгоценными камнями Англии, как ястребы над жертвой.

Наконец король и королева приняли решение расстаться. Принцесса Мария должна была отплыть в Голландию на одном корабле, королева и трое младших детей собирались добраться до Франции на другом — на «Льве». Два принца — Карл и Иаков — оставались с королем в Англии, чтобы попытаться найти решение, каким образом удовлетворить требования парламента.

Пока королевская чета с трудом расставалась, Джон и прочие слуги ждали на причале на некотором расстоянии. Король держал обе руки супруги и нежно целовал их.

— Ты не уступишь им ни дюйма, — сказала королева.

Голос ее был требовательным и пронзительным, так что все стоявшие на причале могли слышать, как злая фея околдовывает короля Англии.

— Ты не сделаешь ни единой уступки. Их необходимо поставить на колени. Они должны знать, кто хозяин. Ты не должен даже говорить с ними, прежде чем не поставишь меня в известность.

Карл снова поцеловал ее руки.

— Нет, — пообещал он. — Л…любовь моя, моя дорогая, любимая. Я буду думать о тебе все время.

— Тогда думай о том, что я не смогу вернуться, пока ты не казнишь предателя Пима за измену! — яростно сказала она. — И подумай о своем сыне, которому ты должен передать наследство в целости и сохранности. А я соберу в Европе такую армию, что мы уничтожим их, если они не согласятся! Так что не уступай ни в чем, Карл, я не разрешаю!

— Моя дорогая, д…дорогая, любимая, — тихо повторял он.

Он поднял голову от ее рук, и она поцеловала его прямо в губы, как будто принимала у него торжественную клятву.

— Не забудь! — страстно воскликнула она. — Мы уже и так слишком многое потеряли из-за твоей слабости! Ни единой уступки без моего согласия. Ты должен сказать им, что это они должны признать свое поражение — и церковь, и армия, и парламент. Я — королева, а не рыночная торговка, и я не собираюсь торговаться с ними. Ни единой уступки.

— Счастливого пути, любовь моя, — нежно сказал он.

Наконец она ему улыбнулась.

— Да хранит тебя Бог, — сказала она.

Не думая о том, какое впечатление ее жест произведет на слуг короля, ожидающих на причале, она перекрестила его голову ужасным католическим жестом. И Карл склонил голову под знаком Антихриста.

Генриетта-Мария подобрала свои пышные юбки и осторожно взошла по сходням на отплывающий корабль.

— И не забудь, — повысив голос, крикнула она уже с палубы корабля. — Никаких уступок!

— Нет, любовь моя, — печально сказал король. — Я скорее умру, чем р…разочарую тебя.

Корабль отошел от причала, и король велел подать ему коня. Он сел в седло и поскакал вперед, один, по крутым склонам холмов, окружавших маленький город, стараясь не упускать из виду парус королевы. Он скакал и махал ей шляпой, пока все уменьшавшийся корабль не исчез окончательно в блеклом тумане, стелившемся по волнам. И помазаннику Божьему ничего более не оставалось, как медленно и печально вернуться обратно в замок Дувра и написать жене, обещая, что он всегда будет делать только то, что она посчитает правильным.

После того как они вернулись в замок Дувра и разговелись, Джон незаметно отделился от группы придворных, окружавших короля. Он заказал коня из таверны и, когда был полностью готов покинуть замок, отправился искать короля.

— С разрешения вашего величества я поеду домой, — осторожно сказал он.

Посмотрев на короля, он увидел, что тот был в одном из его настроений, которое можно было назвать в высшей степени драматическим. Джон отнюдь не желал стать аудиторией для одной из его трагических речей.

— Я обещал жене, что вернусь через пару часов, а прошли уже недели.

Король кивнул.

— Ты можешь п…поехать со мной, я еду в Лондон.

— Назад в Сити?

Джон был ошеломлен таким заявлением.

— Посмотрим. Посмотрим. Возможно, еще не п…поздно. Возможно, мы сможем договориться. Как ты думаешь, королева будет довольна, если мое следующее письмо придет из дворца Уайтхолла?

— Уверен, что все будут довольны, если вы сможете договориться о том, чтобы дворец вернулся к вам, — осторожно сказал Джон.

— Или я могу поехать в Б…бристоль, — сказал король. — Или на север?

Джон поклонился.

— Я буду молиться за ваше величество.

— Надеюсь, ты сможешь сделать больше, чем просто молиться. Надеюсь, ты будешь со мной.

Наступило неловкое молчание.

— В эти трудные времена… — начал было Джон.

— В эти трудные времена мужчина должен распрощаться с женой и выполнять свой долг, — категорически сказал король. — Долг нелегкий. Как это сделал я.

Джон поклонился.

— Ты можешь съездить, попрощаться с ней, а потом присоединяйся ко мне.

Джон снова поклонился, в голове его молнией проносились мысли, как бы избежать этой службы.

— Но я ведь только садовник, — сказал он. — Сомневаюсь, что буду полезен вашему величеству чем-либо иным, кроме содержания ваших дворцов в красоте. И когда королева вернется, я бы хотел, чтобы ее приветствовал прелестный сад.

Король смягчился при этих словах, но он был человеком, постоянно нуждающимся в эмоциональной поддержке. Потеря королевы заставила его льнуть к любому, а присутствие Джона было утешающим напоминанием о днях садов и маскарадов, поездок по стране и верноподданнических речах.

— Т…ты останешься со мной, — сказал он. — Когда вокруг меня соберется больше народа, я отошлю тебя в сад. Ну а пока что напиши жене и присоединяйся ко мне. Я остался без жены — не х…хочешь же ты быть счастливее своего короля?

Выхода не было.

— Конечно, нет, ваше величество.

Прежде чем они покинули Дувр, он написал письмо Эстер.

Дорогая Эстер!

Его величество повелел мне оставаться при нем, пока он не обоснуется на новом месте, где бы это ни было. В настоящее время мы направляемся на север, и я вернусь домой, как только получу на это разрешение. Или напишу тебе, если разрешения не будет. Пожалуйста, присматривай за детьми и нашими экспонатами. И береги себя. Если сочтешь нужным, спрячь редкости в известном тебе месте и уезжай с детьми в Отлендс. Времена сейчас тяжелые, и я не могу давать тебе советы на расстоянии. Хотел бы я быть сейчас с тобой. Если бы я был свободен от долга перед королем, я и был бы с тобой.

Он не осмелился написать больше, так как боялся, что кто-то может украсть письмо и прочитать его. Но он надеялся, что она прочитает между строк и поймет его нежелание путешествовать с королем и принцами, и его глубокую обеспокоенность тем, что никто из них, а меньше всех сам король, не представлял себе, куда и зачем им следует ехать и что делать дальше.

Они отправились на север, все еще не приняв никакого решения.

Удовольствие от поездки незамедлительно развлекло короля. Он обожал скакать верхом, ему нравилось освобождение от формальностей жизни при дворе. Он рассказывал о тех временах, когда они с герцогом Бекингемским проехали всю Европу — от Англии до Испании. И кроме них, не было больше никого — ни придворных, ни слуг. Он говорил об их нынешнем путешествии так, как будто это было такое же веселое приключение, и оба юных принца подхватили его настроение. Впервые в жизни принцу Иакову и принцу Карлу разрешили ехать рядом с отцом, как товарищам, и деревенские люди выстраивались по обочинам дорог, когда они въезжали в торговые города, и выкрикивали благословения красавцу королю с непокрытой головой и двум очаровательным мальчикам.

Придворные, возвращавшиеся из загородных поместий и Уайтхолла, присоединялись к свите, и мало-помалу все путешествие превратилось в приключение. Кортеж ехал по весенней сельской местности, останавливаясь каждую ночь в охотничьем домике или в великолепном дворце Тюдоров.[9]

Вокруг короля образовался двор, и многие верные ему дворяне, чтобы поддержать короля, глубоко запустили руку в собственные карманы. Они не скупились на организацию охот, танцев и музыки повсюду, куда приезжал король. Но даже при этих условиях король делал долги, которые оставались неоплаченными.

Многие дворяне сидели дома, хотя их призывали, и не однажды. Многие не присылали денег. Когда король, уставший от провинциальных менестрелей, послал за придворными музыкантами, они ответили вежливым письмом, в котором написали, что приедут, если смогут, но поскольку им уже много месяцев не платили жалованье, то они не могут себе позволить выполнить повеление его величества без оплаты авансом. Впервые в жизни королю пришлось обходиться без собственных музыкантов. Денег не было ни на аванс, ни на оплату давнишних долгов.

Джон помалкивал, не напоминая королю о том, что его жалованье тоже не выплачивалось с конца прошлого лета, когда его назначили садовником в Отлендсе на место отца, а также поручили заботиться о садах Уимблдона.

В конце концов, он следовал за королем вовсе не из-за денег. Ни любовь, ни верноподданнические чувства также не были причиной тому. Он не был ни корыстолюбивым наемником, ни тщеславным придворным. Он следовал за ним потому, что король отказывался отпустить его, а Джон еще не был готов отстаивать свою свободу. Лояльность по отношению к королю была скорее в память об отце, чья лояльность действительно никогда не подвергалась сомнению. «Чти отца своего» — одна из десяти заповедей. Джон попал в капкан привычек и собственных убеждений.

Он не прекращал попыток освободиться. Он говорил с королем во дворе конюшни прехорошенького охотничьего домика, который они реквизировали на неделю. Карл собирался на охоту на одолженной лошади и был в прекрасном расположении духа. Джон проверил, хорошо ли затянута подпруга под крылом седла, и посмотрел на короля.

— Ваше величество, а теперь вы разрешите мне уехать домой?

— Можешь доехать с нами до Теобальдса, — небрежно сказал король. — Там ведь один из садов твоего отца?

— Его первый королевский сад, — сказал Джон. — Я не знал, что двор снова собирается в путь. Мы возвращаемся в Лондон?

Король улыбнулся.

— Кто знает, — таинственно сказал он. — Игра еще даже не началась, Джон. Кто знает, какие ходы еще п…предстоит сделать.

— Для меня это не игрушки, — неосторожно взорвался Джон. — Как и для всех прочих мужчин и женщин, которые втянуты во все это.

Король обратил на него холодный взгляд.

— Значит, придется тебе быть плохим игроком, — сказал он. — Мрачной пешкой. Потому что, если я готов смело рискнуть своим будущим, то я ожидаю от моих подданных, что они поставят на карту все ради меня.

Джон закусил губу.

— Особенно те, кто б…был рожден и вырос на нашей службе, — со значением добавил король.

Джон поклонился.

Остановка в Теобальдсе привела их ближе к Лондону, но не к согласию.

Почти каждый день между Теобальдсом и парламентом в Вестминстере сновали посыльные, но прогресса в переговорах не было. Король был убежден, что страна единодушно поддерживает его.

Во время путешествия на север от Дувра, во время каждой остановки к нему приносили и приводили инвалидов, и одно прикосновение королевской руки излечивало их. Каждое верноподданническое высказывание в придорожной таверне или там, где они останавливались, убеждало его, что страна за него целиком и полностью. И ни у кого не хватало смелости сказать ему, что те, кто был с ним не согласен, вряд ли ожидали, пока король проедет мимо. И никто не напомнил королю, что в каждом крупном городе он получал петиции от простолюдинов и дворянства с просьбой признать права парламента, пересмотреть состав своих советников, помириться с шотландцами и парламентом.

Из Лондона доходили слухи, что отряды лорд-мэра по воскресеньям занимались военной подготовкой и готовы были драться не на жизнь, а насмерть за свободу парламента и города Лондона.

Город был целиком за парламент и против короля — готовились к осаде, с запада и севера копали рвы. Каждый рабочий должен был копать глубокие канавы, которые окружили весь город, а женщины, девушки и даже леди видели свой патриотический долг в том, чтобы по воскресеньям и праздничным дням помогать мужчинам рыть окопы.

Волна народного энтузиазма поднялась в поддержку правого дела парламента против импульсивного, надменного и, может быть, даже католического короля. Больше всего боялись, что он приведет армию из Ирландии и что эта армия снова вернет его в столицу, силой введет римско-католическую веру в стране, освободившейся от этого проклятия меньше ста лет тому назад. Или, если король не обратится за поддержкой к ирландцам, он может пригласить французов, потому что было широко известно, что его жена открыто вербовала сторонников во французскую армию, чтобы подавить город и его защитников.

Взволнованный Лондон, хаотический и напуганный, готовился к осаде с безнадежными шансами на успех и был полон решимости принять мученическую смерть.

— Мы отправляемся в Йорк, — объявил о своем решении король.

Джон все еще ожидал, что его освободят от королевской службы.

Из-под тяжелых век король окинул взглядом всех, кто находился во дворе конюшни, седлая лошадей для поездки.

— Вы все тоже едете, — сказал он.

Джон сел в седло и протиснулся через толпу придворных поближе к королю.

— Я бы хотел поехать в Уимблдон, — хитро сказал он. — Хочу убедиться, что там все в порядке. Что все там будет готово к приезду королевы, когда она вернется домой.

Король тряхнул головой, и Джон, искоса бросив взгляд, увидел, что король сияет. Он наслаждался ощущением действия и приключения, тем, что пришел конец женственной рутине маскарадов, спектаклей и поэзии двора мирного времени.

— Сейчас не время для садов!

Он засмеялся.

— В…вперед, Традескант.

На какое-то мгновение Джон задался вопросом, что бы такое сказать, чтобы отделиться от маленького кортежа, но потом пожал плечами. В настоящее время капризом короля было держать Традесканта при себе. Но каприз пройдет, как проходят все королевские капризы. Нужно просто выждать момент, когда что-нибудь отвлечет его внимание, и тогда испросить разрешение покинуть его и получить это разрешение.

Джон натянул поводья и занял место в арьергарде королевского кортежа, медленной рысью двигавшегося по величественной аллее парка Теобальдса, посреди моря золотых нарциссов, росших между деревьями. Ему на ум пришли мысли об отце, о том, как понравилась бы отцу эта рябь, пробегавшая по золотым головкам под прохладным ветерком. Но тут же он с улыбкой понял, что, скорее всего, его отец сам приложил руку к этим посадкам. А когда король и свита выехали из парадных ворот, Джон оглянулся на аллею, обсаженную деревьями, и на море золота, омывающее их стволы, и подумал, что наследство его отца может служить стране дольше, чем наследство короля-хозяина, на которого он работал.

Когда в середине марта король и его ближайшее окружение добрались до Йорка, они обосновались в замке, а прочие придворные и приспешники расселились по постоялым дворам и тавернам в городе. Джон нашел место для ночлега на раскладной кровати на сеновале конюшни. В течение нескольких дней его никто не беспокоил, и он начал думать, что его службе королю пришел конец и он может отправляться домой. Он отправился в замок на поиски короля. Король был в своих личных покоях, вокруг валялись книги и карты.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказал Джон, просовывая голову в дверь.

— Я не посылал за тобой, — ледяным тоном произнес король.

Джон не стал подходить ближе.

— Ваше величество, весна на дворе, — сказал он. — Прошу вас о разрешении отправиться и надзирать за посадками в садах королевы. Она любит, когда цветочные клумбы в Отлендсе выглядят красиво, и она хочет, чтобы в ее усадьбе в Уимблдоне были собственные фрукты. Там тоже скоро пора начинать посадки.

При упоминании о жене король сразу смягчился.

— Я бы очень не хотел разочаровать ее величество.

— Можешь ехать, — решил король.

Потом задумался на секунду.

— После того, как мы возьмем Гулль.

— Гулль, ваше величество?

Он подозвал Традесканта и жестом велел ему закрыть дверь, чтобы никто не мог их подслушать.

— Королева требует, чтобы я захватил гарнизон Гулля, — сказал он. — Чтобы у меня был сильный порт, куда союзники могли бы присылать подкрепление. Она скупила половину армий Европы, и ее брат, король Франции, тоже готов помочь нам.

Джон на секунду прикрыл глаза, подумав о французских католических войсках, выступающих против английского протестантского парламента.

— Она хочет, чтобы мы взяли для нее Гулль, — и мы это сделаем, — просто сказал король. — После этого можешь отправляться домой.

Джон упал на колено.

— Ваше величество, могу я говорить откровенно?

Король улыбнулся своей ласковой улыбкой.

— Конечно, — сказал он. — Все мои подданные могут говорить со мной откровенно, ничего не боясь. Я им отец и их единственный верный друг.

— Французская армия, католическая армия не поможет вашему делу, — серьезно сказал Джон. — В этой стране есть много мужчин и женщин, которые не разбираются во всех тонкостях вашей ссоры с парламентом, кто там прав или виноват. Но все они считают французскую армию вражеской армией. Люди будут плохо говорить о королеве, если узнают, что именно она призвала французов сражаться против ее собственного народа, против англичан. Те, кто сейчас любят вас и любят ее, не примут французскую армию. Вы потеряете их любовь и доверие.

Карл задумался с таким видом, как будто никто никогда не говорил ему подобных слов.

— Ты веришь в это, садовник Традескант?

— Я знаю этих людей, — продолжал настаивать Джон. — Это простые люди. Они не всегда понимают все тонкости, часто они не умеют читать. Но они доверяют собственным глазам. И если они увидят, что против английского парламента выступает французская армия, они сообразят, что страну хотят завоевать и что для них правильным будет сражаться против французов. Мой отец отправился с вашим другом герцогом Бекингемским воевать с французами. Годами они были нашими врагами. И деревенский люд решит, что французы хотят нас завоевать. Они будут готовы драться с ними.

— Я так на это не смотрел.

Карл выглядел нерешительным.

— Но мне нужна армия, и мне нужны боеприпасы, а в Гулле самые большие оружейные склады за пределами Лондона…

— Но это только в том случае, если вы решите начать войну, — увещевающе сказал Джон. — Оружие нужно, только если вы будете воевать. Но если вы договоритесь…

— Я стремлюсь к соглашению, — сказал король. — Я отправлял им послание за посланием, предлагая переговоры и уступки.

Джон вспомнил бурные требования королевы повесить членов парламента, прежде чем она вернется в свой город.

— Я возьму Гулль, а потом предложу уступки, — решительно сказал король.

Джон испытал то самое чувство бессилия, которое рано или поздно приучались переносить все советники короля.

— Если вы придете к соглашению, вам не нужно будет брать Гулль, — попытался он уговорить короля. — Если вы договоритесь с парламентом, страна заживет в мире, и не будет больше нужды в крепости, будь то Гулль или какой-нибудь другой форт. Не будет больше необходимости в переговорах с позиции силы.

— Она хочет, чтобы я взял Гулль, — упрямо повторил король. — И он мой. Я просто возьму то, что по праву принадлежит мне.

Традескант поклонился. Когда король начинал говорить о своих правах, продолжать разговор становилось затруднительно. По праву все во всех четырех королевствах принадлежало ему. Но на практике все эти страны управлялись посредством разнообразнейших компромиссов. И как только король начинал использовать драматический голос, к которому он прибегал в дворцовых маскарадах, и величественно вещать о своих правах, любая договоренность становилась невозможной.

— Когда мы отправляемся в Гулль? — решительно спросил Джон.

Король улыбнулся, в его глазах сверкнул остаток былого веселья.

— Я пошлю туда с визитом принца Иакова, — сказал он. — Они не смогут отказать принцу. Он поедет с пфальцграфом, своим кузеном. А я п…последую за ними. Они не могут разделить отца и сына. А как только он окажется внутри, он откроет передо мной ворота. А как только я окажусь там… — Он прищелкнул пальцами. — Город мой! Вот так — легко и мирно.

— Но что, если…

Король тряхнул головой.

— Нет. Не надо б…брюзжать, Традескант, — сказал он. — Город Гулль на моей стороне. Увидев принца Иакова, они распахнут ворота, и потом, когда мы закрепимся там, мы можем настаивать на своих условиях в переговорах с парламентом.

— Но, ваше величество…

— Можешь идти, — любезно проговорил король. — Завтра утром ты едешь со мной в Гулль.

Конечно, они выехали неторопливой рысью, позже назначенного времени. Когда они наконец добрались до небольшого взгорка перед городом, повеяло внезапным острым холодом северного весеннего дня, клонящегося к закату, и начало темнеть. Вечерело.

Король привел с собой тридцать всадников, несущих штандарты и знамена. Кроме них, короля сопровождали десять молодых дворян, Традескант и с десяток слуг.

Когда они подъехали к городу, Традескант увидел, что мощные ворота захлопнулись наглухо, и сердце его упало.

— Что такое? — спросил король.

— Проклятье, это оскорбление! — воскликнул кто-то из юношей. — Давайте подъедем к воротам и потребуем, чтобы их открыли.

— Ваше величество… — сказал Традескант, направляя лошадь поближе к королю.

Молодые придворные смотрели волком на садовника, скачущего среди них. Традескант продолжал настаивать:

— Может, нам лучше проехать мимо, так, как будто мы и не собирались вовсе заезжать сюда?

— И что в этом толку? — поинтересовался король.

— Тогда никто не сможет сказать, что английский город закрыл ворота перед вами. Город не закрывал ворота, потому что мы не собирались входить в них.

— Чепуха! — пренебрежительно произнес король.

Несколько сопровождавших его юношей рассмеялись.

— Это только научит их наглости. Отряд принца Иакова откроет нам ворота, если губернатор Гулля не желает сделать это сам.

Король снял шляпу и поскакал к городу. Часовые на стенах смотрели на него сверху, и Джон с чувством тяжелой тошноты увидел, что они небрежно нацелили на него свои луки. На него, на своего монарха, так, как будто он был самым обычным разбойником с большой дороги, приближающимся к городским стенам.

— Господи, прошу тебя, чтобы ни один придурок не выстрелил случайно, — сказал Джон, следуя за ним.

— Откройте ворота перед королем Англии! — крикнул часовым один из придворных.

Последовала короткая унизительная свара, и на стене появился сам губернатор Гулля, сэр Джон Хотэм.

— Ваше величество! — воскликнул он. — Как жаль, что мы не знали о вашем приезде.

Карл улыбнулся.

— Не имеет з…значения, сэр Джон, — сказал он. — Открой ворота и впусти нас.

— Не могу, ваше величество, — извиняющимся тоном сказал сэр Джон. — Вас слишком много для моего маленького городка. Мне негде будет разместить вас.

— Н…нам все равно, — сказал король. — Открывай ворота, я хочу видеть сына.

— Вас слишком много, ваш отряд слишком большой и воинственный. Я не могу впустить вас в этот поздний час, — сказал сэр Джон.

— Вовсе мы не воинственные! — воскликнул Карл. — Просто небольшая группа искателей приключений.

— Вы вооружены, — заметил губернатор.

— Моя обычная охрана, — сказал король.

Он все еще улыбался, но Джон увидел, что губы его побелели, а рука на поводьях слегка задрожала. Его лошадь прянула в сторону. Королевские сопровождающие с каменными лицами смотрели на караульных на бастионах Гулля.

— Прошу вас, ваше величество, — умолял сэр Джон. — Если вы хотите войти, войдите, как друг. Если вы хотите войти мирно, возьмите с собой несколько ваших людей.

— Это мой г…город! — закричал король. — Ты что… ты… отрицаешь право короля войти в его собственный город?

Сэр Джон закрыл глаза. Даже снизу, с дороги, перед воротами спутники короля могли видеть страдания, исказившие его лицо. Джон чувствовал глубокое чувство симпатии к этому человеку, душу которого раздирали противоречия. Точно то же самое испытывал и он сам, и все остальные жители королевства.

— Я не отрицаю права вашего величества войти в ваш город, — осторожно сказал губернатор. — Но я отрицаю право на вход вот этих людей.

Он показал на тридцать стражников.

— Возьмите с собой дюжину ваших людей, и вечером вы будете ужинать с принцем в нашей парадной палате! Я буду счастлив оказать вам радушный прием.

Один из придворных пододвинул лошадь поближе к королю.

— А где же отряд принца? — спросил он. — Они уже должны были открыть нам ворота.

Карл бросил на него сердитый взгляд.

— И в самом деле, где же они?

Он снова повернулся к губернатору Гулля.

— Где мой сын? Где принц Иаков?

— Он обедает, — ответил губернатор.

— Пошлите за ним!

— Ваше величество, я не могу. Мне сказали, чтобы я его не беспокоил.

Карл резко бросил коня вперед.

— Хватит с м…меня! — заорал он на губернатора. — Открывай ворота! Это приказ твоего к…короля!

Губернатор посмотрел вниз. Его белое лицо побледнело еще больше.

— Я не могу открыть ворота перед тридцатью вооруженными всадниками, — сказал он упрямо. — У меня свои приказы. Вы сами, как король, всегда будете приняты здесь радушно. Но я не открою ворота моего города ни перед какой армией!

Один из придворных королевской свиты подскакал поближе и закричал людям, которые с любопытством выглядывали над верхушками оборонных стен:

— Перед вами король Англии! Сбросьте своего губернатора со стены! Он — предатель! Вы должны подчиняться королю Англии!

Никто не сдвинулся с места, а чей-то грубый голос проорал в ответ:

— Ага, он еще король и Шотландии, и Ирландии, а много ли там справедливости?

Великолепный жеребец короля встал на дыбы и прянул в сторону, когда король натянул поводья.

— Да б…будьте вы прокляты! — прокричал король. — Я тебе этого не забуду, Джон Хотэм! Я не з…забуду, как ты закрыл передо мной ворота моего собственного города!

Он круто развернул коня и пустил его галопом по дороге, стража с грохотом поскакали за ним, за стражей последовали придворные, слуги, а с ними и Джон.

Король не осаживал коня, пока не загнал лошадь. Лишь тогда отряд приостановился, все обернулись и посмотрели на стены города. Вдалеке они увидели, что ворота наконец отворились, подъемный мост опустился, и из города выехал небольшой отряд всадников, которые поехали вслед за ними.

— Принц Иаков, — сказал король. — Опоздал на десять минут.

Отряд короля подождал, пока всадники подъехали поближе и остановились.

— Где вас, черт побери, носило, сэр? — потребовал король ответа у своего племянника пфальцграфа, возглавлявшего отряд.

— Сожалею, ваше величество, — флегматично ответил молодой человек. — Мы обедали и не знали, что вы стоите у ворот, пока не появился сэр Джон и не сказал, что вы только что уехали.

— Мы же договаривались, что вы откроете мне ворота! А не будете бездельничать там, зарывшись по уши в кормушки!

— Мы не были уверены, что вы приедете. Мы вас ждали перед обедом. Вы сказали, что появитесь днем. Мы перестали ждать вас. Я подумал, что губернатор сам откроет вам ворота.

— Но он не захотел этого делать! И там не оказалось никого, кто мог бы заставить его, потому что вы сидели и обедали!

— Сожалею, дядя, — ответил молодой человек.

— Ты еще больше пожалеешь! — Король был зол. — Потому что теперь в дополнение к тому, что меня прогнали из Сити, получается, что мне было отказано в посещении одного из моих городов! Плохо, плохо ты сегодня поработал!

Он повернулся к сыну:

— А ты, Иаков? Ты разве не знал, что отец стоит у ворот?

Принцу было всего восемь лет.

— Нет, сир, — сказал он.

Его тоненький голосок еле слышно прозвенел в холодном вечернем воздухе.

— Ты очень, очень разочаровал сегодня своего отца, — Карл помрачнел. — Богу молюсь, чтобы сегодняшние события не научили людей злых и вероломных, что они могут бросить мне вызов и жить по своим, порочным законам и при этом ничего не б… бояться.

Нижняя губа принца предательски задрожала.

— Я не знал. Простите, сэр. Я не понимал.

— Это был безрассудный план с самого начала и до конца, — мрачно сказал пфальцграф. — Кто это все придумал? Любой дурак сразу увидел бы, что он не сработает.

— Это был м…мой план, — ответил король. — Но для его успеха требовались скорость, решительность и отвага. Вот он и не сработал. Как я могу добиться успеха с такими слугами?

Он посмотрел на всех так, как будто все они были виноваты, потом повернул голову коня к Йорку и повел их назад, к городу, сквозь сгущающиеся сумерки.

Апрель 1642 года

Когда они вернулись в Йорк, Джона ожидало письмо от Эстер. Вместо обычных нескольких дней оно шло почти месяц. Глядя на заляпанный грязью конверт, Джон осознал, что, вместе с преданностью короне и мирной жизнью, рухнуло и все остальное — своевременная доставка писем, законопослушание, безопасность на дорогах.

Он отправился на свою походную кровать на сеновале и сел там, где дыра между черепицами пропускала достаточно света для чтения.

Дорогой муж!

Мне очень жаль, что ты уехал вместе со всем двором, и я понимаю, что у тебя не было возможности приехать и попрощаться, прежде чем исчезнуть. Как мы и договорились, я спрятала самые лучшие экспонаты, а остальные отослала на хранение на склад Хертов, где есть вооруженная охрана.

В городе очень неспокойно. Каждый день идут военные учения, все маршируют и готовятся к войне. В Ламбете все мальчишки-подмастерья перестали буйствовать на улицах, собрались в организованные отряды и учатся стрелять.

Вокруг Ламбета вырыли глубокие окопы для защиты против французов или испанцев, и все наши садовники должны по очереди ходить и тоже копать, независимо от того, хотят они или нет.

Еды мало, потому что рынки закрыты, селяне не хотят покидать свои дома, а странствующие разносчики боятся столкнуться на дорогах с вооруженными отрядами. Я подкармливаю бродяг, делюсь, чем могу. Но дела сейчас у всех плохи. Все заготовки подошли к концу, сушеных фруктов тоже не осталось. А окорока для засолки не достать ни за какие деньги.

Времена нынче странные и нелегкие, и я бы хотела, чтобы ты был с нами. Я стараюсь не падать духом и забочусь о твоих детях, как если бы они были моими. Твои экспонаты и сады тоже в сохранности.

Надеюсь, что, как только твоя служба закончится, ты тут же вернешься домой.

Господь с тобой.

Твоя жена

Эстер Традескант

Джон покрутил письмо Эстер в руках.

У него было странное, глупое чувство, что, если бы она не была уже его женой, он бы восхищался и любовался ею больше, чем любой другой женщиной, которую когда-либо знал. Она заботилась о самых дорогих для него вещах так, как будто они принадлежали ей самой. Для него было огромным утешением знать, что она сейчас в его доме, в доме его отца, и что его дети, и его редкости, и его сад под ее защитой.

Он почувствовал неожиданную нежность к женщине, которая писала о том, какие трудные нынче времена, и в то же время уверяла его, что не падает духом. Он знал, что никогда не будет любить ее так же, как любил Джейн. Он думал, что никогда вообще не сможет полюбить другую женщину. Но не мог не восхищаться той, которая так вела дом и боролась с эпохой, в которую им выпало жить.

Джон встал, стряхнул с камзола сено и отправился обедать в большой зал замка Йорка.

Когда Джон проскользнул в зал, король и его благородные друзья уже сидели на своих местах за верхним столом. Они обедали на золотой посуде, но подавали всего только дюжину блюд. Графству было сложно утолить аппетиты двора. Провинциальные повара не умели изобретать блюда, которых ожидал от них Карл. А фермы и рынки уже были истощены потребностями все разрастающегося, праздного, жадного двора.

— Какие новости? — спросил Джон, усаживаясь рядом с капитаном стражи и беря еду с общего блюда в центре стола.

Тот кисло посмотрел на него.

— Никаких, — сказал он. — Его величество пишет письма всем тем, кто должен был бы быть здесь. Но те, кто предан ему, уже и так здесь. А изменники и предатели просто стараются выиграть время, чтобы подготовиться к событиям. Мы должны сейчас же идти на Лондон! Зачем давать им время, чтобы подготовиться? Мы должны огнем и мечом истребить эту злокачественную опухоль на теле страны.

Джон кивнул, ничего не говоря, и склонился над хлебом и мясом. Это была очень вкусная оленина в густом темном соусе. Но хлеб был грубый и подгоревший, с песком, хрустевшим на зубах. Богатые запасы йоркширской пшеницы медленно таяли.

— Пока он выжидает, я мог бы домой съездить, — задумчиво промолвил Джон.

— В Ламбет? — поинтересовался капитан.

Джон кивнул.

— На тебя посмотрят как на предателя, — сказал капитан. — Лондон настроен против короля, и тебя посчитают оборотнем. Никогда ты уже не посадишь для него ни одного тюльпана.

Джон скривился.

— Да я все равно здесь почти ничего не делаю.

Капитан сплюнул хрящик прямо на тростник, расстеленный на полу, и сразу же одна из собак подползла на брюхе и слизнула его.

— Все мы здесь почти ничего не делаем, — сказал он. — Сидим и ждем. Это и есть война. Все, что осталось, — решить окончательно, где и когда.

Июль 1642 года

Где и когда — ответа на эти вопросы страна ждала вместе с капитаном всю весну и все лето.

Каждый дворянин, который мог собрать отряд, вооружал своих людей, обучал их военному искусству и потом не спал ночами, борясь с собственной совестью в поисках решения, на чью сторону становиться. Братья из одной и той же славной и знатной семьи могли принять разные стороны, деля между собой арендаторов и слуг. Мужчины из одной деревни могли стать отъявленными роялистами, а мужчины из соседней деревни — принять сторону парламента.

На выбор во многом влияли и местные традиции: жители деревень поблизости от поместий знатных царедворцев, пользовавшиеся определенными преимуществами от королевских визитов, точили свои пики и втыкали перо в шляпу, выступая за короля. А жители деревень вдоль дорог на Лондон, куда новости доходили гораздо быстрее, больше знали об уловках короля и о той лжи, которой он отвечал на требования парламента.

Те, кто ценил свободу совести, и те, кто был процветающими, свободомыслящими людьми, говорили, что они оставят свою работу и дома, возьмутся за оружие и будут бороться против папства, суеверий и короля, которого ввергли в грех его плохие советники. Те, чьи верноподданнические чувства уходили корнями во времена Елизаветы, а потом укрепились при короле Иакове, были далеко от лондонских новостей и стояли за короля.

В начале июля, когда двор в Йорке начал жаловаться на дурной запах из сточных канав и боязнь чумы в перенаселенном городе усилилась, король объявил, что настало время вновь отправиться к стенам Гулля.

На сей раз план был разработан более тщательно. Роялист Джордж Дигби находился внутри укрепленного города, и они вместе с губернатором Хотэмом придумали следующее — город откроет ворота перед военным отрядом короля, осаждающим стены, при условии, что отряд будет достаточно мощным для оправдания сдачи.

Теплым летним днем в начале июля Карл, одетый как для пикника — во все зеленое, выехал верхом во главе порядочной армии. Традескант ехал позади всех придворных и чувствовал, что он — единственный в этой толпе болтающих, поющих, жизнерадостных людей, кто был бы рад оказаться где-нибудь в другом месте. И единственный, кто сильно сомневался в том, что они собирались сделать.

Защита города была усилена солдатами, прибывшими из Шотландии.

— Нам все равно, у нас договоренность, — удовлетворенно сказал Карл.

Пехотинцы отложили свои пики и взялись за лопаты. Королевская армия начала рыть кольцо окопов вокруг города.

— Да мы еще и на фут не углубимся, а они уже сдадутся, — заверил Карл своих командиров. — Так что нет никакой необходимости стараться копать очень ровно и очень глубоко. Если сегодня они не сдадутся, то завтра на рассвете будем атаковать. Просто нужно пока что делать вид.

Пока солдаты рыли окопы, а Карл разговелся красным вином и хлебом с сыром — простая еда, как если бы он выехал на охоту, огромные ворота Гулля медленно растворились.

— Уже? — засмеялся Карл. — Право же, это очень любезно с их стороны!

Он прислонил руку к глазам, потом тряхнул головой и посмотрел внимательнее. Хлеб выпал из его руки, но король даже не заметил этого. Смех замер на его губах.

По направлению к ним из ворот города мерным шагом выступила регулярная, хорошо обученная армия. Первая шеренга встала на колени, и мушкетеры, положив ружья им на плечи, прицелились и дали залп по роялистской армии.

— Б…боже правый! Что они делают? — закричал Карл.

— По коням! — крикнул один из быстро соображавших придворных. — Седлать всех коней! Нас предали!

— Не м…может быть…

— Спасайте короля! — крикнул Традескант.

Королевская стража, призванная к выполнению долга, бросила обед в пыль и вскочила на коней.

— В седло! Ваше величество!

Послышался жуткий вопль, когда новый град пуль взбил пыль вокруг них, а некоторые из мушкетных пуль нашли свою цель.

— Отступаем! Отступаем! — завопил кто-то.

Все приказы, все команды были разрушены, армия рассыпалась и разбежалась, как испуганные овцы, по стерне сжатых пшеничных полей, продираясь через кусты и вытаптывая созревающий урожай.

А тем временем защитники Гулля продвигались вперед, первая шеренга падала на колени и перезаряжала свои мушкеты, а мушкетеры во второй шеренге стреляли, опираясь на их плечи. Потом вторая шеренга выступала вперед, солдаты падали на колени и перезаряжали оружие, пока стреляла первая шеренга.

Джону показалось, что это движение невозможно остановить. У солдат короля даже фитили не были подожжены. Оружие не было готово к бою, даже пики никто не держал в руках. Единственное, чем они были вооружены в тот момент, — это лопаты, которыми рыли окопы. И именно те солдаты, которые рыли окопы, пали первыми, рухнув в свои неглубокие канавы, стеная и ползая в грязи.

Наконец кто-то нашел трубача и приказал ему играть отступление. Но пехотинцы и так уже бежали, бежали со всех ног, спасаясь от наступления хорошо организованных, смертоносных шеренг, нескончаемым потоком вытекавших из ворот Гулля, маршировавших, как ожившие маленькие игрушечные солдатики. Они стреляли и перезаряжали, стреляли и перезаряжали — как чудовищная игрушка, которую невозможно остановить и от которой некуда укрыться.

Стража короля окружила его коня и галопом увела Карла с поля битвы. Традескант на лошади, фыркавшей и встававшей на дыбы, дико осмотрелся и последовал за королем. Последнее, что он видел на поле боя, — это лошадь с брюхом, вспоротым ядром, посланным со стен города, и парнишка не старше четырнадцати лет, пытавшийся укрыться за трупом этой лошади.

— Это конец.

Джон обнаружил, что он повторяет эти слова вслух, в то время как его уставшая лошадь нашла дорогу в Йорк и потащилась в хвосте потрепанного, спасающегося бегством кортежа.

— Это конец. Это конец. Это конец.

Август 1642 года

Для короля этот эпизод стал началом.

Второе унижение, пережитое под стенами Гулля, заставило его решиться на активные действия. Подгоняли его и постоянные требования королевы — решительно выступить против парламента и победить его.

Король издал прокламацию, по которой каждый годный к строевой службе мужчина в стране шел в его армию. На общинном пустыре вблизи Исткрофта под Ноттингемом король выстроил три кавалерийских полка и батальон пехоты, перед которыми герольд зачитал объявление войны. Джон, стоявший под проливным дождем позади своего господина, думал, что никогда еще за всю историю войн предстоящая кампания не выглядела менее обнадеживающей.

Дождь нескончаемым потоком лил с его шляпы. Никто не догадался захватить с собой лопату, и королевский штандарт никак не могли установить на каменистой почве как следует.

Джон вспоминал своего отца и его последнюю службу герцогу Бекингему, когда он последовал за герцогом в Портсмут и ждал, чтобы сесть на корабль и плыть на остров Ре, зная уже, что битва будет проиграна и что в любом случае дело, за которое они собирались сражаться, того не стоило. Джон вспоминал лицо отца в тот день, то полускрытое облегчение в его глазах, когда он встретил отца, возвращающегося домой на повозке герцога. И Джон наконец понял, каково это — следовать за своим господином не по своей воле, понимая, что из пустого тщеславия господин приведет тебя к гибели.

Джон посмотрел на короля, на перо в его шляпе, поникшее под проливным дождем, на то, как он слушал герольда, одобрительно кивая головой, пока тот выкрикивал прокламацию, а ветер уносил его слова прочь. Джон подумал, что его семья служила королям и их фаворитам уже достаточно долго и что любой долг, который был у его семьи перед ними, уже наверняка давным-давно оплачен — разбитым сердцем его отца в битве при Иль-де-Ре, и теперь, поколение спустя, его собственным страхом и отчаянием под стенами Гулля.

Стоя у Ноттингема под проливным дождем, Джон наконец обрел решимость покинуть короля, какими бы последствиями ни грозило ему дезертирство. Когда войска возвращались из Исткрофта назад, на квартиры в Ноттингеме, Джон повернул на юг и один поскакал в Лондон, не спрашивая разрешения, не поставив никого в известность.

Той же ночью ветер сорвал королевский штандарт с древка.

Кутаясь в халат, Эстер сбежала по лестнице, разбуженная стуком в заднюю дверь. Сердце ее колотилось от страха. Она выглянула из кухонного окна в серую бледность летнего рассвета и увидела знакомые очертания головы Джона.

Она настежь распахнула дверь.

— Джон!

Он раскрыл ей объятия, как будто они на самом деле были мужем и женой, не только по названию, но и по чувствам в глубине сердец. Эстер подбежала к нему и почувствовала, как его руки обняли и тесно прижали ее.

Он пах потом и усталостью, теплым, эротическим мужским запахом, которым всегда пахла его одежда, когда она чистила ее. Эстер ощутила, что жаждет его прикосновения, она еще теснее сомкнула руки у него за спиной и прижала его к себе еще ближе. Он не отодвинулся от нее, не разжал ее руки. Он держал ее так, как будто хотел ее так же, как она хотела его, и не сделал ни малейшего движения, чтобы отодвинуть ее в сторону.

Спотыкаясь, но не отпуская друг друга, они переступили через порог и скоро оказались у камина, где последние тлеющие угольки все еще бросали теплый отсвет. Там она откинулась назад, все еще крепко обхватив его руками, так, чтобы видеть его лицо.

Она пришла в ужас. Восемь месяцев его отсутствия добавили ему седины на висках и мешки под глазами. Борода была все еще настоящего темно-каштанового цвета, но свалявшаяся и грязная, лицо — в потеках грязи, лоб изборожден новыми морщинами. Он выглядел отчаянно уставшим. Он выглядел как дезертир.

— Что, было сражение? — спросила она, стараясь понять, что означал этот взгляд, исполненный немого страдания.

Он покачал головой, отпустил ее и упал в кресло у камина.

— Ничего стоящего упоминания, — горько сказал он. — Когда будут писать историю, события этих дней займут всего лишь одну строчку. Мы помчались, как дураки, думая, что победим без драки. Мы выехали, как хор в одном из его маскарадов, — все показуха и притворство. Если начистоту, то мы могли бы взять с собой деревянные мечи и шлемы из раскрашенной бумаги.

Эстер молчала, пораженная яростью и горечью, звучавшей в его голосе.

— Ты был ранен?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет, была ранена только моя гордость.

Он замолчал.

— Да, моя гордость была глубоко ранена, — поправился он.

Она не знала, о чем спрашивать его дальше. Она повернулась и добавила в огонь растопки, тоненьких прутиков и сломанных веточек яблонь. Угля в Лондоне не хватало, и Традесканты обходились тем, что давала их земля.

Джон наклонился вперед, к пламени, будто промерз до мозга костей.

— С самого начала это все было похоже на маскарад, — сказал он таким тоном, как будто только сейчас наконец нащупал правду о короле. — Как будто все мы должны были участвовать в очаровательном спектакле по чьему-то сценарию. Угрозы парламента, расставание с королевой, когда он мчался верхом на коне по утесам, махая вслед ее кораблю и плача, потом путешествие на север за победой. Все это было маскарадом в красивых костюмах. Но когда подошло время реально сразиться с врагами…

Он замолчал.

— Что случилось?

Эстер встала на колени перед камином и не отрывала глаз от огня, боясь прервать его рассказ.

— Массовка не явилась, — кисло произнес Джон. — Не сработал механизм, который должен был обеспечить явление Юпитера, спускающегося сверху, или Нептуна, поднимающегося из пучины морской. Все пошло не так. Мы ведь ожидали, что ворота Гулля распахнутся и из них выйдет губернатор и преподнесет королю золотой ключ на бархатной подушечке, и прочитает стишок, что-нибудь из Бена Джонсона.[10] Ворота и на самом деле отворились, но из них вышли солдаты и открыли огонь… они стреляли и перезаряжали… стреляли… перезаряжали… — как артисты балета. Но танцевали они не наш танец. Они играли свои роли по другому сценарию. И… и…

Он снова замолчал.

— И я не знаю, чем закончится эта пьеса.

— А что король? — спросила она робким шепотом.

— Король строго придерживается своей роли в этом маскараде, — свирепо сказал Джон. — Во втором акте нужно было поднять королевский штандарт. Правда, погода была совсем неподходящая. Требовалось ясное небо, или, на худой конец, на небе могла проноситься яркая комета. Но лил дождь, и мы все стояли как насквозь промокшие идиоты. Но он никак не может понять, что все представление пошло совсем не туда. Он все думает, что это репетиция, он уверен, что на премьере все будет гораздо лучше, даже если сейчас все наперекосяк.

— А ты что? — тихо спросил она.

— Я покончил с ним, — сказал Джон. — Я покончил с королевской службой. Я пошел на эту службу, чтобы доставить удовольствие отцу. Я мечтал работать с великими садами. А такую возможность я мог получить только от короля. Ну, и кроме того, во времена моей юности практически не было других вариантов получить хорошую работу, только для короля или при дворе. Но если я останусь на этой службе, я погибну. Я — садовник, а он не отпускает меня работать в саду. Он хочет, чтобы все участвовали в его маскараде, каждый обязан тащить или штандарт, или копье. И он не остановится, пока все мы не погибнем, или не проиграем окончательно, или все не убедятся в том, что он — помазанник Божий на земле и не может ошибаться.

Эстер быстро оглянулась на кухонную дверь. Дверь была плотно закрыта, и все в доме крепко спали.

— Я видел, как мой отец отправлялся на верную смерть, когда он был на службе герцога Бекингема, и видел, как он вернулся домой, а спасла его только смерть господина, — продолжал Джон. — Я видел его глаза в тот день. Он никогда так и не оправился после смерти герцога. Он никогда уже не был прежним. Потеря герцога бросила тень на нашу семью. Отец разрывался между облегчением от того, что сам он выжил, и горем от того, что герцог мертв. И тогда я поклялся, что никогда не повторю его судьбу, я поклялся, что никогда не свяжу себя обещанием быть верным кому-то до самой смерти. И я вовсе не шутил. Я никогда не буду таким слугой. Даже для короля. Особенно для такого короля, как наш, который не способен наградить за службу и которому всегда мало. Он не остановится, пока последний из его слуг не ляжет перед ним бездыханным. Но даже и тогда он будет ожидать чуда, надеяться, что Господь пошлет еще пехотинцев для его ненасытного театра. С меня хватит. Я больше не могу этого вынести.

— Но ты же не встанешь на сторону парламента? — в ужасе отшатнулась Эстер. — О, Джон, ты же не пойдешь против короля?

Он покачал головой:

— Я не перебежчик. Я не буду сражаться против него. Я ел его хлеб, и он называл меня своим другом. Я видел, как он плакал, я целовал ему руку. Я не предам его. Но я отказываюсь играть роль в его отвратительной пародии.

— Ты останешься здесь, тихо и спокойно, дома, с нами? — спросила она.

Но тяжесть в груди, давившая на сердце, подсказывала ей, что он не останется.

— Как я могу остаться? — спросил он ее. — Люди знают, кто я. Они спросят, кому я служу. Я не отрекусь от него — я не Иуда. А он пошлет за мной.

Джон кивнул.

— Рано или поздно он заметит, что меня нет при дворе, и снова пошлет за мной.

— Что же нам тогда делать?

— Мы уедем в Виргинию, — с решимостью в голосе сказал Джон. — Мы все. Сядем на корабль, как только будет такой корабль. С собой возьмем все, что сможем унести, а остальное оставим. Оставим дом, сад и даже редкости. Выберемся из этой страны, и пусть она тут разваливается на части. Я не хочу это видеть. Меня здесь не будет. Я не могу этого вынести.

Эстер сидела очень тихо, пытаясь понять, что сильнее — отчаяние, сквозившее в его голосе, или ее любовь к нему и ее любовь к их дому.

— Не хочешь выпить эля? — спросила она.

Джон оторвал взгляд от огня, как будто только сейчас вспомнил, где он находится.

— Да, — сказал он. — А потом пойдем, ляжем в постель. Все эти долгие ночи я так хотел, чтобы ты оказалась в моей постели, Эстер. Я тосковал по тебе и думал о том, как ты здесь тоскуешь без меня. Я хотел тебя и проклинал мили, что пролегли между нами. А утром я увижусь с детьми, и мы скажем им, что уезжаем.

— Ты хотел меня? — спросила она совсем тихо.

Он протянул руку и повернул ее лицо к себе, ласково взяв одним пальцем под подбородок.

— Просто я знал, что ты здесь, и это помогало мне пережить одну долгую темную ночь за другой, — сказал он. — Я знал, что ты здесь, и что это значит, мне есть к кому возвращаться. Знал, что ты раскроешь передо мной свою постель и свои объятия. И какие бы темные дела ни творились вокруг, у меня есть место, которое я могу назвать своим домом.

Она могла бы податься вперед, она могла бы встать на колени перед мужем, сидящим в кресле. Он бы притянул ее к себе, посадил бы к себе на колени и поцеловал ее так, как никогда еще не целовал, они легли бы в постель, как он хотел сейчас и как она хотела с того самого момента, когда впервые увидела его.

Но Эстер собрала всю свою силу воли и решимость и заставила себя подождать. Она отодвинулась от него и села в свое кресло по другую сторону камина.

— А теперь подожди минуточку, — сказала она. — Не так быстро, муженек. Я не могу уехать отсюда.

Какое-то время он просто не слышал, что она только что сказала. Так остро бросились ему в глаза складки ее ночной рубашки, ее темные волосы, только наполовину прикрытые чепцом, игра отблесков огня на ее шее и обнаженное плечо, мелькнувшее в вырезе ночной рубашки.

— Что?

— Я не могу уехать отсюда, — твердо сказала она. — Мой дом здесь.

— Ты не понимаешь, — отрывисто сказал он. — Я принял решение. Я должен уехать. Я не могу оставаться здесь. Я буду разрываться между королем и парламентом. Парламент будет призывать меня рыть окопы и заниматься строевой подготовкой, чтобы защищаться. А король призовет меня ко двору. Я не могу предать их обоих одновременно. Я видеть не могу, как король собирается на войну, словно на бал-маскарад. Я не могу остаться в Англии и видеть его погибель!

— А я не могу уехать.

Она говорила так уверенно, как будто ничто и никогда не могло заставить ее изменить решение.

— Но ты ведь моя жена, — напомнил ей Джон.

Она наклонила голову.

— Ты должна беспрекословно подчиняться мне, — сказал он. — Я — твой господин перед лицом Господа.

— А король — твой господин, — мягко напомнила она. — И вся эта война именно из-за этого.

Он помедлил.

— Я думал, ты хочешь быть моей женой…

— Очень хочу. Я согласилась быть твоей женой, вырастить твоих детей и заботиться о редкостях, и о саде, и о Ковчеге. А как я смогу делать это все из Виргинии?

— Ты можешь заботиться обо мне и о детях.

Эстер покачала головой:

— Я не повезу туда детей. Ты сам знаешь, какая опасная там жизнь. Там и дикие индейцы, и голод, и страшные болезни. Я никогда не соглашусь подвергнуть детей опасности.

Она на секунду замолчала.

— И я не хочу уезжать отсюда.

— Но это мой дом, — напомнил ей Джон. — И тем не менее я готов все бросить.

— Это и мой дом.

Их взгляды столкнулись, как взгляды врагов. Джон вспомнил, какой она показалась ему в самый первый раз, когда он увидел ее, властную женщину с некрасивым лицом, без спросу поселившуюся в его доме.

— Эстер, я отправляюсь в Виргинию, — сказал он холодно. — Я желаю, чтобы ты и дети поехали со мной.

Ее прямой взгляд ни на секунду не дрогнул.

— Сожалею, — ровным голосом ответила она. — Я не могу этого сделать. Я отказываюсь подвергать детей опасности и не желаю покидать свой дом. Если ты уедешь, я буду присматривать здесь за всем до твоего возвращения. И с радостью встречу тебя, когда ты вернешься.

— Мой отец… — начал было он.

— Твой отец доверил мне заботу об этом доме и о детях, пока тебя не было, — сказала она. — Я пообещала ему, когда он лежал на смертном одре, что сберегу все в целости и сохранности — растения, редкости и детей. Я не покину этот дом, чтобы какой-нибудь бродячий отряд захватил его и порубил деревья на дрова. Я не оставлю каштановую аллею, чтобы они испортили ее. Я не оставлю сад, чтобы какие-нибудь бродяги могли украсть фрукты или сорвать цветы. Я не оставлю редкости валяться в сарае, не имея представления о том, когда я вернусь. И я не повезу детей Джейн в далекую страну, где, насколько мне известно, людям приходится бороться за выживание наперекор всему.

— Детей Джейн?! — закричал он. — Джейн была моей женой! Они — мои дети! Она для тебя никто! И дети тебе никто!

Джон увидел, что она дернулась, как будто он дал ей пощечину. Но это не поколебало ее стойкости.

— Ты не прав, — просто сказала она. — Долгое время я думала, что забочусь о детях Джейн, и старалась делать это так, как этого хотела бы она. Иногда я думаю, она смотрит на нас с небес и видит, как дети растут сильные и красивые, и тогда она счастлива за них. Но теперь они и мои дети, я исправно любила их все эти четыре года, и я не отпущу их из дома только потому, что ты решил оставить своего господина, оставить свою страну и свой дом.

— Я — не предатель! — сказал он, уязвленный.

Эстер смерила его долгим, откровенным взглядом.

— Ты и твой отец — королевские садовники, — сказала она. — Ты у него на службе.

— Но моя душа ему не принадлежит! — закричал Джон. — Я — его слуга, но не раб! Я могу уйти со службы. Я могу работать на себя, я могу уйти. Вот я и ушел.

Она кивнула.

— Значит, человек имеет право выбирать, где ему жить и кого называть господином.

— Да, — твердо сказал Джон.

— И женщина тоже?

— Да, — нехотя согласился он.

— Тогда мой выбор — остаться здесь, а ты не сможешь забрать детей с собой, если меня там не будет, чтобы заботиться о них.

— Ты хочешь остаться здесь и столкнуться с неведомыми опасностями?

— Я буду принимать неприятности по мере их поступления, — сказала она. — Я не настолько дура, чтобы считать, что мы здесь в безопасности. Мы слишком близко к городу. И если король приведет католическую армию, то мы окажемся в самом худшем месте. Но если это случится, я поеду с ними в Отлендс или куда-нибудь в деревню. Нас предупредят об опасности. Я смогу к ней подготовиться. Родители Джейн предупредят нас об опасности и защитят детей. И Александр Норман знает о планах короля с точностью до минуты — он ведь делает оружие. Моя собственная семья уже запланировала, куда бежать спасаться. У меня будут советчики. И будут защитники. Тогда как в Виргинии некому будет позаботиться о нашей безопасности, кроме тебя. А ты сам не знаешь страну, ты — не фермер и не простой работяга. А мне кажется, что только фермеры и подсобные рабочие могут заработать там себе на жизнь.

Джон поднялся на ноги.

— Я не собираюсь спорить с тобой, — язвительно сказал он. — Ты мне для этого слишком безразлична. Мне все равно, поедешь ли ты в Виргинию со мной как моя жена или предпочтешь остаться здесь как экономка. Тебе выбирать. Если ты этого хочешь, я уеду в Виргинию один.

Она почувствовала боль в сердце, сильнее всех страданий, терзавших ее из-за поведения Джона. В его словах она услышала угрозу неверности, но она не собиралась позволить запугать себя настолько, чтобы заставить покинуть дом.

— Мне жаль, что приходится возражать тебе, — ровным голосом сказала она. — Но я обещала твоему отцу, что буду охранять его деревья и его внуков, и не могу нарушить обещание.

Джон встал и побрел к двери.

— Я устал. Пойду спать. Не мешайте мне. Я привык спать один.

Она склонила голову, никак не комментируя тот факт, что он больше не приглашал ее разделить с ним ложе.

— Ложись, — вежливо сказала она. — Я постелю себе в свободной спальне.

— Я сяду на корабль как можно скорее, — сказал Джон. — И не сомневайся, Эстер. Я уеду в новый мир. Мне опротивела эта страна. Мне опротивел этот дом.

Он не произнес вслух, но слова «и ты мне опротивела» повисли в воздухе между ними.

Она наклонила голову.

— Я буду оберегать деревья и детей, пока ты не вернешься.

— А если я никогда не вернусь?

— Тогда я буду хранить их для следующего Джона Традесканта, твоего сына, — сказала она. — Я буду хранить их для людей Англии, которым понадобятся деревья и растения после того, как перестанут воевать. И они будут помнить и славить имя Традескантов, даже если тебя здесь больше не будет.

Октябрь 1642

Фамильная удача Традескантов не оставила Джона. Нашелся корабль, который собирался отплыть в Виргинию в октябре, и Джон смог получить место на борту. На этом же корабле собирались в плавание с полдюжины новых колонистов. Они грузили свои пожитки и готовились к новой жизни.

Джон как раз был с ними на палубе, когда кто-то принес весть — король сражался и победил в местечке под названием Повик-Бридж. Джон присоединился к толпе, собравшейся вокруг кавалериста. Он был солдатом армии парламента, и его рассказ, по мере того как он продолжал свое повествование, становился все страшнее:

— Мы служили под началом графа Эссекса. Командир из него был никудышный, каждый это скажет. Мы должны были отрезать кузена короля, принца Руперта, от основных сил. Но когда спустились к ним вниз по дороге, с другой стороны от нас, из кустов раздались выстрелы. Грязное дело, мы не видели, откуда стреляют. Офицеры заорали: «Разворачивайтесь!» Но никто из нас не знал, как это сделать. Легче сказать, чем сделать, особенно на узкой дорожке. Кто-то кричал, что «разворачивайтесь» означает отступление, и они старались протолкаться сквозь ряды тех, кто все еще шел вперед. Те, кто шел сзади, все еще не знали, какая опасность их ждет впереди. Была полная неразбериха. Потом налетели дьяволы короля — его кавалерия. Они неслись как сумасшедшие, а мы — кто упал, кто крутился на месте, всех нас разбросало, кого куда. И каждый был за себя, пока отступали назад, к нашему лагерю. А на следующий день граф сказал, что всех нас надо обучить, как следует, и что он немедленно этим займется. А вот принц Руперт обучил своих людей, прежде чем бросить их в бой. Он объяснил им, что значит «разворачивайтесь», до того, как повел прямо в пасть врагу. Принц Руперт учился сражаться по всей Европе. Принц Руперт собирается выиграть эту войну для своего кузена короля Карла, он знает все эти военные штучки. Принц Руперт заставил нас полностью поменять все планы, он побил нас еще до того, как мы толком начали сражаться.

Бертрам Хоберт, попутчик Джона, посмотрел на него.

— А ваши планы это изменит, господин Традескант? — спросил он.

— Нет, — сдержанно сказал Джон. — Мое решение уехать или остаться никак не связано с развитием военных событий. У меня есть свои интересы в Виргинии — плантация, земля, на которой мне хотелось бы построить дом. Я неплохо заработал на растениях, что привез оттуда в прошлый раз. Независимо от того, кто победит — парламент или король, рано или поздно настанет мир, и люди снова захотят разводить сады.

— Разве вы не за короля? И не хотите присоединиться к нему сейчас? Сейчас, когда он на пути к победе?

— Я служил ему всю жизнь, — сказал Джон, скрывая раздражение. — Пора мне немного попутешествовать и заняться садоводством для себя. Ему сейчас садовник не нужен, ему нужны солдаты, и — вы же сами слышали — солдат ему хватает.

Хоберт кивнул.

— А вас что привело сюда? — поинтересовался Джон.

— Я тоже решил уехать, независимо от того, чем все закончится, — сказал Хоберт. — Здесь я никак не могу пробиться. Работаю не хуже других, но то, что остается после уплаты налогов, забирает церковная десятина. Хочу жить в стране, где действительно можно разбогатеть. Я видел, как человек может разбогатеть в Виргинии. Проживу там лет с десяток, вернусь домой богачом и куплю ферму в Эссексе. А вы? Долго там собираетесь пробыть?

Джон задумался.

Это был как раз тот самый вопрос, которого они с Эстер старались тщательно избегать все те недели, что она укладывала его вещи и записывала своим аккуратным почерком заказы от садовников, прослышавших о его отъезде за новой коллекцией. И теперь, когда его корабль поскрипывал у причала, и ветер дул от берега, и прилив поднимался, и чувство обретенной свободы росло в душе, Джон снова почувствовал себя молодым и бесшабашным юношей, вполне подходящим для юной многообещающей страны.

— Я хочу жить там, — сказал он. — Моя жена с детьми остаются в Англии, и я буду часто приезжать сюда. Но там я построю дом…

Он замолчал, думая о Сакаханне, о ее слабой мимолетной улыбке, ее татуированной наготе, которая становилась для него все желаннее с того момента, как он бросил на нее первый невинный взгляд. Он подумал, что сейчас она уже женщина, созревшая женщина, готовая к любви и желанию.

— Это страна, где человек может расти, — сказал фермер, широко раскидывая руки. — Это страна, где сбываются желания, стоит только попросить. Земля, которую еще никто не вспахивал. Там меня ждет новая жизнь.

— И меня, — ответил Джон.

Джон наслаждался долгими днями плавания, полными ничегонеделания.

Он привык к движениям корабля, и его желудок перестал сжиматься от ужаса, когда корабль устрашающе долго начинал скользить в глубокие впадины между волнами.

Капитан был снисходителен к пассажирам. Он позволял им выходить на палубу почти всегда, когда хотелось, только бы не отвлекали экипаж. И Джон проводил целые дни, облокотясь на релинг и глядя вниз, на движущиеся зеленые мускулы океана. Пару раз они видели стадо китов, преследовавших рыбный косяк, простиравшийся более чем на милю.

Как-то раз они видели больших белых птиц. Джон не знал, как они называются, но попросил капитана, нельзя ли застрелить хотя бы одну, чтобы сделать из нее чучело для своей коллекции редкостей. Капитан отрицательно покачал головой. Он сказал, что это плохая примета, стрелять птиц в море. Это вызывает ураган.

Джон не настаивал. Ему казалось, он очень далеко от зала с редкостями в Ламбете, далеко от Эстер, далеко от детей и далеко от короля с его костюмированной, театральной войной.

Джон собирался с пользой употребить время двухмесячного путешествия, обдумать планы на будущее, принять какие-то решения. Он думал, что составит себе расписание: сколько времени уйдет на постройку нового дома в Виргинии, когда он пошлет за детьми, даже если Эстер все еще будет отказываться приехать. Но по мере того как корабль двигался все дальше и дальше на запад, по мере того как Джон проводил вечер за вечером, глядя, как солнце садится все ниже и ниже через облака в море, он обнаружил, что не способен думать и строить планы. Все, что он мог делать, — это только мечтать.

Это не было путешествием, это было бегством.

Унаследованное дело отца, которое одновременно было и прибылью, и долгом, почти задушило его. С королем, которого он презирал, Джон был связан чувством верности, а в конце, против собственной воли, даже симпатией. Отец, выбрав для Джона жену, вынудил его вступить в новый брак, брак, который он сам никогда бы для себя не выбрал. Его обременительная работа и долг перед семьей объединились и закрыли для него все пути, когда-то открытые, подобно тому, как неухоженная живая изгородь закрывает небо над дорожкой.

У Джона появилось внезапное опьяняющее чувство, что он перепрыгнул через ограду и пошел по полям под открытым небом, туда, где нет ни дорожек, ни тропинок, никаких ограничений. Идет куда-то, где сможет сам строить свою жизнь, строить свой собственный дом… и даже выбрать себе жену.

Он видел ее во сне — Сакаханну — почти каждую ночь. Пропало былое ощущение того, что мечты о ней заперты внутри. И как только он освободился от Англии, от Эстер, от дома, эти мечты тут же вырвались на свободу. Как только причальные концы, привязывавшие корабль к берегу, упали в холодные воды Темзы, Джон почувствовал, что желание волнуется в нем, как корабль, идущий к свободе.

Он видел во сне месяц, проведенный вместе в лесу, и свет, сквозь листья пятнавший ее обнаженную коричневую кожу. Он видел линию ее позвоночника, когда они сидела на корточках перед костром, или склоненную набок голову, с одной стороны которой черные волосы потоком ниспадали вниз, а с другой были коротко подстрижены — чтобы не цеплялась тетива лука.

В своих снах он ощущал вкус еды, которую она находила и готовила для него — горечь сушеной черники, сладость жареного лобстера, орехов, семян, корней. Он помнил чистый, прохладный вкус воды — экзотического напитка для человека, привыкшего к элю и молоку.

По утрам он просыпался от внезапного укуса разочарования — до Джеймстауна оставалось еще так много дней, а он просыпался возбужденный и смущенный. У него была узкая изолированная койка, огороженная дверцами, но все, кто спал снаружи, могли слышать, как он стонет во сне от желания, и он боялся, что во сне произносил ее имя.

Холодные зимние утра в море были трудными для Джона. Пока он был в Ламбете, пойманный и разрывающийся между требованиями короля и долгом перед семьей, ему удавалось забыть последние слова, которые она крикнула ему: «Приезжай на Непинаф»,[11] время сбора урожая.

Он не вернулся, как обещал. Возможно, она ждала, возможно, ее мать ждала вместе с ней, и все лето они встречали каждый корабль, который приплывал из Англии. И что потом? А потом? Может ли быть так, что они ждали целый год? А два, а четыре?

Джон надеялся, что до них могли дойти слухи о войне, которую Англия вела с самой собой. Колонисты Виргинии давали присягу верности делу роялистов, но наверняка по колонии ходили слухи и страхи.

Уж наверное, говорили об этом достаточно много для того, чтобы индианка и ее дочь поняли, что Джон просто не может уехать. Но, возможно, они никогда и не думали о том, что он вернется.

Джон помнил способность Сакаханны ничего не говорить целый месяц, даже несмотря на то, что он с ней говорил, и смеялся, и работал рядом, и наблюдал за каждым ее движением со смесью нежности и желания. Она не сказала ему ни слова, несмотря на то, что понимала все, что произносил он. Она ничего не говорила ему, потому что так приказала ей мать.

Возможно, после того, как Непинаф пришел и ушел, мать велела ей забыть его, или выйти замуж за соплеменника, или — и это была самая ужасная мысль — лечь с белым и таким образом обеспечить им безопасность. При этой мысли Джон натягивал сапоги, громко топал на палубу и, перегибаясь через бушприт, смотрел туда, где смыкались горизонты моря и неба, где перед ним лежали пустые и бесполезные мили и мили пути.

— Никогда не видел, чтобы человек с таким нетерпением рвался наконец добраться и поискать цветы, — как-то утром, на рассвете сказал Бертрам Хоберт, выйдя на палубу, облокотившись на релинг рядом с Джоном и глядя вместе с ним на запад.

На секунду Джону захотелось исповедаться перед ним, рассказать о своем страстном желании к Сакаханне, о своем явном предательстве Эстер, но он только пожал плечами и кивнул.

— Так что все-таки? Убегаем от чего-то или бежим к чему-то? — настаивал Хоберт.

Джон тряхнул головой от путаницы в своей жизни.

— Боюсь, и то, и другое…

Они попали в шторм, когда оставалась только неделя до того, как они должны были увидеть американский берег.

Несколько дней Джона сильно тошнило, он боялся, когда корабль переваливался и вздрагивал, и ощущение было такое, будто корабль шел ко дну, погружаясь в пропасти между волнами.

Он открыл люк и выглянул наружу, пытаясь найти облегчение от тошноты. Но взгляд его встретил стену воды, нависающую гору воды, вздымающуюся над узенькой палубой и готовую рухнуть на нее. Другие пассажиры, молодая семья и еще несколько мужчин, закричали, чтобы он закрыл люк.

И как только он это сделал, послышался удар волны о палубу, они почувствовали, как корабль содрогнулся от удара и зашатался под весом воды. Они были в таком ужасе, что все молчали, за исключением госпожи Остин, которая, крепко зажмурив глаза и обхватив руками детей, беспрестанно молилась, и Бертрама Хоберта, шептавшего свою собственную молитву, состоявшую исключительно из крепких ругательств.

Джон, скорчившийся в трюме рядом с ними, заваленный вещами, был уверен, что они все обязательно пойдут на дно волнующегося океана и что он заслуживает такой участи, потому что предал не одну, а двух женщин, бросив их обеих.

Медленно, очень медленно волны немного улеглись, наводящий ужас вой ветра в снастях мачты и такелаже тоже стал тише. Корабль выровнялся, они вновь услышали обыденные голоса экипажа на палубе.

Люк открылся, мокрые и уставшие матросы спустились в трюм и заорали на камбуз, требуя хлеба и горячего питья, прежде чем завалиться спать в своих гамаках, не снимая просоленной одежды и сапог. Хлеб выдавался по норме, вода тоже. Корабль шел без обычного захода в порт Вест-Индии, и все припасы подходили к концу.

Джон, осторожно выбравшись на палубу, обнаружил ясный морозный день, уходящий шторм превратился в темную кляксу на горизонте к северу, а перед ними, с каждым мгновением становясь все яснее, вырастали окоченевшие бело-черные леса Виргинии в середине зимы.

— Вот я и дома, — сказал Джон, будто шторм выдул последние сомнения и ужас пережитого шторма дал ему право претендовать на собственную землю и собственное будущее. — Наконец я дома.

Пока они плыли вверх по реке, Джон жадно искал взглядом изменения.

Он сразу же увидел, что за те четыре года, пока его не было, колонисты растеклись вдоль реки. Теперь каждые три или четыре мили была заново расчищенная земля, небольшой домик, смотревший на воду и маленький деревянный понтон, служивший причалом для отгрузки единственного урожая — табака.

Джон подумал, что мать Сакаханны была права, когда говорила, что для двух рас не будет места жить бок о бок. Британцы расселялись так обильно, что их новые земли и дома, как изорванная лента, обрамляли реку по обоим берегам.

Бертрам Хоберт встал рядом с Джоном у релинга.

— Вот вам округ Айл-оф-Уайт, — кивком указал он.

— Айл-оф-Уайт? — воскликнул Джон, окидывая взглядом густой хвойный лес темно-зеленого цвета, черно-белые облетевшие кусты, увязшие в глубоком снегу.

Хоберт коротко рассмеялся.

— А ведь странно звучит! Здесь Айл-оф-Уайт, а совсем рядышком — округ Суррей.[12]

Джон взглянул на другой берег.

— Вот наконец и Джеймстаун, — Хоберт проследил за его взглядом. — Скажу жене, что пора собираться.

Он повернулся и спустился вниз.

Джон остался на палубе, стараясь рассмотреть поселение, увидеть, что изменилось за время его отсутствия. Бесхозная земля вокруг Джеймстауна, как загноившаяся рана на болоте, за эти четыре года разрослась вширь. Пни от срубленных деревьев бросили гнить в земле, а неиспользованные ветки оставили там, где они упали. Свежие пятна черной и обугленной земли были выжжены и готовы под пахоту, чтобы посадить там весной табак. Снежные сугробы лежали вокруг расчищенных полей, как будто исчезновение деревьев дало свободу суровым ветрам и холодной погоде. Даже снег был грязным.

Сам Джеймстаун выглядел вполне процветающим городом. Каменный причал удлинили, чтобы он мог принимать все больше и больше судов, приходивших туда за табаком. Склады вдоль причала были на этаж выше и заметно шире, чем раньше. Холодные крыши занесло закопченным снегом.

Параллельно реке шла новая мощеная дорога, и кто-то для тени посадил вдоль нее ряд деревьев. За новой дорогой стояли солидные каменные дома, все еще не больше фермерских домиков в Англии, но сделанных заметно лучше, чем те, что стояли там раньше, с окнами, затянутыми промасленной бумагой, а не просто со ставнями. Кое-где в маленьких квадратных рамах Джон заметил яркий блеск дорогого стекла.

Пристань по-прежнему была грязной и замусоренной, и глубокая сточная канава вдоль новой дороги ясно давала понять, что никто не дал себе труда подумать о системе канализации для нового города. Десятка два домов по-прежнему выплескивали ночные нечистоты на берег реки или выбрасывали их во двор. Там это все замерзало, а потом вымывалось в источники питьевой воды. Это по-прежнему был город, куда мужчины и все возрастающее число женщин приезжали только затем, чтобы разбогатеть. И их совсем не волновало, какую жизнь они там ведут и какой город у них получается. Большинство из них по-прежнему думали об Англии как о «доме».

Форт все еще был на месте, но ворота стояли распахнутыми настежь, и пушки откатили назад. Похоже, они все еще оставались на месте только потому, что некому было побеспокоиться и убрать их совсем.

На пристани собрался народ, ожидающий новостей, товаров и желающий поприветствовать новых поселенцев. Все они смотрелись широченными, как медведи, все спасались от холодного ветра, кутаясь в толстые шкуры, каждый выдох облачком висел перед лицами встречавших.

— Что слышно о короле? — крикнул человек, подхвативший причальный канат и закрепивший его. — Что нового слышно о войне?

— Король победил! — ликующим голосом прокричал в ответ один из матросов. — Когда мы отплывали, его кузен принц Руперт как раз разгромил армию парламента. Один из выживших клялся, что сомнений не осталось. Сейчас уже король наверняка побил их окончательно.

— Слава богу, — ответил человек.

Кто-то еще в толпе встречающих подхватил приветственные возгласы.

Джон отметил про себя, что рассказ одного кавалериста об одной стычке возрос до рассказа о полном поражении и окончании войны, но ничего не сказал. Именно так и выглядело королевское театральное притворство. Разыгрывалась только одна битва. Не могло быть долгого ожесточенного обмена маленькими победами и маленькими поражениями, небольшими отступлениями и мелкими унижениями. Одна блистательная кавалерийская атака принца Руперта решила исход войны, и колонисты могут снова с легким сердцем выращивать табак и делать деньги.

Джон пожал плечами и спустился вниз забрать свои мешки. Он был так же далеко от Англии и тамошних новостей, как и все остальные здесь. У него не было повода думать, что война будет делом более долгим и кровавым, нежели полагали матрос и колонисты. Возможно, они были правы, а он ошибался, и король уже снова вернулся в Уайтхолл и планировал новые триумфы: войну с Ирландией, или войну с Шотландией, или — поскольку король Карл был так же изменчив, как погода в марте, — войну с испанцами или французами.

Джон перебросил через плечо мешок, где лежали деньги и одежда, поднялся на палубу и подошел к сходням.

Ее там не было. Ни среди толпы на причале, ни там, где он ее оставил, — позади всех, в тени стен пакгауза. Он потряс головой, ведь он же не ожидал на самом деле, что она окажется там, на причале. Но не смог удержаться от внезапного мучительного, детского разочарования.

Где-то в самом дальнем уголке сознания он рисовал себе картину, как он спускается на берег по сходням, и Сакаханна, немного старше, намного красивее, бежит к нему и бросается в объятия. Для человека, который уже похоронил одну жену и бросил другую, для человека, который знал, что любовь и желание не всегда имеют счастливый конец, это было глупой мечтой. Но все равно Джон искал ее глазами и все равно испытал разочарование, убедившись, что ее там нет.

Он проследил за разгрузкой своего сундука, взял его и потащил через грязь к гостинице, в которой — он был абсолютно уверен — найдет ту же хозяйку все в том же дурном расположении духа и такую же негостеприимную, как и четыре года тому назад.

Первым делом он отправился к господину Джозефу.

— Конечно, я вас помню, — сказал судья. — Вы отправились в леса на индейском каноэ и вернулись с грузом растений. Как они, прижились в Англии?

— В большинстве своем, — ответил Джон. — Некоторые растут там очень даже неплохо. Один цветок, паучник, вообще один из самых красивых цветков, что я когда-либо выращивал. У нас раньше были такие лиловые, а у цветка, что я привез отсюда, цветки белые, как маленькие трехлепестковые звездочки.

— Какие новости о короле? — прервал его господин Джозеф.

— Новости хорошие. Кавалерия принца Руперта одержала великую победу у местечка Повик-Бридж, — Джон повторил то, во что верили все. — Говорят, его уже невозможно остановить.

Господин Джозеф кивнул.

— Ну, что ж, слава богу, — сказал он. — Не знаю, что сталось бы с нами, если бы победил парламент. Мы — королевская колония. Нам что, пришлось бы стать парламентской колонией? Никто о таких вещах даже не задумывается. А вы? Вы бы стали садовником парламента?

— Я здесь как раз потому, что не знал, на чью сторону встать, — признался Джон. — Я никак не мог уяснить для себя, по какому пути мне следовать.

Судья кивнул.

— Что я могу сделать для вас? Вам снова понадобится индеец-проводник?

— Я бы хотел того же проводника, — сказал Джон намеренно небрежным тоном.

На секунду ему показалось, что собеседник может услышать, как бешено стучит его сердце.

— Ту же девочку. Вы не знаете, где она сейчас?

— Какую девочку?

Джону пришлось сделать усилие, чтобы заставить себя говорить спокойно и размеренно.

— Вы разве не помните? Вы же послали меня в лес с девочкой. Ее имя при крещении Мэри. Ее мать тогда была в тюрьме за то, что обвинила кого-то в изнасиловании. Девочка прислуживала тут у вас, припоминаете? Когда я вернулся, ее мать встретила нас и забрала девочку с собой. Она сказала, что, скорее всего, они вернутся к своим. Вы не видели ее с тех пор?

— А, шлюха и ее дочь, — проговорил господин Джозеф, припоминая. — Нет. Наверное, они ушли в леса. Я их не встречал.

Джон ожидал всего, что угодно, но не такого однозначного отказа.

— Но… но, может, все-таки видели?

Господин Джозеф покачал головой:

— Нет. Хотите другого проводника?

— Я хочу ту девочку!

Судья пожал плечами:

— Боюсь, я не в силах вам помочь.

Джон быстро перебирал в уме варианты.

— А как мне ее найти? Вы не знаете других индейцев, которые приходят из леса? Может, они знают что-нибудь о ней?

Господин Джозеф снова покачал головой.

— Они наконец переходят к оседлой жизни, — сказал он с удовлетворением. — Те, кого взяли в услужение, живут здесь, в городе, или на плантациях. А тех, кто предпочел остаться в лесах, мы оттесняем все дальше и дальше прочь от реки, от побережья. Мы вычищаем от них землю. Мы убираем их с дороги. И если она в лесах, вместе с такими индейцами, вы ее больше никогда не увидите. Если она девочка умная, то она уже, скорее всего, перебралась через горы или на другую сторону реки Йорк.

Он помолчал.

— А зачем она вам?

— Я обещал, что возьму ее в служанки, — без запинки ответил Джон. — Я сказал, что, когда вернусь и построю здесь дом, она будет у меня работать. Она очень умело обращается с растениями.

— Все они умеют обращаться с растениями, — сказал господин Джозеф. — Возьмите себе другую.

Каждому новому эмигранту в Виргинии давали земельный надел, пятьдесят акров на человека. Джон, приехавший туда уже во второй раз, получил еще пятьдесят акров, торжественно отмеченные на карте, находившейся в новом здании городского совета. В свое время, когда Виргинская компания только-только начинала свое существование, его отца уговорили приобрести два надела.

И теперь Джон оказался обладателем объединенного большого куска земли площадью в двести акров — размером с хорошую английскую ферму. Участок располагался вверх по реке от Джеймстауна. Это считалось не самым лучшим местом, поскольку корабли, приходившие за табаком, не поднимались слишком далеко вверх по реке. Самые первые земельные участки выделялись вокруг Джеймстауна или ниже по реке. Плантаторы, обосновавшиеся позже, должны были сами доставлять свои грузы лодками вниз по реке до Джеймстауна и там поджидать океанские корабли.

Джон внимательно рассматривал карту городского совета. Линии гор и рек были нечеткими и неясными. Единственной частью страны, которую Джон хорошо знал, были леса, где он провел целый месяц с Сакаханной, и эти леса были показаны грубыми штрихами, предполагающими наличие бухточек, островов и болот. Да это и не имело большого значения. У новой колонии было столько земли, что споры о размежевании остались в перенаселенной Англии. Ни один человек в этой новой огромной стране не стал бы мелочиться из-за мили к востоку или десяти миль к западу. Масштабы в этой необъятной пустоте были совсем иными.

Бертрам Хоберт сверялся с картой рядом с Джоном.

— Рядом с моей землей, — заметил он. — Что ты скажешь, если мы вместе построим один дом и поживем в нем, пока будем строить второй?

Джон задумчиво кивнул.

— Когда можем начать?

— Не раньше весны. Зимой мы умрем там от голода и холода. Давай до весны устроимся в городе и отправимся на нашу землю, как только будет возможность.

Джон выглянул в открытое узенькое оконце, посмотрел на серо-стальное небо и падающий снег и подумал о Сакаханне, босой в промерзшем лесу, где по ночам выли волки, а сугробы достигали нескольких футов в глубину.

— Как можно там выжить зимой?

Хоберт покачал головой.

— Никто и не выживает, — сказал он.

Зима 1642/43 года, Виргиния

Бертрам Хоберт снял жилье в городе для себя, своей жены Сары и чернокожего раба по имени Франсис. После того как Джон пожаловался на обслуживание в гостинице, Хоберт сказал, что до весны он может жить с ними, а весной вся компания отправится вверх по реке посмотреть на свои новые земли.

Джон нашел, что город сильно изменился.

Новый губернатор, сэр Уильям Беркли, прибыл из Англии и обставил свою официальную резиденцию красивой мебелью и предметами домашнего обихода. Его супруга, которая в городе уже стала притчей во языцех из-за манеры одеваться, задавала балы, и все те, кто хотя бы отдаленно мог сойти за джентльмена и леди, надевали лучшие наряды и направлялись по подъездной аллее к дому губернатора.

Дороги теперь были мощеные, табак на городских перекрестках или на любом свободном клочке земли уже не выращивали. Можно было покупать и продавать за деньги, а не за понюшки табака или расписки торговцев табаком.

— Из лагеря Джеймстаун превратился в город, — заметил Джон.

Это были благоприятные перемены, произошедшие за четыре года.

Но были и другие, которые наполняли его сердце страхом за Сакаханну и ее мать. Вдоль реки теперь повсюду, от самого устья и вплоть до острова Джеймс-Айленд, были плантации. Перед каждым плантаторским домом расчищали участок земли, и поля спускались к маленьким деревянным пирсам и причалам.

На самом острове леса совсем не осталось, поля плавно перетекали одно в другое. Далее по берегу виднелась черная земля, там, где ее уже выжгли, но еще не распахали.

Джон не понимал, как Сакаханна и ее народ выживали в стране, которая превращалась в поля и дома. Леса, по которым, миля за милей, она бродила каждый день, охотясь за индейкой или лесным голубем или собирая корешки и орехи, были теперь сожжены, и только немногие обгорелые деревья все еще высились посреди распаханных полей. Даже река, где она охотилась на косяки рыб, готовая поймать рыбу в момент, когда течение было подходящим, текла теперь, пронизанная причалами, в тисках прибрежных полей.

Джону даже показалось — правда, может быть, это было из-за очень холодной погоды, — но ему показалось, что птиц стало меньше, и он уже не слышал волков, воющих за стенами Джеймстауна.

Природа была укрощена, а диких животных и людей, живших рядом с ними, изгоняли в глубь материка, прочь от города. Джон решил, что если Сакаханна вернулась к своему племени, то их могли оттеснить очень далеко, туда, где городская карта показывала только пустое место, на котором было написано «лес». Он начал бояться, что никогда больше ее не увидит.

Пока они ждали перемены в погоде, Бертрам занялся торговлей. Поскольку он был в Джеймстауне уже во второй раз, он полагал, что хорошо знает рынок. Он привез с собой запас тех маленьких европейских предметов роскоши, которых так не хватало колонистам. И теперь почти каждый день его с радостью приглашали в лучшие дома, где он показывал свои запасы бумаги и чернил, ручки и мыло. Настоящие свечи, а не зеленый воск виргинских свечных ягод. Французское бренди, а не приевшийся ром из Вест-Индии. Кружево, хлопок, лен, шелк и прочие вещички, сделанные искусно и мастеровито, напоминавшие колонистам о доме, где легко можно было нанять и искусных ремесленников, и хороших художников.

Вместе с ним делал визиты и Джон. Он встретил новую породу людей, людей, к которым старое разделение на дворянство и рабочих было неприменимо, потому что все они трудились. Теперь особое значение имел уровень мастерства.

В этой новой стране большим уважением пользовался умный плотник и талантливый охотник, а не человек с французской фамилией или знанием латыни. Женщина, которая умела стрелять из мушкета и свежевать оленя, была товарищем и партнером для мужа, и эти качества были для мужчины гораздо более ценными, нежели умение писать стихи или рисовать пейзаж. Эстер преуспела бы в этом мире, где от женщины ждали, что она будет работать так же, как и мужчина, и нести свою долю ответственности. И каждый день Джон обнаруживал — он жалеет, что она не поехала с ним, и в то же время жаждал узнать хоть что-нибудь о Сакаханне.

Сара Хоберт напоминала ему Эстер. Она молилась каждое утро, всегда читала молитву перед едой, а по вечерам обучала раба Франсиса читать катехизис. Когда Джон видел ее, на коленях ощипывающую цыпленка и собирающую перья для подушек или счищающую зерна кукурузы с початка, сидя вечером у камина, и потом аккуратно бросающую пустые початки в корзину для дров на растопку, он вспоминал Эстер, работящую, добросовестную, исполненную внутренней силы и молчаливую.

Какое-то время ему вообще казалось, что холодная погода никогда не кончится и не освободит их от праздной жизни в Джеймстауне. Но Хоберт клялся, что он не поднимется по реке, пока на земле лежит снег.

— Там можно умереть, и никто не узнает, никому до этого не будет дела, — говорил он. — Мы останемся в городе, пока земля не прогреется как следует, тогда мы сможем плыть вверх по реке, и вокруг нас не будет огромных ледяных глыб. Я не рискну выбираться из города до весны.

— Весной опаснее будет оставаться здесь, — спокойно добавила его жена. — У них тут в жару бывают страшные лихорадки. Я бы лучше перебралась отсюда до того, как наступит лето.

— Со временем и переберемся, — Хоберт посмотрел на нее из-под бровей, как бы предупреждая, чтобы сидела тихо-мирно и не вмешивалась в разговоры мужчин.

— Когда будет на то Господня воля, — приятным голосом добавила она, ничуть не испугавшись.

Джон знал, что Хоберт прав, и все-таки изнывал от нетерпения. Всех, кого он встречал в городе, Джон спрашивал, помнили ли они девочку или ее мать, но ему отвечали, что все индейцы были похожи друг на друга и если девочка пропала, то, вне всякого сомнения, она что-то украла или предала своего господина и бежала в леса к своему племени.

— И несладко ей там приходится, — сказала как-то раз какая-то женщина, пока ждала своей очереди к единственному в городе глубокому колодцу, чтобы набрать воды.

— Почему? — тут же переспросил Джон. — Что вы хотите этим сказать?

— Потому что с каждым днем их оттесняют все дальше и дальше. Конечно, не сейчас, зимой наши мужчины не ходят в леса, темнеет слишком рано, а холод убивает человека быстрее, чем стрела. Но когда наступит весна, мы соберем своры собак и отряды охотников и отправимся в лес на охоту за краснокожими, мы заставим их отступать все дальше, и дальше, и дальше, пока вся земля не станет нашей, только тогда мы сможем безопасно жить на этой земле.

— Но ведь она еще ребенок! — воскликнул Джон. — А ее мать — одинокая женщина.

— Они размножаются даже в одиночестве, — с суровой решительностью добавила женщина. — Не хочу пугать вас, сударь, но на этой земле останемся либо мы, либо они. И мы полны решимости победить. И будь там волки, или медведи, или индейцы, им придется отступить и дать нам дорогу, или они умрут. Как еще сделать эту землю своей?

Джон едва ли мог осуждать эту беспощадную логику. Ведь у него самого было четыре надела прибрежной земли и девственного леса. И он сам, бывало, с предвкушением говорил, как расчистит деревья и построит дом. Он знал, что его собственная земля — это еще двести акров, где уже никогда не будут охотиться повхатаны.

Апрель 1643 года

Ему пришлось ждать до апреля, и тогда наконец он вместе с Хобертами поплыл на лодке вверх по реке осмотреть участки, расположенные по соседству.

Это была хорошая земля. Деревья подступали к кромке воды, их густые кроны затеняли берега. Толстые серые корни опускались прямо в реку, выступившую из берегов. Джон привязал каноэ, которое он одолжил в городе, к нависающему стволу и сошел на берег, на свою собственную новую землю.

— Мой Эдем, — тихо промолвил он про себя.

Деревья жили своей жизнью.

В листве пели птицы, они ухаживали друг за другом, преследовали друг друга, дрались и строили гнезда. Он увидел птиц, которые выглядели похожими на хорошо знакомые английские разновидности, но были или заметно больше, или раскрашены самым странным образом. Видел он и других птиц, совершенно ему незнакомых, живших в этом новом и чудесном мире. Там были птицы, похожие на маленьких цапель, но только белые, как голубки; странные уточки, головки у которых сверкали, как сундучки, покрытые разноцветной эмалью.

Почва была плодородной, темной. Эта земля никогда не знала плуга, столетиями она сама создавала себя из опавших листьев и гниющей зелени. Чувствуя себя несколько глупо, Джон опустился на четвереньки, взял в руку горсть земли, растер ее между ладонями и поднес к носу и губам. Это была хорошая темная земля, на которой все будет расти и плодоносить.

Берег полого поднимался от реки, значит, вода не будет затапливать поля. Примерно в полумиле от береговой линии был небольшой холм. Там Джон решил поставить дом. Когда деревья будут расчищены, у него получится прекрасный вид на реку, а ниже по холму он сможет видеть свой собственный причал, где будут грузить собственный табак, отправляя его вниз по течению.

Джон подумал, что поставит дом под прямым углом к реке. Это будет скромный дом, ничего общего с великолепием Ламбета. Это будет дом пионера — одна комната внизу и лестница, ведущая наверх, где под крышей будет еще небольшое низенькое помещение для хранения припасов.

У одной стены будет очаг, который сможет обогревать все маленькое зданьице, крыша будет из тростника, а может, покрыта деревянной дранкой. Первые несколько лет пол будет просто из утоптанной земли, возможно, позже Джон настелет доски. Голые окна будут открытыми, без стекол, но на них появятся толстые деревянные ставни, которые он будет закрывать на зиму и в плохую погоду.

Этот дом будет лишь немногим отличаться от той хибарки, которую английский нищий может построить на общинной земле и считать себя счастливчиком. Но это будет нормальный дом для этого нового мира, где нет ничего, что принималось бы как должное, и где мужчины и женщины крайне редко владеют чем-нибудь, помимо того, что они построили или сделали для себя сами.

В задумчивости Джон протянул руку к вьющейся лиане, отщипнул побег и сунул его в карман. Она будет обвивать его дверь. Может, его лачуга будет всего лишь крошечным островком посреди бескрайнего дикого леса, но все равно при доме будет сад.

Дом построили быстро. В Джеймстауне были бригады строителей, работавших на поденной оплате.

Бертрам и Джон наняли такую бригаду, они сначала поставили дом Хобертов, а потом и дом Джона, уменьшенную версию в том же стиле. По условиям рабочих, их должны были снабжать едой и элем. Гвозди, самую дорогую часть любого дома, тоже поставлял заказчик. Их пересчитывали каждое утро и каждый вечер проверяли расход.

Рабочие объяснили Джону, что, когда он захочет построить себе новый дом в другом месте, ему придется сжечь этот, просеять золу и выбрать все гвозди. Древесину для постройки брали, просто расчищая площадку под дом, а вот гвозди нужно было везти из Англии.

— Но если и дальше вы будете строить так же, у вас никогда не будет готовых домов на продажу, — заметил Джон. — Никогда не будет готовых домов для вновь прибывших.

— Сами могут себе построить, — ответил рабочий с грубоватой прямотой Нового Света. — А если сами не могут, значит, придется обходиться без дома.

Пока рабочие строили дом, Сара Хоберт готовила еду — жарила мясо на костре на длинных шампурах, способом, которому колонисты научились у своих индейских проводников.

Джон вспоминал Сакаханну, сидевшую на корточках перед их маленьким костром и жарившую форель, нанизанную на зеленые прутики. Сара пекла хлеб из тяжелого темного теста, которое замешивала из ржаной муки. Пшеницу колонисты не выращивали.

Когда дом Хобертов был закончен и строители перешли на дом Джона, Сара перешла вместе с ними и там продолжала готовить на всех, не сетуя на то, что она предпочла бы начать вскапывать свои поля или сажать свой собственный огород.

— Спасибо, — неуклюже поблагодарил Джон, когда Хоберты усаживались в каноэ, чтобы проплыть немного ниже по реке и вернуться на свой участок. — Без вас мне ничего не удалось бы сделать.

— Мы тоже без твоей помощи так быстро не справились бы, — сказал Бертрам. — Через месяц или два я заеду, посмотрю, как у тебя дела. Если мы хотим выжить на этой земле, мы должны быть как братья, Джон.

Джон отвязал канат и бросил его Саре, ожидающей на корме.

— Смешно, — сказал он. — Я думал, это страна, в которой легко жить, легко соорудить себе кров над головой, легко прокормиться. Но сейчас мне кажется, мы не живем, а все время выживаем.

Хоберты смотрели на него с решимостью, написанной на бледных лицах, обращенных к Джону. Течение уже относило каноэ от берега.

— Конечно, это борьба, — ответила Сара, констатируя очевидное. — Господь определяет нам жить в этом трудном мире, борясь с трудностями на пути к праведности.

— Да, но ведь мы в новом мире, — не согласился Джон. — И этот новый мир исполнен естественного добра, природного изобилия.

Она покачала головой, и каноэ тут же закачалось. Бертрам взялся за весло.

— Мужчины и женщины рождены для борьбы.

— Скоро увидимся! — крикнул Бертрам, и голос его пронесся над расширяющейся полоской воды. — Я как-нибудь навещу тебя, когда мы сами уже устроимся.

Джон, прощаясь, поднял руку и стоял, глядя, как они удаляются вниз по реке. Бертрам греб неумело, в его движениях не было легкости и грациозности Сакаханны. Сара чопорно сидела на носу и была совершенно похожа на жену рыбака в лодке, плывущей где-нибудь по Темзе. Течение подхватило их, и Бертраму нужно было только слегка подправлять каноэ.

После того как они исчезли за излучиной, Джон еще долго смотрел на текущую воду, а потом повернулся и по еле заметной, еще свежей тропинке пошел к своему новому дому.

Дом, эта простая маленькая коробка из свежесрубленной древесины, стоял на квадрате расчищенной земли. Джон повалил только те деревья, что были нужны для строительства. Ненужные ветки и прочий древесный мусор все еще валялись в полном беспорядке вокруг.

Джон остановился на склоне и полюбовался домом. Дом был квадратным, немногим больше сарая или простой хибары, но Джон сам валил деревья для постройки, сам строгал доски для двери, вставлял грубые рамы в оконные проемы и вязал для крыши снопы из тростника. И теперь он гордился результатом.

Подойдя поближе, он посмотрел на дом внимательнее. С одной стороны от двери он посадил черенок, который срезал, когда впервые ступил на свою новую землю. Он принялся, Джон увидел свежий зеленый побег лианы, которая в начале лета расцветет пышными золотыми цветами, как турецкая настурция. Но с другой стороны двери, там, где он еще ничего не делал, кто-то вскопал землю, очистил ее от камней и посадил еще одно вьющееся растение, которое он не мог распознать и которое уже выбросило стрелку, коснувшуюся новенькой стены. Значит, совсем скоро, может, уже этим летом, дверь будет обрамлять какой-то новый цветок, посаженный кем-то другим.

Сначала Джон подумал, что цветок посадила Сара, в одно из редких мгновений отдыха, пока строители работали на крыше. Но потом понял, что Сара посчитала бы такое занятие пустой тратой времени и просто суетностью — пренебрежением действительными задачами дня. Никто, из строителей и подавно не озаботился бы таким легкомысленным делом. Бертрам Хоберт не мог отличить одно растение от другого, разве что табак от кукурузы. А больше там, в маленьком домике в лесу, никого не было.

Джон притих на мгновение, потом повернулся к темнеющему лесу.

— Сакаханна? — прошептал он зеленым теням. — Сакаханна? Любовь моя!

Она не пришла к нему, хотя в ту ночь, лежа на голом полу своего дома, он не сомкнул глаз и надеялся на ее появление, уверенный — она в лесу и ждет его. На рассвете он поднял деревянный засов на своей новой двери и направился в лес, песнями приветствующий утро. Он все время оглядывался, ожидая, что она вот-вот появится между деревьев и подойдет к нему. Ее не было.

Он спустился к реке, почему-то надеясь, что она вынырнет из ледяной воды, с ножом в руке и пригоршней пресноводных мидий в маленьком мешочке. Но вода оставалась серой, и только легкий утренний ветерок покрывал ее поверхность рябью.

— Прости меня, — произнес он, обращаясь к безразличным деревьям, птичкам, беспечно распевающим на высоких ветвях. — Как только я вернулся домой, я узнал, что мой отец умер… у меня было столько дел. Мои дети нуждались во мне, и я должен был работать…

Он помедлил. Даже зная, что его слышит только густой лес, он сознавал, что лжет, умалчивая об Эстер.

— Я никогда не забывал тебя, — сказал он. — Даже на войне, когда я дрался за короля, я думал о тебе каждый день и видел тебя во сне каждую ночь.

По крайней мере, эта часть его речи была почти правдивой.

Он ждал. От реки за его спиной донесся громкий всплеск. Джон круто развернулся. Но на поверхности воды остался только расплывающийся круг, там, где выпрыгнул лосось или нырнула выдра. Сакаханны там не было. Ни в реке, ни среди деревьев.

Джон покрепче закутался в куртку и пошел в дом.

Джон открыл непочатый мешок с кукурузной мукой и поставил котелок на тлеющие угольки в очаге. Он нагрел воды так, чтобы хватило и умыться, и попить, и сделать саппон на завтрак.

— Сегодня вечером отправлюсь на охоту, — сказал он пустому дому. — Я не могу жить на этом пойле.

Он умылся, но не стал утруждать себя бритьем.

— Я отращу бороду и усы, как отец, — сказал он пустой комнате. — Кто меня тут видит, в конце концов?

Половину теплой воды из котелка он отлил в кувшин, в оставшуюся воду всыпал ложку кукурузной муки и стал размешивать, пока каша не загустела. Еда была теплой, а он — голодным. Он постарался не обращать внимания на то, что вкуса в еде не было никакого.

Потом он отнес миску, ложку и котелок к реке и вымыл посуду, внимательно поглядывая на тростник слева от себя, ожидая, не зашевелится ли он в том случае, если Сакаханна прячется там, наблюдая за ним и смеясь над тем, что ему приходится делать женскую работу. Потом он набрал в котелок свежей воды и вернулся в дом.

Комната оставалась молчаливой и пустой. Джон снял свой топор с крючка над очагом и вышел, чтобы нарубить дров из поваленных деревьев, все еще валяющихся перед домом. С основной работой по валке леса для того, чтобы расчистить землю под посадки, придется подождать. Дрова сейчас были важнее.

Огонь в очаге ни в коем случае не должен был угаснуть. Об этой опасности его много раз предупреждали еще в Джеймстауне, но то было в городе. Там всегда можно одолжить пару пылающих угольков у соседей и принести их домой на лопате. Здесь же, в диком лесу, огонь был животворящей искрой.

Когда огонь гас, на то, чтобы его зажечь снова, могла уйти пара часов, при условии, что есть хорошее огниво и сухое дерево. А если холод и тьма уже надвигаются, то это время может оказаться очень долгим. Если стая волков наберется храбрости и подберется к самой двери, то, коль нет огня и света, чтобы отпугнуть их, да и из мушкета без огня не выстрелить, это время покажется целой вечностью.

Большую часть утра Джон отвел на то, чтобы нарубить полешек. Потом он сложил их с обеих сторон очага, чтобы они просохли. Он открыл дверь из грубых досок и посмотрел на реку. Все тело болело от усталости, а ведь он всего-то и наработал, что нарубил запас дров на пару дней, не больше. На обед у него не было ничего, кроме каши из кукурузной муки, а на ужин и вовсе пусто.

Он поставил котелок на огонь, чтобы нагреть воды, и впервые его посетило мрачное предчувствие того, что выжить без борьбы в этой стране, которая уже не казалась ему легкой и изобильной, невозможно.

— Я должен подумать, — сказал Джон молчащему дому. — Мы с Сакаханной каждый день ели как короли, и она не рубила дрова целое утро. Я должен попробовать жить, как она, а не как англичанин.

Он выскреб из миски остатки каши и отставил ее в сторону.

— Я поставлю ловушку на рыбу, — решил он. — А ближе к вечеру, когда птицы возвращаются в гнезда, подстрелю парочку голубей.

Он почувствовал, как рот его наполнился слюной при мысли о жареном голубе.

— Я сумею все это проделать, — пообещал он сам себе. — Я смогу научиться жить здесь, я еще молод. А потом, когда ко мне приедут Сара и Бертрам, она научит меня печь хлеб.

Он еще дальше отодвинул от себя миску и ложку и направился к куче своих пожитков, чтобы отыскать кусок веревки.

— А теперь возьмемся за ловушку на рыбу.

Джон видел такую ловушку в Джеймстауне и наблюдал, как Сакаханна сплетала ее из побегов лиан и пары прутиков. Она потратила на эту работу два вечера, а на третий вечер они ели жареного карпа. Джон купил ивовые обручи и веревку в Джеймстауне. Ему оставалось только сплести сеть, которая могла бы удержать рыбу.

Он вышел из дома, прихватив обручи и веревку, сел на пень там, где пригревало солнышко, и принялся за работу. Сначала он завязал ряд узлов вокруг большого обруча, который должен был стать горловиной ловушки. Рыба должна была заплыть внутрь, а потом проплыть через несколько обручей, пока не поймается в маленькое пространство в самом конце лабиринта и уже не сможет выбраться наружу.

Джон обвязал первый ряд и принялся за второй. Работа была мудреной и непростой. Но Джон был человеком терпеливым и целеустремленным. Он склонился над своим рукоделием, скручивая веревку, завязывая узлы, переходя к следующему ряду. Он не замечал, что солнце готово скрыться за деревьями, пока спина не замерзла, оказавшись в тени. Тогда он выпрямился и встал.

— Ей-богу, хитрая работенка, — сказал он.

Он занес веревки и обручи в дом и сложил все рядом с очагом. Огонь еле горел. Джон подложил еще пару поленьев и снял со стены мушкет. Зарядил его, засыпав пороху и протолкнув в ствол пулю, потом насыпал щепотку пороху на полку, чтобы все было готово для того, чтобы поджечь фитиль. Потом нагнулся к огню и поджег длинную бухту промасленной веревки, служившей фитилем. Когда фитиль загорелся, он зажал его между большим и указательным пальцами, стараясь держать подальше от полки, и тихо вышел из дома.

Деревья были так близко, что Джон присел на корточки прямо на пороге дома с вьющейся лозой с каждой стороны и смотрел на открытое небо, ожидая, пока лесные голуби полетят на ночь в свои гнезда. Над ним пронеслась огромная стая, и Джон подождал, пока они рассядутся по деревьям. Одна толстая, самонадеянная птица уселась на ветку, прогнувшуюся под ее тяжестью. Джон подождал, пока ветка не перестала качаться, потом тщательно прицелился и прикоснулся тлеющим фитилем к пороху.

Ему повезло. Звук выстрела был похож на пушечный залп, раздавшийся в этой девственной земле. Стая голубей с шумом и треском сорвалась с деревьев в вихре беспорядочно машущих крыльев.

Только птица, в которую целился Джон, не смогла взлететь. Она по спирали падала вниз, одно крыло сломано, кровь текла по грудке. Джон бросил на землю мушкет и фитиль и пятью гигантскими прыжками преодолел расчищенную площадку.

Птица пыталась спастись, одно крыло скребло по земле, но Джон схватил голубя и милосердно быстро свернул ему шею. Он почувствовал, как маленькое сердечко забилось, а потом остановилось. Он вернулся в дом, положил птицу рядом с очагом, рядом с неоконченной ловушкой, и перезарядил мушкет.

Солнце быстро садилось, становилось все холоднее и темнее. Голуби, оправившись от испуга, покружили над маленькой полянкой и снова расселись на деревьях. Джон прицелился, выстрелил, и птицы снова взмыли в небо, но только на сей раз на землю ничего не упало.

— Только одна, — сказал Джон. — Ну, что ж, по крайней мере, на ужин хватит.

Он тщательно ощипал птицу и сложил перья в свернутую тряпку.

— Когда-нибудь у меня будет из этого подушка, — с наигранной бодростью сообщил он темной комнате.

Он выпотрошил птицу и бросил внутренности в горшок с водой, стоявший на огне. Из этого должен был получиться суп. Потом разделил тушку на четыре части, аккуратно насадил их на острые зеленые прутики и развесил прутики над горшком с супом так, чтобы сок с мяса попадал в горшок.

Время, затраченное на ожидание, казалось оголодавшему Джону бесконечным. Но он заставил себя не торопиться и не отвлекаться от процесса поворачивания кусков дичи, пока кожица не стала золотистой, а потом коричневой и наконец хрустящей и черной.

— Ну, дай бог, чтобы уже наконец было готово, — пылко выговорил Джон, желудок у него уже бурчал от голода.

Он взял свой вертел и ножом спихнул кусочки с обуглившегося прутика на деревянный поднос. Мясо было усеяно горелым деревом. Джон смахнул щепочки и потом взял маленькую ножку. Она была восхитительна: горячая, сочная, вкусная.

Джон обжег губы о горячую кожицу, но ничто не могло удержать его от того, чтобы вонзить зубы в мясо. Он съел все до последнего кусочка, потом благоговейно бросил обглоданные кости в свой котелок. Впервые за все время в своем маленьком доме он оглянулся вокруг с чувством, хоть чем-то похожим на уверенность в себе.

— Это было хорошо, — мирно сказал он, рыгнув сыто и удовлетворенно. — Это было просто отлично. Завтра снова буду охотиться. И на завтрак у меня будет суп. Мужчина не может работать на земле, когда у него в животе только каша.

Он выковырял из зубов кусочек мяса.

— Ей-богу, это было недурно.

Джон сбросил сапоги, подтащил свой мешок и запасную куртку и свернул их под головой вместо подушки. Потом накрылся сверху походной накидкой и тканым ковриком. Он приоткрыл один глаз проверить, в безопасности ли огонь и ловушка для рыбы.

И тут же уснул.

Май 1643 года

На следующий день Джон еще часок поработал над ловушкой и поставил ее в холодную воду с быстрым течением. Ощущение в желудке от вчерашнего мясного ужина было куда приятнее, чем от каши. Весь день он чувствовал себя сильным и более уверенным, но на следующее утро был еще голоднее, как будто тело настоятельно требовало мяса. Накануне на завтрак он съел суп из голубиных косточек и потом, в середине дня, доел его, уже разбавленным и не таким вкусным.

Около полудня он пошел взглянуть на ловушку и обнаружил в сетке небольшую форель.

— Слава богу! — истово возликовал Джон, в душе благодаря самого себя.

Осторожно поддерживая свой трофей, он вынул ловушку из реки, потом стукнул трепещущую маленькую рыбку по голове, почистил ее и выпотрошил. После того, как он отрезал голову и хвост, от нее мало что осталось, но он опустил рыбу в котелок, добавил немного воды и всыпал туда же сухой кукурузной муки, чтобы бульон вышел понаваристей. Содержимое котелка Джон поставил на слабый огонь и прокипятил. Потом оставил охлаждаться до ужина.

Эти основные продукты и составляли его стол. Монотонная скука кукурузной муки, служившей и кашей, и овощами, и соусом, а время от времени мясо или рыба. Джон медленно привыкал, но с аппетитом и удовольствием лакомился только в мучительных мечтах о пирах в Ламбете: великолепных обедах на Двенадцатую ночь, богато накрытых столах на Пасху.

Каждый день он начинал с колки дров, потом отправлялся в лес, стараясь найти какие-нибудь ягоды или орехи, которые собирала Сакаханна. Но на ветвях красовались только свежие зеленые листочки, а орехи или сдули зимние бури, или съели белки и мыши.

Лес не был таким дружелюбным к Джону, каким был к Сакаханне. Всюду, куда только падал ее взгляд, там были еда или инструмент, лекарство или полезные травы. Всюду, куда смотрел Джон, все было незнакомым.

Так проходили долгие недели. Наконец он таки додумался, что новое и незнакомое ему уже приелось. Его отец любил все редкое и необычное, и Джон унаследовал эту любовь. Всю жизнь их главной радостью было обнаружить нечто, отличавшееся от общеизвестного, — новые растения, новые цветы, новые экспонаты.

Но сейчас Джон оказался в мире настолько новом, что все для него было чужим. Здесь он ощутил, что, вероятно, его любовь к новизне проявлялась только тогда, когда это новое встречалось на фоне хорошо знакомого. Ему нравились экзотические цветы, пока они росли в его английском саду в Ламбете. Значительно труднее было восхищаться незнакомыми цветами, когда они росли у подножий экзотических деревьев под чужим небом.

— Я потрясен до глубины души, — с внезапным изумлением сказал Джон в середине второго месяца, когда сильнейшая тоска по Ламбету и детям, и даже по Эстер, накрыла его такой мощной волной, что он пошатнулся, как от физической слабости, и вынужден был опереться на ствол дерева, чтобы устоять на ногах.

— Ей-богу, я тоскую по дому. Уже недели, нет, месяцы прошли с тех пор, как я поселился здесь, и я не говорил ни с одним мужчиной и не видел ни одной женщины с того самого момента, как уехали Хоберты. Я так скучаю по дому. Боже мой, как я одинок.

Он обернулся, чтобы взглянуть на маленькую полянку и дом, маленький и грубый, как деревянный ящик, сколоченный неумелым подмастерьем. На Джона нахлынуло ощущение того, каким крошечным казался домик в сравнении с бесконечностью леса, и дыхание у него перехватило от испуга.

— Но я строю здесь свой дом! — упрямо сказал он.

Ветер, сильный порыв ветра тронул верхушки высоких крепких деревьев, как будто сам лес расхохотался над глупой гордостью человека, решившего, что он может построить себе дом посреди нетронутой природы.

Джон мог проработать здесь всю свою жизнь и никогда не продвинуться ни на шаг дальше простого выживания. Он никогда не сможет построить дом, похожий на дом в Ламбете, никогда не вырастит сад, такой, как в Отлендсе. Все те достижения, на которые ушли годы упорного труда, были возможны в обществе, богатом трудом. Отними у человека это богатство — работу многих пар рук и многих умов, — и человек превратится в животное посреди леса. Даже меньше чем простое животное, потому что у каждого животного в лесу есть свое место в масштабах бытия, пища, которая ему подходит, дом, который его устраивает, тогда как Джону приходилось бороться за то, чтобы раздобыть достаточно пропитания в этой изобильной земле, и очень стараться, чтобы сохранить огонь, согревающий его дом.

Его накрыло чувство отчаяния, такое же реальное, как темнота.

«Я вообще могу здесь умереть», — подумал Джон.

Он уже давно перестал говорить сам с собой вслух. Само молчание леса казалось слишком величественным, чтобы оскорблять его своим ничтожным голоском.

— Я здесь умру!

Каждая новая мысль, казалось, расширяла пропасть, распахнувшуюся у него под ногами.

— Я пытаюсь обосноваться здесь, вдали от детей, от жены, от друзей. Я пытаюсь прижиться там, где я совершенно одинок. И рано или поздно от несчастного случая, или от болезни, или от старости я здесь умру. Я умру в одиночестве. Ведь на самом деле, если я хотя бы один-единственный день не смогу встать, принести воды, наколоть дров, поохотиться или порыбачить, я здесь умру. Я могу умереть от голода раньше, чем кто-нибудь приедет сюда.

Джон оттолкнулся от дерева, но обнаружил, что едва держится на ногах. Он ослабел от чувства одиночества и страха. Шатаясь, он пошел обратно к дому и возблагодарил Бога, что, по крайней мере, из трубы курился слабый дымок, а в котелке еще осталась кукурузная каша. Джон почувствовал, как горло его сжимается при мысли о том, что снова придется есть холодную кашу. Он упал на четвереньки, и его вырвало.

— О боже мой, — сказал он.

Изо рта вытекла тоненькая струйка слюны. Он вытер рот рукавом. Толстая домотканая коричневая ткань рукава воняла. Он заметил это, когда поднес рукав к лицу.

— Моя одежда воняет, — сказал он с тихим удивлением. — Я сам, должно быть, воняю.

Он тронул рукой лицо. Выросшая борода была спутанной и грязной, вокруг рта висели длинные усы.

— И дыхание у меня наверняка воняет… Я грязный, — тихо сказал он. — Я такой грязный, что уже не чую собственный запах…

Поняв это, он почувствовал себя жестоко униженным. Джон Традескант, в котором мать души не чаяла, единственный наследник своего отца, превратился в грязного зачуханного бродягу, цепляющегося за жизнь на границе знакомого мира.

Он заставил себя подняться на ноги. Казалось, небо опускается на него, будто он был крошечным, крошечным насекомым, с неослабевающим упорством пересекающим большой лист на дереве в лесу, в стране, такой огромной, что редко кто из людей мог пересечь ее.

Спотыкаясь, Джон добрался до двери и распахнул ее. И только войдя в тесную комнатку, он смог восстановить чувство соразмерности с окружающим миром.

— Я — человек, — сказал он четырем грубым деревянным стенам. — Не маленький жук. Я — человек, и это мой дом.

Он огляделся, будто никогда не видел его раньше. Четыре стены были сделаны из свежесрубленной древесины, и после того, как очаг нагрел комнату и на дворе потеплело, дерево дало усадку. Джону пришлось заделывать щели глиной и ветками. Он содрогнулся, увидев лес через щели в стенах дома. Казалось, дикая природа вокруг просачивается внутрь, чтобы напасть на него.

— Я не могу, — жалким голосом сказал он. — Я не могу построить дом и найти пропитание, я не могу мыться и охотиться, а еще и землю расчищать. Я не могу все это делать. Я здесь уже почти два месяца, и все, на что я способен, это с огромным трудом выживать. Да и этого толком не умею.

Горло снова сжалось. Он подумал, что его вырвет прямо здесь, но вместо этого выплюнул хриплое рыдание.

Он потянул ремень на брюках. Он думал, что по какой-то причине его ремень растянулся. Но сейчас Джон понял, что похудел.

— Я не выживу, — наконец признал он. — Я не могу раздобыть достаточно еды.

И сразу же усталость, к которой он уже привык, и боль в животе, которую он считал признаком легкого недомогания, обрели новый и ужасающий смысл. Он недоедал уже несколько недель, и голод делал его все более и более неспособным к выживанию. Его выстрелы все чаще не попадали в цель, с каждым днем ему было все труднее наколоть дрова для очага. Он начал собирать хворост, вместо того чтобы колоть дрова. А это означало, что древесина была более сухая, сгорала быстрее, и ее нужно было все больше и больше.

А еще это означало, что землю вокруг маленького домика никто не расчищал, и она оставалась в таком же состоянии, как и тогда, когда Бертрам приехал помогать ему в самом начале их жизни в этих дебрях, когда они были так уверены в себе и смеялись.

— Вот уже и весна, а я так ничего и не посадил, — тупо сказал Джон, все еще зажимая в мозолистой руке лишний кусок ремня. — Земля не расчищена, и я не могу копать. У меня нет времени копать. Все мое время уходит на то, чтобы добывать еду, воду и топливо, я устал… я так устал.

Он протянул руку, чтобы взять свою куртку. Она уже не лежала, аккуратно свернутая, в углу комнаты, как прежде. Теперь она валялась там, где он сбрасывал ее по утрам.

Джон завернулся в ее толстую теплоту и вспомнил — Эстер купила эту куртку, когда он сказал, что уезжает. Эстер, которая не хотела ехать. Эстер, которая уверяла, что новая страна будет неподходящим местом для мужчин и женщин, привычных к уюту и комфорту городской жизни. Эстер, утверждавшая, что новая страна будет подходящим местом только для фермеров, у которых не было никаких шансов пробиться в родной стране. Страна для фермеров, искателей приключений и авантюристов, которым нечего терять.

Джон улегся на голый земляной пол перед мерцающим огнем очага и натянул на лицо воротник куртки. Хотя было уже утро, он чувствовал, что хочет натянуть куртку на голову и дать себе вволю поспать. Он услышал тихий жалобный всхлип, похожий на тот всхлип, который издавала Френсис, просыпаясь ночью от страшного сна, и понял, что плачет он сам, плачет, как испуганный ребенок. Тихий плач все не стихал, и Джон слышал его как будто издалека, будто он сам был далеко от собственного страха и слабости. Потом он уснул, все еще слыша тихое всхлипывание.

Он проснулся от чувства голода и страха. Огонь почти погас.

При виде серой золы в очаге Джон, задохнувшись от ужаса, вскочил на ноги и выглянул в открытое окно. Слава богу, было еще светло, он проспал не целый день.

Он выбрался наружу, куртка путалась у него в ногах, заставляя спотыкаться, набрал полную охапку дров из поленницы во дворе. Потом сложил дрова в очаге и сверху прикрыл кусками сухой коры. Тонким прутиком подпихнул кору в самую середину тлеющих угольков и, наклонившись совсем близко к золе, начал дуть, нежно, осторожно, молясь Богу, чтобы огонь занялся. На все это ушло довольно много времени. Джон услышал собственный голос, произносящий молитву. Крошечное пламя блеснуло желтым огоньком, как свеча, и погасло.

— Прошу тебя, Господи! — выдохнул Джон.

Маленькое пламя снова затрепетало, вспыхнуло и занялось. Кусок коры завился, загорелся и был проглочен огнем. Джон положил на него пару хворостинок, и наградой ему была вспышка пламени. Он быстро стал подкладывать в огонь все более толстые веточки, огонь ярко разгорелся, и Джон еще раз был спасен от наступающей темноты и холода.

Тогда он понял, что голоден. С прошлой ночи в котелке оставалось еще немного каши. Или, если ему хотелось, он мог вымыть котелок, вскипятить воды и попытаться подстрелить птицу. Больше есть было нечего.

Он пододвинул котелок поближе к огню, чтобы каша не была совершенно холодной, и подошел к двери.

Вечерело. Солнце садилось за деревья, и небо над маленьким домиком было покрыто вуалью тончайших облаков, как шалью, которую королева набрасывала на голову, направляясь к мессе.

— Как мантилья из облаков, — сказал Джон, глядя на небо.

Небо было бледное, цвета засохших головок лаванды зимой, цвета вереска летом, размытых, неярких, розовато-лиловатых оттенков.

Джон вздрогнул. Мгновенный восторг при виде прекрасного неба сменился совсем иным чувством. Ему вдруг показалось, что небо слишком громадное, слишком безразличное, что маленькому человечку невозможно выжить под этим величественным куполом. Наверное, если посмотреть на его маленький домик с высоты облаков, изящных, как испанское кружево, он покажется просто точкой, а Джон, выглядывающий из него, — меньше блохи.

Страна была слишком большой для него, лес — слишком бескрайним, река — слишком полноводной и холодной, течение — слишком быстрым и глубоким. У Джона появилось чувство, что вся его новая жизнь была не чем иным, как попыткой маленького муравья трудолюбиво переползти из одного места в другое, и что сам факт — выживет он или нет — глубоко безразличен небу, не более чем жизнь муравья была интересна ему самому.

— Со мной Бог, — сказал Джон, призывая на помощь веру Джейн.

Ответом было молчание. Не было никакого сигнала, что Бог с ним. Не было никакого признака того, что Бог вообще есть.

Джон вспомнил, как Сакаханна рассыпала дымящийся табак по реке на восходе и на закате, и на какой-то кощунственный миг подумал, что, возможно, хоть боги этой земли были ему незнакомы, эти боги отличались от английского Бога. И что, если бы Джон каким-то образом ухитрился перебраться под защиту богов этого нового мира, тогда, может быть, он был бы в безопасности от безразличного взгляда нависшего над ним неба.

— Надо было мне больше молиться, — тихо сказал Джон.

Здесь, в этой глуши, он не соблюдал воскресений. Теперь он не молился даже перед едой и перед тем, как ложился спать.

— Я даже не знаю, когда воскресенье! — воскликнул Джон.

Он чувствовал, как в душе нарастает паника при мысли о том, что он спал днем, но не знает, как долго он спал. Он не знал, как далеко вниз по реке был расположен город, и не знал, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться туда, он не знал даже, какой сегодня день недели.

— Я не могу явиться в город, одетый таким образом и воняющий, как зверь! — сказал Джон.

Но тут же замолчал. Ясно было, что вымыться как следует он сможет только в городе. Вряд ли он отважится стирать и сушить одежду, а сам в это время бегать по лесу голым, как дикарь. А как он сможет заплатить за стирку в городе, как рафинированный джентльмен, если все его деньги предполагается потратить на оплату рабочих, которые расчистят его землю, на покупку семян кукурузы, на покупку семян табака, новых топоров, лопат?

Джон подумал о богатстве дома в Ламбете. Он подумал о слугах, работавших на него: о кухарке, которая готовила ему обеды, о горничной, которая убиралась в доме, о саде и садовниках, о жене Эстер, которая управляла всем этим. Как он мог так сумасбродно, так дико решить, что вся эта жизнь была не для него, что судьба его была где-то совсем в другом месте и с другой женщиной. Теперь похоже было, что он готов умереть в этом самом другом месте. А другая женщина для него потеряна.

— Вот-вот. Именно так, — тихо сказал он. — Именно в другом месте. Сейчас я как раз живу в этом другом месте. И я умру в этом другом месте, если не смогу снова вернуться домой.

Острый, едкий запах внезапно напомнил ему об обеде. Он повернулся с горестным воплем. Из котелка в комнату валил темный дым. Котелок перегрелся, каша прилипла к донышку и сгорела.

Джон бросился убрать котелок от огня и отпрянул, когда раскаленная металлическая ручка обожгла руку. С проклятьями он уронил котелок на пол, рука горела от боли. Кожа вздулась и побелела. Джон ощутил, как от боли по лицу полился пот, и снова закричал.

Повернувшись, он выбежал из комнаты и бросился к реке. На маленьком пляже перед домом он упал на колени и опустил руку в воду. Сначала ощущение от прикосновения холодной воды к обожженной коже было как удар кнутом, но постепенно боль стала утихать.

— Господи боже мой, — услышал Джон свой собственный голос. — Ну как можно быть таким идиотом! Ну что я за кретин!

Когда боль чуть-чуть ослабла, он вынул руку из воды и со страхом посмотрел на нее. Ручка котелка оставила белый след поперек ладони. Кожа выглядела омертвелой и быстро распухала. Джон попробовал подвигать пальцами, и руку мгновенно хлестнула острая боль.

— Ну вот, у меня осталась только одна здоровая рука, — мрачно сказал он. — И сгоревший обед.

Он снова посмотрел на небо.

— А впереди ночь.

Он повернулся и медленно пошел к своему маленькому домику. Голова была полна мыслей и страхов. Огонь все еще горел, и это хорошо. Он пнул перевернутый котелок ногой, обутой в сапог. Котелок покатился по земляному полу. Он был уже холодный, Джон провел у реки не меньше часа. Он не заметил, что прошло уже столько времени. Он поднял котелок, поставил его и заглянул внутрь. Внутри не осталось ничего, что можно было бы съесть. Каша почернела и обуглилась, превратившись почти в золу.

Джон взял котелок и снова пошел к реке, осторожно ступая в сумерках, которые наступали очень быстро. Как будто на лес набросили темный плащ. Он оставил котелок отмокать в воде, а сам пошел проверить ловушку для рыбы. Она была пуста. Джон вернулся к котелку и здоровой рукой попытался тщательно отчистить горелые остатки пищи, потом промыл в реке и начисто прополоскал.

Он набрал в котелок воды и пошел через пляж, вверх по склону невысокого холма к дому, с котелком в левой руке. Там, где перед домом деревья были уже вырублены, лес снова завоевывал пространство. Небольшие вьющиеся растения, маленькие сорняки и прочие ползучие растения покрывали землю.

Если Джон в ближайшее время не выйдет и не начнет копать, лес нахлынет снова. И его маленький домик пропадет совсем, останется только точкой на карте в конторе губернатора, как земельный надел поселенца, на котором когда-то кто-то жил, но потом этот кусок земли был заброшен и теперь ждал нового дурака, готового принять вызов и попытаться прожить посреди дикой природы.

В доме Джон перелил питьевую воду в кружку, пролив несколько капель на пол из-за того, что неудобно было проделывать все эти движения, пользуясь только одной рукой, потом бросил щепотку кукурузной муки в воду и поставил греться. На сей раз он не сводил с посудины глаз, стоял над ней, помешивал варево, пока каша не загустела и наконец не закипела, потом отставил кружку в сторону, прежде чем перелить готовую еду в миску.

Он приготовил достаточно еды, чтобы оставалось еще и на завтрашнее утро. В животе урчало. Он уже не помнил, когда в последний раз ел фрукты или овощи. Он не помнил, когда в последний раз ел какое-нибудь мясо, кроме мяса лесного голубя. Совершенно неожиданно и нелепо он вспомнил английские сливы с остро-сладкой мякотью. В саду отца росло тридцать три разновидности сливы, от редкой белой сливы с Мальты, которую во всей Англии выращивали только Традесканты, до обычной синей сливы, которую можно увидеть в каждом садике.

Он встряхнул головой. Бесполезно было думать о доме и о богатстве, которое оставил ему отец. Не было смысла думать о том неимоверном разнообразии своего наследства, о цветах, об овощах, о травах, о фруктах. Не было смысла думать и о еде, которую он не мог ни поймать, ни вырастить в этой недружелюбной стране. Все, что было у него на ужин сегодня и на завтрак следующего дня, — неаппетитная размазня из кукурузной каши. И если он не сумеет приспособиться и охотиться и ловить рыбу одной рукой, тогда это будет все, на что он сможет рассчитывать в ближайшие день или два, неделю или две, пока не заживет рука.

Набив живот кашей, Джон напился и стащил сапоги, готовясь ко сну. Накидки рядом не оказалось. Он осмотрелся, ища ее взглядом, ругая себя за то, что ленился вешать ее на место каждое утро. Ее нигде не было видно.

Джон почувствовал тревогу, несоразмерную пропаже. Не было накидки — накидки, которую дала ему с собой Эстер, накидки, в которой он всегда спал. Он почувствовал, что в нем поднимается дикая паника, грозящая задушить его.

Он направился в тот угол, где были свалены вещи, и переворошил всю кучу, в спешке швыряя вещь за вещью на землю. Накидки там не было.

— Думай! — скомандовал он себе. — Думай, придурок!

Он постарался успокоиться, и дыхание, которое стало хриплым и беспорядочным, выровнялось.

— Я должен оставаться спокойным, — сказал себе Джон, и голос его задрожал в темноте. — Я просто где-то ее оставил. Вот и все.

Он попытался вспомнить по порядку, что он делал. Днем он спал в своей накидке, потом выскочил наружу, когда выгорел огонь. Это он помнил. Накидка путалась у него в ногах, и он отшвырнул ее впопыхах, когда спешил принести сухие дрова и снова зажечь огонь.

— Я оставил ее снаружи, — тихо сказал он. — И сейчас я должен пойти и принести ее.

Он медленно подошел к двери, положил руку на деревянный засов. И остановился.

Холодный ночной воздух через щели между досками двери погладил его лицо, как ледяной вздох. За деревянной дверью было темно, никогда раньше Джон не видел такой темноты, темно той чернотой, которой не бросал вызов ни единый свет очага, ни одна свеча, ни один факел на десятки миль в одном направлении и на сотни, тысячи, возможно, миллионы миль на запад. Это была тьма столь могущественная и столь полностью лишенная света, что у Джона пробежал глупый, суеверный страх, что, как только он приоткроет дверь, тьма ворвется в комнату и погасит огонь. Темнота была слишком велика для того, чтобы он осмелился бросить ей вызов.

— Но я все равно хочу найти свою накидку, — упрямо сказал он.

Медленно, со страхом он чуть-чуть приоткрыл дверь. Звезды прятались от него за плотными облаками. Темнота была абсолютной. Тихо поскуливая, Джон упал на четвереньки, как ребенок, и пополз через порог дома, руками нащупывая дорогу, надеясь дотронуться до накидки.

Что-то коснулось его вытянутых пальцев, и он отшатнулся, всхлипнув от страха. Но тут же понял, что трогает мягкую шерсть накидки. Он прижал ее к груди, как будто она была настоящим сокровищем, одним из самых красивых, редчайших ковров короля. Он зарылся в нее лицом и нюхал свой собственный сильный запах без малейшего отвращения, а, наоборот, с чувством облегчения от того, что в этой ледяной, пустой тьме хоть что-то пахнет по-человечески.

Он не отважился повернуться спиной к пустому бесконечному пространству. Прижимая одной рукой накидку к груди, он пополз назад, все еще на четвереньках, ко входу в дом, как перепуганное животное, отступающее в свою нору, и потом закрыл дверь.

Когда он вернулся в дом, освещенный неровным пламенем очага, которое то вспыхивало, то гасло, его глаза, уставшие от напряжения вглядываться в темноту, слепо заморгали. Он встряхнул накидку. Она была влажной от росы. Джону это было безразлично. Он завернулся в накидку и лег спать.

Лежа на спине, со все еще широко открытыми от страха глазами, он видел, как от него поднимается пар. Если бы он не был в таком глубоком отчаянии, он бы посмеялся над этим оголодавшим человеком, у которого на ужин была только каша, над этим замерзшим человеком, завернувшимся в намокшую тряпку, над пионером, у которого здоровой осталась только одна рука. Но ему было не до смеха.

— Боже милостивый, сохрани меня этой ночью и утром научи, что мне делать дальше, — сказал Джон, закрывая глаза.

В темноте, прислушиваясь к звукам леса за дверью, он подождал, пока придет сон. Он пережил момент крайнего ужаса, когда услышал вой стаи волков где-то в отдалении, и подумал, что они могут учуять запах еды, прийти и окружить дом кольцом худых, безразличных морд и горящих желтых глаз.

Но потом волки замолкли, и Джон уснул.

Когда он проснулся, шел дождь.

Джон отложил накидку в сторону и поставил котелок нагреваться рядом с огнем. Он помешал кашу, но когда начал есть, обнаружил, что совсем нет аппетита. От голода он перешел к безразличию. Он знал, что должен поесть. Но серая каша, перемешанная с остатками золы, была во рту абсолютно безвкусной. Он заставил себя проглотить пять ложек, потом снова поставил котелок на огонь, чтобы каша оставалась теплой. Если он не обнаружит в ловушке рыбу и не сможет подстрелить кого-то, тогда на обед снова будет каша.

Дров рядом с очагом оставалось немного. Джон вышел наружу. Поленница тоже была низкой и сырой от дождя. Джон, чтобы подсушить, перетаскал в дом почти все дрова. Он попытался взять топор, чтобы пойти и нарубить еще дров, но боль в обожженной руке заставила его вскрикнуть. Он не мог пользоваться топором, пока не заживет рука. Придется ему собирать хворост, ломать ветки, которые сможет. Или жечь длинные сучья от одного конца к другому, подпихивая их к середине пламени по мере сгорания.

Оставив накидку сушиться, он, склонив голову, вышел наружу, в дождь, одетый только в домотканую куртку. Несколько дней тому назад, когда он выходил с ружьем поохотиться, он видел упавшее дерево, похожее на дуб. Туда он и потащился.

Добравшись до дерева, он увидел, что несколько веток действительно отломились от основного ствола. Вот такую древесину он и мог собрать. Пользуясь только левой рукой, он оттащил ветку от поваленного дерева и зажал ее под мышкой. Дотащить ее до дома оказалось нелегкой задачей. Она цеплялась за кусты, стукалась о деревья, путалась в лианах. Снова и снова Джону приходилось останавливаться, возвращаться и высвобождать ее. Лес на участке Джона был густой, почти непроходимый. Все утро ушло на то, чтобы пройти с будущими дровами милю до дома, и еще час на то, чтобы разломать добычу на поленья для очага, и только после этого он занес их в дом сушиться.

Он промок до костей и под дождем, и от пота. Все тело ныло от усталости. Ожог на руке сочился какой-то жидкостью. Джон смотрел на ожог со страхом. Если рана загноится, придется добираться до Джеймстауна и там довериться какому-нибудь цирюльнику-хирургу.

Джон боялся потерять руку, боялся путешествия до Джеймстауна в долбленом каноэ, всего с одной рукой, но точно так же он боялся оставаться один, если вдруг заболеет. Он слизнул капли пота с верхней губы и узнал запах собственного страха.

Джон повернулся к огню, решив думать о чем-нибудь другом. Огонь горел хорошо, и в комнате было тепло. Джон посмотрел наружу через открытое окно и щели в стенах. Лес, казалось, придвинулся чуточку ближе, продвинулся вперед за пеленой дождя, чуть теснее окружил одинокий домик.

— Пусть он меня не трогает, — шептал Джон, понимая, что ведет себя нелепо. — Не хочу, проделав весь этот путь, приложив столько усилий, чтобы все здесь снова заросло лесом, будто я всего лишь тушка дохлой собаки.

Кроме вчерашней каши, есть было нечего. Джон даже не озаботился разогреть ее. Теплая или холодная — она была одинаково противна. Он взял ложку и заставил себя проглотить четыре ложки каши и запить их водой. Он знал, что ему нужно выйти в лес с ружьем и подстрелить голубя или белку, все, что удастся, чтобы поесть мяса. Но дождь был таким угрожающим, а темнеющее небо намеревалось разразиться грозой. Мысли о том, что нужно выйти и оказаться там, посреди всей этой мощной зеленой жизни, где дождь вливал еще больше жизненной энергии в жаждущую землю, а он сам был единственным созданием, съеживающимся и слабеющим с каждым днем, вызвала у Джона чувство глубокого беспомощного ужаса.

— Буду спать, пока идет дождь, — сказал он, пытаясь успокоить себя. — Выйду с ружьем в сумерках. Как раз подходящее время.

Он снял мокрую куртку, влажные штаны и расстелил их на просушку. Потом подпихнул одну из больших веток в середину очага, завернулся в свою теплую накидку и заснул.

Джону показалось, что он спал не больше минуты, и он вздрогнул от ужаса, когда, проснувшись, вдруг понял, что уже стемнело. Он не мог различить даже окно. Весь дом был погружен во тьму. Мерцали только угольки, ветка дерева прогорела и выпала из очага.

Сначала он подумал, что налетела ужасная буря, затмившая небо. Но потом услышал молчание, царившее снаружи. Все, что он мог слышать, был шелест дождя на листьях, внушающий страх, беспощадный, неумолимый стук дождевых капель по свежим листьям.

Джон с трудом поднялся на ноги. Он обнаружил себя полуодетым, в одной лишь рубахе. И вспомнил, что буквально пару минут тому назад снял промокшие штаны и куртку и прилег отдохнуть. Он поднял свою одежду. Все было сухое. Все давным-давно высохло.

— Уже ночь, — вдруг понял Джон. — Я проспал весь день, и сейчас уже ночь.

Он осмотрел комнату, будто в ней что-то могло измениться за долгие часы его очарованного сна. Его вещи, сваленные в кучу, инструменты, которыми он собирался обрабатывать свою новую землю, высохшая одежда — все было на месте. И рядом с ним — сваленные в беспорядке дрова, которые он принес только этим утром.

Он взял пару полешек и подложил их в огонь. Когда они занялись, по стенам запрыгали тени, подмигивая ему. Но окно и щели в стенах выглядели еще темнее и еще более зловеще.

Джон подавил горестное рыдание. Была уже середина ночи, или даже близился рассвет, но он не мог снова лечь и заснуть. Все его чувства были настороже, ему казалось, что он окружен опасностями. По его ощущениям, сейчас был день, даже самое начало дня, ему необходимо быть снаружи, носить дрова, проверять ловушку для рыбы, охотиться, или, на худой конец, расчищать землю, вскапывать ее, чтобы посадить семена. Но тьма, странная, необъяснимая тьма за стенами дома была непроницаема.

— Придется подождать до рассвета.

Джон старался говорить спокойно, но дрожь в голосе испугала его и заставила замолчать. Вместо этого он попытался думать, стараясь располагать слова в уме так, чтобы они производили впечатление спокойного здравого смысла.

«Будет недурно, если я начну заниматься делами рано утром. Я возьму ружье и застрелю голубя, пока они еще в гнездах. Может, даже парочку. Тогда посушу немного мяса. А может, даже нескольких голубей добуду, тогда их можно прокоптить в трубе, и у меня всегда будет мясо, чтобы поесть».

Темнота за окном не светлела. Джон уселся перед очагом. Вытянул перед собой ноги и стал смотреть на огонь. Время шло. Джон начал клевать носом, прилег перед огнем и закрыл глаза. На рассвете он проснулся. Воздух в комнате стал свежеть, холод предупредил его, что огонь умирает.

Джон встал и подбросил дров. Потом снова уснул. Проснулся он уже утром. В пустом животе урчало, но Джон не испытывал голода. Он чувствовал усталость, головокружение и слабость.

— Я еще посплю, — сказал он самому себе.

Он посмотрел на окно, закрытое ставней. Рама была очерчена яркой золотой линией света. Бурю унесло ветром, и наступил прекрасный солнечный день.

Джон смотрел на все это без интереса.

— Я устал, — сказал он молчаливой комнате.

И уснул.

Когда он проснулся, день уже был в разгаре. Живот болел от голода, но Джон чувствовал только жажду. В кувшине воды не осталось.

— Придется идти к реке, — с сожалением сказал он сам себе.

Он набросал побольше поленьев на огонь в очаге и посмотрел на забитый золой под как на прожорливого врага.

— Думаю, ничего не случилось бы, если бы я позволил ему погаснуть, — задумчиво сказал он, подвергая сомнению мудрость тех, кто учил его постоянно поддерживать огонь, потому что огонь был светом, и защитником, и спасителем. — Может, днем и необязательно ему гореть. Достаточно будет, если я буду разжигать огонь на ночь.

Он кивнул сам себе, как бы соглашаясь с этим разумным высказыванием, и открыл дверь. И тут он замер на месте.

На пороге стояла маленькая корзиночка, красиво сплетенная из цветных веревочек. В ней лежали три утиных яйца, только что снесенных, еще теплых, ломоть бледно-желтого кукурузного хлеба, горсточка орехов и сушеные фрукты, завернутые в лист.

Джон вскрикнул и сразу же посмотрел на лес, туда, где деревья густо толпились на краю его расчищенного участка. Ничего не двигалось. Не мелькнула, исчезая из виду, юбочка из оленьей шкуры, не сверкнули темные, намазанные маслом волосы.

— Сакаханна? — позвал он.

Голос его оказался совсем тихим, Джон столько недель говорил только шепотом, что теперь ему показалось, что он забыл, как выкрикнуть ее имя. Он попробовал еще раз:

— Сакаханна?

Ответа не было. Пронзительно закричала сойка, захлопал крыльями лесной голубь, слетая с ветки, но больше звуков не было.

Джон нагнулся и поднял корзинку. Конечно, это был ее подарок, она видела, что дверь закрыта, она догадалась, как унизила его эта страна. Он занес корзинку внутрь и поставил рядом с очагом. Потом, почувствовав, что при виде яиц снова зажглось желание поесть, быстро сбегал к реке и набрал полный котелок воды.

Джон поставил яйца вариться, но не стал дожидаться, пока они сварятся, и решил попробовать остальную еду. Пока яйца кипели в котелке, он разломал хлеб и съел его, потом расколол орехи на каменной плите под очагом и съел вкусные ядрышки.

Рот заполнился слюной, вкус пищи, отличный от каши, приготовленной из кукурузной муки, был таким непривычным и желанным, что уголки рта вдруг резко заболели, как будто он откусил лимон. Это было страстное желание поесть, ощутить новый вкус. Когда яйца сварились, Джон срезал верхушки и так спешил, что обжег рот. Он съел белки и большими, жадными глотками высосал желтки. У желтков был вкус крови, Джон чувствовал, как их сила перешла в него и снова сделала его цельным человеком, храбрым, предприимчивым, снова сделала настоящего первопроходца из того, кто всего лишь несколько минут тому назад был просто потерянным мальчиком.

— Ей-богу, как же я проголодался! — сказал он.

Он взял последний кусочек хлеба и доел его, наслаждаясь слегка сладковатым вкусом и бледно-желтым цветом.

Потом взял горсть сухофруктов и запихал в рот. Рот сразу же наполнился пикантным вкусом, таким же сильным, как вкус шербета, и таким же острым, как вкус красной смородины. Этот фрукт был ему неизвестен, он был сморщенный, как изюминки, но вкус острый, как кислая слива-ренклод. Джон держал вкусную массу во рту и сосал, сосал ее, и острота со сладостью изливались из сморщенных шкурок прямо ему в горло.

Он сидел как завороженный, сжав губы, чтобы не потерять вкуса. И ничто в мире не могло быть лучше этого момента, когда он наконец поел после месяцев голодания.

Когда он закончил, осталось только несколько сухофруктов. Все остальное он съел. «Нужно было хоть что-то оставить, — с раскаянием подумал Джон. — Сожрал все, как дикарь, и ничего не оставил на обед».

Но он тут же понял, что не смог бы остановиться, даже если бы захотел. У него просто не хватило бы силы воли перестать есть, да он и не смог бы держаться, если бы еда не придала сил.

— А теперь пойду проверю ловушку, потом расчищу хотя бы небольшой участок и посажу семена, — решительно сказал он. — Слава богу, теперь у меня на это сил хватит.

Сначала он подбросил в огонь разломанные ветки, вспомнив мудрый совет постоянно поддерживать огонь в очаге. Потом вышел из домика и оставил дверь открытой, чтобы прохладный чистый ветерок продул помещение и выдул вонь от того, что жил он, как собака, и спал, как собака. И никогда ничего не убирал, да и сам не мылся.

Джон спустился к реке, снял рубаху и штаны, положил их в воду, прижал камнями, а сам зашел в ледяную воду и вымылся. Когда он, дрожа от холода, вышел на берег, то вытащил из воды одежду и прополоскал ее, пока рубаха не приобрела ровный серый оттенок вместо грязи и пятен. Потом он выжал одежки, стараясь беречь раненую руку, и хорошенько встряхнул. А потом босиком рысью рванул к дому. Огонь пылал. Джон перевернул котелок и пристроил пару веток так, чтобы можно было развесить перед огнем мокрую одежду. Потом он снова вышел на двор с голым задом, накинув для тепла куртку, и начал ломать хворост.

Наломав достаточно веток, он сложил их в аккуратную поленницу и вернулся в дом, чтобы взять лопату и мотыгу. На мгновение он приостановился, глядя на свою землю, свою целинную землю. Ощущение того, что лес надвигается, отвоевывая пространство назад, не было иллюзией, порожденной голодным воображением. Длинные побеги вьющихся растений ползли, как змеи, через расчищенный участок, пятна сорняков испещряли чистую землю, как зеленая чума. Ничто не могло остановить этот процесс регенерации. Повалив деревья, Джон тем самым расчистил путь для низкорастущих растений, и они теперь колонизировали просеку.

Джон на глазок наметил линию, параллельную с фасадом дома, и остановился перед входной дверью. Здесь будет огород, а на грядке, вперемежку со съедобными растениями, будет расти молодой табак. Салаты вырастут быстро, а еще у него были семена картофеля, репы, моркови, лука-порея и гороха.

Другие плантаторы, выше и ниже по реке, у которых кое-где работали рабы, а кое-где — наемные рабочие, иногда рисковали и сажали только табак. Они полагали, что с прибыли, полученной за один только урожай, они смогут купить все, что им надо, — и еду, и строительные материалы, и одежду.

Большинство таких колонистов вымерли в первые же годы, или же выпрашивали еду у индейцев, причем называли это торговлей, или же босиком шли в город и там просили милостыню. Но если табак рос хорошо и цены на него начинали расти, для некоторых из них риск оправдался.

Джон вспомнил небольшие огородики, о которых ему рассказывала мать. Она говорила, что в Меофаме у каждого дома, пусть даже самого маленького, всегда был такой огородик, на котором выращивали достаточно съестных припасов, чтобы спастись от самого страшного зимнего голода. Джон осознал, что он опустился до уровня, вспоминая который его родители поздравляли себя — для них он уже остался позади. Но потом он взбодрился, подумав, что, может быть, для него это будет отправным пунктом, таким же началом, каким для его родителей был Меофам.

Он поднял мотыгу и вонзил ее в землю. Она сразу же наткнулась на какой-то корень, а он почувствовал острую боль и понял, что молодая кожица, которой затянулась рана на ладони, лопнула, и из ранки сочится жидкость. Он поднес руку к глазам и со страхом посмотрел на ладонь. Кожа выглядела омертвелой и белой, она отслоилась от раны, и оттуда текла даже не кровь, а чистая жидкость.

Боль была такой сильной, что в голове зазвенело. Он медленно согнулся, взял топор и лопату, сунул их под мышку и отнес обратно в дом. Он не мог копать одной рукой. Его саду придется подождать.

Внутри Джон взял полоску полотна, которой когда-то предназначалось быть белым галстуком, на случай, если его пригласят в изысканное общество. Он обернул тряпицу вокруг руки, стараясь остановить текущую жидкость. Под импровизированным бинтом все снова заболело, когда он почувствовал, что ткань прилипла к ране.

— Все дело в том, — тихо объяснил он пустой комнате, — что я не знаю, как правильно надо лечить.

Джон подумал, что надо подождать, пока высохнут рубаха и штаны, и пойти, хотя это будет долгой прогулкой, на плантацию к Хобертам, может, Сара сможет что-нибудь сделать с его страшным ожогом.

— Может, у нее найдется какая-нибудь подходящая мазь, — сказал Джон. — И я останусь у них переночевать, и мы поговорим. И у них будет хлеб.

Прекрасное утреннее настроение исчезло. Он потрогал, не высохла ли рубаха, торопясь побыстрее отправиться в путь. Рубаха была сухая и приятно пахла, но штаны из толстой домотканой ткани были все еще влажные. Джон как раз подумал, что можно надеть их, пока они мокрые, но тут внезапный приступ боли ударил его прямо в живот.

Это была еда, еда, которой он второпях набил сжавшийся желудок, еда, слишком питательная для организма, долго жившего на грани истощения.

— О боже! — вскрикнул Джон.

Боль была такой, будто его ударили мечом в сердце.

Он скорчился и, согнувшись вдвое, рванулся к двери. Он едва успел выскочить из дома, как его тут же пронесло. Он почувствовал, как сила, обретенная утром, взорвалась внутри и вытекла наружу. Он прислонился к дверному проему, обессиленный болью, и почувствовал, как под ударами спазмов, скручивавших его желудок чудовищными челюстями, слабеют руки.

— Какой дурак, ну, какой же я дурак… — еле смог проговорить он между спазмами.

Ему следовало бы знать, что организм не воспримет такую питательную еду после недель голодания.

— Какой дурак… какой дурак.

Атака боли приутихла, и Джон, наполовину спотыкаясь, наполовину ползком, вернулся в дом. Воняло от него страшно, но он никак не мог заставить себя снова спуститься к реке и вымыться. Он завернулся в накидку и лег перед очагом.

Он понял, что чувствует себя слишком плохо, чтобы дойти до Хобертов. Он не сможет управлять каноэ одной рукой. Он не сможет вскапывать землю под сад, пока не заживет рука. А пока не пройдет дизентерия, он вообще ни на что не годится.

Даже если в этом отчаянном положении он решится спуститься к реке, потом у него не хватит сил, чтобы снова подняться по склону. Он лежал, греясь в тепле очага, и благодарил Бога, что утром у него хватило ума положить побольше дров и развести огонь посильнее. Потом он закрыл глаза.

Каждый раз, когда болезненные спазмы в животе будили его, он поворачивал голову к двери. Джон думал, что если Сакаханна снова не придет с едой, водой и травами, чтобы вылечить его обожженную руку, он, скорее всего, так и умрет, лежа перед затухающим огнем, с голой задницей, больной, с бесполезной рукой.

Она не пришла.

Когда спустились сумерки, Джон подполз к двери и закрыл ее, опасаясь ночных существ. Если сегодня ночью волки подберутся поближе, то отделять их от Джона будет только закрытая дверь, а они могут сломать ее одним прыжком. У Джона не было сил даже зарядить мушкет.

Он чувствовал, как потеет под своей накидкой, потом ощутил влагу и омерзительное зловоние, означавшее, что кишечник снова опорожнился. Он не мог ничего сделать, только лежал в собственных испражнениях. Ночью его вырвало на пол, рвота растеклась лужицей вокруг, и от этого запаха его снова затошнило. Но из пустого желудка вытекала только горькая желчь. Он приподнялся на локте и подложил в огонь дров. Потом Джон уснул.

Он проснулся утром, все тело болело и дрожало, как в лихорадке. В руке пульсировала боль, пальцы почернели. В доме воняло, как из сточной канавы, а накидка приклеилась к телу высохшим дерьмом. Он пополз к двери, открыл ее, по дороге пытаясь отодрать от спины накидку. Кожа была содрана, спина болезненно кровоточила. Зрение то пропадало, то возвращалось, и открытая дверь казалась ему колеблющимся прямоугольником золотого и зеленого света.

На пороге стоял черный глиняный горшок с чистой водой и рядом с ним еще один горшок с теплой кукурузной кашей.

Джон услышал, как его больное горло издало тихое рыдание благодарности. Он подтащил к себе горшок с водой и осторожно отхлебнул из него. В желудке забурчало, но ужасные болезненные спазмы прошли. Он подтащил себя к порожку, присел на него и поднес к губам горшок с кашей. Эта каша сильно отличалась от той, что он варил в грязном горелом котелке. Эта каша была легкой и желтой, как бланманже, сдобренное чем-то вроде шафрана, она еле заметно пахла травами. Джон осторожно отхлебнул и, несмотря на ворчание голодного желудка, заставил себя подождать, отхлебнуть воды, остановиться. Потом он проглотил еще немного каши.

Осторожно и так медленно, что на завтрак ушло почти все утро, Джон съел кашу из горшка и выпил почти всю воду. Часом позже он обнаружил, что может встать, не теряя при этом сознания. Обессиленно цепляясь за дверной косяк, он поднялся на ноги и выкинул из дома свернутую накидку. Вдоль всего фасада дома протянулась полоска очищенной и вскопанной земли, от того самого места, где Джон единожды воткнул в землю свою мотыгу, и до самой двери, где грядка аккуратно заканчивалась четким квадратом. Джон посмотрел на грядку и потер глаза. Может, это бред, вызванный лихорадкой и болезнью?

Нет. Это была реальность. Она пришла ночью и расчистила полоску земли, чтобы он мог сажать свои семена. Она пришла и увидела, что он болен, и поняла, что он ел слишком быстро и своей жадностью и глупостью подвел себя к порогу смерти. На сей раз она оставила ему не роскошную трапезу, а скудную еду из жидкой каши и воды, чтобы он снова мог стать здоровым. Она обращалась с ним как с ребенком, выбирая, что ему есть, и делая за него его работу. Джон готов был заплакать из благодарности за то, что она была готова приносить ему еду и воду, работать за него. Но вместе с этим он переживал и чувство страшного неудобства от того, что она видела его таким беспомощным, что она понимала — он ни на что не способен в этом новом мире, даже выжить не может.

— Сакаханна? — прошептал он.

Ответа по-прежнему не было, только пенье птиц и кряканье уток на реке.

Джон поднял грязную накидку и заковылял к реке, чтобы замочить ее, и сам погрузился в холодную воду, пытаясь помыться. Снова он с трудом взобрался по пологому подъему к дому, таща за собой мокрую ткань, сбивая босые ноги о камни. Рука болела, в голове стучало, желудок болезненно сжимался.

— Я не могу выжить здесь, — Джон с огромным трудом, еле преодолев подъем по маленькому холму, добрался до двери. — Я должен каким-то образом спуститься по реке и добраться до Бертрама. Я здесь умру.

На какое-то мгновение он задумался: может, ему нужно дождаться ее, может, ему нужно лечь перед огнем, тогда, возможно, она придет и будет жить с ним, как они и собирались. Но тот осторожный способ, которым она общалась с ним, был достаточно ясным предупреждением. Он не может рассчитывать на то, что она спасет его. Он должен сам помочь себе.

— Я должен отправиться вниз по реке, к Бертраму, — сказал он. — Если она захочет прийти ко мне, она меня найдет.

Штаны и рубашка были, по крайней мере, чистыми и сухими. У него ушло много времени на то, чтобы натянуть их. Сапоги он надел после долгой борьбы, которая оставила его задыхающимся, ему пришлось согнуться, чтобы прошло головокружение.

Он не взял с собой мушкет, потому что в каноэ не мог зарядить его и держать фитиль горящим. Больше ему нечего было захватить с собой. Новая страна, которая, как он решил, сделает его богачом, сделала его беднее последнего нищего. Все, что у него было, — это одежда. Все, что он мог сделать, — это проковылять, шатаясь, как пьяный, вниз по склону, туда, где он вытащил каноэ на берег, чтобы прилив не достал его.

Он думал, что никогда не сможет стащить каноэ по маленькому пляжу и спустить его на воду. Он пару раз толкнул лодку, она продвинулась не дальше чем на дюйм…

Ему пришлось отдохнуть, а потом он снова принялся толкать каноэ. Этот процесс отнял у него большую часть силы и отваги. Когда каноэ наконец закачалось на воде, он едва смог собрать силы, чтобы забраться внутрь. Джону показалось, что под его весом лодка села на мель, но когда он взял весло единственной здоровой рукой, то слегка сдвинул вес и каноэ скользнуло на середину реки, на более глубокую воду.

Прилив шел на убыль, и течение двигалось к морю. Каноэ набирало скорость. Джон старался веслом направлять лодку ближе к берегу, но одной рукой ему не удавалось контролировать ее. Он опускал весло в воду, и каноэ сразу же начинало крутиться вокруг весла. Ему показалось, что буквально через секунду его захлестнет и каноэ потонет. Он сделал один-единственный отчаянный гребок, направив лодку вниз по течению, потом уцепился за борт, пока лодка вставала на дыбы, качалась в быстром течении и вся тряслась, готовая каждую минуту опрокинуться в бурном, вспененном потоке.

Джон смотрел на берег, проносившийся мимо. Он ничего не узнавал, хотя они с Бертрамом внимательно смотрели на берега, запоминая ориентиры, чтобы потом он смог отправиться в такое путешествие и чтобы Бертрам знал, когда будет приближаться к участку Джона. Ему показалось, он узнает высокую одинокую сосну с корнями, уходящими далеко в воду, и он снова опустил весло в воду, пытаясь повернуть каноэ к берегу.

Течение подхватило весло, Джон ринулся вперед, чтобы схватить его снова, но весло легко, как щепка, вылетело у него из рук. Каноэ все крутилось и крутилось в головокружительном потоке, и Джон не мог ни управлять его движением, ни контролировать его. Все, что оставалось, — это лечь на мокрое дно и затаиться там, поставив на себе крест.

Джон открыл глаза. Над ним была высокая закругленная крыша из связанных веток, покрытая широкими листьями. Он лежал на чем-то вроде кровати, сделанной из матов, набросанных на ветки. Он повернул голову, ожидая увидеть знакомое лицо Бертрама Хоберта или сдержанную улыбку Сары. Но в помещении никого не было.

И помещение, в котором он находился, не было домом нормального англичанина, это, по крайней мере, было абсолютно ясно. Квадратная хижина с куполообразным потолком, крыша и стены из листьев, на земляном полу разбросаны плетеные коврики и оленьи шкуры. В центре хижины горел небольшой костер с тлеющей красным светом сердцевиной. Он наполнял хижину теплом и легким едким дымом.

На стенах были развешаны шкуры животных, стояла наполовину готовая корзина и еще много других корзин, набитых всякой всячиной. Свет проникал внутрь только через отверстие в крыше прямо над огнем и отсвечивал на шкурах, занавешивавших дверь. Джон спустил ноги на пол и сделал пару осторожных шажков по направлению к двери.

В дверь сразу же сунулась голова ребенка с коричневой кожей. Он, взглянув на стоящего Джона, не двигаясь и не отрывая глаз от англичанина, открыл рот и пронзительно завопил. Джон замер на месте, услышал топот бегущих ног, и рядом с ребенком, положив руку ему на плечо, появилась женщина, а за ней — еще одна, держащая в руках поднятый лук со стрелой на натянутой тетиве.

Джон как стоял, так и рухнул обратно на кровать, широко разведя руки и попытавшись улыбнуться.

— Привет, — сказал он и кивнул, стараясь выглядеть мирным, внушающим доверие человеком. — Привет.

Обе женщины, ничего не говоря, кивнули в ответ. Вспомнив, как молчала несколько недель Сакаханна, Джон на сей раз не принял поспешного решения, что они его не понимают, хотя глаза у женщин оставались черными и ничего не выражающими.

— Спасибо за то, что принесли меня сюда. Каноэ оказалось для меня слишком непослушным. Я пытался добраться до дома моего друга — Бертрама Хоберта, но течение отнесло меня.

Они снова кивнули, ничего не говоря.

— Скажите, Джеймстаун где-нибудь поблизости? — спросил Джон.

Он беспокоился, что его отнесло слишком далеко от города вниз по течению, может даже совсем близко к морю.

— Джеймстаун? Близко? Джеймстаун?

Женщина со стрелой, изготовленной к выстрелу, коротко улыбнулась.

— Близко нет, — сказала она.

Странным образом ему послышалась в ее голосе уэльская напевность.

— Вы говорите по-английски! — воскликнул Джон.

Она не кивнула в ответ, не улыбнулась, и натяжение тетивы ничуть не уменьшилось.

— Я — мирный человек, — сказал Джон. — Я пытался заняться сельским хозяйством на своей земле у дома, на берегу реки. Я голодал и обжег руку. Я хотел найти друга и попросить о помощи. Я — мирный человек. Я ищу индейскую девушку, индейскую женщину. Сакаханну.

Ни одна из женщин не среагировала на имя.

— Я хочу сделать ее своей женой, — сказал Джон, решительно и безрассудно. — Если она согласится. Я вернулся в Виргинию…

Он замолчал. Ему в голову пришло, что они в своем невежестве могут и не знать, как называется их страна.

— Я вернулся сюда из своего дома, чтобы быть с ней.

— Сакаханна замужем за моим братом, — четко произнесла женщина со стрелой на тетиве. — Он был с ней, когда она принесла тебе дары еды. Мы не знали, что ты съешь сразу все — как свинья желуди. Мы не хотели, чтобы ты заболел.

Джон ощутил, как от смущения горит кожа на лице.

— Это было глупо, — сказал он. — Я был очень голоден.

Мысль о том, что эти люди обсуждали его жадность, а может быть, и видели, как его рвало и как его пронесло, заставила его желать лишь одного — закрыть глаза и оказаться где-нибудь в другом месте. Пусть даже снова в своем маленьком домике, глядя в глаза смерти. Но только не здесь, перед женщиной, глядящей на него со спокойным любопытством.

— Почему Сакаханна не показалась сама? — спросил он. — Теперь, когда она замужем, я готов быть ее другом.

Он снова посмотрел на стрелу.

— Я не делал ей зла, — торопливо добавил он. — Я хотел жениться на ней еще тогда, когда она была девушкой.

Лицо женщины не смягчилось. Внезапно Джон ужаснулся — его спасли для того, чтобы потом казнить какой-то кошмарной казнью! В Джеймстауне ходили рассказы о том, как пленникам разрезали животы и у них на глазах вытаскивали оттуда внутренности.

— Я не собирался причинить ей вред, — сказал Джон. — Я не собираюсь причинить вред никому из вас.

— Твой дом стоит там, где мы охотимся, — заметила вторая женщина. — Ты распугал дичь, и олени теперь прокладывают в лесу другие тропы, чтобы уйти подальше от твоего выжженного поля и твоего запаха.

— Сожалею, — снова проговорил Джон.

Он вспомнил карту у губернатора, с огромными лесными массивами, не отмеченными никакими названиями.

— Я думал, лес пустой.

Они посмотрели на него, как будто не поняли, что он сказал.

— Пустой?

— Пустой, без людей, — поправился Джон. — Я знал, что там есть животные. Но я не думал, что это ваша земля.

— Животные не владеют землей, — сказала женщина со стрелой, направленной на его тело.

Она говорила медленно, как будто старалась постичь некую чуждую логику.

— Нет, — согласился Джон.

— Но ты знал, что они там есть, что они проходят по лесу.

— Да.

— Мы тоже проходим по лесу, мы идем за ними, когда охотимся на них. Мы расчищаем землю, когда выращиваем себе еду. Как может земля быть пустой?

Джон попытался сглотнуть слюну, но горло было сухим. В голове сильно стучало.

— Так думаем мы, белые люди, — беспомощно сказал он.

Женщина с луком наклонилась, стрела все еще была нацелена ему в живот.

— Вы, белые люди, сказали, что пришли сюда ненадолго, только поискать драгоценные металлы, а потом уйдете, — заметила она. — А теперь вы говорите нам, что земля пустая, и строите дома на звериных тропах, и валите деревья в лесу, и не даете им снова вырасти.

— Простите, — сказал Джон. — Мы не знали, что вы живете здесь. Если вы поможете мне добраться до Джеймстауна, я скажу губернатору…

Он умолк. Внезапно она отвела от него стрелу, как будто потеряла всякий интерес к этому разговору.

— Мы решим, что с тобой делать, когда мужчины вернутся домой, — отрывисто проговорила она. — Пока что оставайся здесь.

Джон раскинул руки, стараясь продемонстрировать послушание и безвредность.

— Ребенок принесет тебе поесть, — сказала другая женщина. — Здесь не гадить. За этим иди в лес.

Джон почувствовал, что щеки его заалели, и проклял себя за то, что он такой идиот, что стесняется диареи, когда ему вполне может грозить потеря кишок.

— Конечно, не буду, — сказал он, цепляясь за чувство собственного достоинства.

Женщина посмотрела на него.

— Мы все тебя видели, — сказала она. — Но мы — чистые люди. Мы — Народ. Повхатаны. Пока ты с нами, гадить будешь в лесу и потом прикрывать за собой.

— Да, — сказал Джон. — Я хочу пить.

— Ребенок принесет тебе поесть и попить, — сказала другая женщина и опустила стрелу в колчан на боку. — Только не объедайся.

— А Сакаханна? Она здесь?

Джон постарался задать вопрос спокойным, нейтральным голосом, но в голове снова, как молотком, застучало, едва он подумал о ней.

Они безразлично посмотрели на него, потом повернулись и вышли.

Ребенок принес горшок, наполненный ледяной водой. Джон осторожно отпил из него. Горшок был угольно-черный, гладкий, как мраморный. Джон не мог сообразить, как горшок был сделан. Он был элегантен, как погребальная урна из королевской коллекции.

Джон ждал.

Ребенок — Джон даже не мог сказать, был ли это мальчик или девочка — одетый только в фартучек из оленьей шкуры, а в остальном совершенно нагой, сидел на корточках на пороге хижины и смотрел на него серьезными темными глазами. Джон попытался улыбнуться. Лицо ребенка осталось спокойным. Джон прислонился к стене хижины и стал ждать дальше.

Сквозь небольшой квадрат дверного проема он видел, как удлиняются тени, потом услышал пение, доносившееся издалека. По молчаливой настороженности ребенка он догадался, что тот услышал эти звуки за несколько минут до него. Джон посмотрел на ребенка и поднял брови, как бы спрашивая, что происходит. Ребенок остался торжественно серьезным, как настоящий воин, и, как могущественный воин, только покачал головой.

Джон снова откинулся назад.

Пение зазвучало ближе. Джон вслушался внимательнее. Он был уверен, абсолютно убежден, что расслышал голос Сакаханны. Разум говорил ему, что это невозможно, что он слышал, как она говорит, всего раз или два и что, конечно же, он не мог распознать ее голос среди многих других. Но он все равно ощутил, как забилось сердце, все равно наклонился вперед, и даже уши заболели от усилия расслышать ее яснее.

— Сакаханна? — прошептал он.

Ребенок, узнав имя, кивнул, потом простым грациозным жестом указал на дверь, она стояла там, в раме золотистого вечернего света, она была выше, чем он помнил, лицо стало немного серьезнее, волосы теперь росли у нее по обеим сторонам головы, но по-прежнему были заплетены в косички справа. Она была одета в чулки из оленьей шкуры и коротенькое платьице из того же материала. Ее руки и щеки были украшены красными спиралями.

— Сакаханна! — сказал он.

Она стояла перед ним, она внимательно осматривала его, не улыбаясь, потом подошла чуточку ближе и протянула руку. Джон, не зная, что следует сделать, тоже протянул ладонь, и они торжественно, как члены парламента, пожали друг другу руки.

Ее пальцы, теплые и сухие, сомкнулись на его ладони, и при этом легком прикосновении Джон почувствовал невероятный прилив желания. Его глаза замерли на ее лице, и он увидел, с трудом веря собственным глазам, что от ее глаз к губам распространилась медленная улыбка, и вот все ее лицо осветилось радостью.

— Джон, — ласково сказала она, ее акцент певуче растянул его имя. — Добро пожаловать к моему народу.

Он сразу же пустился в объяснения:

— Я собирался приехать, как обещал, я действительно собирался приехать. Я не собирался предавать тебя. Я намеревался вернуться. Но когда я добрался до дому, мой отец умер, а детям нужна была мать…

Он замолчал, когда увидел, что она тряхнула головой и пожала плечами.

— Я знала, что ты собирался вернуться, — сказала она. — Но когда ты не приехал, нам с матерью пришлось уйти из Джеймстауна и найти наш народ. А потом пришло время, когда мне нужно было выходить замуж, и теперь я замужем.

Джон был готов убрать свою руку, но она крепко держала ее.

— Это мой сын, — сказала она, улыбнувшись ребенку в дверях.

— Твой сын?!

— Сын моего мужа. Его первая жена умерла, и теперь я — мать для этого мальчика, и у меня есть собственная маленькая девочка.

Джон почувствовал, как сожаление, такое же мучительное, как тошнота, окатило его всего.

— Я никогда не думал…

— Да, я теперь взрослая женщина, — непреклонно сказала она.

Джон тряхнул головой, отказываясь принять правду, что прошло столько лет.

— Я должен был приехать. Я хотел приехать.

— Ты повредил руку? И болел?

— Я сам виноват в своей болезни, — сказал Джон. — Я слишком долго голодал, а потом съел яйца, что ты мне прислала — ведь это была ты?

Она кивнула.

— Они были такие вкусные, но я съел их слишком быстро. И обжег руку об котелок, а потом рана открылась…

Она взяла его руку и наклонила голову, чтобы рассмотреть рану. Джон смотрел на макушку ее черноволосой головы и вдыхал знакомый слабый запах ее теплой кожи и медвежьего жира, который отпугивал насекомых, и чувствовал, как поднимается желание, пока наконец не подумал, что сейчас он прижмет ее к груди, чего бы это ему ни стоило. Он должен подержать ее в объятиях, хотя бы раз перед тем, как умрет.

Она подняла глаза и сразу прочитала на его лице желание. Она не отшатнулась, как это сделала бы англичанка. Но и не подалась к нему. Она стояла очень тихо, оценивая его мысли, читая его желание, его страх, его потребность в ней.

— Я думаю, мы сможем вылечить твою руку, — мягко сказала она. — Пойдем.

Маленький мальчик в дверях отступил в сторону, и Сакаханна вывела Джона из хижины наружу, в вечерний свет.

Джон моргнул. Он стоял в центре поселения, вокруг него высились длинные вигвамы, построенные из дерева, со стенами из переплетенного тростника. Над крышей каждого вигвама курилась маленькая спираль душистого дыма, а у порога стайками играли дети.

В центре площади вольготно расположилась группка мужчин. Они разговаривали тихими уверенными голосами, один из них натягивал на лук тетиву, другой заострял тростинки для наконечников стрел.

Когда Сакаханна вывела Джона из хижины, мужчины подняли глаза, но не сказали ни слова, никак не показали, что заметили его присутствие. Они приняли его присутствие так, как один зверь замечает другого. Одним всепоглощающим взглядом они увидели и оценили его походку, отпечатки его сапог на земле, его запах, спутанные неопрятные волосы, болезненную бледность лица. Они оценили его способность бороться, бежать, прятаться. Они почуяли, что он их боится и что доверяет Сакаханне. Потом они вернулись к своим занятиям и разговорам, будто им нечего было сказать о нем или ему. До поры до времени.

Сакаханна повела его по узкой улочке, по обеим сторонам которой стояли вигвамы. В конце горел большой костер, и посреди углей стояли с полдюжины черных горшков, а на решетке громоздились шампуры с мясом. Джон почувствовал, как желудок сжался от голода, но Сакаханна повела его мимо еды к хижине, стоявшей напротив костра.

Стоя перед входом, она выкрикнула слово, может, это было имя. Занавеска на двери распахнулась, и оттуда выглянула старуха.

— Сакаханна?

— Муссис.

Женщина что-то быстро проговорила, и Сакаханна ответила ей. Она сказала нечто, на что старуха фыркнула от смеха и бросила на Джона быстрый веселый взгляд, будто он был предметом насмешки. Потом старуха протянула руку, чтобы посмотреть на ожог на его ладони.

Сакаханна жестом велела ему показать руку.

— Она — мудрая женщина, она вылечит рану.

Джон нерешительно разжал пальцы и показал шрам. Он выглядел хуже, чем раньше. Там, где лопнул пузырь, на свежее мясо попала грязь, рана гноилась и плохо пахла. Джон смотрел на руку со страхом. Если бы такая рана была у него в Лондоне, подумал он, цирюльник-хирург просто отрезал бы руку, чтобы помешать инфекции дойти от руки до сердца. Инфекции он боялся немногим меньше, чем дикарей и лечения, которое они могли прописать.

Женщина что-то сказала Сакаханне, в ответ Сакаханна хихикнула — совсем как та девочка, которую знал Джон. И повернулась к нему:

— Она говорит, тебя нужно очистить, но я сказала, что ты уже это сделал.

Женщина смеялась, Сакаханна улыбалась, но Джон, которому было больно и страшно, смог только мрачно кивнуть.

— Но она говорит, прежде чем лечить рану, нужно выгнать болезнь с потом.

— Пропотеть?

— В… — Сакаханна не знала английского слова. — В маленьком домике. В маленьком домике.

Женщина кивнула.

— Мы пойдем туда сейчас, — сказала Сакаханна. — Тогда до захода солнца мы сможем найти траву для раны.

Женщина и Сакаханна повели его на край деревни. На самом краю поселения стояла круглая хижина, еще меньше той, в которой он был, из отверстия на крыше вился густой дым.

— Там очень жарко, — объяснила Сакаханна.

Джон кивнул. Все это выглядело просто пугающе.

Сакаханна осторожно положила руку на его грязную рубаху.

— Нужно снять одежду, — сказала она. — Всю, и пойти туда голому.

Инстинктивно руки Джона ухватились за ремень на штанах, и он тихонько взвизгнул от боли, когда грубая ткань коснулась открытой раны на ладони.

— Вот! — сказала Сакаханна, будто ее требование получило подтверждение. — Снимай одежду и иди в маленький домик.

Он нехотя стащил с себя рубаху. Старуха с интересом посмотрела на его бледную кожу, как будто он был окороком, приготовленным для копчения. Джон бросил на маленький домик быстрый испуганный взгляд.

— Сакаханна, меня убьют? — спросил он. — В таком случае я бы предпочел умереть в штанах.

Она не засмеялась над его страхами. Она покачала головой.

— Я не привела бы тебя к смерти, — просто сказала она. — Я ведь целый месяц охраняла тебя в лесах. И потом, я же сказала тебе, что люблю тебя. Ничего не изменилось.

В душе промелькнуло то же чувство шального желания, окатившее его при встрече. Джон доверился ей полностью. Он развязал тесемки и спустил штаны на землю. Высвободил ноги из сапог и сбросил вонючие носки. Он стоял обнаженным перед двумя женщинами и чувствовал, как его гениталии съеживаются под любопытным, веселым взглядом старухи и очевидным отсутствием интереса со стороны Сакаханны.

— Войди туда. — Она жестом показала на ступеньки, ведущие в темноту, наполненную дымом. — Там есть лежанка. Ложись. Тебе будет жарко, будешь потеть, как в лихорадке. Когда Муссис позовет тебя, можешь выходить. Но не раньше.

Джон сделал шаг к домику, но замешкался. Знакомая твердая маленькая ладошка Сакаханны подтолкнула его в поясницу.

— Иди, — настойчиво сказала она. — Ты все думаешь, Джон. Просто делай.

Он улыбнулся тому, насколько верными были ее слова, спустился по ступенькам в кратком приливе храбрости и рухнул в темноту головой вперед.

Хижина была заполнена едким травяным дымом, и жарко там было чрезвычайно. Он теперь понял, что хижина была вырыта в земле, как подвал, для того, чтобы сама земля служила печью и хорошо держала тепло. В самом центре хижины виднелся небольшой очаг, в котором горкой лежали алые угли, а рядом стоял кувшин с сухими листьями. В помещении была невысокая скамья, сложенная из камней, и она была такой горячей на ощупь, что Джон смог сесть на нее с большой опаской, после того, как кожа привыкла к теплу.

— Возьми травы из горшка и брось в огонь! — крикнула снаружи Сакаханна.

Джон с неохотой послушался и высыпал сухие листья в огонь. Хижина немедленно наполнилась волной черного дыма, который высосал из его легких весь воздух и оставил его задыхающимся, с шумом, судорожно хватающим воздух, пытающимся восстановить дыхание.

Дым повалил его, как беспомощное дерево, Джон растянулся на камнях и почувствовал, как от едких испарений из глаз катятся слезы. Нос болел от жары, казалось, что даже уши внутри болят от ужасной жары, нехватки воздуха и сильного запаха.

Он ощутил, что уплывает в состояние невероятных видений. Он видел Френсис с лопаткой и лейкой в саду Ламбета… он видел герцога Бекингемского, хохочущего и откидывающего темнокудрую голову… он видел Джонни, тот только что родился, такой красненький, мокренький и пронзительно вопящий… он видел Джейн, улыбающуюся ему сквозь пламя свечей в их первую брачную ночь. Он видел отца, умирающего в постели, устланной цветами, он видел розы сорта «Розамунда», которые он послал по реке в часовню отца Джейн для заупокойной службы.

Откуда-то издалека до него донесся голос, говоривший на незнакомом языке, и он открыл глаза. Дым немного рассеялся, и жара уже не казалась такой невыносимой. Кожа была розовой, как у младенца. Джон был весь мокрый от пота, кожа стала гладкой, точно у ящерицы, греющейся на солнце.

— Она говорит, можешь выходить! — услышал он английскую речь.

Но не сама команда, а звук голоса Сакаханны вырвал его из оцепенения, провел вверх по ступенькам и вывел на солнечный свет.

— Ага, — удовлетворенно сказала старая женщина при его появлении.

Она кивнула Сакаханне и набросила ему на плечи накидку из оленьей шкуры, чтобы уберечь от вечерней прохлады.

Джон оглянулся, ища свою одежду. Все исчезло, за исключением сапог. Сакаханна стояла посреди небольшой группки женщин, и все они с жизнерадостным любопытством смотрели на его наготу.

Сакаханна выступила вперед и протянула ему сверток с одеждой. Джон взял его и увидел, что там была набедренная повязка — кусок ткани, который нужно было пропустить между ног и закрепить на поясе спереди и сзади, килт и рубаха из оленьей кожи. Он отшатнулся.

— Где моя одежда?

Сакаханна решительно покачала головой.

— Она воняла, — сказала она. — И в ней были вши и блохи. Мы — чистые люди. Ты не можешь носить свою одежду в наших домах.

Он почувствовал стыд и невозможность спорить.

— Надень это, — сказала она. — Мы тебя ждем.

Он завязал пояс набедренной повязки вокруг талии и почувствовал себя гораздо лучше, когда скрыл наготу от взглядов стольких блестящих черных глаз.

— А зачем все они здесь?

— Искать траву для твоей руки, — объяснила она.

Джон посмотрел на свою ладонь. Рана стала чище после того, как он пропотел, но в самой середине все равно еще оставалась складка гноящейся плоти.

Он натянул рубаху и расправил килт. Джон подумал, что, наверное, выглядит совершенно абсурдно со своими большими белыми ногами под этой красиво изукрашенной юбкой, да еще и в тяжелых сапогах. Но никто из женщин не засмеялся. Они отправились в путь, впереди ровным быстрым ходом бежала старуха, за ней гуськом остальные женщины, замыкала процессию Сакаханна. Оглянувшись на Джона, она велела ему следовать за ними.

Он помнил этот беспощадный ровный темп, которым она передвигалась по лесу, когда они были там вместе. Теперь все женщины шли с той же скоростью, слишком быстрой для него, чтобы просто идти, и слишком медленной для того, чтобы бежать. Он то шел, то бежал за ними короткими рывками, оставляющими его задыхающимся, а Сакаханна ни разу не обернулась посмотреть, поспевает ли он за ними. Она просто ровно шла вперед, как будто под ее легкие мокасины не попадали ни камешки, ни колючки.

Старуха, бежавшая впереди, успевала смотреть по сторонам, по обе стороны тропинки в поисках нужных растений. Джон признал в ней умелую и опытную травницу, когда она остановилась и указала в глубь леса. Она высмотрела нужное растение на бегу, в сумерках. Джон взглянул на растение. Оно было похоже на печеночник, но он никогда раньше не видел такой формы.

— Жди здесь, — приказала Сакаханна и последовала за остальными женщинами.

Они приблизились к растению, уселись в кружок вокруг него и на какое-то время погрузились в молчание, как будто молились. Джон почувствовал какое-то странное покалывание в затылке, как будто совершался какой-то могущественный и таинственный процесс. Женщины протянули руки над растением, как будто проверяли тепло над кухонным горшком, потом все вместе начали в сложном рисунке водить руками над и вокруг растения. Сначала они тихонько напевали мелодию, потом в монотонно повторявшейся песне появились и слова.

Темнота под деревьями сгущалась. Джон понял, что солнце село, в верхних ветвях деревьев слышались непрерывный шорох и щебет, воркование птиц, устраивающихся на ночь. Внизу на лесной поляне женщины продолжали петь, пока наконец старуха не наклонилась и не отщипнула от растения побег. Остальные проделали то же самое.

Джон беспокойно переступал с одной стертой ноги на другую. Женщины поднялись на ноги и направились к нему, жуя траву. Джон ждал, что ему тоже предложат пожевать, но они начали водить вокруг него хоровод.

Первой остановилась Сакаханна и жестом показала, что ему следует вытянуть руку. Джон разжал пальцы, и Сакаханна наклонилась ртом к его ладони и аккуратно выплюнула разжеванную траву ему на рану. Джон вскрикнул, трава попала точно в середину гниющей плоти, но он не мог отдернуть руку, потому что Сакаханна крепко держала ее.

Остальные женщины столпились вокруг, и каждая плюнула так же сильно и точно, как лондонский уличный мальчишка. Травяной сок не оставался на ране, а глубоко проникал внутрь. Джон только повизгивал при каждом ударе, чувствуя, как терпкий, вяжущий сок проникает в разлагающуюся плоть. Старуха подошла последней, и Джон приготовился. Он оказался прав, ожидая, что ее плевок ударит как мушкетная пуля, точно в самую середину поврежденной ладони. После того как он вскрикнул, старуха достала из кармана своего фартука кожаный лоскут, положила лист поверх раны и туго забинтовала руку.

От боли у Джона кружилась голова, и Сакаханна поднырнула ему под руку, поддерживая на обратном пути в деревню.

Уже почти стемнело. Женщины разошлись по своим хижинам, к очагам. Мужчины сидели в ожидании ужина. Сакаханна приветственно помахала рукой одному из индейцев, мрачно наблюдавшему за тем, как Джон, опираясь на Сакаханну, прошел к хижине.

Обнявшись, как любовники, они переступили через порог. Сакаханна помогла Джону прилечь на деревянную лежанку.

— Спи, — ласково сказала она. — Завтра тебе будет лучше.

— Я хочу тебя. — Разум Джона был затуманен болью, дымом и желанием. — Я хочу, чтобы ты легла со мной.

Она рассмеялась низким, приятно удивленным смехом.

— Я замужем, — напомнила она. — А ты болен. Сейчас спи. Я приду утром.

Весна 1643 года, Англия

Холодным весенним днем Александр Норман сел в лодку, направлявшуюся вверх по реке, покинул ее севернее Ламбета и пошел пешком через поля к Ковчегу.

Френсис, праздно поглядывавшая из окна своей спальни, увидела высокую фигуру, подходящую к дому, и нырнула назад в комнату, чтобы причесаться, одернуть платье и содрать с себя фартук. Она скатилась вниз по лестнице как раз вовремя для того, чтобы открыть ему переднюю дверь и послать горничную во двор найти Эстер и сказать ей, что к ним с визитом явился господин Норман.

Он улыбнулся Френсис очень доброй улыбкой.

— Ты прелестно выглядишь, — просто сказал он. — Каждый раз, как я тебя вижу, ты все хорошеешь и хорошеешь. Сколько тебе сейчас? Пятнадцать?

Френсис самым наискромнейшим образом опустила глаза, в душе страшно жалея, что не умеет краснеть. На какое-то мгновение она почти решила заявить, что ей уже пятнадцать, но быстро сообразила, что день рождения означает подарок.

— Пятнадцать мне будет через пять месяцев, — сказала она. — Седьмого октября.

Не поднимая глаз, скромно устремленных на носки туфель, она все-таки заметила движение его руки к клапану глубокого кармана куртки.

— Я тут кое-что принес тебе, — сказал он. — Так, маленькие гостинцы.

Гостинцы оказались вовсе не маленькими. Это были три больших мотка шелковой ленты глубокого алого цвета, продернутой золотой нитью. Там было достаточно и для того, чтобы украсить платье, и для того, чтобы вплести в светло-каштановые волосы Френсис. Несмотря на лишения военных лет, в моде все равно оставались платья с искусно разрезанными и изукрашенными рукавами. Поэтому Френсис и в самом деле очень нужна была лента, ну а кроме того, ленты она просто обожала.

— Тебе ведь нравятся красивые вещи? — Александр Норман не отрывал взгляда от ее сосредоточенного личика.

Его вознаградил совершенно честный, лишенный всякого кокетства взгляд.

— Конечно! Это из-за дедушки! Вокруг меня всю жизнь были красивые вещи.

— Кузен Норман, — любезно сказала Эстер, входя в зал через кухонную дверь. — Я так рада видеть вас, да еще в такой холодный день. Вы прибыли по реке?

— Да, — ответил он.

Он позволил Эстер помочь ему снять теплое пальто и отдал его Френсис, чтобы та отнесла пальто на кухню как следует прогреть его и заодно распорядилась бы подать горячий эль.

— В наши дни нельзя доверять дорогам.

Эстер покачала головой.

— Теперь, когда дворец архиепископа опустел, у нас в Ламбете довольно спокойно, — сказала она. — Все подмастерья уже замучились от маршировок, организации обороны и рытья укреплений. И сил у них не осталось на то, чтобы шляться по улицам и не давать спокойно жить людям постарше и побогаче.

Она пригласила всех пройти в семейную гостиную. Там, перед небольшим огнем, усердно надписывая этикетки на растения, сидел Джонни.

— Дядя Норман! — воскликнул он и вскочил со своего места.

Александр Норман энергично обнял его, и снова рука его нырнула в карман.

— Я подарил твоей сестре с полмили шелковой ленты, а ты не хочешь такую же, украсить свой костюмчик по отворотам?

— Нет, сэр, то есть если у вас есть что-то другое… то есть я всегда скажу спасибо за любой ваш подарок…

Александр рассмеялся.

— Для тебя у меня есть отличная маленькая игрушка, ее сделал один оружейник из Тауэра. Но пообещай мне, что головы рубить ты будешь только увядшим розам.

Он извлек из кармана маленький нож, хитро изогнутый, как бритва цирюльника, так что острое лезвие было спрятано и не опасно.

— Вы позволите, госпожа Традескант? — спросил Александр. — Если он пообещает беречь пальцы?

Эстер улыбнулась.

— Хотела бы я осмелиться сказать нет, — сказала она. — Можешь взять, Джонни, но кузен Норман должен показать тебе, как с ним обращаться, и убедиться, что ты правильно им пользуешься.

— И я могу вырезать этим ножиком?

Александр кивнул.

— Начнем работать, как только я выпью свой эль и расскажу твоей маме городские новости.

— И деревянные свистки? И игрушки?

— Начнем с чего-нибудь попроще. Пойди на кухню и попроси кусок мыла. Попробуем сначала на нем, а потом уже перейдем к дереву.

Мальчик кивнул, аккуратно заткнул пробкой бутылочку с чернилами, убрал лоток с этикетками и вышел из комнаты.

Вошла Френсис и поставила перед дядей кружку с элем, потом взяла шитье и села в кресло у окна. Взглянув через комнату, Эстер подумала, что ее падчерица, склонив каштановую головку над шитьем, могла бы послужить моделью для портрета под названием «Красавица за рукодельем». Живой взгляд блестящих глаз, брошенный искоса, предупредил ее, что девочка великолепно сознает, какую чарующую картину являет собой.

— Какие новости? — спросила Эстер.

Александр Норман покачал головой.

— Страшные дела творятся. Принц Руперт потерял всякую власть над своими людьми.

Эстер кивнула.

— А я слышала, что король удерживает весь запад страны.

Александр Норман кивнул.

— Он потерял флот, но контролирует большую часть портов. И они все обращены к Франции, то есть он всегда может предоставить возможность для высадки французской армии, если королева сдержит свои обещания.

Эстер кивнула.

— А на Лондон никто не собирается наступать?

Александр Норман повел плечами.

— Я о таком не слышал, но только за этот последний месяц по всей стране вспыхивали разные стычки.

— Близко от нас?

Александр Норман наклонился вперед и накрыл своей рукой плотно сжатые кулачки Эстер.

— Успокойтесь, кузина, — мягко сказал он. — Далеко от вас. Вы же знаете, я предупрежу вас, как только услышу о какой-нибудь опасности для вашего маленького Ковчега. И вы, и ваш драгоценный груз выживут в этот шторм.

Он посмотрел в сторону кресла у окна.

— Френсис, не принесешь мне еще стаканчик эля? — попросил он.

Она сразу поднялась и пошла к двери.

— И оставь нас с твоей мачехой ненадолго одних. Мне нужен ее совет по очень личному делу.

Френсис глянула на Эстер, проверить, не возражает ли та, и, когда Эстер еле заметно кивнула, Френсис слегка подняла брови, сдержанно выражая явно нахальную догадку, и покинула комнату, закрыв за собой дверь.

— Она бывает дерзкой, — сказала Эстер после того, как закрылась дверь. — Но это просто легкомыслие.

— Я знаю, — согласился Александр Норман. — И мне бы не хотелось, чтобы эту легкость духа подавили. Она очень похожа на свою мать. Та тоже была легкомысленной девушкой с веселым нравом. Но свой нрав она держала в узде, под контролем сильного религиозного чувства и строгого воспитания. А Френсис с рождения баловали, начиная с дедушки Джона и заканчивая всеми остальными. Слишком поздно пытаться ее переделать. Мне гораздо больше нравится видеть, как она задирает нос.

Эстер улыбнулась.

— Я тоже так думаю, — сказала она. — Хотя именно мне приходится стараться держать ее в рамках.

— Вас беспокоит ее безопасность?

— Да. Разумеется, я беспокоюсь обо всех, и о здешних ценностях. Но в основном о Френсис. Она сейчас в том возрасте, когда ей следовало бы вести более интересную жизнь — выходить в свет, заводить друзей. Но она сидит здесь взаперти со мной и братом. В этом году везде снова чума, поэтому я не могу разрешить ей побыть с бабушкой и дедушкой в Сити, да и они совсем не светские люди, ни с кем не общаются.

— Она может появиться при дворе в Оксфорде…

На лице Эстер отразилась целая гамма чувств.

— Да скорее я брошу ее в клетку со львами в Тауэре, чем пошлю в эту свору. Все, что было плохо при дворе, когда они все хорошо жили и им хорошо служили, теперь в десять раз хуже, когда они собрались толпой в Оксфорде и девять ночей из десяти пьют, празднуя победы.

— Я считаю точно так же, — сказал Александр. — Я только подумал, может, вы согласитесь рассматривать меня как… Я подумал, может, вы позволите мне предложить ей — и, конечно же, вам тоже — безопасный рай? Я подумал, может, вы уедете отсюда, закроете Ковчег до конца войны, и переедете ко мне, и будете жить у меня, в лондонском Тауэре — самом безопасном месте во всем королевстве?

Она ничего не ответила.

— Я имею в виду замужество, Эстер, — добавил он очень тихо.

Она на мгновение побледнела и немного отодвинула назад свое кресло.

— Вы не ожидали от меня этого? Несмотря на все мои частые визиты?

Она безмолвно покачала головой.

— Я думала, вы просто добры к семье господина Традесканта, — мягко сказала она. — Как друг семьи, как родственник.

— Это было нечто большее.

Она тряхнула головой.

— Я — замужняя женщина, — сказала она. — Я не считаю себя брошенной или вдовой. Пока я не услышу от самого Джона, что он никогда больше не вернется домой, я буду считать себя его женой.

На секунду она посмотрела на него, как будто умоляла, чтобы он возразил ей.

— Вы можете думать, что он покинул нас навсегда, но я уверена, он вернется. Здесь его дети, здесь редкости, здесь сад. Он никогда не бросит наследство Традескантов.

Александр ничего не отвечал, лицо его было очень серьезным.

— Он ведь никогда нас не бросит, — повторила она с гораздо меньшей уверенностью в голосе. — Ну, скажите!

Прежде чем он смог ответить, она поднялась с кресла и быстро подошла к окну своей легкой, решительной походкой.

— И если вы думаете, что он там умрет и никогда не вернется, должна сказать вам, что я все равно считаю своим долгом остаться здесь и охранять дом и сад, которые унаследует Джонни, когда станет взрослым. Я обещала отцу Джона беречь этот дом и детей. Ничто не может освободить меня от этого обещания.

— Вы меня не поняли, — выпалил он. — Простите. Я сделал предложение не вам.

Она обернулась, услышав его слова. Свет окна был за ее спиной, поэтому Александр не мог ясно видеть ее лицо.

— Что?

— Я думал о Френсис.

— Вы делаете предложение Френсис?

Недоверие, прозвучавшее в ее голосе, заставило его вздрогнуть, словно от боли. Он кивнул, не говоря ни слова.

— Но вам пятьдесят пять!

— Пятьдесят три.

— А она — ребенок.

— Она — молодая женщина и готова к замужеству, а времена сейчас опасные и трудные.

Эстер помолчала, потом отвернулась. Он увидел, как она слегка сгорбилась, как будто защищаясь от оскорбления.

— Я прошу прощения. Вы наверняка думаете, что я полный идиот.

В три быстрых шага он пересек комнату и повернул ее к себе, держа на расстоянии вытянутой руки, чтобы видеть ее лицо.

— Я думаю о вас, и всегда думал о вас как об одной из самых отважных женщин, которых когда-либо встречал. Женщин, достойных любви. Но я знаю, Джон к вам вернется, и знаю, вы любите его со дня вашей свадьбы. Я думаю о вас сейчас так, как буду думать всегда, как о самом дорогом друге.

Эстер в ужасном смущении смотрела в сторону.

— Благодарю вас, — прошептала она. — Пожалуйста, дайте мне уйти.

— Моя робость и тупость привели вас к тому, что вы меня неправильно поняли, — решительно заявил он. — Пожалуйста, не сердитесь на меня и не сердитесь на себя.

Она вывернулась из его рук.

— Я чувствую себя такой дурой! — воскликнула она. — Отказывая предложению, которое было сделано не мне. Но вы и сами дурак!

Она вдруг вновь обрела силу духа.

— Рассчитываете, что можете жениться на девочке, которая только что выросла из короткого платьица.

Он направился к двери.

— Если позволите, я прогуляюсь по саду, — сказал он. — И мы вернемся к нашему разговору позже.

Он вышел, не добавив к сказанному ни слова, Эстер увидела в окно, что он прошел вдоль террасы на южную сторону дома и спустился в сад.

Сад стоял во всем великолепии середины мая. В отгороженной стенами части сада, где росли фруктовые деревья, за массой розовых и белых соцветий, такой же плотной, как взбитые сливки с розовым сахаром на пудинге, не было видно неба.

Длинные дорожки в цветнике омывались волнами нарциссов и тюльпанов красного, золотого и белого цветов. Каштановая аллея была в расцвете красоты, толстые свечи распускались белыми соцветиями, изящно тронутыми розовым. На стенах по правую руку уже сгибались под цветением выращенные на шпалерах смоковницы, персики и вишни, роняя лепестки на цветочные клумбы, как снег, идущий не по сезону.

За спиной Эстер открылась дверь в гостиную, вошла Френсис с кружкой эля для Александра.

— Он ушел?

— Ты сама прекрасно видишь! — огрызнулась Эстер.

Френсис поставила кружку, не пролив ни капли, и повернулась, чтобы внимательно осмотреть сердитое лицо мачехи.

— Что он такого сделал, что так огорчил тебя? — спокойно спросила она.

— Он сказал нечто смехотворное, я вообразила нечто смехотворное и теперь чувствую себя… чувствую себя…

— Смешной? — Френсис была вознаграждена яростным взглядом, полным раздражения.

Эстер отвернулась от девочки и продолжила смотреть в окно. В толстом стекле она одновременно могла видеть и Александра, прогуливающегося по саду, и отражение своего лица. Она выглядела мрачной. Она выглядела женщиной, из последних сил борющейся с бесконечными заботами, но все-таки храбро воюющей с ними.

— Что такого он сказал, что показалось тебе смехотворным? — ласково спросила Френсис.

Она подошла к мачехе, встала рядом, обвила рукой ее талию. Эстер увидела чистое прелестное личико рядом со своим изможденным лицом. И ощутила острый укус зависти из-за того, что ее собственная красота уже в прошлом, но в то же самое время в душе ее сияла радость, что она вырастила из нелюбимой, испуганной маленькой девочки это редкостно прекрасное существо.

— Он сказал, что ты — взрослая молодая женщина, — произнесла Эстер.

Она чувствовала Френсис, стоявшую рядом. Девочка уже не была девочкой, грудь у нее налилась, изгиб талии подходил для того, чтобы на него легла мужская рука, она потеряла жеребячью подростковую длинноногость. Она стала — и это видел Александр, но не видела мачеха — молодой женщиной.

— Ну да, — сказала Френсис, как человек, подтверждающий очевидную истину.

— Он сказал, тебе нужно выйти замуж, — добавила Эстер.

— Ну, разумеется. Думаю, когда-нибудь это случится.

— Он сказал, не когда-нибудь, а чем скорее, тем лучше, — возразила Эстер. — Потому что времена сейчас опасные. Он считает, что тебе нужен муж, который будет заботиться о тебе.

Эстер ожидала, что Френсис отодвинется и расхохочется своим беззаботным смехом. Но девушка положила голову на плечо мачехи и задумалась.

— Знаешь, думаю, я была бы не против, — спокойно сказала Френсис.

Эстер отодвинулась, чтобы посмотреть на нее.

— Мне ты все еще кажешься маленькой девочкой.

— Но я молодая женщина, — заметила Френсис. — И когда я прохожу по Ламбету, мужчины кричат мне вслед и называют всякими словами. Если бы папа был дома, тогда все было бы по-другому, но его нет, и он пока не думает возвращаться, ведь так?

Эстер покачала головой.

— У меня нет от него известий.

— Значит, если он пока не возвращается домой, а война продолжается, и все вокруг остается таким неспокойным…

— То что тогда? — спросила Эстер.

— Если жить нам не станет легче, я бы хотела выйти замуж, чтобы муж заботился обо мне, и о тебе, и о Джонни. Думаю, нам нужен мужчина в доме. Думаю, нам нужен мужчина, чтобы заботиться о нас.

Наступило долгое молчание. Эстер смотрела на красивое лицо своей падчерицы и думала, что первое из ее обещаний деду девочки, Джону Традесканту, почти выполнено. Она вырастила из его внучки красивую женщину, и через год или два ей останется заботиться только о Джонни и о сокровищах Ковчега.

Александр Норман гулял в саду почти час, прежде чем вернуться в дом к обеду. Он нашел Эстер в гостиной. Она накрывала на стол, а Френсис помогала ей. Джонни показывал посетителю выставку.

— Похоже, я тут кое-что для вас продал, — запросто сказал Александр, входя в дверь.

Эстер подняла на него глаза и с облегчением увидела на его лице прежнюю знакомую ободряющую улыбку.

— Молодой человек из Кента интересовался фруктовыми деревьями. Я горячо расхвалил ему сливы Джона и передал с рук на руки вашему садовнику. Когда я уходил, он выписывал заказ на два десятка деревьев и обещал заплатить золотом.

Френсис засмеялась и захлопала в ладоши.

— Чудесно, дядюшка Норман! Теперь нам осталось только научить тебя полоть, и ты сможешь приходить и работать у нас каждый день.

— Двадцать деревьев — очень хорошая сделка, — согласилась Эстер. — Особенно сейчас, когда никто не думает о садоводстве. Вы сказали, что ему придется самому вывозить деревья?

— Сказал. Я знаю, сейчас вы не занимаетесь доставкой.

— Даже если бы я могла кого-нибудь отпустить, все равно отказалась бы. Я не могу рисковать лошадью и повозкой.

Эстер повернулась к Френсис:

— Приведи Джонни и скажи кухарке, что можно подавать обед.

Френсис кивнула и вышла из комнаты.

Александр протянул руку.

— Я прощен за свою глупость?

Эстер пожала его руку.

— А вы должны простить меня. Это непростительно глупая ошибка. Если бы у меня было побольше опыта в таких делах, я бы знала, как обычно мужчина делает предложение женщине.

Он улыбнулся и на мгновение задержал ее руку в своей.

— А что вы решили о будущем Френсис?

Эстер покачала головой и убрала свою руку.

— Она еще слишком молода, — упрямо сказала она. — Спросите снова через год или два. Я должна предупредить вас, что мне бы больше хотелось видеть ее с молодым мужем в собственном маленьком домике, начинающую независимую жизнь.

Он кивнул.

— Я понимаю. Но молодые люди нынче не самый надежный выбор. Независимо от того, роялист он или за парламент, его могут призвать под господские знамена, к тому же в нашем королевстве не осталось больше маленьких домиков, где молодые люди могут быть уверены, что их оставят в покое.

— Когда кончится война…

— Когда кончится война, мы будем знать, где ей искать мужа — при дворе или в парламенте. Но что, если все это будет тянуться годами? Говорю вам, кузина, что в Тауэре есть склады, обещанные армии парламента, и точно такие же для роялистов. И вооружения с боеприпасами там хватит еще на двадцать лет войны. Не похоже, что парламент согласится сдаться. Для них это все равно что подписать себе смертный приговор за измену. А король не тот человек, чтобы согласиться на договоренности с ними.

Эстер кивнула. По лицу было видно, что ее снедает беспокойство.

— Если ей будет угрожать опасность, я пришлю ее к вам, — пообещала она. — Я знаю, вы о ней позаботитесь.

Александр поклонился легким официальным поклоном.

— Я жизнь за нее отдам, — просто сказал он. — Я люблю ее так сильно, что ее интересы для меня важнее собственных. Если наступит мир или если она влюбится в ровесника, который сможет обеспечить ее безопасность, я не буду стоять у нее на пути и никогда не напомню вам об этом разговоре.

Спустя несколько дней после визита Александра Нормана Эстер, выглянув из окна, заметила какого-то незнакомца, проскользнувшего из-за угла дома к кухонной двери. Она отошла от очага, сняла грубый фартук из мешковины и пошла узнать, что ему надо.

Он стоял на крылечке в заднем дворе.

— Госпожа Джон Традескант? — спросил он.

По спине у Эстер пробежали мурашки.

— Да, — ровно ответила она. — А кто ее спрашивает?

Он проскользнул внутрь, так что оказался уже на кухне.

— Закройте дверь, — прошептал он.

Эстер не шевельнула пальцем, чтобы подчиниться ему.

— У меня работает здоровенный слуга, и он здесь неподалеку, услышит меня, если понадобится, — сказала она. — И половина соседей сбегутся, если я позову. Поэтому говорите, что у вас за дело ко мне! И побыстрее.

— Дело не мое. Короля.

Эстер ощутила ужас, как удар в живот. Она медленно закрыла дверь.

— Входите. — Она провела пришельца в зал с редкостями.

— Нас могут подслушать? — спросил он, оглядываясь по сторонам, но не замечая развешанных флагов, подвешенных к потолку скелетов птиц, голову кита и полированные шкафы, набитые редкостями.

— Только если я начну визжать, — с мрачным юмором сказала Эстер. — Хорошо, так в чем же дело?

Мужчина сунул руку в карман камзола, и в ней блеснуло золото.

— Узнаете это?

Это было одно из любимых колец короля. Эстер много раз видела это кольцо на его пальце.

— Да.

— Я здесь по приказу дамы — не будем называть ее по имени, — которой даровано право на проведение военного набора в Лондоне. Вы понимаете, что это означает?

— Не имею ни малейшего представления, — ответила Эстер, не пытаясь помочь ему.

— Это призыв. Призыв под знамена короля. Когда наша армия будет стоять у ворот города, этот документ зачитают в Уайтхолле. Вам предстоит сыграть во всем этом свою роль. Вашему мужу надлежит объявить волю короля в Ламбете, и у него будет право увольнять верноподданных короля с военной службы, когда он получит такую команду.

— Что за дама? — напрямик спросила Эстер.

— Я же сказал, мы не будем называть ее по имени.

— Если она просит меня рисковать своей шеей, то может хотя бы сказать, как ее зовут, — настаивала Эстер.

Он поднес губы к ее уху, и Эстер учуяла знакомый запах сандалового дерева, именно так обычно благоухали напомаженные волосы молодых придворных.

— Леди д’Обиньи, — прошептал он. — Прекрасная дама и вдова героя. Ее супруг пал при Эджхилле, и король доверил ей созвать роялистов Лондона, чтобы сражаться за него. А она доверяет вам.

Эстер ощутила глубочайшее облегчение, подумав о том, что Джон далеко отсюда.

— Сожалею, — поспешила ответить она. — Мой муж в Виргинии, собирает редкости и занимается своей плантацией.

— Когда он вернется?

Она пожала плечами:

— Я не знаю.

Он выругался и сделал пару поспешных шагов прочь.

— А что же нам тогда делать? — вопросил он. — Господин Традескант должен был обеспечить наше влияние в Ламбете и в прибрежных районах. Мы рассчитывали на него.

— Вы рассчитывали на то, что он будет обеспечивать безопасность короля, и не удосужились разузнать, дома ли он? — не веря в то, что услышала, спросила Эстер. — Вдруг он болен, умер от чумы или переметнулся на другую сторону!

Мужчина бросил на нее быстрый сердитый взгляд.

— Война — это азартная игра! — сказал он высокопарно. — Иногда риск оправдывается, иногда нет. Я ставил на то, что он здесь, в добром здравии и сохраняет верность своему господину.

Эстер покачала головой.

— Верность он не нарушал. Но полезным вам он быть не может.

— А его сын?

— Джонни нет еще и десяти лет.

— А вы сами? Уж наверное, у вас есть определенное влияние на местное население? Ваш дом можно использовать как сборный пункт. Я могу прислать вам офицера, чтобы сформировать отряд, а ваш отец… у вас есть отец?

Эстер покачала головой:

— Ни отца, ни влияния. Я здесь недавно, — сказала она. — Я — вторая жена господина Традесканта. Мы женаты всего четыре года. У меня здесь нет друзей. И семьи у меня тоже нет.

— Но кто-то же должен это сделать! — взорвался он. — Кто-то же должен отвечать за прибрежные районы и Ламбет!

Эстер снова покачала головой и направилась к входной двери.

Роялистский заговорщик с несчастным видом поплелся за ней.

— Может, обратиться к кому-нибудь из епископского дворца? А как насчет местного викария?

— Как вы, возможно, знаете, архиепископ в Тауэре как раз за свою верную службу королю. Все его слуги давным-давно разбежались.

Эстер открыла перед ним дверь.

— А здешний викарий из индепендентов. Он одним из первых начал проповедовать против реформ архиепископа Лауда.

Визитер был не против задержаться еще, но она вывела его из дома.

— Я свяжусь с вами, если нам понадобится надежный дом на этой стороне реки, — пообещал он. — У вас есть лошади или сараи, где мог бы укрыться небольшой отряд конников?

— Нет, — сказала Эстер.

Он снова помедлил и глянул ей прямо в лицо проницательным взглядом. Эстер почувствовала внезапный страх, она посчитала его за глупца, но живой, оценивающий взгляд, которым он окинул ее, отнюдь не был взглядом глупца.

— Я все-таки верю, что вы за короля, госпожа Традескант, — сказал он, и в его голосе была слышна угроза. — Когда король вернется в Лондон, ему понадобится поддержка верных слуг. Вам придется предоставить ваш дом в его распоряжение.

— Я ничего в этом не понимаю, — слабым голосом проговорила Эстер. — Я просто присматриваю за домом и садом в отсутствие мужа…

— По всей стране полно жен и вдов точно в таком же положении, как и вы, — резко сказал он. — И они не забывают, кому хранят верность. Вы за короля? Или нет?

— За короля, — без всякого энтузиазма ответила Эстер.

— Значит, его величество потребует ваших услуг! — сказал таинственный посетитель. — Можете на это рассчитывать.

Он кивнул ей, повернулся и пошел через маленький подъемный мостик через ручей на обочине дороги в Ламбет. Эстер смотрела, как он удалялся широкими шагами, плащ развевался, перья качались на шляпе, благородный дворянин и кавалер с головы до пят. Эстер захлопнула дверь перед своим страхом и посланником короля.

Она ненадолго задумалась, потом вернулась в гостиную и написала письмо Александру Норману.

Может статься так, что мне понадобится ваша помощь. Пожалуйста, сообщите, есть ли по соседству с вами чума. Вполне вероятно, я соберусь приехать и погостить у вас несколько дней.

Она запечатала записку и прошла через кухню. Садовник Джозеф как раз обедал там хлебом с беконом.

— Можешь отвезти это кузену Норману в Олдгейт? — спросила Эстер.

Джозеф вытер рот тыльной стороной ладони.

— Я сегодня днем как раз собирался срезать листья с ранних тюльпанов, — сказал он.

Эстер в неуверенности помолчала. В Ковчеге было мало чего более ценного, нежели тюльпаны.

— Даже если и так, — сказала она. — Думаю, письмо важнее. Отдай только ему, прямо в руки, и дождись ответа.

Джозеф вернулся с ответом, когда уже начало темнеть.

Эстер сидела на террасе перед домом, наслаждаясь закатом и тем, как медленно сгущались сумерки. В тихом полумраке сад являл собой заколдованное место. В нижнем саду яблоневый цвет клубился, словно туман, вокруг крон деревьев, дневной насыщенный цвет тюльпанов померк, и они светились на своих клумбах, как белые чаши.

Эстер подумала о Джоне Традесканте, старом человеке, которого она встретила и который вверил ей заботу о своих внуках, и подумала, что сад был его памятником, точно так же, как и резной камень на могиле в церковном дворе.

— Он ничего не писал, он сказал мне все на словах.

Неожиданно появившийся перед ней Джозеф заставил ее подпрыгнуть на месте.

Эстер прижала руку к груди.

— Как ты меня напугал! Вышел из сумерек, как призрак!

— Он сказал: «Чумы нет. Комнаты готовы. Как только соберетесь».

Слушая доклад нахмурившегося от напряжения Джозефа, Эстер улыбалась.

— Это все?

— Абсолютно. Я заучил наизусть, а он заставил меня повторить раз двадцать, прежде чем отпустил обратно.

— Спасибо тебе, — сказала Эстер. — Джонни, Френсис и я — все поможем тебе завтра с тюльпанами.

Он кивнул и пошел на задний двор, к колодцу во дворе и к кухонной двери. Эстер осталась одна, глядя на то, как последний свет покидает верхушки деревьев и кивающие цветы. Когда стало холодно, она встала и пошла к двери.

— Джон, — тихо сказала она, — как жаль, что тебя нет дома.

Лето 1643 года, Виргиния

С того момента, как он попал в деревню индейцев, жизнь Джона потекла таким же строго установленным порядком, как и плавно-равномерная жизнедеятельность его английского дома.

По утрам мальчик Сакаханны будил его, принося гладкую черную миску с горячей водой для умывания. Выйдя из хижины на холодный рассвет, Джон видел, как племя направлялось к реке для утренней молитвы.

Когда они возвращались, Джон искал взглядом в этой процессии Сакаханну. Она шла с оживленным лицом, с одной стороны от нее двигался муж, с другой — его сын, а на спине она несла привязанного младенца. Мальчик был просто тенью Сакаханны, и, казалось, она всегда знала, где он в данный момент находится, даже не оглядываясь посмотреть. Было очевидно, что, когда она вышла замуж за его отца и усыновила мальчика, она создала с ним связь, простиравшуюся на любое расстояние и такую же ощутимую, как реальное прикосновение.

Прежде чем мальчика кормили завтраком, он должен был выполнить урок по стрельбе в цель. Сакаханна отрывала от дерева клочок мха и подбрасывала в воздух. И пока маленькая стрела не пронзала падающий мох, завтрака мальчику было не видать. Иногда Сакаханна с мальчиком проводили под деревьями много времени, и требовалось три, четыре, пять попыток, прежде чем Джон слышал короткую похвалу и видел, как ее пальцы быстро касались его темноволосой головенки.

— Он лишился матери, когда был совсем маленький, — объяснила она Джону. — Ему так многому надо еще научиться.

— А почему отец не учил его? — спросил Джон.

Уж очень соблазнительной была возможность пожаловаться на мужа Сакаханны, заставить его глупо выглядеть в ее глазах. Но она просто вскинула голову и засмеялась.

— Выпустить ребенка в этот мир — это забота женщины, — просто сказала она. — Мужчина не может этого делать.

Когда солнце вставало и согревало воздух, они собирались и завтракали фруктами, орехами или жидкой кашицей из кукурузной муки и ягод. Стояло как раз самое голодное время, когда зимние припасы уже почти все подъели, а летний урожай еще не созрел. Но даже сейчас в деревне никто не оставался голодным.

Хранилища припасов заполнялись в течение всего плодородного, богатого урожайного сезона, а потом делались еще и дополнительные запасы. Кроме того, был еще огромный амбар, заполненный объемистыми тазами с сушеными бобами, внушительными плетеными мешками с сушеной кукурузой, кадками в человеческий рост, набитыми орехами. Джон тихо удивлялся, почему бы им не открыть магазин. Но никто не хотел обсуждать с ним эту тему.

После завтрака мужчины натягивали тетивы на луки, смазывали маслом тела, стягивали волосы на затылке, раскрашивали лица и отправлялись все вместе на охоту.

Джон наблюдал за смеющимся товариществом охотников, понимая, что он сам всегда будет аутсайдером. Мужчины не разговаривали с ним, он даже не знал, понимали ли они английский язык.

Женщины понимали все, что он говорил, но отвечали кратко. Неизбежно Джон мало-помалу осваивал ритм речи повхатанов, запоминал отдельные слова и имена. Он наблюдал за мужчинами, понимая, что они планируют охоту.

Муж Сакаханны был среди всех, в самом сердце подготовки. Он был известен как умелый охотник, который мог в одиночку, без помощи других охотников добыть оленя. Другие воины могли уложить оленя умело пущенной стрелой в тот момент, когда зверя гнали от одного убежища к другому прямо на них. Но муж Сакаханны мог набросить шкуру оленя на плечи, привязать к голове рога и двигаться искусно и похоже на оленя — то танцующими шажками, то нервно потряхивая головой, внезапно замирая, как красавец-олень. Так он мог бродить среди стада оленей и выбирать жертву из тех, кто пасся рядом с ним.

Должно быть, его благословил олений бог, раз он мог вытворять такие трюки. К мужу Сакаханны относились с любовным уважением, и именно он решал каждый раз, куда воины племени отправятся на охоту. Даже имя отражало его сущность. Его звали Аттон — стрела.

Пока мужчины готовились покинуть деревню, женщины собирали детей и сельскохозяйственные инструменты и отправлялись на поля полоть и ухаживать за урожаем. Хотя Джон был еще слаб и оставался под особым покровительством Сакаханны, он шел с ней и наблюдал за тем, как сажают семена. Их посевы были расположены на поле, грубо расчищенном пожаром. Они не трогали пни, оставляли даже большие живые деревья и сажали вокруг них. Края поля были неровными, останавливаясь там, где остановился огонь.

Этот беспорядок оскорблял эстетическое чувство Джона, требовавшее, чтобы аккуратное поле лежало на ландшафте ровным квадратом, чтобы все его линии были четко и ясно прочерчены, разделены изгородями и канавами.

— Но вы же можете попросить мужчин помочь вам выкорчевать пни, — предложил он Сакаханне. — Времени это займет немного. Тогда вы сможете расположить свои посевы ровными рядами. А пни, если их так и оставить, снова начнут расти на следующий год, и, значит, вам придется всю работу делать заново.

— Мы и хотим, чтобы деревья выросли снова, — сказала она. — Мы не хотим сеять на одном и том же поле дольше одного сезона.

— Но если бы вы расчистили его как следует, то могли бы пользоваться им годами, — настаивал Джон. — Вам не нужно было бы переходить с места на место. Вы могли бы обрабатывать одни и те же поля и жить в деревне на одном и том же месте.

Она решительно тряхнула головой.

— Когда земля работает на нас, она устает, — сказала Сакаханна. — Мы посадим здесь поле, а потом освободим землю. Мы перейдем на другое место. Если сеять кукурузу три года подряд на одном и том же поле, то на третий год урожая не будет. Земля устает от голодных людей. Ей необходим отдых, точно так же, как женщине с младенцем, которого она кормит грудью. Ей нужно какое-то время побыть одной. Она не может кормить все время.

— Белые люди сажают на одних и тех же полях и возвращаются к ним год за годом, — заметил Джон.

— Белые люди сажали так раньше, — поправила она его. — А сейчас повсюду вокруг Джеймстауна они видят, что земля устает от них. Земля устает от голодного белого рта, который ест, и ест, и ест, и никак не насытится, и не желает переходить на другое место.

Она перешла на соседний рядок со своей палкой-мотыжкой. В каждую ямку она опускала четыре зернышка кукурузы и два семечка бобов. За ней шла другая женщина, которая сеяла семена тыквы. Позже под этими ростками они посадят быстрорастущие лозы маракуйи с сочными, утоляющими жажду плодами.

Джон подобрал подходящую палочку и присел рядом.

— Я помогу, — сказал он.

Сакаханна не смогла подавить смешок, увидев эту картину, а потом покачала головой.

— Это женская работа, только женщины делают это.

— Я умею. У себя в стране я садовник. Я могу сажать.

Но Сакаханна все равно отказывалась от помощи.

— Я знаю, что ты умеешь. И любой мужчина-повхатан сумеет сделать это, если придется. Но женщинам нравится делать это. Это их работа.

— Служить мужчинам? — спросил Джон, думая о сладостном безделье мужчин.

Когда мужчины возвращаются в лагерь с охоты, их уже ждет обед, поля прополоты и засеяны, дома чисто выметены, парные нагреты и подготовлены.

Она бросила на него быстрый насмешливый взгляд из-под темных бровей.

— Потому что земля и женщины едины, — прошептала она. — И именно в этом сила нашего племени, а не в военных советах или охотничьих отрядах. Только у женщин есть власть заставлять все расти и рожать детей. Остальное — просто табачный дым.

Джон почувствовал, что его взгляд на мир, его уютный взгляд на мир сдвинулся и закачался.

— Да нет же, власть принадлежит мужчинам, — сказал он. — Бог создал их по своему образу и подобию.

Она посмотрела на него, как будто он шутил.

— Ты можешь верить, что твой бог поступил именно так, — вежливо сказала она. — Но мы — дети Зайца.

— Зайца?

Она перестала работать и присела на корточки.

— Я расскажу тебе эту историю, как будто ты мой маленький ребенок, — сказала она с улыбкой. — Слушай. В самом начале не было ничего, только темнота и звук бегущей воды, и тогда из темноты вышел великий Заяц и сотворил мужчину и женщину.

Джон тоже присел на корточки рядом с ней и смотрел, как улыбка перебегает от ее глаз к губам, как ее волосы ниспадают на обнаженные плечи.

— Они были голодны. Мужчины и женщины всегда голодны. И тогда он посадил их в сумку, чтобы они сидели там, пока он не сможет накормить их. И он побежал сквозь тьму, а сумку крепко зажал во рту. И где он бежал, там появлялась земля и вода, и большие олени, чтобы ходить по этой земле, пить эту воду и кормить только что сотворенных мужчину и женщину. И везде, где он бежал, из темноты появлялись огромные рты, хотевшие мяса. И эти рты яростно клацали зубами из темноты на него и на сумку, которую он нес. Но везде, где он бежал, эти рты пропадали в темноте, и наконец для него уже стало безопасным делать то, что он хотел.

Джон ждал.

Сакаханна улыбнулась.

— Вот тогда и только тогда он открыл сумку и выпустил мужчину и женщину. Мужчина побежал охотиться на оленя. Мужчина обладает всем великолепием оленя. Именно этого он и хотел. Но женщина…

Она замолчала и чуть улыбнулась.

— …Женщине досталось все остальное.

Еще год тому назад Джон назвал бы такую историю языческой сказкой, полной ереси и чепухи. Но сейчас он слушал и кивал.

— Женщинам досталось все остальное?

— Все, кроме охоты и войны.

— И что же мне тогда делать? — спросил он ее.

Сакаханна на мгновение показалась удивленной, как будто одним ловким вопросом он перевел разговор совсем в другую плоскость.

— Ты выздоровеешь, — медленно сказала она. — А потом тебе нужно будет решить.

— Решить?

— Где ты хочешь жить? Каким человеком ты хочешь быть?

Джон помедлил с ответом.

— Я думал, я выздоровею и вернусь домой, на свои поля у реки.

Она покачала головой.

— Сейчас ты уже должен понимать, что не можешь жить там, — ласково сказала она. — Ты не можешь жить там один. Сейчас ты уже должен понимать, что ты не сможешь выжить на этой земле один. Ты бы умер там, любовь моя.

Слова любви выскользнули, она вспыхнула и прикусила губу, как будто хотела забрать их обратно.

— Я думал… я думал, что нужно будет взять слугу или раба. Я думал…

Он запнулся.

— Я думал, может, ты пойдешь со мной?

— Как служанка? Как рабыня?

Она полоснула по нему гневным взглядом.

— Я хотел сказать, что мне нужен кто-то, чтобы работать на меня, — поправился Джон. — Я молился, чтобы ты пришла ко мне, с того самого момента, как ступил на эту землю. Я имею в виду и слугу, и тебя.

— Я никогда больше не лягу спать под крышей белого человека, — решительно сказала Сакаханна. — Я приняла решение, я остаюсь со своим племенем.

Джон вскочил на ноги и зашагал взад и вперед.

— Тогда мне здесь нечего делать, — вскричал он. — Я приехал для того, чтобы начать тут новую жизнь, обрабатывать целинную землю, найти тебя. А ты говоришь мне, что я не могу ни пахать, ни полоть. Что я не могу содержать себя и даже не могу сохранить огонь. Я не могу забрать тебя от твоего племени, не могу взять тебя к своему племени. Я оказался глупцом, попытавшись убежать от одной жизни ради другой и все равно ничего не добившись.

От небольшого навеса, где играли дети, донесся плач.

Сакаханна оглянулась, прислушиваясь, не ее ли ребенок плачет. Они услышали, как какая-то другая женщина отозвалась на призыв ребенка, поднялась с колен и пошла посмотреть на плачущего малыша. Сакаханна вернулась к своей работе, подобрала мотыжку, вырвала маленький сорняк из грядки. Не поворачивая головы, чтобы посмотреть, слушает ли Джон, она очень тихо заговорила с ним.

— Возможно, ты смог бы быть со мной, — медленно сказала она. — Оставить своих и присоединиться к моему племени.

— Я не могу жить здесь, Сакаханна, видеть тебя каждый день, — мягко сказал Джон. — Я хочу тебя, Сакаханна. Я не вынесу жизни рядом с тобой, не смогу спать каждую ночь один, зная, что ты всего лишь в шаге от меня.

— Я знаю, — сказала она так тихо, что ему пришлось наклониться вперед, чтобы услышать ее слова.

Но руки ее все работали, деревянная мотыжка вонзалась в мягкую землю, и семена проскальзывали сквозь пальцы быстро и аккуратно.

— Я могла бы попросить мужа отпустить меня.

— Отпустить тебя? — недоверчиво переспросил Джон. — Это возможно?

— Может, он и согласится, — ровным голосом сказала она. — Если я так захочу.

— У вас можно, чтобы жены приходили и уходили, как им захочется?

Она слабо улыбнулась.

— Я уже говорила тебе, что мы — гордые люди. Жены — не рабы. Если они хотят уйти, они должны иметь право сделать это, разве ты не согласен?

— Да… но…

— У нас будут дети, — продолжала она. — Маленький мальчик и моя собственная малышка. Ты должен пообещать, что будешь любить их и заботиться о них как отец.

— А где мы будем жить? Ты сказала, что не хочешь жить в моем доме.

— Мы будем жить здесь, — сказала она так, как будто это было самое обычное дело на свете. — Среди моего народа. Ты станешь повхатаном.

— Я выучу ваш язык? И буду жить среди вас как равный?

— Язык ты уже учишь, — заметила она. — На днях ты смеялся над тем, что сказала Муссис, а она говорила не на английском.

— Я, конечно, кое-что понимаю, но…

— Тебе придется вступить в племя, как брату.

— А они примут меня?

— Мы примем тебя.

Джон замолчал, мысли вихрем неслись в его голове. Этот шаг был куда значительнее, нежели вся его виргинская авантюра. Этот шаг означал шаг в неизвестность, далеко за пределы просто плантации, во тьму неизведанных земель.

— Я не знаю, — сказал он.

— Тебе придется принимать решение, — терпеливо повторила она, как будто снова и снова повторяла ребенку объяснение и наконец опять вернулась к ключевому моменту. — Тебе придется решать, мой любимый.

И сразу же ее руки вернулись к работе, голова склонилась, и вуаль темных волос закрыла лицо, скрыв его выражение, легко касаясь обнаженного коричневого плеча.

— Тебе придется принимать решение без моего совета, — объяснила она земле. — Я не хочу мужчину только с половинкой сердца.

В полдень женщины остановились передохнуть. Поля, где они работали, были далеко от дома, слишком далеко, чтобы возвращаться в деревню только для того, чтобы поесть, помолиться и отдохнуть.

Они перекусили холодной кашей и фруктами, которые принесли с собой, прочитали свои короткие молитвы солнцу, которое стояло совершенно точно над головой каждой из них, благословляя всех их светом и теплом как раз в самую макушку. Потом они отправились отдохнуть в тени деревьев.

Сакаханна прилегла, кормя младенца грудью, маленький мальчик играл с другими детьми в охоту, выцеливая дичь своим крошечным луком и стрелами. Джон расположился рядом с Сакаханной, слушал журчание разговора, выхватывал из этого потока то одно слово, то другое. А все вместе они были ему уже гораздо понятнее. Теперь он смотрел на нее открыто, задаваясь вопросом, как все будет, если они поженятся. Сможет ли она на самом деле уйти от мужа и жить с ним? Сможет ли он на самом деле стать повхатаном? Признает ли племя его настоящим мужчиной?

Когда они вернулись в лагерь, он тронул ее руку.

— Мне нужно посоветоваться с мужчиной, — сказал он. — Кто-нибудь из мужчин говорит на моем языке? Кто-нибудь, кому я могу доверять, чтобы он обрисовал мне положение с точки зрения мужчины-повхатана. Но чтобы он не был другом твоего мужа.

Ее темные глаза сразу же заискрились смехом.

— Значит, мне ты не доверяешь?

— Конечно, доверяю, — услышал Джон собственный заикающийся голос. — Конечно…

Сакаханна повернулась к своей золовке, шедшей на несколько шагов впереди, и выпалила целую тираду. Женщина неудержимо захохотала, обернулась назад, смеясь над Джоном и указывая на него обвинительным жестом. Из быстрого потока речи Джон уловил несколько повторяющихся слов: мужчина, повхатан, говорить, говорить, говорить, обо всем.

— Что она говорит?

— Она говорит, что ты — настоящий мужчина, уже повхатан. Она говорит, что мужчинам только это и надо — говорить, говорить, говорить между собой, чтобы принять решение, которое и так уже ясно.

— Ясно? — осведомился Джон.

Сакаханна прикрыла глаза взмахом ресниц.

— Все думают, что ты любишь меня, — тихо сказала она. — Все думают, что я люблю тебя. Мы все просто ждем…

— Ждете?

— Тебя. Решения.

В тот же вечер перед ужином Джон направился к дому вождя, главного человека в деревне. Его квадратный вигвам стоял в начале деревенской улицы, рядом с площадкой для танцев, вдали от дыма очагов для приготовления пищи. Стены вигвама были покрыты корой деревьев, крыша сложена из грубо вырезанных из коры кровельных плиток. В жару стены из коры заворачивали наверх, как занавеси, но когда наступал прохладный вечер, старики закрывали дом от промозглого ночного воздуха.

Сам вождь сидел на возвышении в дальнем углу помещения. Рядом с ним находились двое старейшин. Джон заметил, что все были вооружены острыми охотничьими ножами. Все выглядели серьезными.

Джон, оробевший, как мальчишка, остановился в дверях.

— Ты можешь войти.

Вождь говорил по-английски с сильным акцентом, но в голосе его не было ни теплоты, ни радушия.

Джон вошел в темноту дома и, подчиняясь слабому жесту, сел на кучу мягких оленьих шкур. На мгновение ему вспомнилась манера короля Карла отдавать распоряжения своим слугам без слов, такими же безмолвными жестами, и эта мысль придала ему малую толику храбрости в темноте незнакомого дома. Он служил величайшему королю Англии и, уж конечно, мог вести себя как мужчина перед человеком, который был всего-навсего вождем дикарей, цепляющихся за самый краешек неизведанных земель.

— Ты желаешь Сакаханну? — коротко спросил вождь.

Джон обнаружил, что изучает длину и остроту заточенных тростниковых лезвий охотничьих ножей.

— Я знал ее до того, как она стала замужней женщиной, — сказал он.

Его голос даже в собственных ушах звучал слабо, как будто он извинялся за что-то.

— Мы дали обещания друг другу. Я обещал, что вернусь за ней.

Вождь кивнул.

— Но ты не вернулся, — заметил он.

Джон заскрежетал зубами.

— Когда я вернулся домой, в свою страну, мой отец умер, и моим детям нужна была забота. Я должен был остаться.

— Она ждала, — отметил вождь.

Старики по обе стороны от вождя кивнули, их резко очерченные лица смотрелись как каменные орлы на церковном аналое.

— Она поверила твоему слову.

— Я сожалею, — неловко сказал Джон.

— В твоей стране у тебя есть новая жена и дети?

Джон хотел было быстренько солгать, сказать, что дети умерли от чумы, так же, как и Джейн. Но суеверный страх сковал его язык.

— Да, у меня есть дети, — сказал он тихо. — И жена.

— И теперь та жена ждет тебя?

Джон кивнул.

Вождь вздохнул, как будто неверность Джона была загадкой слишком трудоемкой и сложной, чтобы разгадывать ее. Наступило молчание, длившееся довольно долго. У Джона заболела спина, сидеть ему было неудобно, а теперь он чувствовал себя слишком неловко, чтобы начать ерзать на куче шкур, подобраться к стене дома и прислониться к ней.

— Где ты хочешь быть? — спросил вождь. — С Сакаханной или с женой?

— С Сакаханной, — ответил Джон.

— И ты будешь заботиться о ее детях, как о своих собственных?

— С радостью.

— Ты знаешь, что детей нельзя будет забрать к твоему племени? Что они останутся с повхатанами?

Джон кивнул.

— И их мать тоже останется с нами. Она никогда не поедет с тобой в твою страну.

Джон снова кивнул:

— Она сказала мне это.

Он начинал ощущать, как в нем нарастает волнение. Весь этот разговор имел все признаки допроса, учиняемого жениху, это не было похоже на преамбулу к отказу.

— Она пришла к нам в поисках дома, она не могла больше ждать тебя. Она сделала свой выбор, и теперь она наше дитя. Мы приняли ее в наши сердца.

Старики кивнули. Один из них что-то тихо сказал на родном языке. Вождь кивнул.

— Мой брат говорит, что мы любим ее. Мы отомстим, если ей причинят боль.

— Я понимаю, — сказал Джон.

Он боялся, что они услышат стук его сердца, которое так громко звучало в его собственных ушах.

— Я не хочу забирать ее у вас. Я знаю, что она сделала свой выбор и что она и ее дети будут с вами.

— И все дети, которые могут появиться у вас, — низким голосом проворчал второй старейшина на хорошем английском. — Запомни, они не будут англичанами. Они тоже будут людьми Зайца.

Джон не думал о том, что здесь тоже могут родиться его дети, что их будет воспитывать Сакаханна, что носить их будут в заплечной сумке и будут учить метко попадать в цель тростниковой стрелой. Он почувствовал, как сильно забилось сердце при мысли о том, что он может оказаться отцом такого сына. Он сглотнул.

— Да.

— Если ты выбираешь ее, ты выбираешь жизнь с ней, жизнь с нами, — повторил вождь.

Джон склонил голову.

Наступило молчание.

— Ты хочешь быть нашим братом?

Джон сделал глубокий вдох. Ламбет казался так далеко, Эстер была для него мертвее, чем даже первая жена, Джейн. Его собственные дети наполовину забыты. Пульс в его крови, барабанная дробь в ушах были по Сакаханне.

— Да, хочу, — сказал он.

Быстрее, чем мог уловить взгляд, как бросок змеи, вождь схватил запястье Джона, вывернув его так, что Джон упал на колени перед гипнотизирующими взглядами трех стариков. Боль прострелила руку Джона до самого плеча, хватка на запястье была такой мощной, что он вынужден был оставаться на коленях.

— Против своего собственного народа? — потребовал ответа вождь.

— До этого не дойдет, — задыхаясь, выговорил Джон.

Он чувствовал, что кости в его руке уже начали гнуться, еще чуть-чуть больше давления, и они сломаются.

— Я знаю, что они плохо обращались с вашими людьми, но теперь у них есть земля, которую они хотели, и до войны дело не дойдет.

— Они гнали нас, как беспомощных оленей, — сказал вождь, не ослабляя хватку. — Они будут гнать нас прочь все дальше и дальше каждый раз, когда им понадобится еще немного земли. Разве не так?

Джон не осмеливался ответить. Он чувствовал, что по спине побежал пот, а мышцы в руке вопили от боли.

— Не могу сказать.

— Они используют землю и бросают ее, как свинья в хлеву, так ведь? Они поганят землю, и потом она уже ни на что не годится. А значит, им нужно будет все больше и больше земли, и потом еще больше?

Внезапно вождь отпустил Джона, и он рухнул лицом вниз на тростник, устилавший пол, кусая губы, чтобы не закричать. Он не мог сдержать свое частое и тяжелое дыхание, судорожно вздыхая, как ребенок, которому больно.

— Значит, придет время, когда все притоки на реке и все высокие деревья увидят англичанина, вбивающего вешки на границах своего участка?

Джон сел на корточки, ощупал предплечье и плечо.

— Да, — вынужден был согласиться Джон.

— Значит, когда ты говоришь, что ты — наш брат, ты должен понимать, что мы потребуем от тебя поступать как наш брат. Ты умрешь с нами, когда мы будем бежать вперед. Твои руки будут красны от крови белых людей. И их скальпы будут привязаны к твоему поясу.

Джон подумал о Хобертах в маленькой хижине, спрятанной под деревьями, о постоялом дворе в Джеймстауне, о служанке в доме губернатора, о грубоватой доброте плантаторов, о лицах эмигрантов, полных надежды, когда они впервые вступают на причал. Вождь хлопнул в ладоши, раздался резкий, звенящий звук.

— Я знал, что ты не сможешь это сделать, — заметил он, встал и вышел из дома.

Джон с трудом поднялся на ноги и в три прыжка бросился за ним. Один из стариков выставил костлявую ногу, Джон споткнулся и снова рухнул головой вперед, на шкуры, набросанные на полу.

— Лежи тихо, англичанин, — сказал старик, его речь была безукоризненна, дикция по-оксфордски чиста. — Лежи тихо, как дурак. Ты что, думаешь, мы отдадим тебе нашу дочь, тебе, человеку с половинкой сердца?

— Я люблю ее, — сказал Джон. — Клянусь.

Старики медленно поднялись на ноги.

— Любить недостаточно, — сказал один. — Еще нужны обычаи и родство. Люби ее сколько хочешь. В этом нет стыда. Но выбирай свой народ и оставайся с ним. Вот тропа храбрых.

Не сказав больше ни слова, старики вышли, их босые ноги прошли в дюйме от лица Джона. Он лежал на шкурах, являя собой символ падения человека, он позволил им пройти мимо него.

Темнело. Джон лежал смирно. Он не заметил, как сгустилась тьма, как тени расползлись по стенам.

Он слышал отдаленный звук пения и знал — обед приготовлен и съеден, племя Сакаханны собралось на площадке для танцев. Там они поют под луной, призывая хорошую погоду, призывая к себе стада оленей, призывая рыбу в свои ловушки, призывая семена подниматься из земли сильными и высокими ростками. Джон лежал на шкурах лицом вниз. Он не плакал и ничего не желал. Он понимал свою собственную пустоту.

В дверях появился огонек, горящий прутик свечного дерева, такой же яркий, как свеча из лучшего воска в Лондоне. За огоньком, наполовину освещенная, наполовину в тени, стояла Сакаханна.

— Ты сказал им, что не хочешь меня? — спросила она от дверей.

— Я не прошел испытание, — сказал Джон.

Он сел и потер руками лицо. Он ощущал безмерную усталость.

— Они сказали, что я должен буду сражаться против моего народа… и я не смог согласиться на это.

— Очень хорошо.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Сакаханна! — крикнул он, отчаяние и страсть в его голосе заставили бы остановиться любую женщину, но только не женщину из племени повхатанов.

Она даже не замедлила шаг. Поступь ее не стала тяжелее. Она ступала так же легко, как будто собиралась присоединиться к танцу. Джон вскочил с пола и бросился за ней. Она наверняка слышала, что он помчался за ней, она с девичества знала ритм его походки, но она не замедлила шаг и не обернулась. Она шла по узенькой улочке к своему дому, не замедляя шага, отодвинула оленью шкуру, занавешивавшую вход, и, не оглянувшись, скользнула внутрь.

Джон резко остановился и почувствовал острую необходимость заорать и заколотить кулаком по стене легкого, красиво сделанного дома. Он вздохнул, его вздох был больше похож на рыдание, и повернул к танцевальному кругу.

Они танцевали для радости, это не было религиозной церемонией. Он сразу распознал это, потому что вождь сидел на низком стуле и на плечах у него была только обычная накидка для тепла, а вокруг шеи не было ожерелья из священных раковин галиотиса. Он хлопал в ладоши в ритм музыке барабанов и флейт и улыбался.

Джон подошел к свету, но знал, что его появление не было неожиданным. Все они видели его в тени, чувствовали, как он бежал за Сакаханной, а потом вернулся к ним. Он обошел по краю утоптанную землю танцевального круга и протолкался туда, где сидел вождь. Три старика пристально посмотрели на него с нескрываемым радостным удивлением циничной старости, всегда находящей удовольствие в наблюдении за различными проявлениями юношеских страданий.

— А, наш гость, — произнес вождь.

— Я хочу жениться на ней, — без предисловий объявил Джон. — И дети мои будут повхатаны, и сердце мое будет с повхатанами. Вы можете рассчитывать на меня как на воина.

Носатое лицо с резкими чертами засияло от удовольствия.

— Ты передумал.

— Я узнал цену, — сказал Джон. — Я не такой человек, чтобы передумывать. Я не знал, чего мне будет стоить получить Сакаханну. Теперь вы мне сказали, и я знаю. Я согласен.

Один из стариков улыбнулся.

— Купец, торговец… — сказал он, и эти слова не прозвучали комплиментом.

— Твои дети будут повхатанами? — потребовал подтверждения другой старик. — И ты будешь нашим воином?

Джон кивнул.

— Против своего народа?

— Я верю, что до этого не дойдет.

— А если так случится?

Джон снова кивнул:

— Да.

Вождь поднялся на ноги. Гром барабанов сразу же смолк, танцующие остановились. Вождь протянул руку, и Джон неуверенно пошел к нему. Тонкая рука легко легла на широкое плечо Джона, но ему уже довелось ощутить силу жилистых пальцев, когда вождь схватил его.

— Англичанин хочет быть воином повхатанов и жениться на Сакаханне, — объявил вождь на языке повхатанов. — Мы обо всем договорились. Завтра он идет охотиться с воинами. Он женится на ней, как только покажет, что может завалить оленя.

Джон изо всех сил сдвинул брови, силясь понять, о чем шла речь. Потом орлиное лицо повернулось к нему, и вождь повторил на английском языке.

— У тебя есть день, чтобы показать себя, — сказал он. — Только один день. Если ты не сумеешь выбрать оленя, загнать его и убить в течение дня, от рассвета до заката, придется возвращаться домой, к твоему народу с их порохом. Если ты хочешь женщину повхатанов, ты должен уметь накормить ее из своих рук.

Муж Сакаханны усмехнулся, глядя на Джона из середины танцевального круга.

— Значит, завтра. — Он повторил приглашение на языке повхатанов, не заботясь о том, понял Джон его или нет. — Мы отправляемся на рассвете.

На рассвете они были в реке, в глубоком торжественном молчании принося молитвы встающему солнцу. Вокруг воинов, разбросанные по воде, плавали дымящиеся листья дикого табака, и запах этого дыма, едкий и мощный, далеко разносился в утреннем воздухе.

Воины и женщины стояли по пояс в ледяной воде, мылись, молились о чистоте и непорочности, жгли табак и разбрасывали тлеющие листья. Последние тлеющие красные огоньки, как светлячки, уплывали вниз по течению, искорками вспыхивая на фоне серой воды.

Джон ждал на берегу, склонив голову в знак уважения. Он полагал, что ему не следует присоединяться, пока не позовут, да и в любом случае жесткое религиозное воспитание заставило бы его отшатнуться в страхе за свою бессмертную душу. Рассказ о Зайце и о мужчине и женщине в сумке был явной чепухой. Но разве не меньшей чепухой был рассказ о женщине, к которой слетел Святой Дух и которая родила ребенка от Бога перед коленопреклоненными быками, и ангелы пели над ними?

Когда племя вышло из воды, лица у всех стали умиротворенными, будто они увидели нечто, что поможет им прожить этот день, будто их опалило пламя. Джон выступил из кустов и, стараясь говорить правильно, обратился к мужу Сакаханны на языке повхатанов.

— Я готов, — сказал он.

Мужчина оглядел его с ног до головы. Джон был одет как воин — в рубаху из оленьей шкуры и фартук из того же материала. Он научился ходить без сапог, и на ногах у него были мокасины, как у всех повхатанов, хотя его ноги никогда не станут такими твердыми, как у людей, с детства бегавших по камням, перебиравшихся через реки и взбиравшихся по скалам босиком. Джон больше не был исхудавшим от голода. Он был поджарый и закаленный, как гончая.

Муж Сакаханны ухмыльнулся, глядя на Джона.

— Готов? — спросил он его на своем языке.

— Готов, — ответил Джон, услышав вызов.

Но сначала каждый мужчина должен был проверить свое оружие, сыновья и дочери то и дело бегали, чтобы принести лишние наконечники для стрел и копья, новые тетивы для луков. Потом какая-нибудь из женщин бежала за ними следом и несла своему мужу кусок вяленого мяса, который забыла дать ему с собой.

Прошел целый час после рассвета, когда наконец отряд охотников выступил из деревни. Джон подавил самодовольство, наблюдая за этими, по его мнению, неэффективными задержками. Но он постарался сохранить серьезность на лице, когда они трусцой пробежали мимо женщин, направляясь в поля. Послышались свистки и улюлюканье, выражавшие восторг при виде быстрого бега мужчин и Джона, державшегося в хвосте процессии.

— А он неплохо бежит для белого, — справедливости ради заметила одна из женщин.

Сакаханна повернула голову и посмотрела им вслед, чтобы показать, что до этого она вовсе даже не смотрела и ничего не заметила.

Джон не позволил себе усмешку удовлетворения. Жир сошел с него во время голодовки в лесах, а жизнь в индейской деревне была, по сути, тяжелой работой. Он вечно бегал с поручениями с полей в деревню или помогал женщинам в их нелегкой работе по расчистке земли. Еда, которую ему давали, шла исключительно на строительство мускулов. И Джон знал, что, хотя в этом году ему должно было исполниться тридцать пять, он никогда еще не был здоровее. Аттон, наверное, думает, что он выпадет из линии воинов, задыхаясь и хватая воздух ртом уже после первых десяти минут. Но он очень ошибется.

Первые десять минут были позади, Джон начал задыхаться и бороться с желанием выйти из рядов. И дело было даже не в том, что они бежали слишком быстро. Джон легко мог обогнать их. Именно размеренность их бега была такой выматывающей. Это был и не бег, и не ходьба, это была ходьба на носочках, быстрая ходьба, никогда не переходящая в настоящий бег. При такой ходьбе сразу уставали икроножные мышцы и подъем стопы. Изнуренное, истекающее потом тело англичанина, его измученные легкие, лицо и грудь страдали, пока он пытался то бежать, то идти, и все время оказывалось, что он выбивается из ритма.

Но он не сдавался. Джон решил, что скорее умрет на тропе, поспевая за воинами повхатанов, чем вернется в деревню, где единственное, что он сможет сказать, это то, что он даже не увидел оленя, которого пообещал убить, потому что запыхался и слишком устал от прогулки по лесу.

Прошло еще десять минут, потом еще десять невыносимых минут, пока цепочка воинов танцевала по тропе, следуя друг за другом и ступая в след друг другу так точно, что любой, прошедший после них, подумал бы, что преследует всего одного человека. За ними шел Джон, делая два шага там, где они ступали всего один раз, потом полтора шага, потом бежал несколько шагов, а потом возвращался к ходьбе.

Вдруг они остановились. Пальцы Аттона, прижатые к боку, слегка растопырились. Другого сигнала не понадобилось. Пальцы раскрылись и сомкнулись дважды: олени, стадо. Он поднял указательный палец и мизинец: со взрослым оленем-самцом.

Аттон смерил взглядом всю цепочку охотников, и медленно, одна за другой, все наполовину выбритые головы обернулись посмотреть на Джона. На лице Аттона появилась вежливая улыбка, отразившаяся на лицах всех остальных. Вот стадо, вот большой олень. Это охота Джона. Как он предполагает все организовать, чтобы они убили одного, а лучше трех оленей?

Джон осмотрелся. Иногда охотники поджигали лес и гнали стадо оленей в засаду. Еще большее искусство требовалось охотнику, чтобы загнать оленя в одиночку. Аттон славился среди племени своим искусством мимикрии. Он мог накинуть оленью шкуру на плечи, привязать пару рогов к голове и подобраться к животному так близко, что мог встать рядом и буквально закинуть руку ему на шею и перерезать горло, пока олень пасся. Джон знал, что этот опыт ему не пригодится. Требовалось сначала загнать оленя и лишь потом убить.

Они были недалеко от заброшенного поселения белых. Какое-то время тому назад здесь стоял дом у реки, а теперь олени паслись на поле, где посреди травы все еще прорастала кукуруза. Там, где когда-то был дом, валялась целая куча пиленого леса. На берегу виднелись остатки причала, где раньше останавливался табачный корабль. Все это годами лежало в руинах. Причал на деревянных стойках погрузился в предательскую речную грязь и теперь представлял собой скользкий спуск в реку. Джон посмотрел на расположение земли и без всякой видимой причины вспомнил о том, как отец рассказывал ему об отступлении английских солдат на Иль-де-Ре по дороге через болото, как французы преследовали англичан и гнали их по деревянному настилу через трясину, как забивали их насмерть прямо в воде, когда стал подниматься прилив.

Он кивнул, изображая уверенность в том, что у него есть план, как будто в голове у него было что-то большее, нежели видение того, что когда-то видел его отец, хотя в данный момент ему отчаянно нужно было что-то такое, что он мог сделать сам.

Аттон одобрительно улыбнулся и поднял брови, изображая интерес и оптимизм.

Он ждал.

Все они ждали, что сделает Джон. Это была его охота. Это было его оленье стадо. Они были его воинами. Как распорядиться ими всеми?

Чувствуя себя дураком, но упорствуя, несмотря на чувство полной некомпетентности, Джон приказал одному индейцу встать позади стада, другому — сбоку. Он сложил руки в виде чаши: они должны окружить стадо и погнать его вперед. Он показал на реку, на затонувший пирс. Они должны гнать оленей в этом направлении.

Сохраняя, как дерзкие школьники, полное безразличие на лицах, мужчины кивнули. Да, пожалуйста, если он так хочет. Они согласны окружить стадо. Никто не посоветовал Джону проверить направление ветра, подумать о том, как охотники доберутся до своих заданных мест все одновременно, как расставить их таким образом, чтобы каждый добрался до своего места как раз тогда, когда все остальные тоже будут готовы. Это была охота Джона, и он должен был провалиться совершенно самостоятельно, без помощи и без помех.

Но ему, как часто бывает с новичками, повезло. Как только охотники начали продвигаться к указанным местам, пошел дождь, тяжелые капли убили запахи и спрятали шум передвижения охотников по лесу вокруг поляны. А они все-таки были искусными охотниками и не могли таить свое искусство. Они не могли двигаться шумно или неосторожно, окружая оленье стадо, даже если бы захотели. Так прочно укоренилось то, чему их обучали с детства.

Они легко ступали на сухие прутики, они мягко двигались сквозь шуршащие кусты, они проскальзывали мимо колючек, которые могли бы зацепить их одежды из оленьих шкур со звуком рвущейся бумаги. Они могли не помогать Джону в его задаче, но они не могли отказаться от собственного мастерства.

За считаные секунды команда охотников окружила стадо и была готова к сигналу двигаться вперед. Джон держался позади, у донышка чаши. Он надеялся, что стадо, увязающее в грязи, погонят перед ним и у него будет шанс на точный выстрел. Он еле заметно махнул рукой, давая знак «погнали», и получил огромное удовольствие, увидев, как все, включая и Аттона, подчинились его команде.

Одна, а за ней вторая оленья голова поднялись над кустами, оленихи высматривали своих оленят. Самец принюхался к ветру. Единственный запах, который он уловил, был чистый запах речной воды позади стада. Он неуверенно осмотрелся, потом повернул голову и прошел немного обратно, по пути, по которому они пришли к реке.

Охотники замерли по знаку Джона, а потом, когда он поманил их, снова двинулись вперед. Стадо начало замечать, что происходит нечто неладное. Через внезапную пелену дождя они ничего не видели и из-за стука крупных капель по летней листве ничего не слышали, но у оленей появилось чувство беспокойства. Они сомкнулись теснее и последовали за самцом, направившимся к реке. Он покачивал тяжелой головой то в одну, то в другую сторону, озирался вокруг и держал направление к воде.

Джону следовало бы проявить выдержку, но он не мог ждать. Жестом он показал охотникам «идите вперед», и от катастрофы его спасло только мастерство охотников. Они физически были не способны рвануться вперед, обратить стадо в паническое бегство и потерять его. Они не могли сделать это даже для того, чтобы унизить дюжину англичан. Они не могли сделать это точно так же, как Джон не смог бы выкосить грядку с цветущими тюльпанами. Их мастерство доказывало себя, даже если им и хотелось поозорничать. Они не подчинились торопливым командам Джона и отступили, ожидая, пока обеспокоенные головы не опустились снова к траве, а трепещущие уши не успокоились и не перестали поворачиваться и вздрагивать.

Джон снова показал рукой «идите вперед». И на этот раз они медленно пододвинулись чуточку ближе, как будто одно их угрожающее присутствие могло заставить оленей подвинуться к реке.

Охотники были правы. Глубинное понимание между оленями и повхатанами таково, что оленю не нужно их слышать, ему не нужно их видеть. Голова самца снова поднялась, и он решительно пошел по тропе, которую когда-то протоптал фермер от маисового поля к причалу, оленихи с оленятами пошли за ним.

Джон махнул рукой «вперед, вперед!». Вожак пошел быстрее, а охотники поспешили за ним. И тогда, как будто они могли ощутить возбуждение еще до того, как услышали или увидели, олени поняли, что их преследуют. Они запрокинули головы, вращая темными влажными глазами, и пустились рысью, потом перешли на легкий галоп, а потом ринулись вниз по недлинной грязной дорожке, по которой могли двигаться только гуськом, к обманчивой безопасности причала, простиравшегося в реку, как дорога в рай.

Воины тоже побежали, преследуя стадо, каждый на бегу безупречным плавным жестом уже готовил стрелу к выстрелу, в то же самое время танцуя вокруг поваленных деревьев и перепрыгивая через бревна.

Джон на ощупь попытался достать стрелу из колчана, второпях уронил ее, поднес руку к бедру, чтобы достать другую, и обнаружил, что колчан во время бега оторвался. Джон был безоружен. В порыве нетерпения он отбросил лук в сторону, но его ноги побежали еще быстрее.

Олени все еще бежали по тропинке, охотники продирались сквозь густой лес, двигаясь с той же скоростью, что и стадо. Погоня велась в быстром темпе, охотники были силой, следовавшей за стадом, гнавшей стадо вперед, точно туда, куда хотел Джон, — к деревянной дамбе, уходящей в реку.

— Да! — закричал он.

Охотники выскочили из-за деревьев, в форме идеального полумесяца, стадо превратилось в сплошную массу мечущихся рыжевато-коричневых рогов, глаз и голов, и их гулко топочущие копыта оказались заперты внутри круга бегущих людей.

— Давай! — заорал Джон, чувствуя, как в его душе поднимается величайшая страсть к оленям и к охоте.

Он почувствовал огромное желание убить оленя и таким образом завладеть и им, и этим моментом навсегда — моментом, когда Джон руководил охотничьим отрядом и взял свою добычу.

Но как раз в то самое мгновение, когда этот момент наступил, когда первая олениха прыгнула на причал и тут же поскользнулась на предательских досках, когда стрела пропела в воздухе и пронзила ее бьющееся сердце, как раз тогда, когда все остальные были готовы следовать за ней, один молодой олень увернулся и рванул вправо, на открытую дорогу вдоль берега, к свободе. Потом и еще один, увидев внезапное ускорение бега сотоварища, последовал за ним.

И в эту долю секунды Традескант увидел, что его западня из охотников не держится, что его стадо оленей будет потеряно, рассыплется, как ртуть из кубка алхимика, и убежит вдоль берега вниз по реке.

— Нет! — завопил он. — Нет! Мой олень!

И в этот момент он не думал ни о Сакаханне, ни о своей гордости, ни об уважении Аттона и других воинов. Сейчас он весь был нацелен на то, чтобы его план сработал, чтобы его прекрасная стратегия была выполнена полностью и чтобы ни одно улепетывающее, приводящее в ярость животное не смело испортить ему самый прекрасный миг охоты.

— Нет!

И сразу же оказалось, что он мчится огромными скачками, съедающими пространство, бежит так, как не бегал никогда в жизни, для того чтобы закрыть разрыв в цепи загонщиков, обогнать первого охотника справа, остановить оленя, убегающего из его кубка, из его великолепного кубка, полного оленей.

Аттон, держа стрелу на тетиве, услышал вопль англичанина и увидел, как тот понесся огромными, стремительными скачками вниз по склону холма, его волосы стелились позади него. Открыв рот и даже позабыв о настоятельных требованиях охоты, он смотрел, как англичанин заорал «Нет!», и пока кричал, обогнал одного, другого, а потом и третьего охотника и бросился к разрыву в цепи загонщиков.

Внезапное появление Джона вызвало панику в стаде. Вместо того чтобы ускользнуть по открытому пути, они повернули назад и столкнулись с кольцом охотников. Им некуда было бежать, кроме как на скользкий причал, в реку.

Один за другим олени прыгали и пытались удержаться на деревянном настиле. На грязном, наполовину сгнившем дереве острым копытам было не за что зацепиться, олени падали, прыгали в реку, на них градом сыпались стрелы.

Но Джон всего этого не видел. Все, что он видел, это зияющую брешь в своем плане, пробоину в безупречности охоты и оленя, пытающегося увильнуть и проскочить мимо него. И он побежал, побежал к оленю, вытянув руки, будто был готов схватить его за горло и задушить.

Олень заметил бегущего человека и рванулся к свободе, огромным прыжком съехал с пологого берега в реку и с брызгами и плеском рухнул в воду. Потом он всплыл к поверхности, оставив на виду только гладкую голову, так чтобы мокрый черный нос мог дышать, и, молотя по воде сильными ногами, поплыл на середину реки.

Джон, не в силах снести вида убегающей добычи, издал отчаянный вопль, что-то вроде «Ты куда?!», сиганул с высокого берега реки головой вперед так, как будто верил в то, что умеет летать, и попал прямо на оленя. Раздался оглушающий удар, когда лоб Джона встретился с черепом оленя. И пока Джон еще был оглушен столкновением, они оба ушли под воду, потом вместе всплыли и даже посмотрели друг другу в испуганные, отчаянные глаза.

Джон почувствовал, как его руки смыкаются на горле оленя, но тут же ощутил, как острое копыто пулей ударило его прямо в грудь и снова втолкнуло под воду.

Аттон, совершенно не собиравшийся пускать стрелу в то появляющуюся, то исчезающую голову и не участвующий в охоте на оленей, скользящих по настилу и спрыгивающих в воду, обнаружил, что умирает от хохота при виде англичанина, этого презираемого, излишне озабоченного, подчиняющегося женщинам англичанина, который вдруг завыл, как дух из темного мира, понесся скачками, будто мог перегнать оленя, а потом нырнул головой вперед на мелководье. Аттон вдруг увидел перед собой человека, так преисполненного жаждой крови, настолько сошедшего с ума от желания, что, столкнувшись с оленем нос к носу на глубине, он все-таки пытался сомкнуть руки на горле зверя.

— Англичанин! Англичанин! Ты умер? Или ты просто сумасшедший?! — крикнул Аттон по-английски, цепляясь за дерево, чтобы не упасть от смеха.

Традескант всплыл на поверхность и внезапно осознал, что сам он находится в холодной, полной водорослей воде и что у него нет ни лука, ни стрелы, ни добычи, а вместо всего этого — сломанное ребро и синяк в форме копыта прямо над сердцем. Да еще разбитая голова в награду за все треволнения. Он услышал непреодолимый смех охваченного весельем повхатана и рассмеялся сам.

Как больная собака, он пошлепал к кромке воды и тут обнаружил, что от смеха не может взобраться вверх, на берег. Берег оказался неожиданно высоким, и он вспомнил, как нырнул сверху и фактически приземлился головой вперед прямо на оленя. Эта картина заставила его вновь согнуться от смеха, а вид Аттона, протягивающего руку, и его коричневое лицо в морщинах от неудержимого хохота удвоили веселье Традесканта.

Он ухватился за руку Аттона, но это усилие оказалось для них обоих непосильным. Руки выскользнули, а от беспомощного хихиканья они ослабели настолько, что Аттон мог только валяться на мягкой травке на бережку, продолжая смеяться, а Традескант соскользнул обратно в реку. Он так и лежал в воде, воя от смеха, как собака, вспоминая о своей охоте, о своем безумии и о своей полной непригодности.

Когда Сакаханна увидела возвращающихся мужчин, она медленно пошла навстречу. Она была гордой женщиной, а такая ситуация была бы нелегким делом для любой женщины. Ее муж был самым лучшим охотником среди всего племени, а она собиралась бросить его ради англичанина, на которого все смотрели как на неспособного подстрелить даже голубя с помощью одного из непогрешимых ружей белого человека.

Прежде всего она увидела добычу. Шестеро охотников несли трех оленей, привязанных за ноги к срезанным веткам. Это была добыча, которой мог гордиться любой охотничий отряд, достаточная, чтобы накормить всю деревню и оставить излишки мяса на засолку.

Сакаханна коротко вздохнула и подняла голову чуточку выше. Ее все равно не могли увидеть те, кто побегут встречать воинов и начнут спрашивать, кто был главным добытчиком. Но в любом случае три оленя — это уже успешная охота. Три оленя были безусловным доказательством того, что воины хорошо поработали на охоте.

Потом она увидела Джона. Сначала она подумала, что он ранен, серьезно ранен, потому что его вел, поддерживая, ее муж Аттон. Она побежала было к ним, но после пары шагов остановилась. Было что-то странное в том, как они шли вместе, это не было спотыкающейся походкой больного человека и сгибающегося под тяжестью ноши помощника. Они цеплялись друг за друга, как будто оба были одурманены, как будто оба были пьяны.

Она присмотрелась повнимательнее, потом прикрыла рукой глаза от вечернего солнца. Она слышала их голоса, они не говорили друг с другом тихими обеспокоенными голосами, как люди, помогающие друг другу добраться до дома. Они не обменивались редкими довольными фразами, как охотники, устало возвращающиеся после удачной охоты. Они говорили одно слово, потом другое, а потом, как пьяные, шарахались в сторону, не устояв на ногах от смеха.

Сакаханна резко отступила назад, ко входу в свой дом и опустила занавес из шкур, чтобы спрятаться. В темноте она повернулась и слегка приподняла один край шкуры, чтобы только выглядывать наружу. Мужчины, несшие оленей, сбросили их, чтобы освежевать и выпотрошить. Но Аттон и Джон не собирались приниматься за работу. Обняв друг друга за плечи, они направились к парной. С ними пошла и большая часть охотников, и даже сейчас Сакаханна все еще могла слышать, как время от времени они внезапно разражались хохотом.

— Нырнул! — услышала она голос и гордый хохот Традесканта. — Но чего вы не знаете, так это то, что я упал ему прямо на голову!

Для Аттона это было уж слишком, и колени у него буквально подкосились.

— Я видел. И у тебя не было стрел?

— А зачем ему стрелы? Если он собирается прыгать на оленей, чтобы убить их?

Раздался очередной взрыв хохота, и воины, обняв друг друга за плечи, начали качаться, стучать ногами и реветь от смеха.

К порогу Сакаханны подошла женщина. Сакаханна откинула шкуру и вышла.

— Что мужчины будут делать сегодня? — спросила женщина.

Сакаханна пожала плечами с улыбкой, которая ясно говорила «Мужчины!», и еще «Как я его люблю!», и еще «Ну он же совершенно невыносим!».

— Откуда мне знать, — вслух сказала она.

Почти священная тишина парной успокоила охотников, и усталость дня взяла свое. Они сидели с закрытыми глазами вдоль стен, освещенных пылающими углями, впитывая целебное тепло, отдавая с потом боль и усталость. Время от времени то один, то другой охотник корчил гримасу и хихикал, и тогда по рядам пробегала легкая волна смеха.

Они сидели в жаре долго, пока ноздри не стали горячими и сухими, пока даже кости лица не прогрелись хорошенько. Джон чувствовал, как из синяка на голове вырастает здоровенная шишка, а отпечаток копыта на груди темнеет и становится болезненным. Он не обращал на это внимания. Он ни о чем не думал, кроме глубокого, чувственного удовольствия от тепла и отдыха.

Спустя долгое-долгое время Аттон встал и потянулся, как кошка, все позвонки на позвоночнике вытянулись. Не допуская возражений, он протянул Джону руку и сказал на повхатанском языке:

— Пошли, брат мой.

Джон поднял глаза, увидел предложенную руку, протянул свою и пожал его ладонь. Аттон рывком поднял его на ноги, и мгновение мужчины стояли рядом, сжав руки, глубоко заглядывая в глаза друг другу взглядом оценивающим и честным, полным взаимного уважения и приязни.

Аттон первым пошел из парной.

— У меня есть для тебя имя, твое племенное имя, — сказал Аттон. — Ты больше не можешь быть Джоном Традескантом. Ты теперь воин.

Джон понял всю важность сказанного. Значит, он принят.

— И каким будет мое имя? — спросил он.

— Орел, — объявил Аттон.

Величие имени вызвало ропот восхищения среди воинов, которые оценили честь, оказанную Джону.

— Орел?

— Да. Потому что ты убил оленя, упав на него с неба.

Раздался взрыв неудержимого хохота, и охотники снова повалились друг на друга от смеха, Джон стоял в центре круга, а Аттон обнимал его.

— Орел! — повторили охотники. — Великий охотник! Он, как орел, без предупреждения падает с неба!

Они повернулись и побежали к реке окунуться. Женщины оттаскивали маленьких ребятишек, чтобы те не попали под ноги толпе смеющихся и кричащих мужчин. Они вместе бросились в воду и плескались, как мальчишки перед праздником инициации. Затем Аттон заметил высокую фигуру в тени на берегу реки, выпрямился и сразу стал серьезным.

Вождь наблюдал за ними. Аттон вышел из реки, и все участники охоты последовали за ним. Они вытерлись и натянули на себя чистые одежды из оленьих шкур. Потом, когда все были готовы, вождь повел их к танцевальной площадке, и воины выстроились перед ним.

— Убил ли оленя тот человек, который хочет получить Сакаханну? — спросил вождь на языке племени.

Наступило короткое замешательство.

— Мы принесли домой трех оленей, — без запинки ответил Аттон. — Прекрасная добыча для одного дня. И человек, который хочет Сакаханну, весь день был плечом к плечу со мной. Он не отставал от нас, он не устал, он не подвел нас. Он спланировал охоту, и его план был хорош. По его замыслу мы загнали оленей к реке и убили трех.

— Которого оленя убил лично он? — спросил вождь.

Аттон молчал.

— Если бы не его план, мы бы и вовсе ни одного не убили, — высказался один из охотников, мнение которого никто не спрашивал. — Он увидел, что оленей нужно гнать к реке. Он показал нам путь.

Вождь лениво кивнул, словно всю ночь готов был посвятить обсуждению этого занимательного вопроса.

— А которого оленя все-таки убил он? Одного из самцов? Олениху?

Джон, изо всех сил пытаясь следить за допросом, понял, что охотникам не удается скрыть его провал. Он почувствовал, как сквозь него прокатилась мощная волна разочарования из-за того, что вся охота, и смех, и его новое имя ни к чему не приведут, и все из-за того, что этот старик, достаточно старый, чтобы быть его отцом, должен был следовать букве закона. Он подумал, что, следуя кодексу поведения воина, должен принять свое поражение, как надлежит настоящему мужчине, и уйти из деревни, не оглядываясь. Он выступил вперед, он уже открыл рот, чтобы заговорить. Он помедлил, вспоминая слово, означавшее «поражение» на языке повхатанов, и понял, что не знает его. Возможно, в языке повхатанов вовсе не было слова для «поражения». Он попытался составить предложение из слов, которые знал. Получилось что-то вроде: «Я не убил. Я не могу жениться…»

— Да?

Вождь предложил ему сказать свое слово.

Из толпы женщин, сгрудившихся на краю танцевального круга, послышались крики.

— Чей это олень? — спросил кто-то.

К ним направлялась женщина. За передние ноги она тащила оленя. По тому, как болталась его голова, было ясно, что у него сломана шея.

— Это мой олень! — воскликнул Джон.

Он изо всех сил ударил Аттона по плечу.

— Это мой олень!

Джон подскочил к женщине и вырвал тонкие ноги у нее из рук.

— Это мой олень! Мой олень!

— Я нашла его у самой кромки воды, — объяснила женщина. — Его унесло вниз по течению. Но в воде он оказался совсем недавно.

— Его убил Орел! — провозгласил Аттон.

В рядах воинов пронесся смешок. Вождь окинул всех быстрым, острым взглядом.

— Ты убил этого оленя? — спросил он Джона.

Джон ощутил, как через стесненное горло пробивается пузырек смеха и радости.

— Да, вождь, — сказал он. — Это мой олень. Я убил его. Я хочу Сакаханну.

— Орел! Орел! — раздались крики из рядов воинов.

Вождь посмотрел на Аттона.

— Ты отпускаешь жену к этому мужчине, свою жену, своего перворожденного сына и второго рожденного от тебя ребенка?

Аттон посмотрел прямо на Джона, и его суровое, темное лицо сморщилось в неудержимой улыбке.

— Он — хороший человек, — сказал Аттон. — У него упорство лосося, стремящегося на нерест, и сердце бизона. Я отпускаю Сакаханну к нему. Он — мой брат. Он — Орел.

Вождь поднял изукрашенное копье.

— Слушайте, — сказал он так тихо, что женщинам, стоявшим на краю танцевального круга, пришлось вытянуть шеи, чтобы расслышать. Среди них была и Сакаханна. — Это наш брат. Он прошел испытание охотой, и он — муж Сакаханны. Завтра мы принимаем его в племя, и его новое имя — Орел.

Раздался рев одобрения и хлопки в ладоши, воины сгрудились вокруг Джона. Чтобы добраться до Сакаханны и сжать ее в объятиях, ему пришлось пробиваться через улыбающиеся лица и руки, хлопавшие его по плечу. Она прильнула к нему и подняла лицо. Когда их губы встретились, он почувствовал удар страсти, позабытый за много лет. И такой глубокий голод, что один поцелуй не мог удовлетворить его, никогда не сможет удовлетворить его. Весь мир потерял для него значение. Ему хотелось только обнять ее, прижать к сердцу и держать так, навсегда рядом с собой.

Сакаханна отстранилась, и Джон нехотя выпустил ее. Она склонила голову ему на плечо, и вновь былые ощущения ожили от прикосновения ее легкого тела, уместившегося у него под мышкой, от ее длинных ног, прижавшихся к бедру, от запаха ее волос, от тепла ее обнаженной кожи на его прохладной влажной груди.

Люди приветствовали их, произнося вместе их имена.

— Почему они зовут тебя Орел? — Она взглянула ему в лицо.

Краем глаза он заметил, что Аттон ждет его ответа.

— Это личное, — с напускной холодностью сказал он. — Между нами, воинами.

Аттон ухмыльнулся.

В ту ночь Джон еще не мог спать с Сакаханной. Хотя она уже ушла из дома Аттона, ночь она провела с Муссис. Аттон сам перенес ее шкуры, корзинки и горшки в хижину Муссис и нежно поцеловал в лоб, оставляя ее.

— Он не против? — спросил Джон, наблюдая это дружеское расставание.

Сакаханна бросила на него быстрый озорной взгляд.

— Разве что самую малость, — сказала она.

— Я бы возражал, — заметил Джон.

— Он женился на мне, потому что ему так посоветовали, — объяснила Сакаханна. — Потом ему нужно было содержать меня и мою мать, а приданого мы никакого не принесли, никакого выкупа за невесту. И выходило, что он никогда уже не сможет позволить себе взять еще одну жену, если бы ему захотелось получить еще одну женщину. Выходило, что он так и завяз только с одной женой — со мной. А теперь для него все изменилось. Он снова холостяк, тебе придется заплатить ему за меня, ему это понравится. И вообще, он снова может осмотреться и выбрать на этот раз девушку, которую действительно хочет.

— А сколько нужно будет заплатить? — спросил Джон.

— Возможно, много, — предостерегла она. — Может, одно из твоих ружей, которые остались у тебя дома.

— Они все еще там? — недоверчиво переспросил Джон. — Я решил, что все уже украли.

Она невозмутимо кивнула.

— Украли все. Но если ты решишь, что ружье теперь будет принадлежать Аттону, очень может быть, что его вернут.

— Я бы хотел, чтобы мои ружья вернулись ко мне, — заметил Джон.

Она рассмеялась.

— Думаю, ты бы не возражал. Когда завтра тебя примут в племя и ты станешь одним из нас, тогда никто, ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, никогда ничего у тебя не возьмут, даже если будут умирать с голода. Они ведь взяли твои вещи, когда ты был богатым белым чужаком, и теперь все это пропало.

По выражению его лица она поняла, что не до конца убедила Джона.

— А чего бы ты от них хотел? Что бы ты делал со всеми этими вещами здесь, где все, что тебе нужно, ты можешь добыть луком и стрелами, копьем, палкой-мотыжкой, ножом или ловушкой для рыбы?

Джон ненадолго задумался и понял, что его вещи были частью той жизни, которую он оставил позади, частью его старой жизни. И лучше будет, если они пропадут и он позабудет о них, чем они будут стоять в углу нового индейского дома, напоминая о том человеке, каким он был, о той жизни, какой он мог бы жить.

— Прекрасно, — сказал он. — Если Аттон может вернуть эти ружья, он может оставить их себе.

Джон проснулся как раз перед рассветом, почувствовав на плече руку Аттона.

— Проснись, Орел, — прошептал он. — Пойди умойся.

Было очень рано, только мужчины двигались по деревенской улице, как серые тени. Было еще темно, только бледно-серая линия, как пятно побелки над темной массой лесных деревьев, указывала на близость рассвета.

Традескант вошел в воду рядом с Аттоном, повторяя каждое его движение. Сначала аккуратно вымыть лицо — глаза, рот, ноздри и уши. Потом тщательно помыть подмышки, пах, и наконец глубокое погружение в ледяную воду, а в это время потереть грудь, спину, бедра, голени и подошвы. Аттон вынырнул из воды, отплевываясь и отбрасывая назад длинные волосы.

Он побрел к берегу, Джон последовал за ним. На галечном берегу был разложен небольшой костерок, рядом с ним лежала куча крошечных табачных листьев. Аттон взял раковину галиотиса, достал из кучки лист, зажег его от одного из тлеющих угольков и, дуя на искру, пошел назад к реке, неся в вытянутой руке горящий лист и раковину под ним, чтобы собирать священный пепел. Он повернулся к солнцу и пробормотал молитву.

Джон точно скопировал его и тоже произнес нечто очень близкое к молитве, призывая взойти солнце, чтобы олень хорошо ел и был счастлив, чтобы дождь шел и растения росли, чтобы жестокий бог Окии не гневался и чтобы племя легко ступало по земле и хранило любовь матери. Потом Аттон рассыпал пепел и угольки по воде и повернул лицо к берегу. Джон последовал его примеру.

Там ждала Сакаханна, ее лицо было серьезным. Когда Джон подошел к подержанной одежде из оленьих шкур, которую ему дали при появлении в деревне, она молча покачала головой и протянула ему новенькую набедренную повязку из мягкой новой кожи и маленький замшевый фартучек, изящно изукрашенный.

Джон улыбнулся, припомнив ту маленькую индейскую девочку, впервые показавшую ему индейскую одежду, и то, как он не хотел расставаться со своими штанами. Она сощурила глаза, но губы ее не улыбались, она не говорила ни слова. Момент был слишком торжественным для слов.

Джон шагнул вперед и позволил одеть его так, как она хотела, затем позволил ей и Муссис разрисовать его красной мазью из медвежьего жира так, что кожа стала такой же красной в сером сумраке рассвета, как их собственная.

Из деревни доносился грохот барабанов, рассыпавшийся постоянным, настойчивым ритмом.

— Пора, — сказал Аттон. — Пошли, Орел. Настало твое время.

Джон повернулся, ожидая увидеть смеющееся лицо Аттона, произнесшего это имя, но взгляд воина был непоколебимым, а лицо — торжественно мрачным. Не было даже намека на улыбку.

— Мое время? — неловко переспросил Джон.

Сакаханна повернулась и пошла к деревне впереди них, но, когда они подошли к танцевальному кругу, она отстала и присоединилась к толпе женщин, ждавших в сторонке. Они окружили ее, взявшись за руки, и теперь она была в центре круга из женщин, соединивших руки, как сельский танцор в центре хоровода.

Джон оказался окруженным воинами, его вчерашними друзьями. Но никто из них не приветствовал его улыбкой. Их лица были неподвижными и твердыми, будто вырезанными из мореной древесины. Джон переводил взгляд с одного лица на другое. Они больше не казались друзьями, они казались скорее врагами.

Занавесь на двери в вигвам вождя откинулась, и старик вышел. Он был одет в костюм, вселяющий ужас, целиком сделанный из птичьих перьев, сшитых между собой так искусно, что Джон не мог заметить ни швов, ни ткани. Вождь выглядел как человек, превратившийся в темную, лоснящуюся птицу, он вышагивал на длинных ногах высокомерной поступью брезгливой цапли. За ним шли двое других старейшин в черных накидках, на которых поблескивали агатовые бусины. Накидки, увешанные амулетами и ожерельями из меди и раковин галиотиса, позвякивали при ходьбе.

Повинуясь жесту украшенного богатой резьбой копья вождя, два молодых воина неуклюже вышли из его дома, неся что-то низкое и квадратное. На секунду Джон вообразил, что это какая-то опора, подпорка или пьедестал, на котором вождь будет стоять и с которого будет обращаться к своему народу. Но потом он увидел, что в центре была выемка для подбородка, и дерево было грубо обрублено со всех сторон топором. С чувством тупого ужаса Джон понял, что это было на самом деле. Он достаточно часто бывал в Тауэр-Холле и был способен узнать плаху по ее виду.

— Нет! — закричал он и отшатнулся.

Но вокруг стояла дюжина человек. Они даже не пытались схватить его, они тесно прижались к нему, и Джон оказался окруженным плотной стеной твердых тел. Они взялись за руки и встали тесно, с силой прижавшись друг к другу, так что Джон оказался абсолютно беспомощным. Даже если бы он умер от страха или потерял сознание, он все равно остался бы стоять на ногах, так тесно они зажали его.

На лице вождя с клювоподобным носом появилась жестокая улыбка, его темные перья колыхались, будто он был английским вороном, проделавшим весь этот путь, чтобы выклевать у Джона глаза. Джон услышал свой крик, восстававший против несправедливости происходящего. Зачем было спасать его, когда он страдал от ожога и от отравления, когда он умирал от голода, зачем было приводить его сюда, а после всего этого отрубать ему голову? Но потом он вспомнил умные речи жителей Джеймстауна и понял, что у этих людей нет разумных причин для того, чтобы вести себя так, а не иначе, что ими руководит только злое озорство и бессмысленная жестокость, что вместо спорта у них пытки, а кровь они проливают ради развлечения.

И тогда он подумал, что удар топора просто милосерден по сравнению с тем, что можно распороть ему брюхо и выпустить кишки, или снять скальп, или разорвать на части, или бросить на муравьиную кучу. Мысль обо всех этих ужасах заставила его вскричать «Сакаханна!» и подпрыгнуть вверх, чтобы увидеть ее, пойманную в ловушку так же, как и он, ее бледное лицо, искаженное отчаянием, умоляющую окружающих ее женщин выпустить ее, беспрестанно ищущую его взглядом и выкрикивающую его имя.

Воины схватили Джона за руки, не давая ему ни малейшего шанса вырваться, и отконвоировали его к плахе. Джон брыкался и ругался, но они крепко держали его и силой склоняли голову все ниже и ниже, пока подбородок не встретился с безжалостной прохладой умело обработанного дерева, Джон ощутил, что его тело узнало место своей смерти.

— Боже, прости мне грехи мои, — прошептал Джон. — И даруй благополучие моим детям и Эстер. Прости меня, Господи, прости меня, Господи.

Чтобы не видеть весь этот ужас, он закрыл глаза, но тут же открыл их снова и взглядом поискал Сакаханну. Женщины отпустили ее, и она стояла среди них как вкопанная, с лицом таким же белым от ужаса, как и у англичанина.

— Сакаханна, — тихо сказал Джон.

Он попытался улыбнуться ей, уверить ее в том, что даже сейчас между ними не было ни вражды, ни сожалений, ни упреков. Но он понимал, что все, что он может сделать, — это оскалить зубы в улыбке, а все, что она может видеть, — это его череп под растянутыми в неестественной улыбке губами, что скоро, когда обдерут кожу со лба, снимая боевой трофей — его скальп, она увидит белую кость его черепа.

Воины почувствовали его капитуляцию, отчего давление на спину и шею постепенно ослабло. Джон повел глазами в сторону, чтобы увидеть палача и его топор. Но вместо этого увидел громадную, красиво сделанную боевую палицу. Ее держал индеец, ожидавший сигнала выступить вперед и раздробить голову Джона на куски.

И тогда отвага покинула его окончательно, он почувствовал теплую влагу, струившуюся по ногам. Он услышал слабый жалобный стон и понял, что это его ужас плачет его собственным голосом. Вождь поднял богато украшенное церемониальное копье, черные перья на рукавах прошелестели, как крылья. Как черный ангел, он стоял между Джоном и встающим солнцем, и лицо его было исполнено радости.

Копье опустилось. Палач высоко занес дубинку, и Джон стал ждать удара.

Что-то сильно ударило его, и все его измученное тело содрогнулось от столкновения. Но это не было ударом дубинки по голове, это было тело Сакаханны, вырвавшейся из кольца женщин и бросившейся к танцевальному кругу, чтобы лечь вдоль его спины, стоя на одном колене в его моче. Ее волосы рассыпались по его вздрагивающей спине, голова прикрыла его голову, подбородок уперся в его затылок, она предложила себя на растерзание.

Палачу уже было не успеть остановить сильное движение дубинки вниз, он смог только сдвинуть удар в сторону, и мощная дубинка, как пушечное ядро, с глухим стуком врезалась в утоптанную грязь танцевального круга. Джон ощутил, как дубинка со свистом пронеслась мимо, и ветерок пошевелил волосы на его бороде. Он открыл глаза и посмотрел на вождя.

Старик был безмятежен. Он поднял копье и заговорил так же спокойно, как всегда:

— Смотрите, люди леса и реки, смотрите, люди равнин, смотрите, люди морского побережья и болот, смотрите, люди неба, дождя и солнца. Все люди, вышедшие изо рта Великого Зайца, все ступающие по земле, созданной Им. Сакаханна, наша дочь, ради этого мужчины подошла к самому краю темной реки. Он обязан ей жизнью. Она дала ему жизнь, у него мать из племени повхатанов.

Все закивали.

— Женщина повхатанов дала ему жизнь.

Джон чувствовал, как Сакаханна трепещет всем стройным телом, прижатым к нему. Он видел, как ее дрожащие руки опустились по обе стороны плахи и добела сжались, когда она уперлась в дерево, чтобы подняться сначала на колени, а потом встать во весь рост перед людьми своего племени. Он подумал, что и ему надо бы встать рядом с ней, но засомневался, что ноги его удержат. Потом он снова подумал, что если Сакаханна бросилась к нему и подставила свою голову, чтобы ее разбили вместо его головы, то он должен встать рядом с ней. Встать перед ней на колени.

Он с усилием поднял себя на ноги и обнаружил, что ноги у него дрожат, а тело покрылось ледяным потом. Сакаханна повернулась к нему и взяла его за руку.

— Я беру тебя в мужья, — сказала она непослушными губами. — Я беру тебя в наше племя. Теперь ты — один из нас и всегда будешь одним из нас.

Наступило молчание. Джон боялся, что голос опозорит его, что вместо слов вырвется только взвизг ужаса. Он откашлялся и посмотрел на девочку, ставшую женщиной, которая уже второй раз спасла ему жизнь.

— Благодарю тебя за свою жизнь, — сказал он на их языке, запинаясь и примешивая английские слова, когда не мог вспомнить индейские. — Я никогда этого не забуду. Я с радостью беру тебя в жены и с радостью вступаю в племя.

— Это я беру тебя, — с легким ударением повторила она.

— Я рад, что ты берешь меня в мужья, и рад, что племя принимает меня, — поправил себя Джон.

Над толпой пронесся ропот довольных голосов, и все посмотрели на вождя, темного в темных перьях, сгорбившегося, как цапля на сосне, в раздумье нависающего над парой.

Он поднял копье.

— Орел! — крикнул он.

Воины взревели, к ним присоединились женщины и дети.

— Орел! Орел! Орел!

Джон почувствовал, что ноги у него подкосились, и он ухватился за Сакаханну, ища поддержки. Она тоже покачнулась. Ее окружили женщины, а воины подхватили его и понесли. В этой толпе был и Аттон.

— Орел! — радостно вопил он, с ухмылкой поглядывая на Джона. — Орел! Который убивает, прыгая на своего оленя! И который обмочился на собственной свадьбе!

В ту ночь все были в одурманенном состоянии. То в оцепенении, то впадая в буйство, а потом одурманенные и хихикающие, а потом танцующие, прыгающие и поющие под большой желтой луной середины лета.

Они курили священный табак, пока головы от него не зазвенели, пока даже барабанные перепонки в ушах не стали жаркими и не зачесались. Они курили, пока не увидели, как дюжины лун начали выделывать курбеты в небе, они танцевали на танцевальном круге под этими лунами, повторяя коленца, которые выкидывали луны в небе. Они курили, пока не захныкали, мечтая о прохладной воде, и побежали к реке, а там с изумлением уставились на другие луны, плавающие в воде, как дорожки, уводящие в темноту.

Они курили, пока не проголодались, как дети, и тогда совершили набег на запасы в поисках чего-нибудь вкусненького и сладкого, горстями ели сушеную чернику и жарили кукурузу на огне костра, в спешке обжигая языки. Они курили, творя великую оргию, празднуя успешное испытание Орла, положившего голову на плаху. И женщина из их племени положила свою голову рядом из любви к нему, чего не случалось со времен Покахонтас, когда принцесса сама положила голову на плаху, чтобы спасти Джона Смита, хотя она тогда была еще совсем девчонкой и едва ли хорошо понимала, чем рискует.

История Сакаханны была гораздо больше наполнена страстью, и женщины заставляли ее повторять рассказ снова и снова.

Как она встретила Джона и боялась его, как он нежно обходился с ней и совсем не догадывался, что она понимала каждое его слово, и как она слушала его признания, что она красивая, и как она слышала, что он сказал, что в нее трудно не влюбиться. На этом месте женщины вздыхали, а молодые воины хихикали и пихали друг друга под ребра.

Потом Сакаханна рассказывала, как она ждала и ждала его в жестоком мире белого человека в Джеймстауне. И когда она перестала его ждать, как она была рада вернуться и найти убежище у людей своего племени и как радовала ее доброта Аттона, он был для нее мужем, которым могла бы гордиться, восхищаться и любить любая женщина. И, слушая эту часть истории, молодые женщины кивали и посматривали на Аттона с беспристрастной оценкой, как будто им и в голову не приходило, что сейчас Аттон снова был свободным мужчиной.

А потом Сакаханна рассказала им, как услышала, что появился новый белый человек, он расчистил лес и построил дом, и посадил у порога цветок. Она рассказала им, что, услышав именно эти слова, она сразу же поняла, что Джон вернулся на землю Великого Зайца, и она одна пошла туда, и спряталась в тени деревьев, и посмотрела на него. И когда она увидела Джона, ее сердце рванулось к нему. И она поняла, что он все еще оставался единственным мужчиной, которого она когда-либо любила и когда-либо будет любить. И она пошла прямо к Аттону и к вождю и сказала им, что мужчина, которого она любит, — это англичанин. И что он живет в лесу один, и она просит их разрешения отправиться к нему.

Но они были мудрые, говорила Сакаханна, и осторожные, они заставили ее ждать и наблюдать за ним. И, наблюдая за ним, они поняли, что он не способен содержать самого себя. Он не мог прокормить себя, обрабатывать свои поля и поддерживать огонь в очаге. Всей этой работы было слишком много для одного белого человека. Даже дети Великого Зайца живут вместе, чтобы женщины могли работать в поле, мужчины — охотиться и работать все вместе. Тогда Сакаханна пошла к вождю и к своему мужу Аттону и сказала им, что она хотела бы, чтобы ее отпустили к англичанину и она могла бы помочь ему построить свой дом на земле Зайца.

И снова они оказались очень мудрыми. Они сказали, что не могут доверить детей Аттона англичанину. Что, когда Сакаханна вернется к нему, он может оставить ее у себя как служанку, а не как жену. Или он может взять ее, а потом бросить, как часто поступают белые. Они сказали, что она должна ждать и наблюдать.

Она ждала и наблюдала, она помогала ему выжить своими маленькими подарками, и наконец она увидела, что он так близок к смерти и к отчаянию, что сел в свое каноэ и поплыл, и так он мог плыть вечно, вниз по течению, до самого Великого Моря. Тогда и только тогда Сакаханне позволили взять его жизнь под свою защиту и привести его к повхатанам.

Рассказ был хороший и продолжался в последние часы ночи, когда дым начал рассеиваться из буйных, одурманенных голов. И смех стих, мужчины, женщины и дети потихоньку начали расходиться с танцевального круга и от грандиозного костра, который они развели для праздника. И все вдруг обнаружили, что до рассвета остался всего лишь час сна.

Сакаханна и Джон уходили среди последних. Наконец-то им не нужно было никуда торопиться. У них был дом, вождь разрешил им поселиться в одной из пустующих хижин, построенных для хранения припасов, а новый дом будет построен совсем скоро. Сакаханна постелила оленьи шкуры на помост для сна и развесила по стенам свои корзины. Младенец спал в заплечной сумке, маленький мальчик уперся тяжелой со сна головой ей в колени и лениво потягивался. Сакаханна улыбнулась Джону.

— И мне спать хочется, — сказала она.

Джон встал и взял на руки сына Сакаханны. Теплое тельце мальчика прильнуло к нему во сне с покойной доверчивостью ребенка, который в своей жизни знал только прикосновения, наполненные любовью. Джон последовал за Сакаханной к их новому дому и положил мальчика, как она указала, на его маленькие нары в углу. Потом он сел на теплые шкуры и увидел, как его жена расплела волосы, развязала маленькую юбочку и уронила ее на пол. Она стояла перед ним обнаженной.

Джон поднялся на ноги, его пальцы дрожали, пока искали завязки на набедренной повязке. Наконец они нашли их, и повязка упала на пол. Он остался таким же обнаженным, как и она. Ее глаза, потемневшие от желания, безо всякого стыда бродили по его телу. Она чуть улыбалась, частично от тщеславия, частично от счастья — так улыбается женщина, увидевшая желание мужчины.

Она повернулась, гордо и легко вскинув голову, и вытянулась на нарах во весь рост, отодвинув мягкую шкуру так, что та образовала как бы раму для ее бронзового гладкого тела. Ее темные волосы раскидались, губы полуоткрылись, дыхание слегка ускорилось, и глаза затуманились желанием.

Джон приблизился и встал на колени рядом с нарами, пожирая ее глазами, с чувством нереальности происходящего, как будто после долгих лет мечтания это могло быть просто еще одной мечтой. Он наклонился и поцеловал ее. Ощутив тепло и вкус ее губ, он понял, что бодрствует и живет и что чувствует жизнь с такой мощной силой, как никогда раньше.

Он обхватил ладонями ее теплые ягодицы и вошел в нее с тихим вздохом счастья. Темные ресницы Сакаханны затрепетали, и глаза закрылись.

Лето 1643 года, Англия

Утром 31 мая Эстер проснулась от того, что кто-то бросил камешек в окно ее спальни. На секунду ей в голову пришла абсурдная мысль, что это Джон стоит на улице перед запертым домом и просит, чтобы она впустила его для примирения, для возвращения, для того, чтобы закончились ее одиночество и ожидание.

Она выскочила из постели, подбежала к окну и выглянула наружу. Это был мужчина, до самых глаз закутанный в плащ. Но она где угодно узнала бы его шляпу, богато украшенную перьями.

— Чтоб ты пропал, — тихонько выругалась Эстер, накинула жакет на ночную рубашку и босиком сбежала по ступеням, чтобы впустить его через заднюю дверь.

Коротко гавкнула собака на конном дворе. Эстер позволила мужчине проскользнуть внутрь и закрыла за ним дверь.

— Что случилось? — коротко спросила она.

— Все пошло наперекосяк, — сказал он.

Он откинул плащ с лица, и она увидела, что оно искажено и обеспокоено.

— Мне нужна лошадь, чтобы убраться отсюда и предупредить короля.

— У меня нет лошади, — немедленно отреагировала Эстер.

— Лжете, — отпарировал он.

— Лишней нет.

— Это дело короля. Его величество услышит, как меня тут обслужили.

Эстер прикусила губу.

— Вы пошлете лошадь обратно? — спросила она. — Это лошадь моего мужа, она же и верховая лошадь моих детей, и на земле она тоже работает. Она нужна мне.

— Нужды короля важнее.

— Говорите тише, — зашипела Эстер. — Вы что, весь дом хотите разбудить?

— Тогда дайте мне лошадь!

Она провела его через холл в кухню. Он замедлил шаг, увидев огонь, оставленный на ночь.

— Мне нужно поесть, — сказал он.

— Вы едете в Оксфорд, а не в Америку! — с нетерпением сказала Эстер. — Там и поедите!

— Дайте мне хлеба и сыра, и я выпью стаканчик эля, пока вы седлаете лошадь.

Эстер указала ему на кладовку.

— Берите, что хотите, — сказала она. — И как только закончите, выходите во двор.

Она сунула ноги в башмаки на деревянной подошве, стоявшие на каменном порожке, и открыла кухонную дверь. Поплотнее закутавшись в жакет, Эстер застегнула все пуговицы. Кобыла Джона стояла в своем стойле. Завидев Эстер, кобыла заржала, и собака снова залаяла.

— Тише! — прикрикнула на них Эстер и заглянула в сарайчик, где хранилось все снаряжение для верховой езды, чтобы взять тяжелое седло Джона и уздечку.

Кобыла послушно стояла, пока Эстер с трудом надевала на нее хомут, и прянула в сторону, когда на стойло упала тень. Эстер подняла глаза, немедленно испугавшись, что это сторонники парламента пришли арестовать роялиста и заодно ее как сообщницу. Но это был кавалер, в руках он держал хлеб и сыр, шляпа была сдвинута на затылок.

Эстер вывела лошадь во двор.

— Дайте мне это! — вдруг сказала она и сняла шляпу с его головы.

Он был слишком удивлен, чтобы протестовать. Одним быстрым движением она ощипала перья с ленты на шляпе и швырнула их в кучу мусора.

— Может, хватит просто ленты цветов короля, пока вы выполняете его поручения? — потребовала она.

Он кивнул.

— Я расскажу его величеству, что в доме Традескантов помнят о своем господине. Вас вознаградят за это.

— Единственная награда, которую я хочу, — чтобы вы вернули мне лошадь, — сказала Эстер. — Обещаете, что сделаете это?

— Обещаю.

Эстер отступила в сторону от головы кобылы, когда та, осторожно ступая по булыжникам, вышла со двора и, обогнув дом, направилась к дороге. Эстер, прислушиваясь, стояла тихо и совершенно неподвижно. Если его видели, то, когда за ним бросится погоня, она услышит на ламбетской дороге стук копыт. Но все вокруг было тихо. Где-то в саду запел дрозд.

Эстер вдруг заметила, что дрожит от холода и дурных предчувствий. Она повернулась, прокралась через двор к двери в кухню, выскользнула из грязных башмаков и подошла к очагу. Если его поймают и он назовет ее соучастницей, а Ковчег надежным убежищем роялистов, тогда ей грозит арест за измену парламенту. А кара за измену — смерть. Кавалер мог скакать с перьями на шляпе и легким сердцем даже в самом центре сражения; но Эстер слишком хорошо понимала, что страна находится в состоянии войны и что в этой войне пощады не будет никому.

Сидя у очага, она дождалась, пока в маленьком квадратном кухонном окошечке не затеплился рассвет. Тогда она поднялась наверх и разбудила Френсис и Джонни.

— Что такое, мама? — спросил Джонни, увидев ее серьезное лицо.

— Мы собираемся навестить дядю Нормана, — сказала она. — Сегодня же.

Они наняли лодку, идущую вниз по течению, и лодочник был полон новостей о заговоре роялистов, раскрытом только вчера. Эстер молча кивала.

— Я не интересуюсь политикой, — сказала она.

— Скоро заинтересуетесь, если эти предатели отдадут город королю, — сказал лодочник. — Если король приведет сюда кровожадных ирландцев и поганых французов, чтобы они перерезали горло честным англичанам!

— Да, — вежливо согласилась Эстер. — Полагаю, в этом случае я заинтересуюсь.

Лодочник откашлялся и сплюнул в воду. После этого он молча и размеренно греб.

Александр Норман принял их так, будто вместо поспешных панических сборов их визит был спланирован много месяцев назад. Его экономка приготовила две комнаты в небольшом городском доме рядом с мастерскими в Майнориз,[13] совсем недалеко от Тауэра. Френсис и Эстер должны были спать в одной кровати, а Джонни отвели маленькую комнатку в мансарде.

— Моя кузина давно обещала мне этот визит, — сказал Норман своей экономке, когда та проводила Эстер в парадную гостиную и взяла у нее шляпу и накидку. — Я настоял на том, чтобы они приехали в мае, пока в городе еще не так жарко и не так много людей болеет.

— В лавках нет ничего интересного, — заметила экономка. — Так что если вы за покупками, то могли бы и дома оставаться. Столько портных обанкротилось, что и не сосчитать.

Эстер кивнула.

— Семья первой жены моего мужа — галантерейщики, — сказала она. — Думаю, мне они позволят порыться в своих запасах.

Экономка кивнула.

— И уж наверняка они постарались попридержать шелк для маленькой барышни. Разве она не красотка?!

Эстер тоже кивнула. Френсис как раз выпутывалась из толстого плаща и большой шляпы, надетых по настоянию Эстер.

— Да, хороша.

— Подыскиваете для нее мужа?

Эстер покачала головой:

— Пока нет.

Женщина снова кивнула и хлопотливо удалилась.

— Обед подам через несколько минут, — пообещала она.

Александр придвинул поближе к огню кресло для Эстер.

— Холодно было на реке?

— Немножко, — сказала она, усаживаясь.

— У вас неприятности? — очень тихо спросил он.

— Приходил офицер-роялист. Он забрал лошадь Джона. Он искал Джона, чтобы тот помог им склонить Ламбет на сторону короля.

Александр выглядел потрясенным.

— Когда это случилось?

— Он ушел сегодня утром. Но в первый раз он приходил пару недель тому назад.

Он кивнул.

— Ему удалось благополучно выбраться из города?

Эстер покачала головой:

— Не знаю. По крайней мере, никто не подстерегал его у дома, и мне показалось, что никто не следил за нами, когда мы уезжали. Но он направлялся к королю в Оксфорд. Я не знаю, смог ли он добраться туда.

Александр на мгновенье отвернулся от нее.

— А в чем дело? — спросила она. — Лодочник сказал, что был какой-то заговор.

— Леди д’Обиньи, — сказал Александр.

Эстер онемела от изумления.

— Вы знали ее имя?

— Именно это имя услышала и я, когда две недели тому назад он заставил меня поклясться, что я сохраню тайну. Представить себе не могла, что все узнают о ней так быстро.

— Она глупа. Эдмунд Уоллер[14] и она замышляли захватить для короля Лондон. Они собирались взять Тауэр и арестовать парламент, а палата лордов должна была поддержать их, и все роялисты должны были восстать.

Эстер побледнела.

— И что дальше?

— А ничего. Все участники заговора болтали о нем повсюду, от ассамблеи до таверны, и сегодня утром их арестовали. Леди д’Обиньи исчезла, никто не знает куда. Но Уоллера арестовали, а с ним и еще с полдюжины заговорщиков.

Он помолчал.

— Кто знает, что вы здесь?

— Домочадцы. Я сказала, что мы решили вас навестить. Я подумала, что было бы хуже, если бы мы ударились в бега.

Он кивнул:

— Вы правы. Но я вот думаю, может, вам лучше уехать из Лондона?

— Всем?

— Только вам. У вас есть родственники где-нибудь за пределами Сити? Где-нибудь, где вы могли бы укрыться, пока не кончится вся эта паника?

Она покачала головой.

— Джон говорил, чтобы я ехала в Отлендс, если ситуация станет опасной. У него там все еще есть домик. Он все еще числится садовником.

Экономка просунула голову в дверь.

— Обед на столе, — сказала она.

— Я умираю с голода! — воскликнул Джонни и вместе с Френсис, сидевшей на подоконнике, глядя вниз на улицу, отправился в столовую.

Александр взял холодную руку Эстер.

— Пойдемте, съешьте что-нибудь, — сказал он. — За следующие десять минут ничего не случится. А я пошлю кого-нибудь из своих служащих в Вестминстер разузнать, что происходит.

За обедом Эстер не проглотила ни кусочка. Каждый раз, когда по улице за окном проезжала повозка, она ждала, что раздастся стук в дверь.

— В чем дело, мама? — спросила Френсис. — Мне кажется, что-то не так.

Эстер посмотрела на Александра.

— Вы должны рассказать им, — сказал он. — Они имеют право знать.

— Ночью приходил шпион роялистов и забрал лошадь отца, — сказала Эстер.

Новость поразила Френсис и Джонни до глубины души.

— Шпион роялистов? — переспросил Джонни.

— А как он был одет? — спросила Френсис.

— Ах, ну почему ты меня не разбудила? — закричал Джонни. — Я бы помог ему!

— На нем была накидка и… — Голос Эстер дрогнул от вынужденного смешка. — И совершенно дурацкая шляпа с перьями.

— Ох! — выдохнула Френсис. — А какого цвета?

— Да какая разница! — воскликнул Джонни. — Ах, мама! Почему ты мне не сказала? Я мог бы проводить его! Я мог бы поехать с ним и стать его пажом!

— Полагаю, что именно поэтому и не сказала, — мягко заметил Александр. — Твое место дома, ты должен оберегать свою мать и Ковчег.

— Я знаю, — сказал Джонни. — Но я мог бы поехать с ним и повоевать в парочке битв, а потом снова вернуться домой. Я — Традескант! Мой долг — служить королю!

— Твой долг — защищать свою мать, — Александр внезапно помрачнел. — Поэтому лучше помолчи, Джонни.

— А почему мы приехали сюда? — спросила Френсис, потеряв интерес к цвету перьев на роялистской шляпе. — Что происходит? За нами гонится парламент?

— За тобой — нет, — спокойно ответила Эстер. — Но если узнают, что за помощью он обращался в Ковчег, у меня могут быть неприятности.

Френсис тут же повернулась к Александру Норману и протянула к нему руки.

— Вы же позаботитесь о нас? — требовательно спросила она. — Вы ведь не позволите им забрать маму?

Он взял ее за руки, и Эстер заметила, что ему потребовалось усилие, чтобы не притянуть Френсис в свои объятия.

— Конечно, — сказал он. — И если я увижу, что ей грозит хоть какая-нибудь опасность, я найду для нее безопасное убежище, да и для вас всех.

Френсис обернулась к мачехе, все еще не выпуская руки Александра, и Эстер впервые увидела их как пару. Увидела, как его голова склоняется к ней, увидела, как она доверяет ему.

— Тебе придется прятаться? — спросила ее Френсис.

— Сейчас я схожу в Тауэр, — заявил Александр. — Посмотрю, что там новенького. Заприте дверь, пока я не вернусь. Не думаю, что они так быстро могли вычислить ваше имя и где вы сейчас находитесь. Мы опережаем их, по меньшей мере, на день.

Эстер обнаружила, что у нее пересохло во рту, и потянулась к стакану слабого эля. Александр улыбнулся ей быстрой, ободряющей улыбкой.

— Держитесь, — сказал он. — Я вернусь через час.

Маленькое семейство вернулось в гостиную. Френсис и Джонни снова заняли свои посты на подоконнике, но на сей раз они не обсуждали прохожих, они были начеку. Эстер сидела у камина, изнывая от безделья. Вошла экономка и принесла уголь. При ее появлении все вздрогнули.

— Я думала, вы захотите выйти прогуляться.

— Возможно, позже, — сказала Эстер.

Верный своему слову, Александр Норман появился приблизительно через час. Неторопливой походкой он прошелся по улице, остановился, чтобы поболтать с соседом, державшим небольшую ювелирную лавку, потом открыл свою дверь и вошел. Вид праздной жизнерадостности сразу же слетел с его лица.

— Плохие новости, — сказал он, предварительно проверив, заперта ли дверь в гостиную. — Леди д’Обиньи нашла убежище во французском посольстве под предлогом того, что семья ее мужа — французы. Но парламент потребовал ее выдачи, и они выдали. Ее будут судить за измену, она получила от короля полномочия на проведение военного набора. Она пыталась собрать армию прямо здесь, в Сити.

— Французский посол передал английскую леди из партии короля в руки парламента? — с изумлением и недоверием переспросила Эстер.

— Да, — мрачно ответил Александр. — Боюсь, у его величества во Франции меньше друзей, чем он думает. Возможно, Франция готовится к сделке с парламентом напрямую.

Эстер вдруг обнаружила, что уже стоит рядом с креслом, будто готовая немедленно сорваться с места и бежать. Она заставила себя снова сесть и начать дышать нормально.

— Эдмунд Уоллер — мозг всей этой безмозглой авантюры — схвачен и поет, как слепой дрозд, — продолжал Александр. — Надеясь спастись от Тауэра и плахи, он называет всех, с кем когда-либо разговаривал.

— А мое имя он знает? — тихо спросила Эстер.

Губы у нее онемели, и ей пришлось прилагать усилия, чтобы говорить разборчиво.

— Не могу сказать, — сказал Александр. — Я не хотел задавать слишком конкретные вопросы, чтобы не привлекать к себе внимания. Будем надеяться, что ваш визитер благополучно скрылся и что он слишком незначительное звено в цепи, чтобы привязать вас к заговору.

— Если только его не поймали на папиной лошади, — заметила Френсис.

— А если я скажу, что это я дал ему лошадь?.. — предложил Джонни. — Я могу сказать, что это я и что я — роялист. Они же не казнят меня? Мне же еще десяти лет нет. Меня выпорют, а я и не возражаю. Я возьму вину на себя, а тебя не тронут.

Эстер притянула его к себе и поцеловала гладкую белокурую головку.

— Я не хочу впутывать тебя в это дело, чем бы это мне ни грозило.

Она подняла глаза на Александра Нормана.

— Мне оставаться? Или уезжать?

Он прикусил верхнюю губу.

— Черт его знает, — сказал он. — Я думаю, надо ехать. Если вы остаетесь здесь, мы ничего не выигрываем, а рискуем всем. Если вашего посетителя схватили и он, следуя примеру своих начальничков, всех радостно выдает, то и ваше имя он назовет неизбежно. Даже если его не поймали, люди короля настолько болтливы, что ваше имя все равно может всплыть. Поезжайте в Отлендс, поживите с недельку в доме Джона в саду. Я извещу вас, как только все прояснится, и вы сможете снова вернуться домой.

— В Отлендс? — с восторгом завопил Джонни. — Туда, где принц Руперт? Я должен поехать с тобой. Охранять тебя.

Френсис уже готова была сказать: «Я тоже», но запнулась и посмотрела на Александра Нормана.

— Мне тоже нужно ехать?

— Поезжайте все вместе, — сказал он. — Там вы будете в большей безопасности, чем где-либо, если Руперт все еще там. Парламент не сможет вас арестовать там, вы будете под защитой роялистов. А когда вернетесь домой, будете говорить, что вы просто работали вместо Джона в саду.

Френсис хотела было возразить, но потом передумала.

— Можете ехать прямо сейчас, — сказал Александр и вышел из комнаты в узкий холл.

Эстер обернулась, чтобы взглянуть на свою красивую падчерицу.

— Ты не хочешь рисковать и ехать со мной? — спросила она. — Я пойму, если ты откажешься отправиться со мной в Отлендс. Можешь остаться здесь с бабушкой и дедом, если хочешь, Френсис.

— О нет! — вскричала Френсис и внезапно снова стала маленькой девочкой. — Мама! Нет! Я хочу быть с тобой, чем бы это ни грозило. Я никогда не оставлю тебя одну в трудную минуту! Я просто думала, что дядя Норман тоже мог бы поехать с нами. Мне было бы настолько спокойнее, если бы он был с нами.

— Безопаснее всего для нас всех, если он останется здесь и будет следить за событиями, а мы спрячемся в глуши, — сказала Эстер. — А когда все утихнет, мы сможем вернуться домой. Не хочу оставлять надолго редкости и сад.

— А вдруг папа вернется в этом месяце? — спросил Джонни.

Эстер выдавила улыбку.

— Особенно если папа вернется в этом месяце, — согласилась она.

Дворец в Отлендсе в начале лета был очень красив. Сад выказывал признаки заброшенности, и большая часть комнат во дворце были закрыты. В главном холле расположился отряд солдат, на кухне военные повара готовили для них. Лошади кавалеристов стояли в старой королевской конюшне, и на драгоценном газоне Джона перед дворцом проходили бесконечные военные учения и парады.

Принц Руперт редко навещал свои войска. Большую часть времени он проводил в Оксфорде, при дворе, выступая против мирных переговоров и поддерживая неустойчивую решимость короля завоевать парламент, а не вести с ним переговоры. Войска королевской кавалерии не обращали ни малейшего внимания ни на домик шелкопрядов, ни на дом садовника, расположившийся рядом. Гуляя по саду, командир встретил Эстер, и она объяснила свое присутствие тем, что поскольку ее муж номинально остается садовником при дворце, то она сочла своим долгом сделать все возможное, чтобы сады не пострадали уж очень сильно.

— В высшей степени похвально, — сказал он. — А что нужно сделать?

— Траву нужно подстричь, — сказала Эстер. — Регулярный сад прополоть и постричь живые изгороди. Розы надо было обрезать зимой, сейчас уже слишком поздно и для них, и для фруктовых деревьев.

Он кивнул.

— Неподходящие сейчас времена для садоводства, — сказал он категорически. — Делайте, что можете, а я прослежу, чтобы ваша работа была оплачена.

— Спасибо, — поблагодарила Эстер.

— А кто эта хорошенькая девица? — спросил он вдруг.

— Моя падчерица.

— Следите, чтобы она не попадалась на глаза мужчинам, — сказал он.

— Я все время буду рядом, — ответила Эстер. — Можно ей гулять в саду?

— Да, но подальше от дворца.

Эстер присела в неглубоком реверансе.

Он пошел было дальше, но остановился.

— Как-то раз я был в Ковчеге, — сказал он. — Когда был немногим старше вашего мальчишки. Старый господин Традескант показывал мне все. Это было самое чудесное место из всех, где я бывал. Целый дворец с чудесами. Я с трудом верил собственным глазам. А русалка, а челюсть кита!

Эстер улыбнулась.

— Они все еще на месте, — сказала она. — Мы будем очень рады, если вы соберетесь навестить нас снова, когда будете в Лондоне. Приходите как наш гость. Буду рада показать вам и наши новые приобретения.

Командир покачал головой.

— Кажется совершенно невероятным, что, пока я сражаюсь за короля против его обманутого народа, вы все еще собираете мышиные шкурки, стекло и крошечные игрушки.

— Ну, наверное, мне просто больше нечем заняться, — язвительно ответила Эстер. — Мой муж поручил моим заботам и редкости, и сад, и детей. А женщина должна выполнять свой долг, что бы ни случилось.

Он кивнул, полностью одобряя ее слова.

— А когда все это закончится, когда все завершится, когда мужчины, которые сражались, захотят вернуться домой, к своим садам, — уже мягче сказала Эстер, — тогда для них будет большой радостью обнаружить редкие и красивые вещи, пережившие войну, снова убедиться, что необычные и прелестные растения все еще растут, что яркие краски тюльпанов по-прежнему пылают, что каштаны по-прежнему такие же роскошные и зеленые, какими и были.

Наступило короткое молчание, потом он низко поклонился, взял ее руку и поцеловал.

— Вы храните для нас маленький кусочек Англии, — сказал он. — Дай Бог, чтобы все мы благополучно вернулись домой, когда все это закончится.

— Аминь, — сказала Эстер, думая о Джоне, который так далеко, о войне, которая длится так долго, о молодых людях, которые приходили в Ковчег, чтобы покупать деревья, растить каковые предстояло только их наследникам. — Аминь.

Эстер удалось отыскать молодца, до сих пор ухитрявшегося избегать и волнений военных событий, и офицеров, ищущих рекрутов. Под ее руководством он косил траву на газонах вокруг Отлендса, а потом выпалывал сорняки на гравиевых дорожках регулярного сада. С огородом мало что можно было сделать, только оставить расти те овощи и фрукты, которые смогли пробиться сквозь сорняки. Но, судя по лепесткам цветков, собиравшимся как снежные сугробы в уголках сада, обнесенного стеной, урожай фруктов обещал быть неплохим. Особенно слив и яблок, которые буйно разрослись, несмотря на отсутствие ухода.

Полки в домике шелкопрядов были усеяны пыльными крошечными трупиками. Когда король и королева оставили дворец, а вместе с ним и всю прежнюю жизнь, отопление перестало работать, и все шелкопряды погибли. Эстер, с ее инстинктивной нелюбовью к расточительству, вычистила поддоны и вымела пол с нарастающим раздражением против королевы, которая могла скомандовать и дать жизнь таким невероятным проектам, а потом начисто забыть о них.

Каждый день Эстер и Френсис, подоткнув юбки и закатав рукава, работали в садах, отмечали те тюльпаны, которые предстояло выкапывать осенью, подвязывали вьющиеся растения к шпалерам и беседкам и пололи, пололи, пололи: белый гравий в садах камней, подъездная аллея, терраса, беседки с полами, выложенными каменными плитами. Джонни взял на себя все ручьи и каналы. Он осушал их и чистил, возвращаясь домой в сумерках, промокший до костей, с триумфальными рассказами о потоках, текущих по чистым руслам, о трещинах в облицовке каналов, которые он заделывал липкой смесью собственного изобретения из глины и белого мела.

Ближе к середине дня ему позволялось смотреть на учения кавалеристов, которые практиковались в поворотах налево, направо и кругом под команду офицера. И как-то разок он даже видел самого принца Руперта на огромном коне. Принц держал своего пуделя на луке седла, и кудрявая шапка темных волос разметалась по его плечам. Джонни прибежал домой, исполненный радости от того, что видел прекрасного принца. Принц Руперт заметил его и улыбнулся, и Джонни спросил, можно ли ему служить в его отряде, как только он вырастет и добудет себе другую лошадь.

— Ты ничего не сказал о том кавалере, который забрал лошадь папы? — быстро спросила Эстер.

Мальчишеская буйная радость смылась с лица Джонни, и личико стало осторожным.

— Конечно, нет, — быстро ответил он. — Я же не ребенок.

Эстер с трудом удержалась от того, чтобы не притянуть его к себе на колени и не обнять.

— Конечно, нет, — сказала она. — Но все мы должны внимательно следить за тем, что говорим в эти опасные времена.

Она улыбнулась ему, чтобы показать, что не боится. Но ночами, долгими темными ночами, она вспоминала, что изгнана из собственного дома и что жизни ее угрожает опасность. Иногда она боялась, что, пока они прячутся в безопасности в Отлендсе, другая армия, вооруженная, по крайней мере, не хуже, и, возможно, обученная тоже не хуже, может захватить их маленький домик в Ламбете и разрушить его со всеми сокровищами и растениями как гнездо измены.

До нее не доходили ни новости, ни слухи. Солдаты на постое в Отлендсе не знали ничего, кроме того, что в любой день могут получить приказ о выступлении. А идти за новостями в Вейбридж Эстер боялась. Она была вынуждена ждать известий от Александра Нормана. В третью неделю июня он приехал сам.

Первой его увидела Френсис. Они с Эстер копошились в цветочных клумбах во дворике королевы, выкапывая ранние тюльпаны и складывая драгоценные луковицы, чтобы убрать их.

— Смотри! — воскликнула Френсис, и в следующий момент она уже выпрямилась и, как ребенок, понеслась к нему, раскинув руки.

На секунду он поколебался, а потом тоже раскрыл руки навстречу и крепко обнял ее. Его глаза встретили глаза Эстер поверх светло-каштановой головки Френсис, и он улыбнулся слабой извиняющейся улыбкой. Френсис отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, но не расцепила руки, крепко сцепленные у него за спиной.

— Мы в безопасности? — настойчиво спросила она.

— Слава богу, да, — ответил он.

Эстер почувствовала, как ноги ослабели в коленях, и была вынуждена присесть на каменную скамью. Какое-то время она просто не могла говорить.

— Значит, мой визитер благополучно добрался до Оксфорда? — спросила она.

— И прислал назад вашу кобылу, а в седле запрятал записку, в которой извинялся за то, что силой забрал у вас животное, угрожая вам оружием. Если будут задавать вопросы, мы сможем предъявить записку. Она послужит убедительным аргументом в вашу пользу. Нам в самом деле повезло.

Эстер закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула.

— Я боялась гораздо больше, чем даже сама себе признавалась.

— Я тоже, — сказал Александр Норман с проблеском юмора. — Последние две недели я просто трясся от страха.

— Я знала, что все будет хорошо, — сказала Френсис. — Я знала, что вы защитите нас, дядя Норман.

— Еще какие новости?

— Уоллер, который и затеял весь этот заговор, оказался единственным, кто выпутался из неприятностей совершенно безнаказанно, — сказал Александр, понизив голос. — Каждый раз, когда король прибегает к услугам таких слабаков, он падает в глазах здравомыслящих людей. Уоллер во всем признался, назвал всех, с кем разговаривал, и из-за его болтливого языка двоих повесили за преступный сговор, хотя они-то как раз были виноваты гораздо меньше, чем он, и действовали по его указаниям. И еще больше народу казнят.

Эстер неодобрительно покачала головой.

— Уоллер сам оштрафован и брошен в тюрьму, но известия о его предательстве и заговоре еще теснее сплотили сторонников парламента. Они приняли новую клятву верности и просто жаждут упрочить союз с палатой лордов и шотландцами. Король причинил своему делу самый худший урон, какой только мог, — он напугал своих врагов, заставил их искать поддержки друг у друга, а сам не продвинулся вперед ни на шаг. Теперь каждый достойный человек просто обязан презирать Уоллера, а вместе с ним и его господина.

Эстер поднялась со скамьи.

— Теперь я могу ехать домой?

— Да, по пути сюда я заглянул в Ламбет и могу сказать вам, что там все в порядке. Джозеф сказал, что сад выглядит прекрасно, а дом закрыт и в безопасности. Все готово к вашему возвращению.

Френсис захлопала в ладоши.

— Поехали, поехали! — сказала она. — Я лучше буду полоть свой собственный сад, чем королевский!

Александр взял ее за руки и повернул ладонями кверху. Ладошки были грязными от работы с тюльпанами, и ногти сломаны.

— С такими руками ты никогда не станешь настоящей леди, — сказал он. — Нужно надевать перчатки.

— Фу, — ответила Френсис, вырывая руки. — Я ничуточки не хочу быть леди. Я — работающая женщина, как мама.

— Что ж, шить шелк руками в мозолях ты не сможешь, — заметил Александр. — Значит, я никогда больше не буду привозить тебе ленты.

Она слишком хорошо его знала, чтобы поверить в такие угрозы.

— А тогда я никогда не буду танцевать для тебя, и петь для тебя, и вообще мило с тобой разговаривать, — возразила она.

— Хватит, — сказала Эстер. — Мне хватает войны в королевстве, не хватало еще начать войну дома. Закончим выкапывать эти тюльпаны, потом уложим вещи и отправимся домой. Мечтаю наконец выспаться в своей постели.

Зима 1643 года, Виргиния

Джон даже не предполагал, что сможет стать одним из повхатанов, но к осени ему казалось, что его лондонская жизнь осталась далеко позади. Так многому надо было научиться, что каждый день поглощал его целиком. Он уже достаточно свободно овладел языком — и сделать это было легко, поскольку, как только он был принят в племя, никто больше не говорил с ним по-английски. Неделями он общался только на языке повхатанов, и несколько месяцев спустя он уже думал, используя их богатую природную образность.

Ему пришлось не просто овладеть чужим языком, но и познать их способ мышления, существования. Ему пришлось научиться гордости мужчины, чья земля была дана ему непосредственно милостью Великого Зайца. Ему пришлось научиться радости добывать еду для своей семьи и для всей деревни. Ему пришлось научиться маленьким радостям семейной жизни и жизни всей деревни, радоваться непритязательным шуткам, внезапным взрывам раздражения, познать притягательность сплетен и опасность ссор и раздоров, находить удовольствие, наблюдая за растущими детьми Сакаханны, и с тайным непреходящим наслаждением ждать наступления ночи.

Занимаясь любовью, они никогда не разговаривали. Они никогда не говорили об этом. С Джейн, своей первой женой, некоторые вещи не упоминались потому, что были чем-то секретным, почти стыдным. Но с Сакаханной на платформе для сна были доступны любые наслаждения, там можно было просить о любом наслаждении и получить любой чувственный опыт, при этом они оставались наслаждениями тьмы и молчания. Днем они временно отодвигались в сторону, о них не говорили, ожидая наступления темноты, когда они снова вступали в свои права.

В первые месяцы своего брака Джон думал, что сойдет с ума, ожидая, пока сядет солнце, уснут дети и он наконец сможет обнять Сакаханну. Потом он радовался тому, что наступила осень и ночи стали длиннее и что холодная погода все раньше и раньше разгоняла обитателей деревни по домам. Дети тесным клубком прижимались друг к другу на толстой подстилке на своих спальных нарах, огонь в центре дома светился теплым светом, наполняя маленький домик горячим дымом. В теплой темноте Сакаханна поглощала его собой, держа его во рту и в своем теле, пока он не умирал от желания и его стремительный натиск не находил наконец выход для страсти. А она закрывала глаза и ускользала в мир собственного наслаждения.

Воины отправлялись на охоту и в самые холодные дни. Когда снег толстым слоем покрывал землю, они надевали на босые ноги мокасины потолще и куртки из оленьих шкур. Они любили посмеяться над Джоном по пути домой, если его губы синели от холода. Они угрожали отправить его выслеживать добычу совсем голым, потому что его белая кожа так хорошо сливалась по цвету со снегом.

Аттон получил старое ружье Джона, но для ружья не было пороха. Однако он упрямо брал ружье с собой на каждую охоту, и после того, как подбивал дикого гуся или утку меткой стрелой, пока птица по спирали опускалась на землю, он выхватывал ружье из особого рода кобуры, сделанной из оленьей кожи, чтобы носить ружье за спиной, прицеливался в падающую птицу и торжественно выпаливал: «Ба-бах!»

— Прекрасный выстрел, сэр, — обычно по-английски говорил на это Джон, и слова казались ему чужими и неуклюжими.

И Аттон поворачивался, сияя от радости.

— Прекрасный выстрел, — соглашался он.

Аттон был рядом с Джоном на всех осенних охотах, подсказывая, напоминая, объясняя. Но все члены племени были рады учить Джона всему, что ему было необходимо знать для того, чтобы жить среди них. Церемония усыновления и женитьбы поставила точку. Теперь Джон был одним из них.

Он делил с ними их опасности и их удовольствия. Когда осень перетекла в зиму, запасов еды стало меньше и люди начали голодать. Еду откладывали для самых крепких маленьких детей и для воинов, ходивших на охоту. Старики, слабые и больные принимали тот факт, что, когда еды не хватало, ее отдавали тем, кто имел больше шансов выжить. Джон предложил свою долю Муссис, но она рассмеялась ему в лицо.

— Ты думаешь, я боюсь умереть? — спросила она, когда он принес ей миску кукурузной каши.

— Я только думал, что ты голодна, — сказал он.

— Ты правильно думал, — резко ответила она. — Я очень хочу мяса. Поэтому, Орел, ешь свой завтрак, и отправляйся в лес, и упади с неба на оленя. Людям нужна еда. Охотники должны делать свою работу.

Он кивнул, соглашаясь с мудростью ее слов, но не мог понять, каким образом она могла отказаться от миски с кашей, когда его собственный желудок урчал от голода только при взгляде на нее.

— Я люблю свой народ больше, чем собственное сытое брюхо, — объяснила она. — В свое время меня кормили из миски моей бабушки, и она голодала, чтобы прокормить меня, а ее кормила ее бабушка.

Джон склонил голову и съел свою кашу, и вознес благодарность за ее насыщающую теплую сладость.

Когда он поднял глаза, то увидел, что она смотрит на него умными голодными глазами.

— А теперь пойди и убей оленя, — приказала она.

Охотиться было не всегда легко. Дни становились все короче, и холод стоял ледяной. И когда они убивали зайца в белой шубке, или оленя, или скунса, или зазевавшуюся глупую белку, на костях было меньше мяса, чем летом. Ловушки для рыбы вмерзали в лед, а маленькие вкусности, украшавшие диету повхатанов, такие, как фрукты, орехи и ягоды, были съедены. Оставались, конечно, съедобные корни, которые женщины могли выкопать, и огромный соблазн складов.

— Почему мы не можем есть из хранилищ? — спросил Джон Сакаханну.

— Мы можем, — сказала она. — Но мы берем оттуда очень осторожно, когда уже невозможно добыть еду никаким другим образом. До этого еще не дошло. В этом году может и не дойти.

— Но на складе достаточно всего, чтобы вся деревня продержалась целый сезон! — воскликнул Джон. — Там же все испортится, если мы этого не съедим!

Она улыбнулась ему лукавой улыбкой.

— Не испортится, — сказала она. — Мясо прокоптилось как надо, рыба засолена в горшках, устрицы и раки тоже закопчены и засушены, семена и орехи сухие и не испортятся. Ты притворяешься, будто думаешь, что еда испортится. Это просто оправдание, чтобы съесть.

Джон нетерпеливо хмыкнул и отвернулся.

— Почему мы не можем взять еду из хранилищ? — спросил он Муссис.

Она покачала головой.

— Это богатство нашего народа, — сказала она. — Наше наследство. Мы бережно собирали его и во времена богатых урожаев, и когда урожаи были скудными. Мы храним эти припасы всю зиму и едим как можно меньше. Так мы живем. Мы не то что англичане, которые съедают семена кукурузы, а потом весной им нечего сеять.

— Почему мы не берем еду из хранилищ? — спросил он Аттона.

— Почему не берем?

— Да.

— Ты спросил Сакаханну?

— Да, и Муссис.

— И что женщины сказали тебе?

— Одна сказала, что эти припасы могут понадобиться позже, хотя половина зимы уже позади и мы все ужасно голодны. Другая говорит мне, что племя не ест семена для посевов. Но это совсем не семена. Это сушеные устрицы.

Джон почувствовал, как при мысли об устрицах слюна наполнила его рот. Он сглотнул слюну, надеясь, что голод не отразился на его лице.

Аттон сжал его плечо твердой дружеской хваткой, припав своим лицом к лицу Джона.

— Ты прав. Это не семена. Ты прав, было бы неплохо сейчас съесть что-нибудь оттуда. А как, по-твоему, зачем мы ждали и работали и морили себя голодом, чтобы сделать этот годовой запас еды?

Джон покачал головой. Губы Аттона еще ближе прижались к его уху.

— Во время восстания, когда наш вождь, Опечанканау,[15] выступил против белых, знаешь, что они делали с нашими рыбными ловушками?

— Они их уничтожали, — так же тихо сказал Джон.

— А что они делали с урожаем на наших полях?

— Они втаптывали его в грязь.

— Даже хуже. Они позволили женщинам сеять и пропалывать посевы, чтобы мы подумали, что нам позволят воспользоваться урожаем. А потом, после того, как мы год труда потратили на выращивание урожая, они пришли во время сбора и подожгли поля и лес вокруг них.

Он откинулся назад и посмотрел Джону в лицо.

— Они сожгли все, совершенно без всякого смысла, — сказал он. — Я бы еще понял, если бы они украли наш урожай. Но они просто сожгли его на корню, созревший и готовый к сбору урожай. Поэтому той зимой они и сами голодали, потому что не могли купить у нас еды. Но мы… мы умирали от голода.

Джон кивнул.

— В тот год я похоронил брата, — тихо сказал Аттон. — Старшего брата. Он был мне как отец. Он умер, и живот его был набит мерзлой травой. Больше нечего было есть.

Джон кивнул в полном молчании.

— Так что теперь, прежде чем любой воин поднимет руку на белого человека, он должен быть уверен, что в его доме есть запас еды на год. Ты согласен, мой Орел?

Джон в изумлении уставился на него.

— Так это припасы на случай войны?

Хватка на его плече усилилась настолько, что стала напоминать тиски.

— А ты думал, что мы позволим им оттеснить нас в горы и в море?

Не говоря ни слова, Джон покачал головой.

— Конечно, война будет, — безапелляционно сказал Аттон. — У моего сына должны быть тропы, по которым он сможет ходить свободно. У него должны быть олени, которых он сможет убивать. Если белый человек не будет соблюдать договор, не будет делиться землей, тогда его придется убить.

Джон склонил голову. Он ощущал огромное чувство нависающего неотвратимого рока.

— Ты скорбишь о своем народе? — спросил Аттон.

— Да, — ответил Джон. — Об обоих народах.

Оленей становилось все меньше, охотиться становилось все труднее. Мужчины уходили по двое и по трое в поисках мелкой дичи и птиц. Аттон и Джон пошли по обычной тропе, направляясь к реке. Сакаханна, с младенцем, привязанным на спине, смотрела им вслед. Она обняла Джона, потом отступила назад и подняла руку в уважительном приветствии предыдущему мужу. Он дотронулся до лба и до сердца, отвечая на ее приветствие.

— Сакаханна, береги моего сына и дочь, — сказал он.

— Благополучной вам охоты, — ответила она. — И пусть тропа будет гладкой под вашими мокасинами, а добыча — богатой.

Мужчины легкой трусцой направились от деревни. Джон уже привык к монотонной скорости охотничьего полубега, полуходьбы. Икроножные мышцы больше не сводила судорога, пока ноги проглатывали милю за милей. Но по снегу бежать было тяжело. Когда они остановились передохнуть и прислушаться к тишине окружавшего их зимнего леса, тела их блестели от пота.

Погода стояла мягкая, скорее даже оттепель. Джон слышал монотонный стук капели, стекающей с деревьев, на потемневших ветвях которых наконец появились почки. Аттон настороженно приподнял голову.

— Что ты слышишь? — спросил он Джона.

— Ничего.

Аттон поднял брови. Он никак не мог привыкнуть к нечувствительности англичанина.

Индеец тут же присел, и рука его взметнулась в жесте с двумя поднятыми пальцами, что означало заяц или кролик. Джон сразу же затаился рядом с ним, и оба наложили стрелы на тетиву.

Зверек продвигался медленно, совершенно не подозревая об их присутствии. Они услышали его раньше, чем увидели, потому что он был совершенно белым на фоне белого снега — зимний заяц с шубкой белоснежной, как у горностая. Когда он уселся на задние лапы, единственным, что выдавало его присутствие, были маленькие ямки темных следков на снегу и время от времени предательское подрагивание уха.

Аттон поднял лук, и еле слышный щелчок, когда вылетела стрела, был первым, что насторожило зайца. Он взметнулся вверх, и стрела ударила его точно в грудь, за передней лапой. Джон и Аттон бросились за ним, но заяц несся впереди, таща за собой стрелу, которая увертывалась и прыгала вместе с ним, как гарпун с подбитой рыбой.

Внезапно Аттон вскрикнул. Он споткнулся и упал на землю. Джон прекрасно понимал, что сейчас было не время останавливаться и спрашивать, что случилось. Он бежал дальше за перепуганным насмерть созданием, петляя между деревьями, то перепрыгивая через упавшие стволы, то огибая валуны, и наконец пополз на карачках через редкий зимний кустарник, чтобы не терять из вида раненое животное.

Вдруг раздался мушкетный выстрел, громкий и пугающий, прозвучавший в ледяном молчании леса, как гром пушечного выстрела, и Джон в ужасе отпрянул назад. Зайца подбросило в воздух, и он упал на спинку. Джон привстал из кустов, полуобнаженный, с кожей, разрисованной медвежьим жиром, в юбочке и куртке из оленьей шкуры, и уставился прямо в изнуренное, голодное лицо своего старого друга Бертрама Хоберта.

Он сразу узнал Бертрама, несмотря на знаки голода и усталости на лице. Он готов был выкрикнуть приветствие, но английские слова не шли с языка, и тут он осознал, что мушкет Бертрама нацелен ему в живот.

— Он мой, — прорычал Бертрам, оскалив черные полусгнившие зубы. — Мой. Слышишь? Моя еда.

Джон раскинул руки в быстром умиротворяющем жесте, все время помня о тростниковых стрелах, острых как бритва, угнездившихся в колчане у него за спиной. Он мог наложить стрелу на тетиву и выпустить ее гораздо быстрее, чем Бертрам перезарядит свой мушкет и прицелится. Он что, совсем сумасшедший, угрожает пустым ружьем?

— Отойди, — махнул рукой Бертрам. — В сторону, или, Богом клянусь, я застрелю тебя на месте.

Джон отступил на два, три шага и с молчаливой жалостью наблюдал за тем, как Бертрам, прихрамывая, проковылял к мертвому зайцу. На косточках осталось немного драгоценного мяса, но вкусные потроха и сердце выстрелом разметало по снегу. Серебристая шкурка, которую можно было выгодно продать, тоже была попорчена. Половина зайца пропала зазря из-за того, что убит он был ружейным выстрелом, тогда как стрела Аттона прошла бы прямо до сердца и оставила бы только небольшую дырочку величиной с медную монетку.

Двигаясь с трудом, Бертрам наклонился к тельцу, поднял его за обмякшие уши и засунул в ягдташ. Он оскалил зубы на Джона.

— Убирайся, — снова сказал он. — Я убью тебя за то, что уставился на меня своими злыми черными глазами. Это моя земля, или в любом случае почти моя. Я не допущу, чтобы ты или твои ворюги-соплеменники бродили в десяти милях от моих полей. Пошел прочь, или я вызову солдат из Джеймстауна, и они выследят тебя. Если здесь поблизости твоя деревня, мы найдем ее. Мы найдем и тебя, и твоих щенков и выжжем все.

Джон отступил, не сводя глаз с Бертрама. Его лицо было изуродованной руиной, выкованной из старой, солнечно улыбающейся уверенности в себе. И теперь у Джона не было ни малейшего желания выступить вперед, назвать себя и поприветствовать своего старого друга и товарища по путешествию. Он не хотел знать этого человека, этого слабого, бранящегося, воняющего человека. Он не хотел признавать родства с ним. Этот человек угрожал ему, как врагу. Если бы он успел перезарядить мушкет, Джон не сомневался, тогда его кровь была бы на снегу, и живот был бы разорван выстрелом, как у зайца.

Джон склонил голову, как услужливый, испуганный, порабощенный индеец, и отступил назад. Через два, три шага он уже смог прислониться к изгибу ствола, зная, что глаза белого человека не смогут разглядеть его на фоне пестроты белого снега, темных теней деревьев и крапчатой коры.

Хоберт яростно всматривался в лесную тень, за считаные секунды поглотившую его врага.

— Я знаю, что ты там! — прокричал он. — Я мог бы найти тебя, если бы захотел.

Аттон подошел к Джону так тихо, что ни один сучок не хрустнул.

— Кто эта вонючка? — спросил он.

— Мой сосед, фермер, Бертрам Хоберт, — сказал Джон.

Звук имени показался странным и нелепым на губах, он так привык к журчанию речи повхатанов.

— Зима сгноила его ноги, — заметил Аттон.

Джон и сам видел, что Аттон прав. Бертрам сильно хромал, и на ногах у него вместо ботинок или сапог был толстый слой тряпок, перевязанных веревками.

— Это больно, — сказал Аттон. — Ему бы помазать ноги медвежьим жиром и носить мокасины.

— Он этого не знает, — печально ответил Джон. — Откуда ему это знать, ведь только твой народ мог бы научить его этому.

По лицу Аттона промелькнула быстрая улыбка при мысли о невероятности такой встречи и такого урока.

— Он забрал нашего зайца. Убьем его?

Джон сжал руку Аттона чуть повыше локтя, когда тот потянулся к колчану, чтобы достать стрелу.

— Пощади его. Он был моим другом.

Аттон приподнял темную бровь.

— Он собирался пристрелить тебя.

— Он не узнал меня. Но он помогал мне строить дом, когда я только прибыл на плантацию. Мы вместе плыли по морю. У него хорошая жена. Когда-то он был моим другом. Я не хочу, чтобы его убили из-за зайца.

— Я бы убил его даже из-за мыши, — заметил Аттон, но стрела осталась в колчане. — Зато нам теперь придется переходить через реку. Здесь, где он протопал на своих гнилых ногах, теперь на мили не будет никакой дичи.

Они не нашли никакой дичи, хотя провели в лесу три дня, передвигаясь по узким тропам, которыми повхатаны пользовались на протяжении столетий. Время от времени тропа расширялась вдвое, а то и втрое от своей первоначальной ширины, и тогда Аттон хмурился и искал новый строящийся дом или новый земельный надел, куда и вела широкая тропа. Снова и снова они видели новые здания, гордо стоящие фасадом к реке, окруженные пустошами из-под поваленных деревьев и грубо расчищенной землей.

— Нужно идти дальше, здесь дичи не будет, — говорил тогда Аттон, глядя на все это с ничего не выражающим лицом.

На второй день им пришлось круто углубиться от реки в лес. Потому что плантации заполонили все берега, чтобы табак было удобно сплавлять прямо к причалу в Джеймстауне. Как только они отдалились от реки, им начало везти больше. В глубокой чаще им снова стали попадаться следы оленя, и на третий день, когда они описывали широкий круг по направлению к дому, взгляд Традесканта зацепился за огромный тенистый куст. Пока он смотрел на него, куст пошевелился. Он почувствовал руку Аттона на своей пояснице и услышал его дыхание.

— Лось, — сказал он.

Что-то в дрогнувшем голосе храброго воина заставило сердце Джона забиться быстрее. Зверь был массивный, а его рога — широкими, как крылья кондора. Двигаясь почти бессознательно, Джон установил на луке стрелу, и ему показалось, что стрела слишком тонкая, а заостренный тростниковый наконечник слишком легкий. Наверняка это будет все равно что стрелять горохом в ломовую лошадь. Ничто не сможет свалить этого монстра.

Аттон передвинулся в сторону от него. На секунду Джон подумал, что они традиционно возьмут зверя в ножницы, так, как они обычно загоняли оленя. Но потом он увидел, что Аттон закинул лук за плечо и взбирается на нижние ветви одного из деревьев. Когда он вытянулся на ветке с луком на изготовку, то кивнул Джону и улыбнулся одной из самых своих мрачных улыбок.

Джон оглянулся на лося, спокойно пасущегося на поляне и не подозревающего об их присутствии. Джон указал пальцем вверх, спрашивая, нужно ли ему тоже влезть на дерево. Зубы Аттона блеснули в темноте белоснежной улыбкой. Он покачал головой. Джон должен стрелять на уровне земли.

Джон сразу понял, почему ситуация казалась Аттону забавной. Когда в лося попадет стрела, он посмотрит, откуда взялся враг, и бросится на первого, кого увидит. А это как раз и будет Джон. Аттон, сидя в безопасности на ветке, будет осыпать его стрелами, а Джон на земле будет заманивать его в западню, как наживка на крючке. Джон бросил на Аттона сердитый взгляд, а тот в ответ расплылся в самой что ни на есть льстивой улыбке и пожал плечами — кому как повезет на охоте.

Джон наложил стрелу на тетиву и стал ждать. Лось понюхал траву, выискивая съедобные стебельки. Он полностью повернул морду к Джону и на мгновенье поднял голову, нюхая воздух. Момент был самый подходящий. Две стрелы одновременно пропели в воздухе. Стрела Джона, нацеленная в сердце, пронзила толстую шкуру и слой жира на груди, а стрела, метко посланная Аттоном, попала глубоко в глаз зверя. Он взревел от боли и рванулся вперед.

Вторая стрела из лука Аттона пронзила плечо лося, повредив мускулы передней ноги, и животное упало на одно колено. Второй выстрел Джона, сделанный дрожащей рукой, прошел мимо, он побежал, прячась за деревьями, а лось, спотыкаясь, мчался за ним, из его головы хлестала кровь.

Аттон выпустил еще одну стрелу и снова попал в голову, а потом соскочил с дерева, сжимая в руке нож. Поток крови ослабил зверя, и он уже не мог нападать. Лось упал на оба колена, голова моталась из стороны в сторону, могучий размах рогов все еще представлял собой опасность.

Джон выглянул из-за дерева и бегом помчался назад, вытаскивая из надежных ножен охотничий нож с острым лезвием из раковины. Оба человека стояли с обеих сторон от раненого животного, выжидая своего шанса. Аттон, прошептав слова благословения умирающему животному, прыгнул ему на спину за двигающимися рогами и вонзил нож между высокими лопатками. Голова резко упала, и Джон снизу полоснул по толстому горлу.

Оба охотника отскочили в сторону, когда зверь перекатился на бок и умер. Аттон кивнул.

— Хорошо и быстро, — сказал он, задыхаясь. — Уходи, брат, мы благодарим тебя.

Джон стер пот с лица пальцами, еще влажными от свежей крови. Он рухнул на заснеженную лесную землю, ноги под ним ослабели.

— А что, если бы ты промахнулся? — спросил он.

Аттон на мгновение задумался.

— Промахнулся?

— Ну, когда лось напал на меня. Что, если бы твоя стрела не попала?

Аттон втянул воздух, чтобы ответить достойно, но вид обиженного лица Джона был слишком забавным, он не мог дать ему разумный ответ. Аттон зашелся смехом и завалился на холодный снег. Он смеялся и смеялся своим красивым, безудержным, радостным смехом, и Джон, стараясь сохранить серьезность, пытаясь не уронить чувство собственного достоинства, обнаружил, что тоже начал хохотать.

— Зачем спрашивать? Какая тебе разница? — Аттон вытер глаза и снова забулькал от смеха. — Тебе было бы уже все равно. Ты был бы мертв.

Джон взвыл от смеха, оценив логику рассуждения, оба охотника лежали, как любовники, бок о бок, на спине, в зимнем лесу, и смеялись, пока их голодные животы не заболели от смеха. Голубое зимнее небо над ними потемнело от пролетающих гусей, лес наполнился их криками, и крики их были громче, чем человеческий смех.

Джон остался охранять тушу, а Аттон отправился в долгий путь назад, в деревню. Пройдет не меньше двух дней, пока он приведет воинов, чтобы отнести мясо в деревню.

Джон устроился как можно удобнее и приготовился ждать. Он согнул пару молодых деревцев и соорудил небольшой шалаш, покрыл его скудным зимним папоротником, с одной стороны развел огонь и наполнил шалаш дымом для тепла. После этого он занялся свежеванием и разделыванием туши огромного животного. Аттон оставил Джону свой охотничий нож для того, чтобы, когда его собственный нож затупится от разрезания толстой шкуры, жира и мяса, ему не понадобилось бы терять время на то, чтобы заточить его.

Он работал с рассвета, когда просыпался и произносил утренние молитвы повхатанов, совершая утреннее омовение ледяной водой. Днем он собирал орехи и ягоды и ел, пристально вглядываясь в реку, высматривая стаи рыб. После обеда он собирал хворост для костра и снова принимался трудиться над лосиной тушей. Вечером он отрезал тонкий кусок лосиного мяса и жарил его на костре для себя. Джон полностью избавился от привычки белого человека наедаться впрок, когда есть еда, и голодать в трудные времена. Он ел как индеец, помня, что всегда есть река, которая даст ему рыбу, есть ветер, который принесет ему птиц, есть лес, в котором прячутся животные, и он сможет найти их. Повхатаны не зарываются по уши в миску с едой, как свинья в желуди. Еда для них — не бесплатный подарок, а часть равновесия с природой, взаимообмен и взаимопомощь, и охотник должен брать у природы, понимая, что он делает.

За те два дня и три ночи ожидания Джон осознал, насколько он уже стал повхатаном. Лес больше не пугал его. Он вспомнил, как когда-то казался себе маленьким жучком, ползущим по бесконечному миру, вселяющему ужас. Он и сейчас не думал, что стал больше, повхатаны никогда не мнили себя владельцами леса. Но сейчас он чувствовал, что маленький жучок по имени Джон Традескант, по имени Орел, нашел свое место и свою, предназначенную ему тропу в этом месте и что теперь ему нечего бояться, потому что в этом месте тропа ведет его от земли к рождению, жизни и смерти и потом обратно к земле.

Он знал, что в лесу есть волки, скоро они учуют запах лося, поэтому он построил вокруг туши грубую ограду из валяющихся на земле ветвей и поддерживал огонь. Теперь, когда лес хорошо кормил его, неимоверный труд в те времена, когда он был в этом лесу англичанином, казался ему абсурдным. Он уже слабо помнил, как близок был к голодной смерти в своем деревянном домике, стоявшем в лесу, изобилующем жизнью. Но потом он вспомнил голодный гнев на искаженном лице Бертрама и понял, что человек может жить среди изобилия, так никогда и не узнав, каким богачом он был на самом деле.

Наутро третьего дня, когда Джон методично срезал пласты мяса с большой туши, он услышал еле слышный треск движения за спиной и круто развернулся с ножом на изготовку.

— Приветствую тебя, Орел, — приятным голосом сказал Аттон.

С ним была Сакаханна. Джон протянул к ней руки, и она прильнула к нему, ее тело в его крепких объятьях было легким, как у девочки, ее плечики костлявыми, как у птички.

— Я привел твою жену и моих детей, и еще кое-кого, чтобы помочь заготовить мясо и вдоволь поесть. Они все сидели голодные, — сказал Аттон. — Разводи костер, скоро подойдут.

Джон вытер нож Аттона и, поблагодарив, вернул его хозяину. Потом он и Сакаханна набросали в костер хвороста из ограды, сооруженной Джоном. Огонь вспыхнул и затрещал. Как только костер прогорел до ярких угольков, Сакаханна принесла от реки большие булыжники, засыпала их пеплом и углями, чтобы они прогрелись, потом положила несколько дюжин кусочков мяса на горячие камни, они тут же зашипели и стали плеваться жиром. К тому времени, как подоспели обитатели деревни — все те, кто мог ходить, — мясо уже было готово.

Все съели понемножку, никто не объедался. Откусив от своего куска пару раз, все вздыхали и говорили: «Хорошо. Хорошо», как будто угощались на банкете из сорока четырех перемен блюд в Уайтхолле. А потом все растянулись на ярком зимнем солнышке и немного подремали.

Когда тени стали длиннее, все принялись за работу. Женщины построили временный длинный вигвам, они связали вместе молодые деревца, сплетя меж ветвей кору и листья. Мужчины занялись сушкой колышков для шкуры и развели большой костер для готовки и копчения мяса. Детей послали собирать хворост для костра и для строительства нового большого забора, который должен был окружить и площадку для копчения мяса, и дом. К закату, когда все спустились к воде помолиться и послать дымящиеся и светящиеся в темноте листья табака вниз по течению, у них был готов маленький укрепленный лагерь. Там они могли укрыться от волков, у них была защита на случай нападения.

На то, чтобы целиком и полностью переработать всю тушу лося, закоптить мясо и упаковать его для переноски в деревню, ушло еще два дня. После первого дня пара самых быстроногих воинов отправились в деревню с первой ношей готового мяса для стариков, малышей и тех, кто был слишком болен, чтобы отправиться в лес. Шкуру выдубили, мясо закоптили. Кости собрали и завязали в большой сверток. Сакаханна залила водой остатки костра и затоптала угли. Женщины развязали деревца, и они снова распрямились. Видно, что здесь был дом, но к весне на земле не останется и следа. Именно этого они и хотели. Не просто хранить в секрете свои деревни и тропы, но всегда помнить, что лес должен быть домом не только для повхатанов, но и для лося, а лось никогда не подойдет близко к деревне, даже если от нее останется самый незначительный след.

Когда все было готово, Джон замешкался со своей долей мяса.

— Я хочу навестить Бертрама Хоберта, — сказал он Сакаханне.

— Зачем?

— Я встретил его во время охоты. Он голодает, он болен. Ноги у него отказывают. Он был моим другом. Я бы хотел отнести ему немного мяса.

Она посмотрела на него долгим обеспокоенным взглядом.

— Ты не можешь пойти в таком виде, — сказала она. — Он застрелит тебя, как только увидит.

— Я оставлю мясо в подарок на пороге, — сказал Джон. — Как когда-то ты для меня, твой подарок спас мне жизнь. Я бы хотел сделать то же самое.

— Ты объелся и чуть не умер, — справедливо заметила она. — Позаботься, чтобы случайно не убить его.

Джон хмыкнул.

— У него есть жена, она позаботится о нем, — сказал он. — Или, по крайней мере, она у него была. Он — мой друг, Сакаханна.

В ее взгляде было больше власти, чем нежности.

— Теперь он не может быть твоим другом, — сказала она. — Ты — повхатан.

— Может, — возразил Джон. — Если повхатан не может быть другом белого человека, я бы умер в лесах и один из самых лучших охотников племени никогда не назвал бы меня Орлом.

— Так было раньше, — мягко сказала она. — Реки с каждым днем становятся все шире. Расстояние между берегами становится все больше. Ты не можешь пересечь одну и ту же реку дважды, муж мой.

Он протянул к ней руку и легонько дотронулся до кончиков ее пальцев. Как только она ощутила его теплое прикосновение, ее глаза на мгновение прикрылись от удовольствия. Джон знал, что он победил.

— Мне ждать тебя здесь? — спросила она совсем другим голосом, низким, как у спящей пчелы в улье зимой.

— Иди со всеми, — ответил он. — Я догоню вас еще до того, как вы доберетесь до деревни.

Она кивнула, подняла свой груз сушеного мяса и пошла. Джон смотрел ей вслед, любуясь длинными шагами стройных ног, пока она не скрылась за деревьями. Затем он повернулся и отправился охотничьей трусцой вниз по реке, к плантации Хоберта.

Джон замедлил бег, когда узнал приметы границ владений Хоберта — сосна, на которой они грубо вырезали «X», могучий дуб, раскинувший свои ветви над тропой. Он увидел крышу дома Хоберта, крытую дранкой, и тонкую струйку дыма, спиралью завивавшуюся над трубой. Джон отступил назад, под тень деревьев и присел на корточки, чтобы понаблюдать.

Он увидел, как человек, низко согнувшийся под грузом дров, вышел из-за деревьев, сбросил вязанку дров у двери и со вздохом распрямился. Черный человек — Франсис, негр, раб. Джон увидел, как открылась дверь, вышла госпожа Хоберт, что-то резко сказала и снова ушла в дом. Он подождал еще.

Похолодало, и небо начало темнеть. Наверное, Бертрам допоздна будет со своим ружьем в лесу. Джон не двигался, несмотря на то что даже волоски у него на руках и на груди встали дыбом, а тело от холода покрылось гусиной кожей. Только когда уже почти стемнело, он решил, что Бертрам наверняка уже дома. Он поднялся и тихо пошел к дому, умостившемуся на участке ровной земли у реки.

Он помедлил перед дверью, а потом приложил глаз к щели между досками и заглянул внутрь, в помещение, освещенное светом очага. Там была комната со скудной обстановкой. Перед очагом стоял стол. Два стула и обтесанный пень служили вместо кресел. На сундуке, стоявшем у стены и служившем кроватью, лежал человек, повернувшись сгорбленной спиной к комнате и спрятав голову под одеяло. В дальней части комнаты лесенка вела к возвышению, отгороженному от остальной комнаты куском мешковины, висевшим на веревке. Джон вспомнил их новехонький дом в Лондоне, который Хоберты покинули ради участия в этой авантюре. Сердце его наполнилось болью за них и, к вящему удивлению, за себя самого — еще одного изгнанника в этой чужой и далекой земле.

Он постучал в дверь.

— Это друг, Джон Традескант! — крикнул он.

Собственное имя прозвучало для него непривычно.

Несмотря на предупреждение, он услышал, как вскрикнула госпожа Хоберт и как упал стул, когда Франсис вскочил на ноги.

— Кто? — переспросила она.

— Джон Традескант, ваш попутчик и сосед, — повторил он.

— Мы думали, вы умерли!

Дверь осторожно приотворилась, и из нее выглянуло белое лицо госпожи Хоберт.

Джон старался держаться в тени.

— Я был с повхатанами, — сказал он.

— С дикарями?

Он проглотил резкий ответ.

— Да. Поэтому я выгляжу странно…

Она высунулась из двери подальше, женское любопытство гнало ее вперед.

— Как дикарь?

— Не пугайтесь, — Джон вышел на свет.

При виде его она прижала ладонь ко рту, глаза ее расширились от ужаса.

— Это на самом деле вы?

— Клянусь, — сказал Джон. — Просто одет как повхатан.

— Ах, бедняжка, бедняжка. — Она взяла его за руку и ввела в дом. — Господи, спаси от такой судьбы. Как вам удалось бежать от них?

— Меня не брали в плен, — сказал Джон.

Он кивнул Франсису, который замер в ужасе, глядя на него.

— Это я, — повторил Джон.

Франсис кивнул, слегка поклонился и поставил топор на место за дверью.

— Садитесь, садитесь, — пригласила его Сара. — Ваши волосы — о боже, — они даже выкрасили вам кожу, чтобы вы были с ними одного цвета!

— Это медвежий жир, — сказал Джон. — Он спасает летом от насекомых, а зимой — от холода.

— Господи, спаси и помилуй! Как вам удалось вырваться?

Тут постоянный ужас перед дикарями вновь сразил ее, она бросила испуганный взгляд на хлипкую дощатую дверь.

— Они гонятся за вами?

— Нет, нет, — успокоил ее Джон. — Они позволили мне уйти свободно.

— Вы голодны?

Беспокойный взгляд, который она бросила на кухонный горшок, показал, что, даже если бы он и был голоден, вряд ли она могла что-нибудь предложить ему.

— Я сыт, — спокойно сказал Джон. — Но я принес вам немного мяса. Мы убили лося.

— Мяса?

Она подавилась слюной, залившей ей рот.

— У вас есть мясо?

Джон вытащил сверток, притороченный к поясу.

— Вот, — сказал он. — Оно копченое, но вы можете отварить его, добавив немного воды.

Она набросилась на мясо и тут же опустила его в горшок, стоявший рядом с очагом. Джон поморщился, помня о том, как сам заболел из-за того, что грел и снова разогревал еду в одном и том же горшке. Но она уже добавила воды из кувшина и помешивала варево, жадно пробуя время от времени.

— Бертрам, Бертрам!

Плечо силуэта на кровати поднялось еще выше, потом фигура лежащего перевернулась на спину, и он злобно посмотрел в комнату.

— У нас есть мясо! — торжествующе сказала она. — Может быть, ты сядешь и я покормлю тебя бульоном?

— Мясо?

Голос Хоберта прозвучал хриплым карканьем.

— Сосед Традескант принес нам куски лосиного мяса, — сказала она. — Он жил с дикарями, но, слава богу, смог вырваться от них.

Хоберт приподнялся на локте, на его лице читалась боль. В маленькой комнате Джон почувствовал запах его обмороженных ног и вонь от нестираных одеял.

— Джон Традескант? — изумленно спросил он. — Это и в самом деле ты?

Джон подошел к постели и взял его за руку.

— Я жил с повхатанами, я одет, как они, я охотился с ними, — сказал он. — Они относятся ко мне как к другу. Недавно я встретил тебя в лесу, и мне показалось, что тебе нужна помощь. Я принес вам немного мяса и могу принести еще. У них есть лекарства, которые могут вылечить тебя. Я бы пришел раньше, если бы знал, что ты нуждаешься в помощи, Бертрам.

Глаза в красных ободках разглядывали лицо Джона.

— Дикарь, — сказал он в недоумении.

— Я в самом деле Джон Традескант, — сказал Джон. — Но я не смог жить в лесу один. Слава богу, я случайно попал к повхатанам, и они отнеслись ко мне по-доброму.

Сара Хоберт подошла к постели больного мужа. В руках она держала изящный горшочек с мясной подливкой. Джон сразу узнал работу мастеров своего племени: абсолютно гладкие стенки одного из изысканных черных горшков.

— Это сделали повхатаны.

Сара бросила на него быстрый неодобрительный взгляд.

— Было время, мы торговали с ними, но потом они стали требовать слишком многого и обманывать, — сказала она. — Так что теперь мой муж не подпускает их к нашей земле.

Она повернулась к человеческой развалине на кровати:

— Хочешь попробовать, Бертрам?

Он нетерпеливо сел, потянулся к горшку, с жадностью шумно выхлебал его содержимое без остатка.

— А теперь отдохни, — сказал Джон, помня ужасы болезни после того, как он слишком много съел на голодный желудок. — Потом еще поешь, а я принесу тебе еще и другой еды, кукурузу, ягоды и орехи.

Сара потянулась к нему и взяла за руку.

— Благодарю Господа за то, что он снова привел вас к нам, — сказала она. — За то, что нашлась пропажа.

Джон не знал, что сказать.

— Но я только зашел навестить вас, — сказал он.

Ее лицо светилось от облегчения и счастья, она осталась глуха к его сопротивлению.

— Слава богу, он вернул вас к своему истинному народу, — повторила она.

Не могло быть и речи о том, чтобы Джон ушел той же ночью или даже на следующий день. Он спал на полатях, по ту же сторону самодельного занавеса, что и негр Франсис. Утром у Хоберта началась лихорадка, он стонал и считал вслух, считал деньги, которые ему нужно было отложить, чтобы купить новые участки земли, считал процент прибыли, которую он может получить, считал плату, которую ему нужно будет заплатить за расчистку земли и посадки табака.

— Он сошел с ума? — спросил Джон у Сары.

Она покачала головой.

— У него снова лихорадка, — сказала она. — Когда на него находит, он ведет себя как сумасшедший. Но когда лихорадка проходит, к нему возвращается здравый рассудок. Иногда Франсису приходится связывать его.

— Но так ведь невозможно, — сказал Джон. — Вы должны вернуться в Джеймстаун. Вы не можете оставаться здесь с больным и с рабом.

Она посмотрела на него, ее лицо осветилось новой надеждой.

— Этого-то я и боялась, — сказала она. — Но теперь вы пришли. Господь послал вас, чтобы помочь мне. Вы поможете мне засеять поля, Джон? Помогите мне, пока Бертраму не станет лучше. Он выздоровеет теперь, когда вы будете приносить ему еду. И когда наступит лето, он снова будет здоровым и сильным. Он ведь очень сильный. Тут просто все дело в этой ужасной погоде. Так все говорят. Человеку надо привыкнуть работать под палящим солнцем. Бертрам весь горит сейчас. Значит, потом никакое солнце ему уже будет не страшным.

— Я не могу остаться, — неловко произнес Джон.

— А куда же вам еще идти? — спросила она. — Ваш участок весь зарос, и дикари полностью разграбили ваш дом.

Джон чувствовал, что совершенно невозможно сказать ей, что у него новый дом в индейской деревне и что там его ждут жена и дети.

— Кружечку эля, ради бога! — громко воскликнул Бертрам со своего ложа.

Сара повернулась и налила ему немного воды из кувшина.

— Я принесу еще, — пробормотал Джон и вышел наружу.

Он медленно спустился к реке, набрал воды в кувшин и неторопливо пошел назад, пользуясь возможностью подумать. Если он оставит Сару справляться самой, он так же точно подпишет ей смертный приговор, как если бы он был королем в Уайтхолле, приговаривающим какую-нибудь несчастную душу к заключению в Тауэр. Сара, Бертрам и Франсис умрут в лесу, деревья прорастут через их земляной пол, и лианы обовьют их дымоход. У них не было ни малейшего шанса выжить без помощи в этой плодородной земле с ее несметными богатствами. И, наоборот, Сакаханну и детей будет опекать Аттон, кормить и защищать их будет вся деревня. В этой земле для Сакаханны не было опасности, она могла прокормиться на ней так же легко, как олень, щиплющий зеленую травку в лесу.

Джон распрямил плечи, поднял кувшин и пошел обратно к дому.

Франсис был снаружи, складывая дрова.

— Иди в дом и проследи за хозяином, — сказал Джон. — Я должен пойти в лес с госпожой Хоберт и научить ее, как собирать фрукты, корешки и ягоды. Вы голодаете посреди изобилия. Почему ты не сказал ей?

— Я? Откуда мне знать?

— Наверняка ты ел орехи и ягоды в своей стране? — с раздражением сказал Джон. — Вы же собирали их в лесах?

Франсис поднял брови.

— Моя страна не похожа на эту страну, — сказал он. — Значит, у нас и фрукты другие. Да в любом случае еду мне подавала жена или раб. Я не лазал по деревьям за орехами, как обезьяна.

— Ты же дикарь! — воскликнул Джон. — Что ты мне рассказываешь о рабах и о том, что тебе подавали еду?

Черный человек перевел взгляд со своих потрепанных штанов и рубахи на расшитую набедренную повязку Джона из оленьей шкуры, на его разрисованную и татуированную кожу.

— Я вижу здесь только одного дикаря, — заметил он.

Джон тихо выругался и распахнул дверь.

— Госпожа Хоберт! — позвал он. — Выходите, позвольте показать вам, как искать орехи и корешки на обед.

Она взяла с собой корзинку, тоже сделанную индейцами, как заметил Джон. Она быстро научилась, как находить и определять корешки, которые можно готовить и есть, и корешки, которые можно нарезать и есть сырыми. Джон показал ей деревья, с которых можно собирать орехи, и дикие сливы, которые будут цвести и плодоносить позже. Они вернулись домой с корзинкой, полной всяких вкусностей, и нарезали корешки как дополнение к лосиному мясу на обед.

Хоберт забылся глубоким сном, и лоб его покрылся обильным холодным потом.

— Мы не будем будить его, — решила жена. — Может, у него как раз упала температура, и ему нужно отдохнуть.

— У повхатанов есть лекарства, — сказал Джон. — И от лихорадки, и от обморожений. Я бы мог попросить вождя или кого-то из лекарей прийти и посмотреть Бертрама. Там есть еще одна очень мудрая старуха, очень опытная травница, она вылечила меня. Она могла бы прийти.

Сара покачала головой в полном отрицании.

— Они отравят нас, порубят на куски и съедят, — сказала она. — Вам, Джон Традескант, может, и повезло, что они предпочли оставить вас в живых. Но они стали нашими врагами с того самого дня, как мы обосновались здесь. Сначала мы торговали с ними, они приносили нам еду и всякие вещи, а мы давали взамен разные дешевые безделушки. Потом мы попытались заставить их прийти и поработать на нас, расчищать землю, вскапывать поля. Но они ленивые и не хотели работать. А когда мы выпороли их, они украли, что могли, и сбежали. После этого Бертрам стреляет в них везде, где только увидит. Они — наши враги. Я не потерплю их рядом.

— Они обладают такими знаниями, которым и нам необходимо научиться, — настаивал Джон. — Обед, что мы ели сегодня, — это еда повхатанов. Вам нужно узнать, как они живут в лесу, для того, чтобы жить здесь самим.

Она покачала головой.

— Я буду жить, как подобает богобоязненной англичанке, и превращу эту землю в новую Англию. И тогда они придут учиться ко мне.

Она на мгновение прикрыла в молитве глаза. Когда же она снова открыла их, ее острый критический взгляд был направлен на Джона.

— Я достала рубаху и пару штанов Бертрама, — сказала она. — Можете взять их как компенсацию за вашу любезность, которую вы оказали нам, постучав в нашу дверь в трудную минуту. Вы же не собираетесь и дальше разгуливать здесь полуголым, как сейчас?

— Так я сейчас живу, — сказал Джон.

— В христианском доме так не живут, — резко ответила она. — Я не могу этого позволить, господин Традескант. Так не подобает. Это разврат, показывать мне себя таким образом. Если бы мой муж был здоров и в своем уме, он бы этого не позволил.

— У меня и в мыслях не было никакого блуда, госпожа Хоберт…

Она указала на одежду, разложенную у очага.

— Тогда оденьтесь, пожалуйста, господин Традескант.

Джон провел у Хобертов целую неделю, снова одетый в английскую одежду, но хотя бы босой. Рубашка натирала ему шею, в штанах было жарко, и они прилипали к ногам. Но он носил их из вежливости к чувствам Сары и чувствовал, что не может оставить ее, пока не выздоровеет Бертрам.

Кризис наступил на третью ночь, и на следующий день Бертрам чувствовал себя настолько лучше, что смог доковылять до реки, опираясь на руку Джона.

Маленькие зеленые ростки табака пробивались сквозь землю на грядках для рассады. Бертрам остановился и оглядел их с таким обожанием, как смотрят на спящих детей.

— Вот мое богатство, Традескант, — сказал он. — Здесь растет мое состояние. Если мы сможем пережить остаток этих холодов, не умрем от голода и не попадем в лапы к дикарям, тогда можно считать, что я своего добился. Я продам урожай на причале в Джеймстауне. Я своими глазами увижу, как это все упакуют и отправят в Англию. И тогда я найму слугу, да что говорить — кучу слуг, и заживу здесь нормальной жизнью.

— Твои слова, да Богу в уши, — сказал Джон.

— Оставайся с нами, — сказал Хоберт. — Оставайся с нами, и у тебя будет своя доля во всем этом, Джон. Сомневаюсь, что я справлюсь без тебя, да и Сара не может все делать сама. Франсис не умеет обращаться с растениями, я боюсь позволить ему даже дотрагиваться до них. Если я заболею, когда придет время для посева, кто будет работать? Оставайся, проследи, чтобы мой табак благополучно добрался до поля.

— Я не могу остаться, — сказал Джон так мягко, как только мог. — У меня в этой стране теперь другая жизнь. Но я еще приду и проверю, все ли с тобой в порядке. Я с радостью приду к тебе и поработаю для тебя. Я высажу твою рассаду и покажу тебе, как повхатаны засевают свои поля продовольственными культурами, чтобы ты никогда больше не голодал.

— Ты вернешься и поможешь мне с посевами табака? Клянешься?

— Клянусь, — сказал Джон.

— Тогда нам не понадобятся продовольственные культуры, — жизнерадостно заявил Хоберт. — Мы купим все, что надо, с того, что я заработаю на табаке. И я обещаю, что мы все сделаем по справедливости. На следующую весну я приду на твой участок и буду работать на тебя, как мы и обещали, а? Как мы всегда говорили друг другу.

На этом Джон расстался с Хобертом и пересек реку как раз над порогами, где можно было прыгать с валуна на валун в быстро мчащемся потоке. На другой стороне реки он стащил с себя дареные штаны и рубаху, свернул их и запрятал в развилке сучьев. Это напомнило ему детство Сакаханны и ее попытку жить в двух мирах. В Джеймстауне она носила длинное платье, а иногда и шляпку, но, как только возвращалась в свой лес, она надевала свой кожаный передничек и больше ничего.

Воздух приятно обвевал кожу, обнаженным он чувствовал себя больше мужчиной, чем в штанах. Он потянулся всем телом, как будто освободился от большего стеснения, нежели полотняная рубаха, и охотничьей трусцой повхатанов направился домой.

Сакаханна встретила его со сдержанной вежливостью глубоко оскорбленной жены. Джон не пытался объясниться или извиниться, пока они не оказались наконец одни на спальных нарах. В темноте дома тихое дыхание обоих детей означало, что они уснули.

— Я не мог вернуться тогда, когда обещал, — сказал он ее гладкой обнаженной спине. — Бертрам был болен, его жена голодна, а их раб не знал, что делать.

Она ничего не сказала и не повернулась к нему.

— Я остался, чтобы накормить голодную женщину и ухаживать за больным, — сказал Джон. — Когда я показал ей, как добывать еду, а ему стало лучше, я сразу же ушел, как только смог.

Он ждал.

— Ты хотела бы, чтобы я бросил их умирать?

Наконец она повернулась к нему.

— Лучше сейчас и по их собственной вине, чем позже, — просто сказала она.

Джон задохнулся от потрясения, когда смысл ее слов дошел до него.

— Ты говоришь как бессердечная женщина, — запротестовал он.

Она пожала плечами, будто ее мало волновало, думал он о ней как о бессердечной женщине или как о доброй.

Потом она снова повернулась к нему спиной и уснула.

Весна 1644 года, Виргиния

Джон не возвращался на участок Хоберта целый месяц. Он охотился с Аттоном и другими воинами, он жил как повхатан. Но между ним и Сакаханной возникла холодность, которую не могла скрыть рутина обыденной жизни.

Когда он решил, что настало время для посадки табака для Хоберта, он поговорил с Аттоном, а не с Сакаханной.

— Мой друг, который болел, нуждается во мне, чтобы посадить свой табак. Я должен пойти и помочь ему сейчас.

— Тогда иди, Орел. — Голос Аттона не предлагал никакой помощи.

— Сакаханна рассердится, если я пойду.

— Тогда оставайся.

— Я не прошу о помощи…

— А я и не собираюсь помогать.

Джон замолчал на мгновение, а потом постарался обуздать раздражение. Аттон улыбался. Он любил поддразнить собеседника.

— Я говорю тебе, что какое-то время меня не будет, — терпеливо сказал Джон. — Я прошу тебя присмотреть за Сакаханной вместо меня и поддержать ее, если ей понадобится помощь. Она не пошлет за мной. Она сердится на меня. Она не пошлет за мной, даже если я буду нужен ей.

— Она не будет нуждаться. Дичь возвращается, рыба плодится. Зачем ты ей будешь нужен? Иди к своим вонючим друзьям.

Джон скрипнул зубами.

— Если кто-то из племени попадет в передрягу, ты придешь на помощь?

— Хоберт не из племени. Не из моего племени.

Джон замялся.

— И не из моего. — Он чувствовал, что сердце у него разрывается от этого конфликта преданности. — Но я не могу видеть, как он терпит неудачу, или заболевает, или умирает от голода. Когда-то он был добр ко мне, и я дал ему слово.

— Ты ходишь по кругу, — бодро заявил Аттон. — Все равно что человек, которого поразила снежная слепота. Все кругом и кругом. Что слепит тебя, Орел? Почему ты не можешь идти прямо?

— Потому что меня тащит в разные стороны, — угрюмо сказал Джон.

— Тогда разорви одну веревку, — деловито посоветовал Аттон. — Прежде чем она запутается у тебя в ногах и ты упадешь.

Он встал на ноги и, не оглядываясь, легкими прыжками понесся к реке проверить рыбную ловушку.

Дом Хобертов стоял посреди моря зелени. Бертрам начал посадки на полях, расстилавшихся между домом и рекой, и нелепые растеньица с крупными широкими листьями в три ряда выстроились и перед самим домом.

— Джон, слава богу, ты пришел! — стоя на коленях, сказал Хоберт. — Я боялся, что ты нас подведешь.

— Господин Традескант, мы очень рады вас видеть! — сказала Сара, работавшая подальше в том же ряду.

Джон, задыхавшийся от жары во вновь обретенных штанах и рубахе, помахал им обоим.

— Вам понадобится шляпа, чтобы укрыться от солнца, — пожурила его Сара. — В этой стране люди умирают от солнечного удара.

Джон приложил ладонь к лицу и ощутил жар, идущий от раскрасневшейся кожи.

— Это все из-за этой одежды, — сказал он. — Как можно здесь весной одеваться в шерсть?

— Это испарения в воздухе, — твердо заявила Сара. — Когда мы снова поедем в Джеймстаун, я куплю вам шляпу. Мы только что вернулись из города.

— Для тебя есть письмо, — внезапно вспомнив, сказал Бертрам. — Я отправился в город, чтобы купить мотыгу и получить кое-какие деньги, что мне прислали из Англии. Я заглянул в твою гостиницу, и там для тебя лежало письмо.

— Для меня? — спросил Джон.

— Оно в доме. Я положил его под матрас, на котором ты спал в прошлый раз, чтобы оно не затерялось.

Джон приложил руку к голове.

— Вот-вот! Солнечный удар! — торжествующе вскрикнула Сара.

— Нет, — сказал Джон. — Просто я чувствую… это так странно — получить письмо…

Он повернулся и пошел в дом, одним прыжком взлетел по лестнице. В чердачной комнатенке под соломенным матрасом его ждал свернутый и запечатанный листок бумаги, весь покрытый пятнами от долгого путешествия. Джон схватил письмо и сразу же узнал почерк Эстер.

При мысли о семье в Ламбете Джона пронзила сильная боль — неимоверный страх за то, что один из его детей, Френсис или Джонни, заболел или умер, или дом разграблен проходящими мимо солдатами, или погублен сад… или сама Эстер… Он с огромным усилием отогнал от себя кошмарные воображаемые несчастья, сломал печать и разгладил бумагу.

Ламбет, Новый год, 1644

Дорогой муж!

Не имея от тебя никаких известий, я молюсь за то, чтобы твое начинание было в порядке и чтобы ты нашел землю, какую хотел, расчистил ее и засадил плантацию. Мне кажется странным, что я не знаю, ни какой вид открывается из твоего окна, ни как выглядит твоя кухня, ни даже какая у тебя там погода. Я пытаюсь рассказывать детям, чем ты сейчас занимаешься, но не знаю, что им сказать, то ли, что ты с трудом пробираешься по глубокому снегу, то ли вскапываешь влажную землю. По вечерам мы читаем «Правдивую историю» капитана Смита, чтобы хоть немного представлять себе, как ты там живешь. Но мне приходится кое-что из текста пропускать, чтобы не пугать детей. Молюсь за то, чтобы у тебя все было хорошо, и чтобы место, где ты живешь, было не таким диким, как он описывает, и чтобы плантаторы тоже стали добрее и вели себя по-христиански.

У нас в Ламбете все в порядке, хотя и очень неспокойно. Но так везде в королевстве из-за непрекращающейся войны. Продуктов очень мало, а угля и вовсе не достать. На дорогах, ведущих в Лондон, часто вспыхивают стычки, и мы никогда не знаем, привезут мясо на рынок или нет. Наших мужчин призывают на службу в ополчение, но пока что их не посылали за пределы Сити, поэтому, когда их отпускают со службы, они возвращаются к работе. Мы стараемся держать Ковчег и сады открытыми, как обычно, и понемножку ухитряемся продавать. Еще остались люди, желающие жить так, как будто нет войны, и они очень хотят быть уверенными в том, что сады цветут как обычно и все еще есть редкие и прекрасные вещи, которые можно увидеть. Мне всегда бывает очень жаль, когда приходит молодой джентльмен и заказывает растения или семена, а потом уходит в армию то ли короля, то ли парламента, и я знаю, что он сажает для своего наследника, а сам даже не надеется, что увидит, как вырастут его деревья. Именно в такие моменты я осознаю всю греховность этой войны. И должна признаться, я очень сильно виню короля в том, что он столь рьяно отстаивает свои права и тем самым побуждает свой народ к неповиновению и бунту.

Я никогда не думала, что смогу сказать это, но я рада, что тебя здесь нет, муж мой. Я скучаю по тебе, и дети тоже скучают, но я не могу себе представить, как мужчины могут не потерять головы и выдержать горе нашего королевства. Особенно такие люди, как ты, которые служили королю и королеве и видели, что они пожинают плоды собственного безрассудства. Обе стороны этого спора имеют права, данные от Бога. И простая женщина может только недоумевать, почему бы обеим сторонам не встретиться и не решить жить дальше в мире и согласии. Но они не могут, они не желают поступить так, и, Господи, прости, мы все страдаем, пока они стараются выбить друг у друга победу. Сейчас парламент заключил союз с шотландцами, и они поклялись защищать друг друга против короля. Но шотландцы далеко, а армии короля очень близко, и, похоже, все думают, что у него преимущество. А еще он нанял католическую армию Ирландии, и больше всего мы боимся именно их.

И вообще мне все чаще и чаще кажется, что все это закончится только тогда, когда мы снова увидим короля в Лондоне, и тогда едва ли его привилегии будут урезаны. А те, кто выступал против него, должны будут молиться, чтобы в победе он оказался великодушнее, чем был в мирное время. Говорят, что принц Руперт просто вездесущ и что другим командиром является сама королева, так что можешь себе представить, какие у короля советчики эти двое. Принц Морис тоже в армии, и этим летом они взяли Бристоль и Дивайзиз. Армия парламента — просто жалкое зрелище супротив богатства короля. У короля в командирах люди, которые сражались по всей Европе и знают, как это следует делать. Принц Руперт не проиграл ни одной битвы. И против них парламент выставляет пахарей и подмастерьев, а джентльмены косят их, как ячмень. Мы все время слышим от парламента о маленьких битвах, армии сражаются в местечках, даже имени которых никто не знает, и битвы эти ничего не значат, но их провозглашают великими победами.

И тем не менее король все еще не добрался до Лондона — и в Сити по-прежнему решительно настроены против него. Твой тесть, господин Херт, снарядил собственный отряд на защиту Сити. Он говорит — да и все купцы того же мнения, — что король никогда больше не сможет управлять Сити. Но, поскольку все прочие большие города в королевстве один за другим сдаются королю, совершенно очевидно, что Лондон не сможет выстоять в одиночку, особенно если королева убедит своих французских родственников присоединиться к ее мужу. Если французская армия пойдет на Вестминстер, парламент потерпит сокрушительное поражение, и я думаю, что от французских католиков будет куда труднее избавиться, нежели пригласить их.

Но ирландская армия еще хуже французских католиков. Больше всего мы боимся того, что король все время планирует наводнить королевство ирландцами. Я не могу поверить, что он держит в уме такое злодеяние. Уверена, что он не способен посеять такой ураган. И даже если когда-нибудь удастся заставить их уйти, какой англичанин когда-либо поверит снова слову короля?

Конечно же, король удерживает Оксфорд, а его друзья держат гарнизоны вдоль всей Великой северной дороги в Шотландию. Королева занимает Йорк, и, пока она находится в действующей армии, у меня очень мало надежды на мир. Скоро армия короля должна отправиться на Лондон, и те из нас, кто не знает, что и думать (а таких большинство), могут только надеяться, что город скоро сдастся.

У детей все хорошо, хотя и совсем отбились от рук, растут без школы и без общества, которые могли бы укротить их. Я не позволяю им часто бывать в городе, там снова чума. Я уверена, что ее разносят бродяжничающие солдаты, которые то приходят, то исчезают — на битву или в деревню. В нашей стене я поставила калитку, открывающуюся только в одну сторону, так, чтобы мы могли подавать еду проходящим мимо нищим, но чтобы слугам при этом не нужно было открывать нашу дверь. Мост через ручей я переделала в маленький подвесной мост, и на ночь мы его поднимаем. Я закончила стену вокруг Ковчега и сада и иногда чувствую себя настоящей госпожой Ной, выглядывая через борт Ковчега и видя, как воды Конца Света вздымаются и кружатся водоворотами вокруг меня. В такие ночи я чувствую себя очень одинокой и очень напуганной, и мне бы так хотелось, чтобы ты был здесь, со мной.

Джонни говорит, что он хочет быть солдатом и сражаться за короля. Он пришпилил гравюру с изображением принца Руперта на черном коне в изголовье постели и самым кровожадным образом каждый вечер молится за его здоровье. Он — красивый храбрый мальчик, не глупее других ребят в королевстве. Он читает и пишет по-латыни, по-английски и по-французски. И я поручила ему изготавливать этикетки на растения на английском языке и на латыни, что он и исполняет без ошибок. Он очень скучает по тебе, но гордится тем, что его отец — плантатор в Виргинии, он думает, что ты каждый день сражаешься с медведями и борешься с индейцами, и каждый вечер молится о твоем здоровье.

У Френсис тоже все хорошо. Ты бы и не узнал ее, она так выросла за эти последние несколько месяцев и превратилась из девочки в юную женщину. Она теперь каждый день убирает волосы в прическу и юбки носит очень длинные и элегантные. Я всегда знала, что она будет красавицей, но действительность превзошла мои ожидания. Она так дивно хороша собой. Она красива так же, как и ее мать, говорит мне госпожа Херт, но ее веселый нрав — это уже ее собственное. Иногда она даже слишком ветрена, и я стараюсь упрекать ее за это, но она такая жизнерадостная душечка, что я не могу быть слишком строгой. В твое отсутствие она занимается садом, и я думаю, ты сможешь гордиться ею, когда вернешься. У нее действительно дар обращаться с растениями и вообще со всем, что растет. Я часто думаю, что это просто позор, что она не может и в самом деле занять твое место и стать еще одним садовником Традескантом, как она всегда и хотела.

Но ее судьба беспокоит меня больше всего, особенно если война подберется близко к Лондону. Думаю, что мы с Джонни переживем все, что угодно, разве что кроме прямой атаки, но Френсис такая хорошенькая, что привлекает к себе внимание, куда бы она ни пошла. Я одеваю ее по возможности совершенно просто, у нее всегда на голове шляпка и капюшон, чтобы прикрыть волосы, но есть в ней что-то, что заставляет мужчин оборачиваться ей вслед. Я сама видела, как она идет вдоль по улице, и люди просто глазеют на нее, как будто она цветок или статуя, что-то редкое и прекрасное, что каждый хотел бы забрать себе домой. Один богатый человек, которого я не хотела бы называть джентльменом, на днях посетил наш сад и предложил мне десять фунтов за то, чтобы я отдала ему Френсис. Я поручила Джозефу выставить его из нашего дома как можно быстрее, но это только показывает тебе, как я за нее беспокоюсь. Одна из наших судомоек, дурища, сказала Френсис, что джентльмен в нее влюбился и сделал предложение, которое отнюдь не являлось предложением выйти за него замуж. И прежде чем он ушел — сожалею, что приходится тебе это рассказывать, — она взобралась на стену сада, повернулась к нему спиной и задрала юбки, показав ему зад. Я стащила ее со стены и отшлепала за недостойное поведение, думая, что она рыдает самым жалостным образом от стыда, но когда я снова поставила ее на ноги, то увидела, что она не может говорить от смеха. Я отослала ее в комнату. И только после того, как она ушла, сама посмеялась вволю. Она — потрясающая смесь кокетки, ребенка и юной леди. Подозреваю, что наш прекрасный джентльмен получил бы за свои деньги гораздо больше, чем рассчитывал.

Если я увижу, что военные действия подбираются ближе, я отошлю ее вверх по реке, в Отлендс, но страна сейчас в таком состоянии разброда, что не знаю, где для нее более безопасно. Мне лучше, конечно же, держать ее при себе.

Мой главный советчик в эти трудные времена — друг твоего отца и твой дядя Александр Норман, который в курсе всех самых последних событий. Поскольку он поставляет оружие и боеприпасы из Тауэра в Лондоне, он всегда знает, где идет самая ожесточенная борьба и сколько боеприпасов было использовано в каждом сражении. Он навещает нас каждую неделю, привозит нам новости и удостоверяется, что все у нас в порядке. Он обращается с Френсис как с настоящей молодой леди, а с Джонни — как с главой семейства, и поэтому они всегда рады видеть его как самого любимого гостя. Френсис никогда не шалит, когда он у нас, а ведет себя очень сдержанно и домовито, прямо идеальная маленькая хозяюшка. Когда я рассказала ему о посетителе, который предлагал за нее деньги, он рассердился так, как я никогда не видела раньше, и, если бы я назвала ему имя, он точно вызвал бы его на дуэль. Но я сказала ему, что бедняга уже достойно наказан, но не рассказала как.

Что же касается меня, муж, то я напишу и о себе, хотя мы поженились не по любви и всегда были друг для друга не больше, чем просто друзья, и вообще, боюсь, что ты до сих пор не думаешь обо мне по-хорошему из-за того, что мы расстались в ссоре. Я выполняю свой долг, согласно обещанию, которое дала тебе у алтаря и твоему отцу на смертном одре — быть хорошей женой для тебя и матерью твоим детям, следить за садом и за редкостями. Красота редкостей, сада и детей — величайшая радость моей жизни, даже в эти трудные времена, когда так трудно найти чему радоваться. Я скучаю по тебе гораздо больше, чем предполагала, и часто вспоминаю ту минуту во дворе, ту секунду в холле, то письмо, которое ты однажды написал мне и которое выглядело почти как любовное. И думаю, что, возможно, если бы мы встретились в более легкие времена, мы могли бы стать не просто мужем и женой, но и полюбить друг друга. Мне бы так хотелось быть свободной и отправиться в это путешествие с тобой, мне бы так хотелось, чтобы я была настолько дорога тебе, чтобы ты не уехал без меня или остался бы из-за того, что чувствовал себя, так же как и я, привязанным к дому, саду и детям. Но ты не такой, и этому не суждено было случиться, поэтому я стараюсь не тратить зря время на оплакивание несбывшейся мечты, мечты, о которой, может, мне и думать-то не стоило, дуре.

Итак, у меня все в порядке, иногда я немножко боюсь, все время беспокоюсь, много работаю, чтобы сохранить наследство твоего отца в целости и сохранности для тебя и Джонни, присматриваю за Френсис и молюсь за тебя, мой дорогой, дорогой муж. Надеюсь, что, где бы ты ни был, как бы далеко от меня в такой чужестранной земле, ты благополучен и здоров и в один прекрасный день вернешься домой, к своей верной жене Эстер.

Джон упал на колени на свой матрас и скорчился там. Он перечитал письмо снова. Бумага стала хрупкой на сгибах, там, где она намокла от морской воды или дождя, чернила кое-где расплылись, но голос Эстер, ее своеобразный, храбрый, тихий голосок донесся через море до него, до мужа, рассказывая о том, что она верна ему.

Джон был абсолютно неподвижен. В тишине дома он мог расслышать, как белка скребла коготками по крыше над его головой, как в комнате внизу, в очаге сдвинулось полено. Любовь и постоянство Эстер были как нить, которая могла протянуться на все расстояние между Англией и Виргинией и привести его домой или же могла обвиться вокруг сердца и связать его.

Он подумал о Френсис, растущей такой озорной и такой красивой, о своем смешном, маленьком, прилежном сыне, который молится о нем каждый вечер и думает, что он тут борется с медведями, а потом подумал и о своей жене, об Эстер, самой лучшей жене, о которой только может мечтать любой мужчина. Она укрепляла его дом своим маленьким подъемным мостом, вела его дело и показывала посетителям редкости, в то же самое время отслеживая ход военных действий и планируя бегство. Она заслуживала большего, нежели муж, чье сердце принадлежало другой, который использовал ее знания и отвагу, а потом бросил ее.

Джон уронил голову на руки. Он подумал, что, наверное, сошел с ума, когда бросил жену, детей и дом. Он подумал, что безумно эгоистичен, оставив их в разгар войны, что он сошел с ума от собственного недомыслия, когда решил, что способен выжить посреди дикой природы, сошел с ума от собственного тщеславия, когда решил, что сможет полюбить молодую женщину, жениться на ней и построить собственную жизнь заново, согласно своей собственной безумной схеме.

Джон вытянулся на матрасе и услышал хриплый стон боли — это стонало его собственное больное сердце.

Какое-то время он лежал очень тихо. В дом вошел негр Франсис с охапкой дров и с шумом сбросил их у очага.

— Вы здесь, господин Традескант?

— Здесь, — сказал Джон.

Он подтащил себя к лестнице и на подгибающихся ногах спустился вниз. И даже пальцы, цеплявшиеся за перила, казалось, потеряли всякую силу.

Франсис внимательнее посмотрел на Джона, и лицо его слегка смягчилось.

— Что-то в письме? Плохие новости из дома?

Джон покачал головой и провел рукой по лицу.

— Нет, они управляются и без меня. Просто письмо заставило меня подумать, что мне следовало быть там.

Негр повел плечами, как будто вес изгнания был невыносимо тяжелым на его собственных плечах.

— Иногда человек не может быть там, где ему следовало бы.

— Да, но я по собственной воле приехал сюда, — сказал Джон.

Медленная улыбка осветила лицо Франсиса, как будто глупый каприз Джона был восхитительно смешным.

— По собственной воле?

Джон кивнул.

— У меня прекрасный дом в Ламбете и жена, которая была готова любить меня, и двое здоровых детей, которые растут с каждым днем. А я вбил себе в голову, что там для меня нет жизни и что здесь женщина, которую я люблю, и я смогу начать все сначала, я просто должен начать все сначала.

Франсис опустился на колени перед очагом и со спокойной расторопностью начал складывать поленья в поленницу.

— Всю жизнь я был в тени своего отца, — сказал Джон больше самому себе, чем молчащему человеку. — Когда я оказался здесь в первый раз, это был совершенно новый мир для меня, потому что отец здесь никогда не был, здесь росли растения, которых он не видел, это было место, где он еще не завел друзей и где люди необязательно знали меня только как его сына, как меньшую копию оригинала. Дома я работал на него, я занимался тем же, что и он. И я всегда чувствовал, что делал это хуже, чем он. А когда дошло до преданности господину и определенности относительно моего собственного жизненного выбора… — Джон прервался с коротким смешком. — Он всегда знал, что нужно делать. Мне казалось, что он — человек, абсолютно убежденный в собственной правоте. А я растранжирил свою жизнь сомнениями.

Франсис бросил на него короткий взгляд.

— Видал я таких англичан, — заметил он. — Не перестаю изумляться — если вы так не уверены в собственных делах, почему так быстро устанавливаете правила для других, начинаете войны, вмешиваетесь в жизни других людей?

— А что ты? — спросил Джон. — Ты здесь как оказался?

Лицо Франсиса светилось в свете мерцающего огня очага.

— Всю свою жизнь я оказывался в неправильном месте, — задумчиво сказал он. — Быть в неправильном месте и тосковать по дому — это для меня не ново.

— А где твой дом? — спросил Джон.

— Королевство Дагомея, — ответил тот.

— Это в Африке?

Он кивнул.

— Тебя продали в рабство?

— Меня затолкали в рабство, меня затащили в рабство. Я пинался, и вопил, и кусался, и дрался от дороги до рынка и до корабельных сходней, и вниз, до самого трюма. Я не прекращал драться, и орать, и вырываться, пока…

Он внезапно умолк.

— Пока что?

— Пока они не вывели нас на палубу помыться, и я увидел, что вокруг только море, и земли не видно, и понял, что больше уже не знаю, где мой дом, и что если даже я убегу, то ничего хорошего из этого не выйдет, потому что я не знаю, куда бежать. Что я пропал, потерялся. И так и останусь на всю жизнь.

Оба они замолчали. Джон пытался представить себе всю меру огромности этого путешествия через море, которое смогло высосать отвагу из человека, готового сражаться.

— Они привезли тебя в Англию?

— Сначала на Ямайку, но капитан повез меня дальше, в Англию. Он хотел раба. Потом проиграл меня в карты лондонскому купцу. А тот продал меня господину Хоберту, который хотел взять с собой в Виргинию лошадь, чтобы пахать поля, но ему рассказали, что лошадь нельзя везти на корабле, а эту работу может делать и человек. Так что теперь я — пахотная лошадь.

— Он ведь не обращается с тобой дурно, — сказал Джон.

Франсис покачал головой.

— Для лошади я устроился совсем неплохо, — сказал он со спокойной иронией. — Живу в доме, ем то же, что и они. И у меня есть собственный участок земли.

— Ты будешь выращивать еду для себя?

— Собственную еду и собственный табак. И торговать я буду сам, а когда я заработаю пятнадцать шиллингов, господин Хоберт согласился продать мне мою свободу. Тогда я буду его слуга по договору, а не раб. А когда я заработаю достаточно, чтобы содержать себя, я куплю еще земли и тогда стану плантатором, не хуже, чем вы.

— Ты получишь свободу?

— Господин Хоберт обещал мне, судья засвидетельствовал его обещание, а другие черные рассказывали, что так бывает. В стране такой большой, как эта, хозяин должен договариваться со своими рабами, как долго они будут работать на него. Слишком легко здесь убежать от него к другому хозяину, который предложит лучшие условия. Всегда найдутся другие плантаторы, которые дадут работу, всегда можно найти еще земли, чтобы работать на себя.

— А ты не хочешь вернуться в Африку?

Выражение глубокой боли быстро пробежало по черному лицу и исчезло.

— Я вынужден верить, что буду жить здесь до самой смерти, — сказал он. — Когда говорят о рае и том, что после смерти попадают на небо, я думаю, что попаду именно в Африку. Но не думаю, что снова увижу родину при жизни.

— У тебя там осталась семья?

— Жена, ребенок, мать и два маленьких брата.

Джон помолчал, оценивая огромность такой потери.

— Ты должен нас ненавидеть, — сказал он. — Всех нас, белых, за то, что увезли тебя.

Франсис посмотрел прямо ему в лицо.

— Я не ненавижу вас, — сказал он. — У меня нет времени для ненависти.

Он помолчал.

— Но я не понимаю, как вы можете молиться своему Богу и надеяться, что он вас слышит.

Джон отвернулся.

— А, об этом я могу тебе рассказать, — горько сказал он. — У нас, у англичан, есть один хитрый маленький трюк. Мы начинаем с того, что предполагаем, что все в мире принадлежит нам. Все, что было когда-либо, все, что будет.

Он подумал об элегантном допущении короля, что мир был создан для его удовольствия, что все произведения искусства должны принадлежать ему почти по праву.

— В нашей собственной стране все, кто недостаточно красив, у кого нет власти, — это мелюзга, они вообще не заслуживают никакого внимания. Когда мы путешествуем через моря, мы встречаем много мужчин и женщин, непохожих на нас, и поэтому мы думаем, что они даже еще незначительнее. Когда мы встречаем людей, чей язык не понимаем, мы решаем, что они не умеют разговаривать. Когда их дома не похожи на наши дома, мы говорим, что они не умеют строить. Когда их музыка отличается от нашей или они танцуют не так, как мы, мы говорим, что они только и могут, что выть как собаки, что они животные, что они хуже, чем животные, потому что еще меньше полезны для нас.

— Поэтому Бертрам Хоберт использует меня как пахотную лошадь?

— А я приехал сюда и долго хорохорился, считая, что имею право приехать в эту страну, и что земля здесь пустая, и что я могу взять любой участок, и что у женщины просто нет лучшего будущего, чем любить меня, — горько сказал Джон. — И вот я бросил землю, которая уже принадлежала мне, и женщину, с которой был связан обязательствами. Потому что я англичанин. Потому что весь мир создан для моего удобства.

Дверь растворилась, и вошла Сара Хоберт в сапогах, заляпанных грязью.

— Сними мне сапоги, — отрывисто скомандовала она. — Я пришла приготовить обед.

Франсис встал на колени у ее ног. Джон отступил в самый темный угол комнаты. Оставшись в носках, Сара прошла в комнату и сбросила накидку, растянув ее на крючках, чтобы просушить.

— Снова дождь, — сказала она. — Когда уже он перестанет?

Она поставила горшок на край очага и быстро помешала в нем. На обед снова кукурузная каша. Франсис взял четыре миски, расставил их на грубой столешнице, уложенной на деревянные козлы, придвинул два стула и две колоды, служившие креслами. В комнату вошел Бертрам с кувшином свежей воды из реки и с трудом стащил свои сапоги.

Все склонили головы, пока Бертрам произнес молитву, благословляющую их трапезу. Все молча принялись за еду. Джон украдкой смотрел на Бертрама и его жену, пока они ели свою баланду.

Эта земля изменила их обоих. В Англии Сара была уважаемой богобоязненной женой мелкого фермера. Эта земля ожесточила ее. Ее лицо стало страдальческим и решительным. С Хоберта тоже сошел жирок. В Англии он был круглолицым и краснощеким, здесь он уже смотрел в глаза смерти и ужасу. Его лицо было изборождено линиями подозрительности и ненависти. Это был страна, в которой мог выжить только человек необычайной отваги и упорства. Добиться процветания было труднее, да и времени на это требовалось больше.

Закончив есть, Сара склонила голову и встала из-за стола. На отдых не было ни минуты. Никогда не оставалось ни минуты, чтобы отдохнуть.

— Вы готовы работать? — спросила она Джона.

Он ощущал, как письмо похрустывает у него в кармане.

— Готов, — ответил он.

Кукурузная каша тяжелым комом лежала у него в желудке, и хотя Джон понимал, что дело было в залежалой кукурузной муке и затхлой воде, боль, глубокая боль в центре его тела была не от несварения, а от чувства вины. Прежде всего он не должен был уезжать из Англии. Он не должен был искать любви другой женщины и любить ее. Он должен был остаться с женщиной, которую выбрал для него отец и которая вместе с ним растила его детей. Он убежал от своей жизни, как школьник, прогуливающий уроки и играющий в бродяжку. И теперь он понял, что у человека не может быть двух жизней. Он должен выбрать. Грубый саркастический совет Аттона был правильным — если две нити тянут человека в разные стороны, он должен обрезать одну из них.

Сара кивнула ему и вышла из дома, за ней последовали ее муж и Франсис. Тяжело опираясь на лопату, которую держала в одной руке, она направилась в дальний конец поля. Бертрам нес кирку для особо упрямых корней. Франсис, держась позади них обоих, толкал тяжелую деревянную тачку, груженную драгоценным, колышущимся грузом маленьких ростков табака.

Джон завершал процессию с двумя новыми мотыгами в руках. Он на секунду вспомнил резную статую своего отца на колонне винтовой лестницы в Хэтфилде. Статуя изображала человека, идущего в сад ради удовольствия, шляпа сдвинута набекрень, в руках — мотыжка, а из красиво изукрашенной вазы, зажатой у него под мышкой, изобильным потоком изливаются цветы и фрукты. Вся жизнь Джона была полна растениями, которые выращивали ради их красоты. Она была наполнена идеей сажать, мотыжить и полоть ради того, чтобы создавать отдохновение для глаз, источник радости. А теперь он работал для того, чтобы выжить.

Некое извращенное, противоречивое желание изгнало его из покойной, изобильной жизни его отца в страну, в которой вся его сила, все искусство уходили на то, чтобы просто выжить. Он бросил, оставил позади отцовское наследие, прекрасную радость работы. Он остановился и посмотрел на Хоберта, Сару и Франсиса, шедших по тропе к реке, чтобы сажать свой будущий урожай табака — маленькая процессия исполненных решимости людей, сажающих свою надежду в девственную землю.

Восемь ночей Джон оставался с Хобертами. Когда он уходил, поле перед домом было очищено от всех больших корней, а вся табачная рассада была высажена в землю и уже буйно разрослась. По его настоянию сбоку от дома они посадили огород, и там росли кукуруза, тыквы и бобы. Джон страстно хотел, чтобы между рядами посадили маракуйю, как это делают индейские женщины, чтобы в огороде у Хобертов были не только овощи, но и фрукты. Но они не брали в рот фрукты с тех пор, как повхатаны перестали торговать с ними, и даже не подумали сохранить семена.

— Я посмотрю, может, смогу принести вам семена.

На лице Сары мелькнул проблеск удовольствия.

— Украдите их, — сказала она.

Джон был искренне потрясен.

— Никогда бы не подумал, что вы не будете возражать против кражи.

— Взять у таких, как они, — это не кража, — твердо сказала она. — Разве я могу украсть кость из миски своей собаки? У них нет никаких прав на эту землю, она занята королем. Все на этой земле наше. Когда они кладут в рот мясо, они воруют его у нас. Эта земля — новая Англия, и все в ней принадлежит англичанам и англичанкам.

— Ты вернешься помочь с уборкой урожая? — спросил Хоберт.

Джон замялся.

— Если смогу, — сказал он. — Для меня непросто приходить и уходить.

— Тогда оставайтесь, — настаивала Сара. — Если они смотрят на вас с подозрением, тогда вы можете оказаться в опасности. Не возвращайтесь к ним.

— Дело не в них, — медленно сказал Джон. — Дело во мне. Для меня тяжело приходить и уходить, разрываться между этим миром и их миром.

— Тогда оставайтесь с нами, — просто сказала Сара. — На чердаке — ваша постель, когда созреет урожай, мы выплатим вашу долю. Мы пойдем и заново отстроим ваш дом, как и обещали, расчистим ваше поле. Вы снова станете нашим соседом, вместо того чтобы вести жизнь полукровки.

Джон с минуту помолчал.

— Не дави на него, — тихо сказал Хоберт жене и обратился к Джону: — Пойдем, я провожу тебя до реки.

Он снял мушкет с крючка за дверью и зажег фитиль от угольков в очаге.

— Я принесу какое-нибудь мясо, — сказал он, предупреждая протест жены, что работа в поле еще не закончена. — Я скоро вернусь.

Джон поклонился Саре, кивнул Франсису, и они пошли.

Хоберт шел рядом с Джоном, вместо того чтобы бежать следом за ним. Джону казалось странным, что человек идет рядом, что ему приходится замедлять свою походку до скорости, медленной, как у ребенка, странно слышать тот шум, который они производили, прокладывая через лес такую широкую тропу и ступая по ней так тяжело обутыми. Джон подумал, что они распугают всю дичь вокруг себя еще до того, как войдут в лес.

— Как охота? — поинтересовался Джон. — По весне олени уже вернулись в лес?

Хоберт покачал головой.

— Хуже, чем в прошлом году, — сказал он. — Все из-за дикарей. Они берут слишком много и загоняют животных все глубже и глубже в лес, надеясь, что голод заставит нас уйти.

Джон покачал головой, но не нашел в себе энергии возразить.

— В Джеймстауне есть новости из Англии, — сказал Хоберт. — Шотландцы перешли границу, они вступили в войну.

— Против короля? — спросил изумленный Джон.

— Против короля и, что еще важнее, на стороне парламента. Поговаривают, что королю придется договариваться либо с парламентом, либо с шотландцами. Он не сможет сражаться против и тех, и других.

— А как далеко на юг они продвинулись? — спросил Джон, думая о маленьком доме к югу от Темзы, в Ламбете.

— Сейчас? Кто знает? — небрежно сказал Хоберт. — Слава богу, это больше не наша война, а, Джон?

Джон рассеянно кивнул.

— Моя жена все еще в Ламбете, — сказал он. — И мои сын и дочь.

— Я думал, что ты их совсем оставил, — заметил Хоберт.

— Не нужно мне было так поступать, — тихо произнес Джон. — Не нужно мне было оставлять их в разгар такой войны. Я рассердился на нее и настаивал, чтобы она ехала со мной. А когда она открыто отказалась повиноваться, я решил, что имею полное право уехать. Но у человека, у которого есть дети и растет сад, не может быть такого права, ведь правда, Бертрам?

Хоберт пожал плечами.

— Ничего не могу тут посоветовать, — сказал он. — Но то, что живешь ты странной жизнью, — это чистая правда.

— Не то чтобы странной, — возразил Джон. — Просто их у меня две. Одна жизнь здесь, где я живу так близко к земле, что могу слышать, как бьется ее сердце. И вторая — там, где я живу как англичанин со всеми обязанностями и моральными обязательствами, но и со всеми благами и восхитительными удобствами.

— А может ли человек вести двойную жизнь? — спросил Хоберт.

Джон ненадолго задумался.

— С честью — навряд ли.

В то самое мгновенье, когда Сакаханна увидела его, выходящего из тени леса, идущего мимо парилки, по полю и по деревенской улице, она поняла — что-то случилось. Он шел как белый человек, тяжело ступая на каблуки. Он не летел легким шагом, как повхатаны. Он шел, будто что-то пригибало его плечи вниз, тянуло голову к ногам, тянуло за ноги, точно он пробирался через трясину — вместо того чтобы танцуючи идти по гладкой траве.

Она медленно пошла ему навстречу.

— Что случилось?

Он покачал головой, избегая смотреть в ее глаза.

— Ничего. Я сделал все, что обещал сделать, и теперь вернулся домой. До уборки урожая мне не нужно идти к ним снова.

— Они больны? — Она подумала, что его тяжелая поступь может скрывать болезнь или боль.

— Они здоровы, — ответил он.

— А ты?

Он выпрямился.

— Я устал, — сказал он. — Я пойду в парилку, а потом помоюсь в реке.

Он улыбнулся ей короткой несчастной улыбкой.

— И все снова станет как прежде.

Теплыми днями, когда казалось, что лес растет и зеленеет прямо на глазах, Джон вернулся к своей работе по сбору растений и охоте за редкостями. Он уже отослал домой большой пакет с вещами быта индейцев — одежду, инструменты, коробку с головными повязками и шапочками, сделанными из коры. А теперь он мобилизовал сына Сакаханны как носильщика, каждый день они покидали деревню и отправлялись в долгую прогулку по лесу, возвращаясь нагруженными корешками и ростками.

Джон работал с мальчиком в дружелюбном молчании и обнаружил, что мысли его часто уносились в Ламбет. Он испытывал глубокую симпатию к Эстер и мощное чувство, что он должен быть там, рядом с ней, вместе встречать лицом к лицу любую опасность, которая могла исходить от страны, ввергнутой в пучину безумной войны. Но в то же самое время он не мог оставить Сакаханну и повхатанов. Он знал, что его счастье, его жизнь были с ними, с племенем.

Джон решил про себя, что он полный дурак — оставить жену и потом пытаться поддерживать ее, взять жену и потом каждый день думать о ее сопернице. Он так хотел быть таким мужчиной, как Аттон или даже как Хоберт. Они смотрели на жизнь просто, видели всего одну дорогу и упорно шли по ней. Джон не думал о себе как о человеке сложном и снедаемом сомнениями, у него полностью отсутствовало такое тщеславие. Он видел себя нерешительным и слабым и винил себя за это.

Сакаханна наблюдала за тем, как он готовил грядки для рассады, как прикапывал саженцы, как задумчиво стоял над ними. Много недель она ничего не говорила. Потом она спросила:

— Для чего они?

— Я пошлю их в Англию, — сказал Джон. — Там их можно вырастить и продать садовникам.

— Твоя жена продаст их?

Он попытался встретить ее прямой черный взгляд так открыто и откровенно, как только мог.

— Моя английская жена, — поправил он.

— А что она подумает? Когда мертвый человек пришлет ей растения?

— Она подумает, что я выполняю свой долг по отношению к ней, — сказал Джон. — Я не могу бросить ее.

— Она узнает, что ты жив и что ты бросил ее, — заметила Сакаханна. — А сейчас она может забыть о тебе как о мертвом.

— Я должен помогать ей, как могу.

Она кивнула и не ответила. Джон не мог смириться со стоическим достоинством молчания повхатанов.

— Я думаю, что должен оказывать ей любую помощь, которая в моих силах. — Он чувствовал себя неловко. — Она прислала мне письмо, я получил его в доме Хобертов. Ей трудно, она одна. Я оставил ее, чтобы она воспитывала моих детей, вела мой дом и управляла моим садом в Англии, а в моей стране сейчас война…

Сакаханна смотрела на него, но ничего не говорила.

— Я разрываюсь на части! — во внезапном приступе честности выпалил Джон.

— Ты выбрал свой путь, — напомнила она ему. — Выбрал свободно.

— Я знаю, — смиренно согласился Джон. — Но я все думаю…

Он замолчал и посмотрел на нее. Она отвернулась, спрятав лицо за завесой черных волос. Ее коричневые и гладкие плечи, просвечивающие сквозь вуаль черных волос, сотрясались.

Джон вскрикнул и сделал шаг вперед — утешить ее, думая, что она рыдает. Но потом он увидел, как на коричневом лице светятся белые зубы, она легко упорхнула от него и понеслась прочь по деревенской улочке. И исчезла. Она смеялась! Даже ее безграничная вежливость не могла больше сдерживать веселье. Зрелище собственного мужа, непрестанно мечущегося взад-вперед, борющегося между долгом и желанием, Англией и повхатанами, в конце концов оказалось для нее слишком смешным, чтобы воспринимать это всерьез.

Он слышал звонкие раскаты ее хохота, пока она мчалась по тропинке к огороду, где уже высоко стояли всходы кукурузы.

— Ну вот, теперь ты можешь смеяться, — Джон почувствовал себя полностью англичанином, с такой тяжестью в ногах, будто был одет в сапоги, штаны, а сверху придавлен шляпой. — И Бог свидетель, я люблю тебя за это. Бог свидетель, жаль, я не могу тоже посмеяться над собой.

Когда снег стаял даже с самых высоких холмов, когда уже кончились утренние заморозки, когда земля под легкими летними мокасинами воинов совсем просохла, старый вождь Опечанканау созвал совет. Джон-Орел отправился туда вместе с Аттоном и с одним из старейшин, представляя свою деревню. Они шли по узким тропам на север, вверх по реке, к главному городу повхатанов.

Город укрылся в сухой лесистой местности у подножия гор, вблизи реки, которую Джон когда-то называл Джеймс-ривер и которую теперь он называл рекой Повхатан, а водопад у города повхатанов — Паквачовинг.

В сумерках они увидели город индейских воинов и остановились у его границы.

— Молчи, пока к тебе не обратятся, — коротко бросил Аттон Джону. — Говорить будут старшие.

Джон без раздражения посмотрел на старейшину, который вел их много дней в быстром и суровом темпе.

— Я даже не хотел идти, — запротестовал он. — И уж едва ли я захочу вмешиваться в разговор.

— Не хотел идти, даже если мог увидеть новые растения, деревья и цветы? И принести их Сакаханне, когда мы поплывем вниз по реке на каноэ? — поддразнил его Аттон.

— Ну ладно, — согласился Джон. — Но я говорю, что не просил звать меня. Я не хочу участвовать в этом.

Резкое лицо старейшины с носом, похожим на клюв, повернулось к нему.

— Но твое место здесь, — проворчал он.

— Я знаю, старший брат, — с уважением ответил Джон.

— Ты будешь отвечать на вопросы, но свое мнение держи при себе, — распорядился тот.

Джон послушно кивнул и пошел последним.

Никто не знал, сколько лет великому военачальнику Опечанканау. Он унаследовал власть от брата, великого повхатана, отца принцессы Покахонтас, индейской героини, которую Джон видел, когда был совсем ребенком, а она — знаменитостью, посетившей Лондон. На изборожденном морщинами лице ее дяди не было и следа ее красоты.

В церемониальной накидке, светившейся в сумраке круглыми дисками раковин галиотиса, он восседал на тяжелой скамье в дальнем углу своего роскошного длинного вигвама. Он едва взглянул на Джона и его спутников, когда они, расшаркиваясь, подошли, поклонились, оставили свои дары в растущей куче перед ним и отступили назад.

Когда все вошли и поклонились вождю, он сделал короткий жест рукой, и вперед выступил шаман. Он бросил в огонь какой-то порошок, наблюдая за тем, как душистый дым спиралью поднимался вверх. Джон, уставший после многих дней ходьбы, тоже наблюдал за курящимся дымком, и ему начало казаться, что дым приобретает странные и соблазнительные формы, будто по нему можно почти прочитать будущее. Так бывало, когда он лежал на спине рядом с сыном Сакаханны и они высматривали формы и образы в облаках, проплывающих над их головами.

От массы мужчин, тесно набившихся в большое помещение, исходило низкое бормотание. Шаман ходил кругами вокруг огня, вглядываясь в угольки. Присутствовавшие отклонялись, чтобы их не задел край его накидки. Наконец он отступил от огня и поклонился Опечанканау.

— Да, — сказал он.

Внезапно старик ожил. Он наклонился вперед.

— Ты уверен? Мы победим?

Шаман просто кивнул:

— Победим.

— И столкнем их в море, туда, откуда они пришли, и пена волн покраснеет от их крови, и их женщины и дети будут обрабатывать наши поля и служить нам, как мы служили им?

Шаман кивнул.

— Я видел это, — сказал он.

Опечанканау посмотрел поверх головы шамана на людей, ожидавших в темноте, впитывающих уверенность в том, что они непобедимы.

— Вы слышали, — сказал вождь. — Мы победим. А теперь скажите мне, как завоевать эту победу?

У Джона от запаха дыма и от внезапного тепла и темноты в вигваме кружилась голова, но вдруг он очнулся, точно его ударили по лицу. Вслушиваясь, он напряг все свои способности понять быстрый обмен советами, аргументами и информацией — известие об изолированном фермерском доме где-то неподалеку, о вновь построенном форте с пушкой ниже по реке.

С упавшим сердцем он понял то, что знал все это время, но старался загнать это знание в глубину, — Опечанканау и армия повхатанов собирались напасть на обитателей Джеймстауна и на каждого белого поселенца в стране, которую те вначале назвали пустой, а потом стали заселять. Если повхатаны победят, то в Виргинии не останется в живых или не обращенных в рабство ни одного белого мужчины, женщины или ребенка. А если повхатаны проиграют, то им придется платить по ужасному счету.

— Что скажет наш брат Орел? — неожиданно спросил Опечанканау.

Его суровое лицо с носом-клювом повернулось к Джону, туда, где он сидел в задних рядах. Люди перед ним расступились, точно взгляд Опечанканау был копьем, летящим прямо Джону в сердце.

— Ничего… — запинаясь, пробормотал Джон, слова языка повхатанов не шли с языка. — Ничего… сэр.

— Они будут готовы к нападению? Они знают, что мы выжидаем и планируем?

С несчастным видом Джон покачал головой.

— Они думают, что победили нас и отогнали прочь, вытеснили нас из наших лесов и наших охотничьих троп?

— Думаю, да, — сказал Джон. — Но я давно не общался с белыми людьми.

— Ты будешь нашим советником, — приказал Опечанканау. — Ты расскажешь нам, как избегать ружей и в какое время дня нам лучше атаковать. Мы воспользуемся твоими знаниями о них, чтобы выступить против них. Ты согласен?

Джон открыл рот, но звука не последовало. Он почувствовал, что рядом с ним поднялся на ноги Аттон.

— Он онемел от оказанной ему чести, — без запинки сказал Аттон.

При этом Аттон так, чтобы никто не видел, с силой наступил Джону на ногу.

— Да, конечно, — Джон действительно оцепенел.

— Твои руки будут обагрены английской кровью, — пообещал ему Опечанканау.

Лицо его было серьезным, но в глазах, в самой глубине была искорка озорства, того самого озорства повхатанов, против которого невозможно устоять.

— Ты будешь счастлив, Орел. Уж как ты будешь счастлив, Орел.

Весна 1644 года, Англия

Александр Норман больше не заговаривал о женитьбе на Френсис, но навещал Ковчег в Ламбете каждую неделю. Он катал Френсис по реке, он купил ей пони и ездил с ней на верховые прогулки по лугам вдали от Ламбета. Из таких экспедиций Френсис возвращалась непривычно притихшая и задумчивая, но она никогда не говорила Эстер ничего, кроме того, что дядя был очень добр и что они болтали обо всем на свете, но все это не заслуживало внимания.

Эстер разрывалась на части. С одной стороны, ей казалось, она должна предупредить Френсис, чтобы та не углубляла отношения с дядей, что это принесет ей только боль и разочарование. С другой стороны, она не хотела мешать дочери наслаждаться доверчивыми, нежными отношениями с хорошим человеком, достаточно взрослым для того, чтобы быть ее отцом.

Фактически кто рисковал пострадать от разбитого сердца, так это был сам Александр. Френсис наслаждалась его обществом, многому училась у него — от умения обращаться с лошадьми до политики. Эстер верила Александру, он проводил целые дни с Френсис без единого слова ухаживания, но она удивлялась, какое же удовольствие он находил, например, в том, что Френсис смотрела на него и доверчиво спрашивала:

— Ты же знал про короля Генриха, да, дядя Норман? Ты же уже был мальчиком, когда он был на троне?

Он улыбался Эстер иронической улыбкой поверх каштановой головки племянницы.

— Это было бы правдой, если бы мне было сейчас сто лет. Ты ничегошеньки не знаешь из истории?

Она скорчила гримаску.

— Немного. А сколько тебе лет, дядя?

Эстер показалось, что он собрал всю силу воли, чтобы ответить.

— Мне пятьдесят четыре года, — честно сказал он. — И я жил при трех монархах, но ничего подобного никогда не было.

Френсис посмотрела на него, что-то соображая про себя, склонив голову набок.

— Знаешь, ты не выглядишь очень старым, — сказала она начистоту. — Я никогда не думала о тебе как о таком старом.

— Что ж, я как раз такой старый, — сказал он.

Эстер подумала, что это высказывание стоило ему весьма дорого.

— Я достаточно стар, чтобы быть твоим отцом.

Удивленный смех Френсис заставил его улыбнуться.

— Я думаю о тебе как о своем друге! — воскликнула она.

— Видишь ли, я был другом твоего деда еще до того, как ты родилась на свет. Я качал тебя на коленях, когда ты была маленьким слюнявым несмышленышем.

Она кивнула.

— Не думаю, что от этого что-то зависит, — сказала она, и Эстер задумалась, но не спросила, что может зависеть.

Во время своих визитов Александр не обделял вниманием и Джонни, и саму Эстер. Он приносил Джонни памфлеты и баллады о его герое, принце Руперте, а для Эстер — долгожданные новости о том, что происходило на войне. Он рассказывал о новом командире, полковнике Кромвеле,[16] который появился ниоткуда и, по слухам, был почти что из простых рабочих людей. Но он командовал полком солдат, которые могли противостоять атакам роялистской кавалерии и были обучены и натренированы так, что уже могли поворачивать, останавливаться и маршировать вперед по одному слову команды.

— Думаю, Кромвель знает свое дело не хуже принца Руперта, — заметил Александр.

Джонни покачал головой:

— Принц Руперт сражался по всей Европе, — уверенно сказал он. — И он ездил верхом на строевых офицерских лошадях, когда ему было столько же лет, сколько мне. Никто в Восточной Англии не может сказать о себе то же самое.

Новости в Оксфорде говорили о королевском дворе как о необузданном, разгульном, распутном житье, о том, что и богословы, и придворные валялись по утрам пьяными в канавах. И что король праздновал победу за победой, какими бы незначительными и мелкими они ни были. Похоже было, что королевство открывалось перед ним и что он будет в Лондоне в пределах года. И наконец король начал поход на мятежную столицу.

Александр Норман послал письмо в Ковчег в Ламбете.

Дорогая кузина Эстер.

Предлагаю вам спрятать самые ценные сокровища в вашем надежном хранилище и упаковать необходимые вещи и одежду для себя. Король идет на Лондон с севера, и Сити готовится к осаде. Впрочем, если король решит окружить город и взять его в кольцо осады, то, я полагаю, вполне возможно, что Ламбет падет, а армия парламента отступит и будет удерживать свои рубежи к северу от реки. Если противостояние затянется, вы можете оказаться как раз между двух армий. Посему будьте готовы покинуть дом сразу же, как только я дам знать, и я отвезу вас обратно в Отлендс.

Александр

Эстер сразу же бросила письмо в крошечный костерок из угольной пыли и щепок и посмотрела, как оно неторопливо сгорело. Она ощущала огромную усталость, будто война длилась целую вечность и будет длиться всегда, без победы, без мира, без ничего, кроме изнашивающей задачи выжить.

На мгновение она замерла в кресле у камина, опустив голову на руку и наблюдая за тем, как письмо вспыхнуло, обратилось в пепел и потом мягкими хлопьями рассыпалось на алых углях. Но тут же встряхнулась, деловито одернула юбку, повязала свой рабочий фартук из грубой мешковины и направилась в комнату с редкостями.

Джонни как раз провожал посетителя к входной двери.

— Что такое, мама? — спросил он, как только за посетителем закрылась дверь. — Плохие новости из Виргинии?

Она покачала головой:

— Нет, нет, слава богу. Письмо от твоего дяди. Он пишет, что король идет на Лондон и что мы должны быть готовы немедленно уехать, если боевые действия подойдут слишком близко. Для пущей надежности мы должны упаковать самые драгоценные экспонаты сейчас же.

Он кивнул, его маленькое личико стало серьезным.

— Я позову Френсис, — сказал он. — Мы все поможем.

Френсис спустилась из своей комнаты, ее волосы были уложены по-новому.

— Как я выгляжу?

— Страшилище, — с озорной улыбкой сказал Джонни.

Эстер уже вытаскивала большие деревянные сундуки, хранившиеся под выставочными витринами.

— Френсис, ты пакуешь стекло и фарфор — ты у нас самая аккуратная. Джонни, ты пакуешь монеты.

Эстер открыла сундуки и начала сворачивать и укладывать разнообразную одежду, камзолы и куртки со всего мира — наряды дикарей, разукрашенные перьями и бусинами, прелестной работы шарфы из Индии и Китая, перчатки короля Генриха, которые сам король Карл подарил Традескантам. Она посмотрела поверх крышки сундука. Джонни осторожно укладывал в сундук каждую монету вместе с ярлычком.

— Тебе следует просто бросить их туда в кучу, — сказала она. — А когда мы будем доставать их, то все ярлыки придется написать заново.

На его маленьком личике отразилось настоящее потрясение. Всю его жизнь порядок в комнате с редкостями был священной задачей для всей семьи.

— Но эти ярлыки писал сам дедушка Джон!

— Я знаю, — мрачно ответила Эстер. — И надеюсь, он бы понял, мы делаем все, что в наших силах, — спасаем Ковчег и его содержимое. Просто свали все монеты в сундук, Джонни, и тогда мы сможем спрятать его. И даже если целая дюжина военных отрядов пройдет здесь, мы потом, когда закончится война, откопаем сундук и начнем все заново.

С очень большой неохотой он сделал так, как было сказано. В другом углу комнаты Френсис заворачивала драгоценные стеклянные экспонаты в шелка и шарфы и плотно укладывала их в деревянный ящик.

Эстер осмотрела комнату. Это была коллекция, для собирания которой потребовались долгие годы работы, и все, что она могла сделать для ее сохранения, — это отобрать самые драгоценные экземпляры и попытаться спасти хотя бы их.

— Миниатюрные игрушки, — сказала она Френсис. — Механические игрушки. Займись потом ими.

— А что мы будем делать с хвостом русалки? — спросил Джонни. — А с челюстью кита?

— Мы их даже поднять не сможем, — сказала Френсис. — Что нам делать? Как нам спрятать их?

— Не знаю, — сказала Эстер.

Ее руки ни на секунду не прекращали двигаться, упаковывая, заворачивая, разглаживая, но голос был полон отчаяния и усталости.

— Думаю, просто будем паковать все, что сможем. А остальное? Не знаю.

Ночью Эстер, дети и садовник Джозеф осторожно перенесли ящики к леднику и сложили их штабелем. Ледник был выложен изнутри кирпичом, там было темно и сыро. Френсис вздрогнула и натянула капюшон на голову, побаиваясь пауков и летучих мышей. Ящики заполнили все небольшое круглое помещение. Когда они вышли, дверь заколотили гвоздями.

У Эстер появилось странное суеверное чувство, будто они стоят перед фамильным склепом, оплакивая дорогого умершего, и что все самое для них дорогое теперь похоронено здесь.

— Я посажу здесь завтра пару кустов, — пообещал Джозеф. — А над дверью пущу плющ. Месяц спустя вообще будет невозможно узнать, что здесь что-то есть.

— Надеюсь, у нас будет этот месяц, — вздохнула Эстер. — Срежь веток и набросай перед дверью, чтобы прикрыть ее, пока растет плющ. И посади пару саженцев.

— А что, армия короля скоро будет здесь? — спросил Джозеф.

— Он сам направляется сюда, — мрачно подтвердила Эстер. — И молю Бога, чтобы все побыстрее закончилось… мне даже все равно, победит он или проиграет, лишь бы победители вернули мир в страну. Я думаю, еще один такой год я попросту не переживу.

Буквально через несколько дней все продовольствие в Лондоне выдавалось по нормам и просто купить было ничего нельзя. Армия короля продвигалась к Лондону по Великой северной дороге, и повозки с продовольствием для прокорма горожан не могли попасть в Лондон.

Лорд-мэр Лондона лично организовал раздаточные пункты, где люди могли купить еду по справедливым ценам — чтобы жулики не могли воспользоваться бедственным положением города. Каждый день Джозефа призывали на рытье окопов для защиты города от кавалерии, а от командира местного ополчения даже поступил запрос относительно возраста Джонни: когда он станет достаточно взрослым, чтобы поступить на военную службу?

Джонни, на дом которого наступал король, рвался удрать ночью и присоединиться к его армии.

— Я мог бы быть разведчиком, — говорил он. — Или шпионом. Я могу рассказать королю, где у нас вырыты окопы и где стоят пушки. Я нужен ему, я должен пойти к нему.

— Сиди спокойно! — рявкнула Эстер.

Чувство опасности, надвигающейся на дом и детей, на все, что она любила, сделало ее чрезвычайно раздражительной.

— У короля и без тебя хватает дураков, бегущих под его знамена! Ты ребенок. И ты будешь сидеть дома, как послушный мальчик.

— Мне уже скоро одиннадцать! — запротестовал он. — И я — главный в доме.

Эстер улыбнулась ему слабой улыбкой.

— Тогда оставайся и защищай меня, — сказала она. — Мы здесь охраняем сокровища, принадлежащие всей стране. Мы должны оставаться на посту.

Эти слова несколько смягчили Джонни.

— Когда я вырасту, я пойду на военную службу в кавалерию Руперта, — пообещал он.

— А я надеюсь, что, когда ты вырастешь, ты станешь садовником в мирной стране! — гневно возразила мачеха.

В конце марта пришло невероятное известие, появившееся в городе вначале в виде слухов, но к концу дня получившее подтверждение в листовках, памфлетах и балладах.

Несмотря на все дурные предчувствия и страхи, вопреки всем вероятностям, армия парламента, состоявшая из рабочих и ведомая офицерами, которые никогда не были при дворе, встретила армию короля при Алресфорде недалеко от Винчестера, выдержала долгую суровую битву и блестяще победила.

Победа была тем более впечатляющей, что решающим моментом в ней стала атака роялистской кавалерии, на сей раз не закончившаяся бегством обезумевшей от страха пехоты парламентской армии, спасавшейся от рубящих кавалеристов. На сей раз солдаты парламента выстояли, а кавалерия, отброшенная в глухие закоулки Хэмпшира, не смогла собраться заново, не смогла перегруппироваться. Пехота парламента упрямо и решительно вела бой, продвигаясь вверх по холму, на вершине которого расположился Алресфорд, и к ночи заняла деревню.

Всю ночь в Ламбете жгли праздничные костры, и в каждом окне горели драгоценные свечи. На следующее воскресенье не было ни единого мужчины, женщины или ребенка, кто не посетил бы благодарственную службу. На мгновение прилив войны ослабел, но только на мгновение. Это означало, что по крайней мере в течение месяца или двух кавалеристы не покажутся на узких улочках Ламбета. Не будет и несущих смерть солдат-католиков ирландской армии.

Просочились также слухи о том, что силы парламента захватили все порты Уэльса, обращенные к Ирландии. Теперь король не мог призвать католиков в Англию. Даже в Шотландии немногочисленные роялистские силы отступали.

— Полагаю, королю теперь придется вступить в переговоры с парламентом, — заявил Александр, апрельским вечером посетивший Эстер. — Впервые ему приходится защищаться, а роялистская армия никогда не могла похвастаться умением хорошо сражаться при отступлении. У него нет советчиков и не хватает решимости, чтобы продолжать борьбу.

— И что дальше? — спросила Эстер.

На коленях у нее стояла корзина со стручками прошлогоднего душистого горошка. Она лущила их, собирая семена для посева.

— Можно доставать наши редкости из укрытия?

Александр на мгновение задумался.

— Нет, лучше не надо, пока не объявят мир, — сказал он. — Подождем и посмотрим. Может, события наконец повернулись в обратную сторону.

— Вы думаете, король заключит мир с парламентом и смиренно вернется домой?

Александр пожал плечами:

— А что еще ему остается делать? Придется договариваться. Он все еще король. А они все еще парламент.

— То есть все эти мучения и кровопролитие были понапрасну, — отрезала Эстер. — Понапрасну, за исключением того, что короля научили управлять своим парламентом так, как это делали его отец и старая королева.

Александр серьезно посмотрел на нее.

— Это был дорогой урок.

Эстер бросила горсть сухих пустых стручков в огонь и посмотрела, как они заискрились и вспыхнули.

— Чертовски дорогой… — горько вздохнула она.

Апрель 1644 года, Виргиния

Джон надеялся, что его призвали на военный совет Опечанканау как простого воина, товарища Аттона. Но, по мере того как текли дни в городе повхатанов, он обнаружил, что каждое утро его призывали для разговора с вождем.

Сначала вопросы были ясные и прямые. Форт в Джеймстауне: правда ли, что город так разросся, что все население уже не может поместиться за его стенами? Правда ли, что стены уже разрушаются от недостатка ухода и ремонта, что нет надлежащей стражи и что пушки заржавели?

Джон отвечал всю правду, которую знал, предупредив Опечанканау, что он — всего лишь путешественник, проехавший через Джеймстаун, а не постоянный житель, знающий о городе все до мельчайших подробностей. Но по мере того, как вопросы продолжались, Джону стало ясно, что Опечанканау знает ответы на них не хуже самого Джона. У мудрого старого вождя было много шпионов, наблюдавших за фортом. Он использовал Джона для того, чтобы лишний раз проверить их информацию, а сведения, полученные от них, — для того, чтобы проверить, правду ли говорит Джон. Он проверял, насколько Джон способен говорить правду, доказывая преданность своему новому народу.

Когда он удостоверился, что Джон честно рассказывает ему все, что знает, тогда вопросы изменились. Вместо этого он спрашивал: когда белые просыпаются, что пьют за завтраком, правда ли, что все они пьяницы и к вечеру обычно уже наполовину упиваются своими огненными напитками? Есть ли какая-то особенная магия в том, чтобы обращаться с порохом, пушками и кремневыми ружьями, могут ли повхатаны отобрать у них все это оружие и обратить его против самих создателей? Помнит ли бог англичан о них в этой чужой земле, или, может, он просто-напросто позабудет о них, если против них восстанут истинные хозяева земли?

Джон боролся с концепциями магии, военного дела и теологии на чужом языке и в рамках другого способа мышления. Снова и снова он обнаруживал, что вынужден отвечать старику: «Простите, я не знаю», и видел, как темные брови смыкаются, а изборожденное морщинами лицо темнеет от гнева.

— Я и в самом деле не знаю, — нервно оправдывался в таких случаях Джон.

Снова и снова Опечанканау возвращался к вопросу о том, как у англичан налажен обмен информацией. Если поселенец обнаружит, что началось восстание, как быстро он сможет передать это известие в Джеймстаун? Есть ли у англичан способ передавать сигналы дымом? Или с помощью определенной комбинации звуков барабанного боя?

— Дымом? — недоверчиво переспросил Джон. — Нет. И барабанов тоже нет. Солдаты бьют в барабан во время атаки или отступления.

Опечанканау презрительно сплюнул.

— Нет, чтобы передавать информацию. Длинные сообщения.

Джон в изумлении потряс головой:

— Конечно, нет. Как вам удаются такие вещи?

Угрюмая улыбка осветила лицо Опечанканау.

— Неважно. Значит, если кого-то о чем-то предупредили и он хочет сообщить об этом в Джеймстаун, он должен сам отправиться туда? Пешком или в каноэ?

— Да, — ответил Джон.

Наступило минутное молчание.

— В последней войне нас предали, — задумчиво проговорил Опечанканау. — Нашлась пара юнцов, с которыми их белый хозяин обращался по-хорошему, и они не смогли причинить ему боль. Они предупредили белого. Они стали такими же мягкими, как белые юноши. Они подумали, что спасут только его одного. Но, спасая его, они предали всех нас. Он помчался в Джеймстаун и предупредил форт. И там нас уже ждали. А что случилось с юношами, которые любили своего хозяина так сильно, что предали свой народ и предупредили чужой?

Джон ждал.

— Их застрелили белые, — ответил сам себе Опечанканау. — Так белые награждают своих верных слуг. Мы видели, как это было. А нас всех, и тех, кто сражался, и тех, кто не участвовал в восстании, погнали все дальше и дальше от наших деревень. И мы видели, как наши поля пошли под табак. Ничего больше на них не росло, только табак, везде растение для курева, и ничего для жизни.

— Когда начнется новая война? — спросил Джон.

Опечанканау передернул плечами.

— Скоро.

Джон проснулся ночью и лежал неподвижно. Что-то побеспокоило его сон, но он не мог понять, был ли это шум или движение или его разбудило какое-то ощущение. И тут он услышал это снова. Снаружи вигвама треснула веточка, потом шкуры на входе раздвинулись, и тихий голос коротко сказал в теплую тьму: «Пора».

Аттон, спавший рядом с Джоном, проснулся и уже вскочил на ноги.

— Пора! — воскликнул он, и голос его был полон радости.

— Что пора? — спросил Джон, будто он не знал, будто он не ощущал, что готов броситься на землю и зарыдать от ужаса и чувства вины.

— Мы на тропе войны, — тихо сказал Аттон. — Пора, брат мой.

Когда они вышли из вигвама, город был заполнен настороженным молчанием. Мужчины натягивали луки и затягивали пояса, проверяли лезвия своих ножей. Специально готовить ничего не пришлось. Повхатан всегда готов к походу, к охоте и к войне.

Джон встал позади Аттона и знал, что дыхание его было вялым и медленным по сравнению с легкими вдохами Аттона, знал, что сердце его не лежит ко всему этому, знал, что нет для него пути ни вперед — к полной преданности повхатанам, ни назад — к англичанам.

По сигналу Опечанканау, восседавшего на троне, темного, как тень в лунном свете, воины двинулись вперед, производя столь же мало шума, как стая волков. Их мокасины ступали бесшумно, колчаны со стрелами плотно пригнаны к телу, луки за спиной. Лунный свет тронул каждого из них как благословение, высветив в белом сиянии то перо, вплетенное в темные волосы, то старый бледный шрам на высокой скуле, то взволнованную улыбку, то блик на лоснящейся коже.

Джон молча ступал шаг в шаг за Аттоном, глядя на то, как ступают его мокасины, как двигаются бедра под кожаной юбочкой. Полностью сосредотачиваясь на моменте путешествия, Джон пытался этим скрыть от себя знание о конечной цели путешествия.

Им предстояло разделиться на две основные группы. Одна должна была отправиться вниз по реке на каноэ до Джеймстауна, чтобы, воспользовавшись ночным временем, быстро выдвинуться и к рассвету зажать город в клещи.

Другая группа должна была идти сушей по обоим берегам реки. Если на их пути попадется какой-нибудь дом или хижина, большое претенциозное строение или лачуга, крытая только надеждами ее обладателя, требовалось войти и убить там каждого мужчину, женщину или ребенка — кого найдут… не оставляя в живых никого, кто мог бы убежать и сообщить новости вниз по реке.

Джон вместе с Аттоном попал в наземный отряд. Он решил, что Опечанканау проверял его преданность делу повхатанов, поставив в отряд, которому предстояло убивать так рано и так скоро. Не в тот отряд, которому предстояло сражаться с солдатами форта, а с теми, кто будет убивать беззащитных мужчин и женщин, спящих, тесно прижавшись друг к другу и уложивших детей рядышком с собой. Но потом он понял, что Опечанканау поставил его туда, где он, если вдруг решит изменить, не мог бы принести много вреда. Он был в арьергарде, он не мог броситься вперед и предупредить Джеймстаун. Все, что он был в состоянии сделать, это не дать произойти нескольким убийствам и позволить убить себя.

Перед самым рассветом они вышли к маленькому домику. Он стоял на высоком берегу, обратившись к реке, точно так же, как Джон построил свой собственный дом, как Бертрам Хоберт построил свой. Перед домом был разбит небольшой огород, пребывавший в пренебрежении и заросший сорняками. А между домом и рекой тянулись длинные поля табака, растеньица были высажены ровными рядами и хорошо росли. В реку выдавался маленький причал для погрузки табака и отправки его вниз по реке, в Джеймстаун. В окнах не было ни огонька, только дымок, вившийся над трубой, показывал, что кто-то всю ночь поддерживал огонь в очаге, чтобы было на чем приготовить утренний завтрак.

И именно этот запах дыма от горящих поленьев в чистом ночном воздухе, не смешанный ни с каким другим запахом, отбросил Джона назад. Он физически отшатнулся и столкнулся с воином, бегущим за ним. Это был английский запах. Запах горящих поленьев для повхатанов был запахом внутри их хижин, смешанный с запахом готовящейся еды, детей, людей, сидящих внутри. Запах дыма из трубы, покрытой сажей, был запахом английского дома.

Идущий за Джоном сильно толкнул его в спину, но не произнес ни звука. Джон тронул плечо Аттона.

— Я не могу делать это, — сказал он.

Аттон повернулся, и взгляд его был холоден, как прикосновение лезвия ножа к обнаженной коже.

— Что?

— Я не могу делать это. Я не могу идти и убивать своих людей.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас убил тебя?

Джон покачал головой, не говоря ни слова.

— Если не я, тебя убьют другие.

Джон подался вперед, будто хотел обнять Аттона, и положил несчастное лицо на плечо друга.

— Придется им. Потому что я не могу сделать это.

— Ты подождешь здесь, пока мы делаем это?

Джон кивнул.

— И ты не закричишь и не убежишь?

Джон снова кивнул.

— Мой брат будет стоять здесь на страже, — просто сказал Аттон остальным. — Идите за мной.

Воины быстрым шагом прошли мимо Джона, не взглянув на него. Он прислонился спиной к дереву — бесполезный страж, неверный друг, сломленный воин и опозоренный муж.

Они сделали все быстро и чисто. Раздался всего один удивленный крик, и стало тихо. Очень скоро все вернулись. Аттон вытирал ракушечное лезвие своего ножа куском европейского муслина.

— Пошли, — коротко бросил он отряду.

Они кивнули и снова встали на тропу. У одного воина было что-то зажато в руке. Аттон протянул руку и вышиб это. Керамическая бутылка упала на землю и покатилась прочь. Аттон пнул ее ногой так, что та закрутилась, расплескивая жидкость, и в воздухе завоняло спиртом.

Потом Аттон повернулся к Джону:

— Ты сможешь найти дорогу назад, в деревню, к Сакаханне?

— Да.

— Тогда иди назад. Жди, пока вернутся воины.

— Она не примет меня, — с уверенностью сказал Джон.

— Это так, — сказал Аттон. — Никто из нас не захочет принять тебя, Орел.

Он помолчал, ему в голову вдруг пришла неожиданная мысль.

— Как тебя звали раньше? До того, как ты стал моим братом, Орел?

— Джон Традескант, — сказал Джон, и имя прозвучало странно и непривычно.

— Тогда ты должен снова стать им, — категорически заявил Аттон. — А теперь отправляйся к Сакаханне, прежде чем кто-нибудь убьет тебя.

— Мне так жаль… — начал было Джон.

— Отправляйся к Сакаханне, а то я сам убью тебя! — резко сказал Аттон и исчез в темноте.

Деревню охранял сын Аттона. Он узнал шаги Джона и окликнул его из серого рассвета:

— Это ты, Орел?

— Нет, — ответил Джон.

Голос его был безжизненным и усталым.

— Ты должен называть меня Джон.

— Мой отец с тобой? Воины идут домой?

— Они на войне, — сказал Джон. — Я один.

Мальчик остановил свой влюбленный бег вперед, в объятия Джона, и внезапно взглянул на него так, будто Джон был отгорожен стеной страшного ужаса, будто его доверие и уверенность в Джоне внезапно пошатнулись.

— Ты не с ними?

— Я не смог, — просто ответил Джон.

Он думал, что самым сложным будет сказать эти слова Сакаханне. Но оказалось, что еще труднее смотреть в умные глазенки ее сына. Свет медленно погасал на лице мальчика.

— Я не понимаю, — пожаловался он, желая, чтобы происходящее оказалось слишком сложным и трудным для понимания, тем самым уговаривая Джона придумать другое объяснение.

— Я не смог убить англичанина, — тяжело выговорил Джон. — Я думал, что смогу сделать это. Но когда дошло до дела, я не смог. Я оставил дом в Англии, потому что не мог выбрать, на чью сторону встать, и не хотел убивать англичан. А теперь я здесь, в новой земле, и все равно не могу принять чью-то сторону и начать убивать.

Глаза мальчика обежали его лицо.

— Я думал, ты — храбрый воин, — с упреком сказал он.

Джон покачал головой:

— Нет, похоже, что нет.

— Но ты — друг моего отца!

— Больше нет.

— И Сакаханна любит тебя!

Движение позади него заставило Джона обернуться. Там, глядя на него, стояла Сакаханна. Мужчина и мальчик повернулись к ней лицом, ожидая ее приговора.

— Что ж, наконец ты решил, — спокойно сказала она. — В конечном итоге ты все-таки англичанин.

Джон медленно упал на колени, на оба колена — так он становился только перед величайшей королевой Европы, да и то нехотя.

— Да, — сказал он. — Я не знал этого до того самого момента, когда понадобилось пролить их кровь. Прости, Сакаханна.

Она смотрела на него и сквозь него, как будто прекрасно понимала, что происходит в его душе, и на мгновение Джон понадеялся, что будет прощен, что их непоколебимая любовь преодолеет даже это. Но она отвернулась, щелкнула пальцами своему мальчику и пошла легкой походкой вдоль по улице в свете рассвета. Она не оглянулась. Он знал, что никогда больше она не посмотрит на него с любовью.

Воины вернулись домой, торжествуя. Первая волна атаки на дома, расположенные далеко друг от друга по берегам реки, прошла отлично. Атака на Джеймстаун застала спящий город врасплох. Почти пятьсот колонистов были убиты, но как только поднялась тревога, армия индейцев отступила. Хотя внезапное нападение на форт удалось вполне, город раскинулся теперь так широко и дома были настолько хорошо защищены ставнями и надежными, прочными дверями, что невозможно было выиграть всю войну одной-единственной битвой. Воины отступили, чтобы перегруппироваться, залечить раны и похоронить мертвых. Потом они собирались наступать снова.

Тем временем губернатор в Джеймстауне объявил военный сбор по тревоге и собрал всех мужчин, способных нести оружие, и охотничьих собак для контратаки. Он призвал колонистов к войне на уничтожение, чтобы решить вопрос раз и навсегда.

— Нам нужно уходить, — сказал Аттон, когда вернулись все мужчины. — Глубже в лес, возможно, перебираться через реку, спрятаться между протоками в дельте. Как только деревня будет надежно укрыта, мы можем снова выйти и сражаться.

Женщины сразу же разошлись по домам укладывать пожитки.

— А что будет с урожаем на полях? — спросила Сакаханна.

Он сделал жест, означавший, что урожай потерян.

— Возможно, позже. Возможно, мы сумеем вернуться, — сказал он.

Они обменялись острыми суровыми взглядами. Он отметил жесткие линии, что пролегли у нее вокруг рта, и Джона, беспомощно топтавшегося у нее за спиной.

— Ты ранен, — сказала она.

— Просто ушибся. А ты?

Она отвернулась.

— Просто ушиблась.

Они шли целый день. Как-то раз во время остановки они услышали звук охотничьего горна и лай собак. По их следу шли гончие губернатора сэра Уильяма Беркли. В этот сезон охота на индейцев обещала быть самым увлекательным видом спорта для колонистов.

Индейцы сразу же перебрались через реку. Мужчины несли детей на плечах, женщины шли вброд по грудь в быстрой воде, без единого слова жалобы. Потом они еще раз пересекли реку, и Аттон в быстром темпе повел их дальше.

Джон шел позади, помогая старикам и старухам поспевать за всеми, неся за них поклажу. Сакаханна никому не рассказала о том, что произошло между ней и мужем, но ей и не надо было говорить. Все видели, что Орел больше не шел рядом ни со своим другом, ни с женой. Все видели, что он был мертвецом для Аттона и Сакаханны, так же верно, как если бы он вошел в Джеймстаун, сражался, как герой, и пал смертью храбрых. Поэтому они позволяли ему нести их поклажу и поддерживать при переходе через реку, будто он был камнем или деревом, словом, чем-то полезным. Но они не разговаривали с ним, не улыбались ему и даже не смотрели ему в глаза.

Весь день они шли туда, куда вел их Аттон, все ближе и ближе к морю, где москиты поднимались облаками из пропитанной влагой травы и корней, где деревья низко склонялись над темной, илистой, соленой водой. Ближе к ночи они отыскали клочок земли лишь немногим выше уровня прилива.

— Здесь, — сказал Аттон. — Строим хижины, но никаких костров.

Ночью умерла одна старуха, и над ее лицом сложили кучку из камней.

— Идем дальше, — сказал Аттон.

Весь день они снова шли вперед все в том же изматывающем темпе. Старик и старуха остановились на обочине тропы и сказали, что дальше не пойдут. Аттон оставил им лук и стрелу, чтобы они могли хоть ненадолго задержать преследователей, и дал крошечное лезвие из остро заточенного куска коры, чтобы они могли вскрыть себе вены, но не попасть в плен.

Никто не остановился, чтобы попрощаться с ними. Безопасность племени была важнее прощальных слов отдельных людей. Аттон хотел увести племя как можно дальше.

На третий день они добрались до небольшой возвышенности в самом сердце болот, и Аттон скомандовал, что все могут отдохнуть. Есть было нечего, кроме сухой муки, которую они смешивали с болотной водой. Аттон отправил голодных разведчиков назад по тропе, чтобы проверить, была ли за ними погоня. Когда они вернулись и сообщили, что преследователей нет, он послал их снова. Только после того, как на пятый день разведчики вернулись в третий раз, он сказал, что женщины могут разводить костры и начинать собирать еду, а мужчины могут отправиться на охоту.

— И что будет с нами теперь? — спросил Джон одну старуху.

— Мы живем здесь, — ответила она.

— Посреди гнилого болота?

Она посмотрела на него так, что без всяких слов ему стало понятно — она презирала его за слабость.

— Посреди гнилого болота.

Лето 1644 года, Англия

Слухи весны и раннего лета, сумасбродные догадки и предположения о мелких стычках по всей стране и, наконец, в июле, об ужасной битве при Марстон-Муре, доходившие до Ламбета через Лондон, делали предсказания Александра верными.

Александр писал Эстер:

Не могу приехать, чтобы повидаться с вами, так занят сейчас. Всем нужны боеприпасы. Свершилось важное сражение в Йоркшире, и победил в нем парламент. Я слышал, что принц Руперт встретился с самим Кромвелем и что Кромвель одержал победу.

Тороплюсь…

Александр

Эстер провела в ожидании новостей еще пару дней, и наконец кто-то из соседок постучал ей в окно, чтобы сказать — она направляется в палату общин посмотреть на королевские знамена.

— Сорок восемь штандартов короля выложены на всеобщее обозрение! — выпалила она. — Могу взять с собой Джонни. Он должен это видеть.

Джонни покачал головой.

— И знамя принца Руперта тоже там? — спросил он.

— Сам увидишь! — пообещала женщина. — С пятнами его крови.

Карие глаза Джонни расширились на бледном личике.

— Я не хочу на это смотреть, — упрямо сказал он, но тут же вспомнил о хороших манерах. — Большое спасибо за приглашение, госпожа Гудал.

Она было возмутилась, но сдержала свой гнев:

— Ты ведь не на стороне врага? Король втянул нас в эту войну, теперь он потерпел поражение! Так ему и надо.

Эстер выступила вперед и положила руку на плечо пасынка.

— Но он все еще король, — возразила она.

Госпожа Гудал сердито посмотрела на нее.

— Люди говорят, что король, от которого одно горе для его народа, вовсе не король! В законе, по которому он правит, говорится, что он должен править для нашего благополучия, а не к нашему прискорбию. Если он не угождает нам, то он совсем и не король. Люди говорят, что если бы он погиб в одном из своих жестоких сражений, то всем было бы только лучше без него.

— Тогда его сын станет королем, — уверенно сказала Эстер. — Все равно должен быть король.

— Ну, конечно, вы же жили при дворе, — язвительно заметила женщина. — Там небось и разбогатели.

— Я там работала, как, впрочем, и многие другие, — парировала Эстер.

Она пыталась защититься, и рука ее сжала плечо Джонни, словно она пыталась почерпнуть отвагу из его хрупких маленьких косточек.

— Но я не становилась ни на одну из сторон. Все, чего я от них всех хочу с самого начала, — это мира.

— Мы все хотим того же, — согласилась женщина. — А мира нет и не будет, пока на троне сидит этот человек или его сын.

— Возможно, вы и правы. — Эстер быстро отступила назад, увлекая Джонни за собой. — Бог даст, наконец наступит мир, и наши мужчины смогут вернуться домой.

Октябрь 1644 года, Англия

Холодным днем в середине октября между покрытых инеем живых изгородей по заледеневшим тропам Александр Норман ехал верхом в Ламбет. Френсис уже поджидала его и, набросив на плечи пелерину, выбежала на конный двор принять его лошадь и проводить Александра в гостиную, к теплу очага.

Эстер встретила его подогретым вином с пряностями. Он как следует глотнул вина и поставил стакан на стол. Эстер сразу же поняла, что он хочет сказать ей что-то важное.

— Ну что, мир? — спросила она. — Король сдался?

— Нет, — ответил он. — Он взял Солсбери. Похоже, он снова набирает силу. Но я приехал не за тем, чтобы рассказать об этом. Пора поговорить о другом деле.

— Френсис, — сказала Эстер, сразу догадавшись, что имел в виду Александр.

— Френсис, — откликнулся он.

— Я написала ее отцу, — сказала Эстер. — Я не сообщала ему о вашем предложении. Но я рассказала ему, как меня волнует ее безопасность. Я полагаю, что он мог догадаться.

Она помолчала.

— Ответа я пока не получила. Ничего, кроме той посылки с вещами индейцев и бочонка с растениями.

— Я не желаю ждать его ответа, — сказал Александр. — Будь то в мою пользу или против меня.

Эстер кивнула, приняв во внимание его решительный тон.

— Почему же нет? — поинтересовалась она. — Ведь вы и так долго ждали.

— Потому что на следующий год девушке исполнится семнадцать, потому что мне в следующем году будет пятьдесят пять, потому что мир так же далеко от нас, как и прежде. И если она будет ждать мира, напрасно пропадет ее молодость. Может, ей придется ждать еще четыре года, а может, и все двадцать лет.

— Что, так говорят в Тауэре?

— Говорят, что король сделает все, что возможно, и даже больше, прежде чем сдастся. Он пережил несколько горьких поражений, но он все еще рассчитывает на помощь от ирландцев, шотландцев и французов. Его ничто не остановит, даже полный проигрыш. Пока он жив, он будет считать себя королем. И он ничего не теряет, продолжая без конца сражаться. И парламент не может прекратить воевать, пока король не признает свое поражение. Лорд Манчестер[17] сам так сказал — им придется продолжать войну, пока король не проиграет все полностью и окончательно. Или же они пропали. У обеих сторон — и у короля, и у парламента — ставки так высоки, что одна из них должна потерпеть полное и сокрушительное поражение, середины ни для одних, ни для других не существует.

— Понимаю, — сказала Эстер.

— На этой неделе он взял Солсбери и все еще удерживает Оксфорд. Армии уходят на зимние квартиры, а все еще ничего не решено. Я полагал, что Марстон-Мур будет концом войны, но ничего подобного. Война не закончится, либо пока парламент не будет разбит и его члены не будут повешены за измену, либо пока король не погибнет.

По привычке Эстер с опаской глянула на закрытую дверь.

— Тише.

Александр тряхнул головой.

— Это уже все говорят. В Лондоне думают, что его нельзя ни остановить, ни договориться с ним. И настроение становится все ожесточеннее. Но война не закончится, либо пока его не убьют в сражении, либо пока он не победит. У меня заказы на порох, которого хватит для армии на следующие десять лет. Это будет долгая война, Эстер. Не сомневайтесь.

Эстер налила ему еще стакан подогретого вина.

— Поэтому я испрашиваю вашего разрешения на брак с ней, — сказал он. — Если вы мне откажете, я буду ждать, пока ей не исполнится двадцать один год и она сможет поступать по собственному усмотрению.

Эстер вздохнула.

— Вы можете сделать ей предложение уже сейчас, — сказала она. — Я обещала ее деду, что буду заботиться и оберегать ее. Но, клянусь Богом, не вижу, как смогу уберечь ее в эти тяжелые времена. Сад ничего не приносит, редкости спрятаны, и нам нечего показывать, да и посетителей, которые хотели бы их посмотреть, тоже нет. Я еле-еле могу прокормить ее, мы живем на фруктах и овощах из сада. Если бы я могла упаковать ее и спрятать подальше, как драгоценную редкость, и вынуть снова, когда наступит мир, я бы так и сделала. Вы можете делать ей предложение, кузен Норман, и я подчинюсь ее решению.

Она увидела, как его лицо вспыхнуло от радости, словно у молодого человека.

— А вы знаете, что она думает обо мне? — спросил он. — Вы ведь так близки. Что она говорит обо мне?

— Она отзывается о вас с очень теплым чувством, — сказала Эстер. — Но любит ли она вас только как отца или друга, я не знаю. И я никогда ее об этом не спрашивала. Я надеялась, что, возможно, мне никогда и не придется этим интересоваться. Если бы она встретила молодого человека, или Джон вернулся бы домой, или война закончилась бы…

Она отвернулась, ссутулившись под грузом дюжины сожалений.

— Пойду позову ее.

Френсис была на конном дворе, качая воду в ведро для лошади Александра.

— Твой дядя хочет тебя видеть, — без предисловий сказала Эстер.

Она с усилием удержалась от того, чтобы не притянуть девушку к себе, не пригладить ей волосы, не обнять еще разок.

— Он в гостиной.

Френсис с трудом втащила тяжелое ведро в стойло и прикрыла дверь.

— Что-то не так?

Эстер сохраняла на лице выражение вежливой незаинтересованности.

— Он хочет спросить у тебя о чем-то, — сказала она. — Ты должна говорить только то, что хочешь, Френсис. Пожалуйста, помни это. Отвечай так, как хочешь. И подумай, прежде чем отвечать. Спешки никакой нет.

Девушка озадаченно посмотрела на нее и повернула к дому.

В гостиной Александр вдруг обнаружил, что горло у него сжалось, и он едва мог дышать. Когда дверь отворилась, он обернулся и увидел Френсис. Она сбросила пелерину на спинку одного из стульев. Одета она была весьма просто — в теплое серое платье, в волосах у нее запутались сухие травинки. Он взял ее за руки.

— Ты продрогла, — сказал он.

— Я напоила твою лошадь.

— Тебе вовсе не нужно было делать это. Я думал, в конюшне Джозеф.

— У него слишком много работы. Все его помощники по саду ушли. Мы с Джонни помогаем. Я совсем не против.

Его пальцы снова нащупали мозоли на ее руках.

— Я не хочу, чтобы ты делала тяжелую работу.

Она улыбнулась.

— Мама сказала, ты хочешь меня о чем-то спросить.

Теперь, когда дело дошло до этого, Александр обнаружил, что он едва может говорить.

— Да.

Она ничего не произносила, ждала, что скажет он. Он подвел ее к креслу перед камином и, когда она села, остался робко стоять перед ней. И тут ему показалось самой естественной вещью на свете встать на одно колено, взять ее холодную маленькую ручку своими двумя ладонями и тихо сказать:

— Френсис, я полюбил тебя еще тогда, когда ты была совсем крохой. И хотел бы, чтобы ты стала моей женой.

Все заготовленные слова, которые он репетировал во время долгой холодной верховой поездки вдоль зимней реки, вылетели у него из головы. Он забыл предупредить ее, чтобы она не вздумала принимать его предложение. Он забыл пообещать ей, что всегда останется ее другом, даже если не сможет стать ее мужем. Он забыл все, что собирался сказать. Он просто ждал, что она ответит.

Она сразу улыбнулась, будто он принес ей ленту особенной красоты.

— О, да, — ответила она.

Он едва мог поверить, что она так легко согласилась. Сразу же захотел предупредить ее против неверного решения.

— Но я намного старше тебя, ты должна подумать какое-то время, поговорить с матерью, возможно, написать отцу…

Она наклонилась к нему, и ее руки обхватили его шею. Он почувствовал тепло ее дыхания на своей щеке и привлек ее к себе, тут же ощутив прилив желания и страстное чувство необходимости защищать ее.

— Мне никого не нужно спрашивать, — очень тихо прошептала она. — Я думала, что ты никогда не отважишься сказать это. Мне кажется, я ждала целую вечность. Я всегда знала, что я тебе отвечу.

Зима 1644 года, Виргиния

Зима все крепче сжимала прибрежную равнину Виргинии, будто она приняла сторону одного из воюющих народов и вступила в беспощадный союз с колонистами.

Все запасы продовольствия повхатанов были разграблены или сожжены, есть было нечего, даже мастерство женщин не могло прокормить племя рыбой и крабами, добытыми на мелководье, или замерзшими ягодами, оставшимися на деревьях. Каждый день воины отправлялись на охоту и возвращались то с уткой, то с гусем, подстреленным во время вылазок в южном направлении. Мясо делили со строжайшей справедливостью, матери тихонько отдавали свою долю детям, а старики притворялись, что не голодны.

Когда повхатаны начинали войну, то думали, что она закончится после первой мощной атаки — как обычно происходит в сражениях. Они почему-то упорно верили, что белые люди просто уйдут назад, туда, откуда пришли, особенно потому, что они всегда говорили об этом другом месте как о «доме» и вспоминали о нем с тоской. Зачем человеку вдруг оставлять свои поля, леса, дичь и начинать жизнь с нуля на берегах чужой, незнакомой реки? Если он сталкивается с трудностями, почему бы ему не сесть на один из своих огромных кораблей и не уйти так же легко и так же неожиданно, как и пришел?

Но среди вопросов, которые Опечанканау задавал Джону, ни разу не было вопроса о том, уйдут ли колонисты, если потерпят поражение, — этот вопрос никогда даже не приходил ему в голову. Вождь знал, что земля, завоеванная в сражении, потом могла быть потеряна — тоже в сражении. Он знал, что можно легко заставить уйти тех, кто только недавно пришел. До этой ужасной зимы ему никогда не приходило в голову, что белые люди нарушат свое обещание не двигаться дальше, нарушат свое обещание оставаться на небольшом клочке земли в Джеймстауне, нарушат свое обещание, что они займут лишь узкую полоску земли у реки и будут жить в мире с соседями.

Опечанканау не ждал от людей честности. Он сам с улыбкой на лице обещал мир и дважды начинал войну. Но он не ожидал глубины и последовательности лицемерия, которое белые принесли на эту девственную, первобытную землю. Он не ожидал от них такой решимости, и до самой смерти он так и не осознал их жадности.

В маленькой деревне царило сильное ощущение, что все идет не так. Первая атака принесла победу, но с тех пор на них самих шла охота, как на испуганных зайцев. Теперь, в середине зимы, спрятавшись в самом сердце болот, они были в достаточной безопасности. Но все сильнее нарастал страх, что болота и были всем, что им осталось, что только эта бесплодная земля, солоноватая вода, заброшенные и бедные земли останутся для племени, привыкшего гордо и без опаски ходить по своим тропам через изобильные, богатейшие леса.

Доля Джона застревала у него в горле. Он не ходил на охоту с воинами, его не звали. Вместе с женщинами и стариками, низко склоня голову и скребя по земле своей палкой-мотыжкой, он обрабатывал землю вокруг временной деревни, аккуратно опуская в землю драгоценные семена и затем присыпая их сверху.

Он чувствовал себя так, будто умер во время того налета на маленький фермерский домик, и теперь, склонившись над бороздой позади Сакаханны, работал его призрак. Призрак смиренно укладывался на ночь в ее маленькой хижине. Она не отвергала его, она не звала его. Ни единым жестом, ни взглядом она не показывала, что вообще видит его. Она несла себя с простым достоинством вдовы, потерявшей мужа, и Джон в ее тени обнаружил, что лучше бы ему было умереть до того, как увидеть, что это прекрасное любимое лицо отвернулось от него и что ее темные, прикрытые тяжелыми веками глаза ослепли для него.

Он надеялся, что она подобреет к нему, если он будет работать, не жалуясь, и лежать на полу ее дома по ночам, как собака, как охотничья собака, которую побоями заставили покориться. Но она переступала через него, вставая по утрам, и шла на утреннюю молитву в ледяной воде, как будто он был поленом, валявшимся на полу. Она проходила мимо него без презрения, без единого взгляда, который мог бы оскорбить его, без взгляда, который мог бы помочь начать разговор, пусть даже и ссору. Она вела себя так, как будто он умер, пропал, превратился в призрак. И по мере того как шли месяцы, Традескант чувствовал себя так, будто он и в самом деле пропал.

Он пошел отыскать Аттона, который ставил рыбную ловушку у реки и проверял отметки подъема воды во время прилива на берегу.

— Можно поговорить с тобой? — робко спросил Джон.

Его бывший друг взглянул на него и отвел взгляд в сторону, как будто сам вид Джона был ему неприятен.

— О чем?

— Мне нужен совет.

Наступило молчание, ясно показывавшее, что помощи ожидать ему не приходилось.

— Сакаханна отворачивается от меня и не говорит мне ни слова.

Аттон кивнул.

— Я могу сделать что-нибудь, чтобы наладить отношения между нами?

Аттон наклонился и поднял ловушку из воды. Затейливое приспособление, искусно сплетенное из лозы, искривилось в течении. Он распрямил прутик и снова осторожно поставил ловушку, прижав ее камешками, прежде чем ответить. Он не торопился, вся процедура заняла не меньше получаса.

— Ничего.

— Примет она меня обратно как мужа, если я буду служить ей, ни на что не жалуясь? Может, ближе к лету, когда потеплеет?

Аттон ненадолго задумался, все еще глядя на ловушку для рыбы, потом покачал головой:

— Не думаю.

— В конце лета?

Аттон вновь презрительно тряхнул головой.

— Когда-нибудь она простит меня за то, что я вернулся домой без крови на руках?

Аттон отвернулся от реки и посмотрел Джону прямо в глаза. Облегчение от того, что его видят, что ему отвечают, было так велико, что Джону хотелось обнять своего былого друга. Только этот единственный взгляд являлся подтверждением того, что он все еще был мужчиной, что его можно увидеть и признать его существование.

— Я думаю, что никогда, — сказал Аттон.

Традескант глубоко вздохнул:

— Что же такого плохого я сделал?

— Ты не знаешь?

Традескант молча покачал головой.

— Ты опозорил ее. Она защищала тебя перед всем племенем и сказала, что ты достоин того, чтобы тебя испытали. Тебя испытали, и ты прошел испытание, и она выбрала тебя как своего мужчину перед всем племенем. А теперь все смотрят на нее и говорят, какая же она была дура, выбрала мужчину, который гнется, как ива, который не белый и не индеец, который не англичанин и не повхатан, не охотник и не садовник, не Орел и не Джон.

— Она никогда меня не простит?

— Как можно? Разве когда-нибудь она перестанет стыдиться?

— Если бы мы уехали…

Аттон рассмеялся коротким горьким смехом.

— Куда? Ты думаешь, она согласится жить в Джеймстауне? Ты думаешь, они не схватят и не повесят ее, а то и что-нибудь похуже? Ты думаешь, она будет жить с тобой в твоем домике, продавать табак, собирать растения и быть такой же женой, как та, другая, которую ты оставил в Англии? Или ты думаешь, что сможешь увезти ее в Англию и будешь там смотреть на нее, погибающую в изгнании, как Покахонтас?

Джон покачал головой, чувствуя себя сбитым с толку ребенком.

— Я был глупцом, — сказал он.

На мгновение Аттон смягчился. Он опустил руку на плечо Джона.

— Времена нынче дурацкие, — сказал он. — Думаю, что в самом конце, когда Великий Заяц будет снова бежать по миру в полном одиночестве, все мы будем казаться глупцами.

— Сможет ли племя выжить? — спросил Джон совсем тихо.

Аттон покачал головой.

Январь 1645 года, Англия

С первыми лучами солнца Джонни уже был в саду в поисках цветов для свадебного букета сестры.

Иней, точно снег, лежал на земле толстым слоем, сапоги Джонни, пока он шел по замерзшей траве, скрипели. Солнце светило ярко и беспощадно, в воздухе стоял острый, волнующий запах — опавших листьев, холода, земли, ожидающей солнечного света. Джонни испытывал сильные чувства — он молод и жив, его жизнь как единственного наследника Традескантов вот-вот начнется по-настоящему.

Он хотел подарить Френсис что-нибудь красивое. Если бы она выходила замуж весной, у нее был бы букет из цветов каштана — гордости деда. Если бы свадьба была летом, он срезал бы сотню роз, лишив их шипов. Но она выбрала самую середину зимы, и Джонни боялся, что не сможет найти в дедовском саду ничего, кроме сияющей твердости вечнозеленых листьев.

Эстер, увидев его с непокрытой головой и без теплой одежды, распахнула окно своей спальни. Петли скрипнули от мороза.

— Джонни! Ты что там делаешь?

Он повернулся и помахал ей.

— Собираю ей букет!

— Там же ничего нет!

Джонни тряхнул головой и углубился дальше в сад. Эстер проводила взглядом его стройную небольшую фигурку с решительным разворотом плеч: Джонни Традескант. Потом снова вернулась в дом, чтобы разбудить Френсис в день ее свадьбы.

Френсис, приняв ванну, одевшись и надушившись, в новом длинном платье спустилась вниз по лестнице в сияющем облаке бледно-голубого шелка. Волосы, завитые в локоны, она распустила по плечам, вместо чепца на затылке был приколот крошечный лоскуток кружева. Ее платье из роскошного шелка, расшитого бледно-голубыми узорами, шелестело о плиты холла, как будто нашептывая что-то. Широкий воротник был из самых лучших валансьенских кружев. Будущая госпожа Норман могла себе позволить купить самое лучшее прямо из Франции. Кружево на воротнике подходило к кружеву по краю рукавов, приятно пахнущих и накрахмаленных до хруста. Выглядывавшая из низкого декольте кожа Френсис контрастировала свежим сливочным цветом с прохладной белизной кружев.

— Как я выгляжу? — спросила Френсис, прекрасно понимая, как она красива.

— Просто ужас какой-то, — Джонни припомнил старую детскую дразнилку.

Он выхватил из-за спины маленький букетик.

— Я тут собрал кое-что для тебя. Но если не нравится, можешь не брать.

Френсис, не говоря ни слова благодарности или восхищения, взяла букетик и внимательно оглядела его. Эта сцена напомнила Эстер, что они были детьми и внуками, возможно, самых лучших садовников, когда-либо живших на этой земле. Никто из них не восклицал от счастья, если ему дарили растение, они всегда внимательно рассматривали подарок, строго оценивая дар.

Джонни срезал для букета веточки тиса вместе с листьями. Иголочки на них были мягкими, как шерсть, зелень такой глубокой, что казалась почти черной, и по ней, как звезды, разбросаны ягоды насыщенного красного цвета, одуряюще пахнувшие зимой и Рождеством. Со старых деревьев в саду он взял несколько стебельков омелы и оплел более темную зелень тиса светло-зелеными крылышками ее листьев. Белые ягоды омелы казались жемчужинами на фоне иголок. Он отыскал несколько крошечных бутонов ранних подснежников и вплел их в веночек, соединявший воедино листья, иголки и бутоны. И весь букетик обернул кружевными веточками ползучей розы, усеянными розовыми ягодами.

— Спасибо, — сказала Френсис.

— А вот это тебе в волосы, — с простой гордостью сказал Джонни.

Он взял со стола позади себя букетик первоцветов, протянул сестре, и свежий, ясный запах заполнил холл.

— Где ты взял их? — спросила Френсис.

— Посадил в горшке, как только ты согласилась выйти за него, — гордо пояснил Джонни. — Я не хотел, чтобы ты застала меня врасплох со своей зимней свадьбой. Все-таки мы, несмотря ни на что, Традесканты!

Френсис положила зеленый букет и пошла с первоцветами в комнату редкостей, к большому зеркалу. Ее высокие каблучки гулко стучали по доскам пола. В комнате остались только большие экспонаты да вещи поменьше, которыми можно было пожертвовать ради спасения остальных. Зал казался достаточно роскошным, чтобы обмануть солдата-мародера, который мог вообразить, что видит все сокровища. Эстер держала ключ от ледника на цепочке на шее, и ивы густо разрослись, надежно укрывая двери.

Френсис взяла цветы, отщипнула мягкие стебли и воткнула их в локоны за ушами.

— Красиво? — спросила она, поворачиваясь к брату.

— Неплохо. — Он старался не демонстрировать свою гордость.

И с этими словами Джонни взял Френсис под руку.

Венчание прошло в церкви Святого Варфоломея на Олд-Фиш-стрит в Сити, Эстер была одним свидетелем, а Томас Стритер, друг Александра, — другим. Вечером они, обедая в доме Александра напротив лондонского Тауэра, подняли тост за отца новобрачной.

— Интересно, где он сейчас? — задумчиво проговорил Стритер.

Александр бросил быстрый взгляд на несчастное лицо Эстер.

— По мне, где бы он ни был, лишь бы все было благополучно, — сказала она.

Эстер было тяжело расставаться с Френсис. Она растила ее с той поры, когда та была печальной светловолосой девочкой девяти лет от роду, подавленной ответственностью за брата и дни напролет скучающей по матери. Девочка была слишком гордой, чтобы просить о помощи, и упрямой, как все Традесканты. Она была слишком независимой, чтобы просить о любви. Но всю свою жизнь, как самое дорогое воспоминание, Эстер хранила в памяти тот момент, когда Френсис, не поднимая глаз, потихоньку придвигалась в ее сторону, пока не прислонилась к уютному боку мачехи и не почувствовала оберегающую руку, мягко легшую на ее плечо.

— Я буду скучать по тебе, — прошептала Эстер, прощаясь на следующий день в тесном холле дома Александра.

— Ах, мама! — Френсис бросилась к ней в объятия. — Но я буду часто навещать вас в Ковчеге! И ты будешь приезжать к нам! Да, Александр?

Александр Норман, помолодевший на много лет, будто абсолютная радость разгладила морщины на его лице, просиял улыбкой, глядя на Эстер.

— Если захотите, приезжайте и живите с нами. А я буду тогда считать себя турецким пашой — с двумя такими красавицами в доме.

— Мне нужно приглядывать за Ковчегом. — Эстер глубоко вздохнула. — Но я надеюсь, что вы будете частенько навещать нас. А если в городе появится чума…

— Я сразу же пошлю Френсис к вам! — заверил Александр. — Не беспокойтесь. И буду писать вам, сообщая все новости.

После этого ей оставалось только уйти. Эстер задержалась на мгновение дольше необходимого, и, когда Френсис отступила назад, в объятия мужа, Эстер почувствовала такую боль во всем теле, как будто что-то медленно и глубоко отрывали у нее от сердца. Она сразу же улыбнулась.

— Господь вас благослови, — сказала она, как будто боль не сжимала ей все внутри. — Будьте счастливы.

Она вышла из прелестного холла и оказалась на улице. Лондонский Тауэр отбрасывал тень на улицу, и, пока она закутывалась в накидку, утренний холод успел пробрать ее до костей. В то же мгновение Джонни уже оказался рядом и, как настоящий кавалер, предложил ей руку. С его помощью Эстер быстро дошла до реки, где они сели в лодку, чтобы добраться до дома.

— Все прошло прекрасно, — решительно сказал Джонни, отворачиваясь от нее.

— Очень хорошо, — ответила Эстер, растирая щеки руками в перчатках. — Чума побери этот холодный ветер, у меня от него глаза слезятся.

— У меня тоже, — согласился Джонни.

Апрель 1645 года, Англия

Эстер казалось, что весной 1645 года Ковчег, Традескантов Ковчег, в растерянности плыл по течению. Выполнять обещание, данное Джону Традесканту, — заботиться о его внуках и о редкостях — становилось все сложнее. Хотя она всегда думала, что бы ни происходило со всем остальным, уж по крайней мере это обещание она будет выполнять.

Но Френсис теперь стала взрослой женщиной с собственным домом и новой, отдельной жизнью. А Джонни подрастал, и через четыре, а может, пять лет он уже пойдет воевать. Все молодые люди в Англии знали, что им придется повоевать, прежде чем они состарятся. И Джонни, даже ее драгоценный Джонни не мог быть исключением.

Редкости были спрятаны хорошо, и Эстер могла только надеяться, что они не пострадают ни от холода, ни от сырости. Ледник был надежно заперт и заколочен, перед ним Джозеф посадил вишню, одно из прекрасных вишневых деревьев Традескантов. Саженец прекрасно принялся и раскинул ветви так, что, казалось, двери там вовсе никогда и не было. Распустившиеся листья скрыли очертания стен, а когда раскрылись цветы, то совсем ничего нельзя было рассмотреть за колышущимся белым облаком.

— Нам придется срубить это дерево, когда мы захотим открыть дверь и достать сокровища, — тихо сказал Джозеф Эстер, когда она гуляла по саду.

— Если и дальше все будет идти как сейчас, нам никогда не придется доставать их, — ответила она и пошла дальше.

Сад выглядел так же прелестно, как и каждую весну, будто война не была главным занятием всей страны, будто голод и чума не были неотъемлемым признаком наступающего лета. Нарциссы склоняли головки в плодовом саду, ростки тюльпанов на грядках набирали силу, их бутоны наливались и румянились легкими полосками цвета. И если осенью в живых останется хоть кто-то, все еще жаждущий купить тюльпаны, то в плодородной земле сада Традескантов их будет ждать целое состояние.

Но покупателей не было, никто не ждал у дверей зала с редкостями, желая заплатить деньги за посещение, растения не продавались. Ковчег медленно тонул под грузом долгов. Джозеф работал за половину жалованья и содержание, все его помощники разбежались, ушли на войну, горничных уволили. И только кухарка оставалась с ними и делила с Эстер работу по дому.

На деревьях появились первые зеленые листья, и Эстер вдыхала их свежий аромат. Трава стояла высоко. Когда нарциссы отцветут, Джозеф выкосит траву и уберет сено. Ветви фруктовых деревьев раскачались, соприкасаясь тонкими ветвями, на которых уже начали появляться листья и почки, налитые обещанием будущих цветов. Сад должен быть самым радостным местом. Но Эстер проходила между плодородием и бурлящей жизнью сада, как женщина, промерзшая до костей и уставшая до смерти.

Она дошла до дальнего конца сада и взглянула на пруд. Прошли годы с того времени, как они с Джонни приходили сюда кормить уток. Годы с тех дней, когда они садились в маленькую утлую лодчонку и он катал ее туда-сюда, рассказывая, что он совсем-совсем наверняка будет великим моряком, как дед, будет охотиться на пиратов в Средиземном море или поплывет к ледяным границам России. А теперь она сама была женой другого путешествующего Традесканта и думала, что, пожалуй, в этом году ей уже пора собрать всю свою отвагу и признать наконец тот факт, что Джон никогда больше не вернется домой.

Со времени его отъезда она получила только одно письмо, в котором он писал, что покидает Джеймстаун и собирается построить дом дальше по реке и что она не должна ждать от него известий в течение какого-то времени. Потом она получила груз с индейскими редкостями и пару бочонков с растениями, плохо упакованными и плохо доставленными, что доказывало — Джон не следил за их погрузкой на борт. И с тех пор ничего. Последние новости, дошедшие из колоний, были о восстании индейцев и нападении на Джеймстаун. Говорили о том, что всех плантаторов, живших вдоль реки, скальпировали и вырезали, снимая кожу.

Она думала, ей пора научиться перестать искать Джона повсюду, научиться перестать ждать его. Она решила, что подождет до лета, а там, если не будет никаких известий, придумает, как сказать Джонни, который иногда все еще был ее маленьким мальчиком, а иногда — совсем юношей, что его отец не вернется домой и что теперь он будет единственным оставшимся Садовником Традескантом.

— Прошу прощения, — вежливо сказал кто-то за ее спиной. — Я ищу Джона Традесканта.

— Его нет, — Эстер устало обернулась. — Я — его жена. Чем могу помочь?

Перед ней стоял один из красивейших мужчин, когда-либо встреченных ею. Он изящным жестом снял шляпу, и, когда поклонился, выставив вперед ногу в высоком замшевом коричневом сапоге, перья шляпы коснулись земли. Он был одет в серое — достаточно неяркий цвет, который мог указывать на то, что он был человеком парламента, да при этом еще и одним из самых унылых пресвитерианцев.[18] Но его густая кудрявая шевелюра, богатый кружевной воротник и улыбчивая дерзость выдавали в нем кавалера.

Первым побуждением Эстер было улыбнуться в ответ, он был из тех мужчин, перед которым любой женщине трудно устоять. Но потом она вспомнила, в какие времена они живут, и оглянулась на дом, словно ожидая увидеть там отряд солдат под его командованием, а его самого — достающим из кармана ордер на арест.

— Чем могу помочь? — повторила она.

— Я ищу тюльпаны, — сказал он. — Все знают, что сад Джона Традесканта — единственный в Англии, куда стоит заглянуть. И к тому же сейчас слишком смутные времена, чтобы гоняться за цветами в Голландии.

— У нас есть тюльпаны, — серьезно сказала Эстер, не воспользовавшись возможностью подхватить разговор о тяжелых временах. — Вы желаете какой-то конкретный сорт?

— Да, — ответил он. — А что у вас есть?

Эстер улыбнулась. Словесная дуэль была хорошим подходом к тому, чтобы назвать растение, в зените своей славы стоившее дороже дома.

— У нас есть все, — ответила она с простой гордыней профессионала, лучшего в своем деле. — Было бы гораздо лучше, если бы вы просто сказали, что хотите. Мы всегда назначаем только разумную цену, господин…

Он отступил на шаг, как будто для того, чтобы оценить ее заново, точно первое впечатление о ней как о просто одетой, незамысловатой женщине скрывало силу ее характера и ее гордость.

— Меня зовут Джон Ламберт,[19] — представился кавалер. — В прошлом году я вырастил у себя с полдюжины тюльпанов, и в этом году должен получить еще. Я просто должен. Вы ведь понимаете, что я хочу сказать, госпожа Традескант. Или все они для вас просто цветок, что растет на грядках, как пшеница для фермера?

— Они не принадлежат к моим любимым цветам, — Эстер была откровенной. — Но все живущие в этом доме не могут не любить тюльпаны. Они — одни из самых прекрасных цветов.

— Прекраснее их нет, — быстро сказал он.

— А розы?

Он помедлил с ответом.

— С тюльпанами ведь что интересно — мимолетность сезона цветения… и то, что покупать их можно в луковице, и эту луковицу можно подержать в руке, зная, что внутри скрывается прекрасный цветок. И вы знаете, что если будете за ней ухаживать, то увидите этот прекрасный цветок. А розы — что розы? Они растут сами по себе.

Эстер рассмеялась.

— Вот если бы вы были настоящим садовником, господин Ламберт, вы бы ценили растения, которые растут сами по себе. Однако позвольте мне показать вам наши грядки с тюльпанами.

Она повела его через сад и остановилась. Дорожка бежала вдоль стены, прикрывающей растения от западного ветра. Вдоль этой стены ровными рядами стояли плотно посаженные шпалерами яблони и груши. Вдоль южной стены выстроились персиковые и абрикосовые деревья. Это были особые стены Традесканта — двойной ряд кирпичей с тремя открытыми топками одна над другой и дымоходами, ведущими от каждой топки по всей длине стены, чтобы кирпичи постоянно оставались теплыми и днем и ночью. Но вот уже вторую весну Эстер не могла позволить себе закупить уголь для системы обогрева.

Эстер увидела, что господин Ламберт отметил и лаконичную планировку, и основательность всей постройки, и безупречно подстриженные ветви. У нее в душе шевельнулась гордость. А потом он повернулся к грядкам с цветами, и она услышала, как он резко втянул воздух.

Тюльпаны стояли ряд за рядом. Там было, по меньшей мере, двадцать экземпляров каждого образца, а всего более ста различных разновидностей. Каждый новый вид обозначался свинцовым колышком, воткнутым в землю в начале ряда. И на каждом колышке педантичным почерком Джонни было написано название сорта. За каждым колышком стройным рядом, как хорошо обученная кавалерия, тесно прижимая листья к стеблям, росли тюльпаны. И их растущие бутоны напоминали разноцветные формы солдат с пиками на плечах.

Эстер наслаждалась восхищением, проступившим на лице кавалера.

— Редкие сорта мы держим в горшках, — добавила она. — Здесь у нас только садовые тюльпаны. Могу показать вам и редкости, они у нас в оранжерее.

— Я не представлял себе, — тихо пробормотал он.

Он шел между грядок, рассматривая цветы, наклоняясь, чтобы прочитать этикетки, и шагая дальше.

— Я слышал, что вы — великие садовники, но я думал, вы в основном работаете с дворцовыми садами.

— Конечно, работаем, — сказала Эстер. — Вернее, работали, — поправилась она. — Но нам необходим собственный сад, чтобы готовить посадочный материал для дворцовых садов и парков. И мы всегда торговали растениями из наших питомников.

Он кивнул, прошел вдоль грядок по всей их длине, встал на колени и снова поднялся. Эстер заметила, что он запачкал землей свой серый костюм и даже не озаботился тем, чтобы стряхнуть ее. Она безошибочно различила в нем все признаки человека, потерявшего голову от любви к тюльпанам и привыкшего к тому, что его одежду содержат в чистоте другие.

— А какие редкие сорта у вас есть? — спросил он.

— Есть «Лак», есть тюльпан «Дак», есть тюльпаны «Агата» и «Виолетта».

Она замолчала, заметив на его лице выражение неподдельного энтузиазма.

— Я таких никогда не видел, — пробормотал он. — И они у вас здесь?

— Сюда, пожалуйста, — Эстер любезно повела его к дому.

Из дома выбежал Джонни, замешкался, увидев незнакомца, но тут же аккуратно поклонился. Ламберт улыбнулся ему.

— Мой пасынок, — сказала Эстер. — Джон Традескант.

— И ты тоже будешь садовником? — спросил Ламберт.

— Я уже садовник, — ответил Джонни. — Я собираюсь стать офицером кавалерии.

Эстер сдвинула брови в знак предупреждения, но посетитель достаточно любезно кивнул.

— Я сам немного в этом смыслю, — сказал он. — Я в кавалерии армии парламента.

— Так вы тот самый Джон Ламберт! — воскликнула Эстер и тут же покраснела, пожалев, что не хватило ума промолчать.

Она читала о таланте предводителя кавалерии, который, по слухам, был ровней принцу Руперту, но она никак не представляла его себе молодым человеком, улыбающимся весеннему солнцу и обожающим тюльпаны.

Он улыбнулся.

— Оставить для вас место среди моих офицеров, юноша?

Джонни вспыхнул и замялся.

— Дело в том…

— Он еще слишком молод, чтобы думать о таких вещах, — вмешалась Эстер. — А теперь о тюльпанах…

Джон Ламберт не двинулся с места.

— В чем дело? — мягко спросил он Джонни.

— Дело в том, что я служу королю, — серьезно ответил Джонни. — Моя семья, мы все всегда были садовниками в королевских дворцах, и нас пока еще не уволили. Поэтому я считаю, что я тоже на королевской службе, и я не могу, по чести, присоединиться к вам. Но спасибо за приглашение, сэр.

Ламберт улыбнулся.

— Возможно, к тому времени, когда ты подрастешь настолько, чтобы стать кавалеристом под моим командованием, страна объединится, и у нас будет только одна армия и одна кавалерия, и единственным выбором останется выбор лошади и цвета перьев на шляпе, — дипломатично предположил он. — И мы оба — и принц Руперт, и я будем счастливы служить под едиными знаменами.

Он выпрямился и поверх головы Джонни посмотрел на озабоченное лицо Эстер.

— Пожалуйста, не бойтесь, госпожа Традескант, — сказал он. — Я здесь для того, чтобы купить тюльпаны. У меня и в мыслях нет причинить вам малейшее беспокойство. Очень трудно сохранять верность и постоянство, а времена нынче тяжелые. Очень может быть, что вы снова будете работать в королевских садах, а я буду болтаться на королевской виселице. А может быть, я стану новым верховным судьей, а вы — мэром Лондона. Так что пока давайте посмотрим на тюльпаны.

Теплота его улыбки была неотразимой. Эстер улыбнулась в ответ и повела его к террасе, где в красивых керамических горшках росли отборные цветы. Согретые солнечным светом днем и укрытые в оранжерее ночью, эти тюльпаны расцвели несколько ранее своих собратьев на грядках, и на их лепестках уже проглядывал будущий цвет.

— А вот и наши редкости, — сказала она. — Вот зеленые попугайные тюльпаны, очень необычные.

Эстер указала на глубоко изрезанные бахромчатые края зеленоватых лепестков.

— А здесь «Адмирал Лифкен». У них бесподобно сложные цвета, может быть красный с белым, а может и красный с желтым. «Семпер Августус» тоже из этого вида, но превосходит все остальные разновидности по форме, у него самая идеальная для тюльпана форма и самый сложный цвет. Вот виолетты, у них никогда не знаешь, из какой луковицы какой получится цвет, они непредсказуемы, и очень трудно вывести устойчивый сорт. Они могут быть то бледными, как гроздь сирени, то настоящего глубокого фиолетового, переходящего в синий цвета. Как фиалки. Если вам захочется вывести свой собственный сорт…

Она взглянула на него и прочитала на его лице горячее желание.

— О да!

— Тогда на вашем месте я бы выбрала именно этот. Было бы чудесно, если бы вам удалось получить устойчивый глубокий фиолетовый цвет. Садовники были бы вам вечно благодарны. А здесь…

И она подвела его к выгороженному закутку на террасе, где в драгоценных горшках гордо высились тюльпаны.

— Здесь у нас «Семпер Августус». Мы полагаем, что это единственные семперы в Англии. Мой свекор купил их и один подарил королеве. Когда она покинула дворец, мой муж принес его обратно. Насколько мне известно, семперов нет больше ни у кого.

Трудно было ожидать от Ламберта большего внимания. Он присел на корточки перед цветами так, что его темноволосая голова оказалась на одном уровне с ало-белым цветком.

— Можно, я потрогаю?

— Только осторожно, — разрешила Эстер.

Он вытянул палец, рубин на руке подмигнул алому цвету лепестков. Он сразу заметил, как эти цвета подходили друг другу. Красный цвет лепестков был точно сверкающий шелк, прочерченный белым. Один цветок, более распустившийся, нежели другие, уже раскрылся, и Ламберт заглянул в его чашечку, чтобы получше разглядеть экзотическую темноту тычинок и черную, как сажа, пыльцу.

— Потрясающе, — выдохнул он. — Прекраснее ничего в жизни своей не видел.

Эстер улыбнулась. Джонни посмотрел на нее и подмигнул. Они оба знали, что последует дальше.

— Сколько? — спросил Джон Ламберт.

— Джонни, пойди к кухарке, попроси печенья и бокал вина для нашего гостя, — велела Эстер. — И принеси мне подставку для письма и ручку. Вы собираетесь сделать большой заказ, господин Ламберт?

Он посмотрел на нее и широко улыбнулся уверенной улыбкой красавца-мужчины, жизнь которого удалась.

— Можете распоряжаться моим состоянием, госпожа Традескант.

Лето 1645 года, Виргиния

Джон надеялся, что жизнь новой деревни в дельте станет легче после того, как соберут урожай и наладится охота, а в лесу созреют фрукты. Когда наступила хорошая погода, еды в самом деле стало хватать на всех. Но беспечное довольство жизни старой деревни исчезло.

Повхатаны выкопали яму, сделали новую парную и вытоптали новый танцевальный круг. Они построили амбар для зерна, женщины сделали высокие гладкие черные кувшины — запасать сушеные бобы и кукурузу на зиму. Но та радость, которая, по представлениям Джона, была неотделима от повхатанов, покинула их. Изгнанные с земли, избранной ими самими для жизни, загнанные на самую береговую кромку, к соленой воде, они были похожи на людей, потерявших гордость и уверенность в себе.

Они никогда не думали, что колонисты могут победить их, и даже если бы они так думали, они представляли бы себе великую битву, в которой воины гибли десятками, а женщины горевали бы, забирали своих мужчин домой и плакали бы над их телами. А после того, как цена была уплачена, сироты и вдовы исчезли бы в Джеймстауне, и никто бы никогда больше их не увидел, и повхатаны горевали бы и о них, как о павших. А потом, через год, все вернулось бы к обычной жизни.

Чего они никак не предвидели, это того, что война никогда не прекратится. Чего они никак не предвидели, это того, что не будет ни битвы, ни поражения одной из сторон. Чего они никак не предвидели и о чем Джон и не подумал предостеречь их, так это укоренившегося английского предубеждения и враждебности к аборигенам, а именно это чувство заставило колонистов взять в руки оружие.

Колонистов гнал не страх, и речь больше не шла о самозащите. Армия полуобнаженных, завывающих воинов, выступившая против них, растаяла, растворилась в лесах. Взамен колонистами двигало мощное чувство ярости и моральной правоты. Со времени первого восстания они чувствовали, что индейцам удалось ускользнуть от наказания. Их вытеснили в леса, но недостаточно далеко. И даже после того, как колонисты построили деревянный частокол, чтобы отметить границы своей терпимости к аборигенам, они все равно были уверены, что оставили им слишком много земли. Теперь, под предводительством сэра Уильяма Беркли, шли разговоры о «решении» индейского вопроса. Таким образом, отныне племена повхатанов стали вопросом, а не людьми, обладающими правами.

После того как в мышлении произошел такой сдвиг, вывод мог быть только один, и Джон понимал решимость колонистов, высылавших отряд за отрядом охотиться сначала на одну деревню, потом на следующую, пока не стало казаться, что деревья больше не прячут повхатанов, что листья больше не дают им укрытия, что колонисты видят сквозь ветви и утренний туман. И где бы ни был кто-то из племени, будь то мужчина, женщина или ребенок, мушкетная пуля отыщет его.

А потом до них дошло известие о том, что схватили Опечанканау. Джон пошел к реке, чтобы найти Аттона. Он не ловил рыбу, не затачивал стрелы. Он не точил свой каменный нож и не изобретал хитроумный узел, чтобы оперять стрелу. Он стоял и ничего не делал, что было на него совсем не похоже, руки безвольно висели по бокам. Он смотрел, как свет играет на медленной воде в реке, лизавшей камешки у его ног.

— Белые люди схватили Опечанканау, — сказал Джон.

Аттон не повернул головы. Он слышал приближение Джона за полмили и по походке знал, что это Джон и что он кого-то ищет.

— Да.

— Я думал, может, мне пойти в Джеймстаун и попытаться уговорить их сохранить ему жизнь?

Аттон скосил умные темные глаза на Джона.

— А они сохранят ему жизнь, если ты попросишь?

— Не знаю. Может быть. По крайней мере, я могу высказаться в его защиту. Я подумал, что могу пойти к ним и объяснить, во что верят повхатаны. Ну, и уж самое малое, я могу гарантировать, что они поймут то, что он говорит.

Аттон кивнул:

— Да. Иди.

Джон шагнул вперед и встал рядом с ним плечом к плечу.

— Я любил тебя как брата, — вдруг вырвалось у него.

Аттон бросил на него быстрый взгляд, на дне которого таилась улыбка.

— Да.

— Я не думал, что все так закончится.

Повхатан покачал головой, его взгляд вернулся к движущейся воде.

— Я тоже так не думал, англичанин.

— Ты называешь меня англичанином, потому что я больше не принадлежу к племени?

Джон надеялся, что Аттон ему возразит. Аттон просто кивнул.

Джон набрался решимости.

— Тогда я пойду в Джеймстаун и попрошу помиловать его, а потом вернусь в Англию. Я знаю, что для меня больше нет места в племени и что еду, которую я ем, я отнимаю у голодных мужчин и женщин.

— Пора тебе вернуться к своему племени. Здесь тебе больше нечего делать.

— Я остался бы, если бы Сакаханна попросила меня…

Снова та же самая угрюмая вспышка и наполовину скрытая улыбка.

— С тем же успехом можешь ждать, пока олень заговорит, англичанин. Она отвернулась от тебя, она не оглянется назад.

— Из гордости?

Аттон кивнул.

— Потому что она — истинный повхатан, — сказал он.

— Когда я уйду, скажи ей, что я любил ее, — попросил Джон. — И ушел, потому что верил: это она так захотела. Чтобы меня не было. Скажи ей, это не из-за того, что я растерялся и не знал, где я свой. Ты скажешь ей, что сердце мое всегда было с ней?

Аттон лениво покачал головой.

— Я скажу ей, что ты любил ее так сильно, как только может любить такой мужчина, как ты.

— А что бы сделал такой мужчина, как ты? — вскричал в отчаянии Джон. — Если ты говоришь, что моя любовь меньше, какова же тогда твоя любовь? Что бы ты сделал?

Аттон рассмеялся:

— Я? Побил бы ее, наверное. Любил бы ее. Сделал бы ей ребенка, чтобы ей было чем заняться. Послал бы в поле работать. Привел бы домой вечером и всю ночь не давал бы спать, занимаясь с ней любовью, пока она не устала бы настолько, что могла бы только спать. Не спрашивай меня, Орел. Она оставила меня ради тебя. Если бы я знал, как справиться с ней, она никогда не пошла бы за тебя.

Джон против воли расхохотался.

— Но ты скажешь ей, что я люблю ее?

— Ох, да иди ты уже, англичанин.

Аттону внезапно наскучила вся эта история.

— Я скажу ей слова, если смогу запомнить их. Но слова нам неинтересны. А слова англичанина и вовсе ничего не значат. Ты из расы, не заслуживающей доверия. И говоришь слишком много. Иди и попытайся своими разговорами спасти Опечанканау, а потом возвращайся к своим. Твое время с нами закончилось.

Джон чисто вымылся в реке, но бледность его кожи была навсегда запятнана краснотой медвежьего жира. Он попросил Муссис коротко подрезать ему волосы, одинаково с обеих сторон. Так, чтобы не осталось следа от боковой косички повхатанов. Она проделала все аккуратно, двумя заостренными раковинами устриц, собрала упавшие пряди волос и бросила их в огонь.

— Идешь домой? — спросила она.

— Мне больше некуда идти, — ответил Джон, надеясь на сочувствие.

— Прощай, — любезно сказала она и ушла.

Джон встал от костра, взял нож, лук и стрелы и пошел искать Сакаханну. Она была в углу лагеря, перед ней на раму для обработки была натянута оленья шкура. Она втирала в нее масло, чтобы шкура оставалась мягкой и приятно пахла.

— Я ухожу в Джеймстаун, заступиться за Опечанканау, — сказал Джон.

Она кивнула.

— Потом я сяду на корабль в Англию.

Она снова кивнула.

— Может быть, я никогда не вернусь, — предупредил он.

Только еле заметное пожатие плеч дало понять, что она услышала это замечание. Она отвернулась, набрала еще немного масла в ладонь и начала втирать его в шкуру.

— Прежде чем я уйду, хочу сказать, что я люблю тебя и сожалею, что не стал настоящим воином, — сказал Джон. — Знаю, я разочаровал тебя. Но я не мог пролить кровь своих соплеменников. Если бы мы нашли способ жить в мире — белые люди и повхатаны, — тогда мы с тобой были бы счастливы вместе. Нас подвело время, в которое мы живем. Я знаю, что я любил тебя раньше и все еще люблю тебя. Независимо от обстоятельств.

Наконец она прервала работу и вскинула голову. Ее черные волосы скользнули по плечу, и он увидел почти забытую милую улыбку.

— Иди своим путем, англичанин, — сказала она. — Ты не заманишь меня в ловушку своими речами.

— И ты все еще любишь меня, — отважился вымолвить Джон.

Она улыбнулась ему быстрой, кокетливой и уклончивой улыбкой.

— Уходи.

До Джеймстауна было далеко. Джон пошел на север вдоль берега. Он ел моллюсков, ягоды и рано созревшие орехи. Время от времени ему удавалось подстрелить птицу, чтобы поесть мяса. Он думал об иронии происходящего — теперь, когда он собирался покинуть страну, он обнаружил, что может здесь выжить и что страна была такой изобильной и плодородной, как ему рисовалось в самых необузданных детских мечтах.

Первые три дня он тащился уныло, точно лондонский подмастерье, идущий на работу, смотря на то, как его собственные ноги ступают по камешкам на берегу, и глядя по сторонам только для того, чтобы проверить, нет ли поблизости врагов, или чтобы поискать дичь. Но на третий день он понял, что сразу за бесплодными дюнами начинается лес, полный деревьев, сеянцев и созревающих семян. Он покинул побережье, углубился в лес и начал собирать.

К тому времени, когда он дошел до Джеймс-ривер, он сделал себе мешок из двух оленьих шкур, не выделанных должным образом и оттого страшно вонявших, и набил его семенами и корешками. К первой увиденной плантации Джон приближался с большой осторожностью, он не хотел, чтобы нервный плантатор застрелил его как индейца. Он увидел мужчину на грубо построенном причале.

— Эй! — окликнул его Джон из лесного укрытия.

Английские слова прозвучали странно, на мгновение он испугался, что забыл свой собственный язык.

Человек повернулся туда, откуда шел звук, и обшарил глазами лес.

— Кто там?

— Друг, англичанин. Только в чем мать родила.

Плантатор вскинул мушкет. Джон видел, что фитиль не тлеет и что вроде бы он и вовсе не подожжен. Он вышел из-под укрытия леса.

— Ах ты, индейский пес! Стой, не шевелись! Или я пристрелю тебя прямо на месте!

— Клянусь, я — такой же англичанин, как и вы! — взмолился Джон. — Я — Джон Традескант, садовник короля Англии. У меня дом и сад в Ламбете. Мою жену зовут Эстер, дочь — Френсис, а сына — Джонни.

Произнося вслух знакомые, любимые имена, он почувствовал потрясение, точно они сами звали его, и ему надо было прислушаться к этому зову, надо было услышать их раньше.

— Тогда что вы делаете в лесу, как дикарь? — Не дрогнувшее ружье мужчины было нацелено на низ живота Джона.

Джон помедлил с ответом. Конечно, вопрос был в самую точку.

— Потому что я не знал, где мне следует быть, — медленно ответил он.

Потом он заговорил громче:

— Я жил с повхатанами, а теперь я хочу вернуться в Англию. Могу я одолжить у вас какую-нибудь одежду и сесть в лодку до Джеймстауна? Там я напишу, чтобы мне прислали денег, и верну вам долг.

Мужчина поманил его подойти поближе, и Джон осторожно шагнул вперед.

— Как зовут нового командующего армией парламента? — быстро спросил плантатор.

Джон развел руками:

— Не знаю. Я провел с повхатанами два последних года. Когда я уезжал, король потерпел поражение при Эджхилле. Тогда я думал, что он долго не продержится.

Человек коротко рассмеялся.

— До сих пор ничего не решено, — сказал он. — Как зовут кузена короля?

— Принц Руперт.

— Его сына?

— Принц Карл.

— Кто его жена по национальности?

— Француженка. Я могу сказать вам, какого цвета у нее глаза, — сказал Джон. — Я работал при дворе. Я был садовником в Отлендсе.

Мужчина недоверчиво посмотрел на него.

— Вы были садовником королевы Англии? И теперь вы здесь, голый, как дикарь, вернувшийся в первобытное состояние, после двух лет скитаний с повхатанами?!

Джон сделал еще шаг и протянул руку.

— Странно, не правда ли? Я — Джон Традескант. Из Ковчега в Ламбете.

Они одолжили Джону пару штанов и грубую полотняную рубаху. Он втиснул ноги в башмаки, которые, возможно, и подходили по размеру, но жали немилосердно. После двухлетней беготни босиком у него загрубела кожа и раздались кости. Джон боялся, что ему никогда больше не будет удобно ходить в башмаках или сапогах.

Корабль с грузом подошел к причалу забрать урожай уже на следующий день. Джон послал Эстер письмо в Ламбет, упаковал семена и корешки в водонепроницаемый бочонок и тоже адресовал ей.

Дорогая жена.

Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии и благополучии. После многих месяцев жизни в лесах я теперь на пути в Джеймстаун. У меня нет денег. Пожалуйста, пришли мне вексель на двадцать фунтов, чтобы я мог оплатить жилье и питание, а также дорогу домой. Я вернусь домой, как только получу деньги.

Джон поежился при виде неприкрытого смысла письма, но чувствовал, что, по совести говоря, не способен предложить никаких объяснений или уверений в любви. Он боялся, что, вполне вероятно, Эстер будет в слишком стесненных обстоятельствах и не найдет двадцати фунтов для банкира в Лондоне, чтобы его вексель приняли в Виргинии. Но он не мог заставить себя посоветовать ей продать что-нибудь из коллекции. Он слишком долго отсутствовал. Он не знал, смогла ли она сохранить коллекцию. Он даже не был уверен, что она все еще живет по старому адресу в Ламбете.

У него было ощущение, будто он швыряет канат в темноту и надеется, что кто-то, стоящий на невидимом пока причале, сможет поймать конец и отбуксировать его в гавань. Прежде чем подписаться, Джон помешкал. Если кто-нибудь вообще способен взять его на буксир, то это будет только Эстер.

Я верю в тебя, Эстер, и, когда вернусь домой, отблагодарю за всю заботу обо мне и о моих близких.

Джон подписался, сбежал по деревянному пирсу и протянул записку капитану.

— Пожалуйста, проследите, чтобы она получила мое письмо, — попросил он. — Я здесь как в западне, пока она не пришлет мне денег на обратный путь.

Он посмотрел на корабль.

— А может, я могу отработать за проезд?

Капитан рассмеялся ему в лицо:

— Отработать? Вы что, моряк?

— Нет, — сказал Джон.

— Если хотите добраться домой, мистер, придется заплатить за проезд, как все.

— Она вознаградит вас, если вы передадите ей письмо, — пообещал Джон. — Пожалуйста, проследите, чтобы она его получила.

Капитан небрежно сунул бумагу в карман куртки.

— Ну ладно, — сказал он и скомандовал матросам готовиться к отплытию.

Речное течение подхватило корабль, и он отошел от пристани. Джон наблюдал за тем, как поднимали паруса, слышал крики команд, скрип канатов и дерева, пока корабль отходил от берега.

— Сколько пройдет времени, пока вы получите ответ? — спросил его плантатор.

— Не раньше чем через четыре месяца, — сказал Джон. — Дорога туда и обратно, конечно, если у нее есть деньги.

Тот усмехнулся.

— Мне бы пригодился работник на плантации, — сказал он.

Джон кивнул. Всем в Виргинии было известно, как трудно найти работника. Значит, ему придется пойти в батраки, пока Эстер не пришлет ему вексель и он не сможет снова стать джентльменом.

— Прекрасно, — сказал он. — Но сначала мне нужно побывать в Джеймстауне. Я должен сдержать обещание.

Джон смог ненадолго увидеться с губернатором, когда важная персона неторопливо прогуливалась от нового здания городского совета к губернаторскому особняку.

Джон, прихрамывая в своих плохо сидящих башмаках, догнал его.

— Сэр Уильям?

Молодой человек обернулся, бросил взгляд на скромное одеяние Джона и пошел дальше.

— Я — Джон Традескант, садовник короля. Я возделывал свою плантацию вверх по реке, когда повхатаны спасли меня от голодной смерти. Я прожил с ними несколько лет. Я пришел в Джеймстаун просить милосердия к Опечанканау.

Сэр Уильям на миг зажмурился, услышав эту невероятную историю, и замедлил шаг.

— Милосердия?

— Он — старый человек и просто не видел будущего для своего народа. Если бы им позволили селиться по справедливости после первого восстания, он не чувствовал бы себя настолько загнанным в угол. Сейчас они готовы заключить мир, прочный мир, если только мы дадим им землю, в которой они нуждаются.

— Вы говорите от их имени? — спросил сэр Уильям. — Вы на их стороне?

Почти незаметно пара солдат придвинулась от входа в здание совета поближе к ним.

— Нет, — сказал Джон. — Они прогнали меня. Я — англичанин и, как только смогу, вернусь в Лондон. Но я должен отплатить им добром. Они взяли меня к себе и кормили, когда я был близок к голодной смерти. Я бы хотел отплатить им добром. Да и в самом деле, мне кажется, сэр Уильям, что мы не всегда к ним справедливы.

Молодой человек колебался совсем недолго.

— Это новая страна, — сказал он. — Мы разведываем земли на юг, к северу и к западу. Повхатаны и прочие дикари должны знать, что теперь это наша страна, и если они будут бороться против нас, если они будут нарушать мир, тогда единственным ответом будет смерть.

— Здесь был мир до того, как мы появились, — быстро сказал Джон. — Здесь уже была эта страна до того, как мы появились. Повхатаны были здесь до того, как мы появились. Кое-кто может утверждать, что это их страна.

Сэр Уильям резко взглянул на Джона.

— Тогда тот, кто так говорит, будет предателем Англии и короля, — сказал он. — Вы утверждаете, что были на службе у самого короля. Он не такой человек, чтобы принимать преданность наполовину, да и я тоже.

На мгновение Джону на память пришла его далекая жизнь при дворе и король, который не умел отличить половинчатую лояльность от игры и реальности.

— Я храню верность королю, — сказал он. — Но плохим примером будет убить короля повхатанов. Он должен быть, как все короли, — неприкасаемым.

— Он — не король, — с внезапным раздражением сказал сэр Уильям. — Он — дикарь. Вы оскорбляете его величество подобным сравнением. Персона короля священна, над ним только сам Господь Бог. Этот грязный старый индеец просто дикарь, и мы его повесим.

Он резко отвернулся от Джона и пошел прочь.

— Он был для нас королем всего лишь пару лет тому назад, — упрямо продолжил Джон. — Покахонтас была принцессой, ее приглашали в Лондон и обращались с ней как с принцессой королевской крови. Я знаю. Я был там и видел это. Повхатаны тогда были свободным и равноправным народом, и их королевская семья была такой же священной, как и наша.

Губернатор покачал головой.

— Уже нет, — просто ответил он. — Сейчас они для нас хуже животных. И если вы решите вернуться к ним, скажите им следующее: в этой стране для них нет больше места. Скажите им, что им придется уйти. — Он взмахнул рукой. — На юг или дальше на запад. Идти все дальше и дальше. Теперь это наша земля, и мы не собираемся ни с кем ее делить.

Осень 1645 года, Англия

На второй неделе сентября Эстер получила письмо Джона, в котором он просил прислать деньги на дорогу домой. Матрос, принесший письмо, получил пенни за беспокойство и миску жидкого супа у кухонной двери.

Эстер пошла с письмом в комнату с редкостями — там горел слабый огонек в камине, а свет через высокое венецианское окно был достаточно хорошим. Кроме того, у нее было странное суеверное чувство, что самой редкой вещью из всего было именно письмо от мужа.

Оно было смято от долгого пребывания в чьем-то кармане и затерто, будто его бросили где-то и забыли на какое-то время. Эстер рассмотрела внешнюю сторону сложенной бумаги с крошечной капелькой сургуча, которой оно было запечатано, так внимательно, будто хотела прочитать — что же написано на каждом сантиметре бумаги, помимо самого письма внутри. Потом она села за стол, стоявший у окна для удобства художников, желающих зарисовать экземпляры их коллекции. И сломала печать.

Дорогая жена.

Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии и благополучии. После многих месяцев жизни в лесах я теперь на пути в Джеймстаун.

Эстер остановилась. Она думала, он живет в плантаторском доме, таком, какие были на иллюстрациях в книгах о Виргинии. Маленький домик, построенный из грубо обработанных бревен, с крышей, крытой деревянной черепицей. Что он имел в виду, когда написал о жизни в лесах?

У меня нет денег. Пожалуйста, пришли мне вексель на двадцать фунтов, чтобы я мог оплатить жилье и питание, а также дорогу домой. Я вернусь домой, как только получу деньги.

Эстер подняла голову над расплывшимися буквами. Значит, виргинская авантюра закончилась, как она и предсказывала, банкротством и полным крахом. Не было никакого прибыльного урожая табака. Не было спасения от неуверенности в завтрашнем дне в воюющей стране. Джон потерпел неудачу, такую сокрушительную неудачу, что ему даже нечем заплатить за проезд — если она не пришлет денег.

Я верю в тебя, Эстер и, когда я вернусь домой, отблагодарю за всю заботу обо мне и моих близких.

Эстер прижала палец к губам, а потом к букве Д в конце письма, будто хотела оставить отпечаток пальца на сургуче. Она вдруг обнаружила, что ей абсолютно безразлично, что он возвращается домой без денег, без плантации, без табака и без гордости. Ей было все равно, что он попал в ловушку в чужой земле и даже не может заработать на проезд домой. Главное было то, что он наконец возвращается.

Всего несколько минут она просидела у окна, а потом поднялась и занялась сбором денег, чтобы сразу же отослать ему. Двадцать фунтов были приличной суммой. К счастью, письмо пришло в сентябре, как раз в пору продажи тюльпанных луковиц, и заказ Джона Ламберта был отправлен всего лишь неделю тому назад. Со дня на день она ожидала платежа.

Эстер набросила шаль на голову и вышла на террасу. Джонни работал с Джозефом, выкапывая тюльпаны из грядок и помечая их этикетками. Когда она позвала Джонни, он поднял голову, и она увидела, что его лицо все еще темно от горя.

Герою Джонни, принцу Руперту, не удалось удержать для роялистов Бристоль, хотя он клялся королю, что будет удерживать город еще долгие месяцы. Ходили самые невероятные слухи, что Руперт нарочно ввел короля в заблуждение. Говорили, что он вместе с братом, курфюрстом Пфальцским, уже обедал в Лондоне за счет парламента, преспокойнейшим образом сменив хозяина и бросив дядю, что он давным-давно замышлял подобный шаг, чтобы у него было по брату на каждой стороне, с тем чтобы ничего не потерять, независимо от того, кто выиграет. Кое-кто даже утверждал, что Руперт сам целит на трон Англии.

С тех пор как пришло известие о поражении при Бристоле, Джонни выходил к завтраку с красными глазами и весь день ходил тихий и подавленный. Когда Эстер хотела дать ему работу в саду, ей нужно было прежде отыскать его. Чаще всего он сидел в лодке посередине маленького озерца, в отчаянии сгорбившись над веслами, с которых капала вода.

— Как там наши тюльпаны? — спросила она.

Он кивнул, будто даже в тюльпанах уже не находил радости.

— Неплохо. На каждую луковицу, что мы посадили, у нас теперь три. Этот год был неплохим для тюльпанов, хотя бы для них…

Джозеф кивнул.

— Никогда еще не видел такого урожая, — сказал он. — Наконец-то хоть что-то идет на лад.

— И не только это, — сказала Эстер.

Она повязала концы шали крест-накрест на талии и подумала, что ощущение похоже на тесное любовное объятие.

— Я получила письмо из Виргинии.

Тень сошла с лица Джонни, и он вскочил с тюльпанной грядки.

— Он едет домой?

— Он возвращается домой.

Время ожидания оказалось самым трудным.

Она получила деньги от Джона Ламберта за заказ тюльпанов, еще взяла несколько старинных римских монет из коллекции и предложила на продажу лондонскому банкиру. Деньги, что он ей заплатил, были немногим больше, чем если бы он их просто украл, но Эстер понимала, что сейчас на рынок хлынули ценности от старинных семейств, которые старались пережить тяжелые военные времена. Она обратилась к Александру Норману, чтобы одолжить у него недостающую сумму, а потом отнесла все банкиру, известному тем, что он принимал и выдавал кредиты на Виргинию. Он подписал вексель на двадцать фунтов на имя Джона Традесканта, и Эстер осталось только отвезти бумагу в лондонские доки и найти корабль, отплывающий в Виргинию.

Судно было готово отчалить. «Мейкпис» шел в Виргинию по южному пути с остановкой на Карибах.

— Мне нужно поговорить с капитаном, — обратилась Эстер к одному из моряков.

Семья, проталкивающаяся к сходням вместе со своими тюками, отпихнула ее в сторону.

— Или с каким-нибудь достойным джентльменом.

— У нас тут парочка викариев, — грубо ответил моряк. — С полдюжины кавалеров. Выбирайте сами.

— Я ищу джентльмена, который мог бы помочь мне, — упрямо повторила Эстер. — Я хочу поговорить с одним из духовных лиц.

Матрос рассмеялся, повернул голову и что-то крикнул вниз. Эстер пригладила чепец и пожалела, что не взяла с собой Джонни, а лучше бы разрешила Александру Норману поехать с ней. В конце концов на палубе появился седовласый мужчина, он перегнулся через бортовой релинг и обратился к ней спокойным голосом, будто вокруг них не грохотали и не галдели:

— Я — преподобный Уолтер де Карей. Чем могу помочь, мадам?

Эстер быстро взошла по колеблющемуся трапу и протянула руку.

— Здравствуйте, я — госпожа Традескант, жена Джона Традесканта, из Ковчега в Ламбете.

Он склонился над ее рукой.

— Польщен, — сказал он.

— Мне крайне неудобно просить незнакомца о любезности, но мой муж… — Эстер мгновение помедлила. — Он собирал растения в Виргинии и оказался без денег. У меня вексель на его имя, и мне необходимо найти благонадежного джентльмена, который мог бы взять этот документ с собой и передать его там моему мужу.

Священник устало улыбнулся.

— Я так мало заслуживаю доверия, что моя собственная церковь изгнала меня, за моей кафедрой теперь стоит кузнец и рассказывает моей пастве, какие откровения он почерпнул на этой неделе из огня своего горна, — сказал он. — Я двадцать лет был викарием, в своем приходе я крестил всех мужчин и женщин, всех тех, кто теперь говорит мне, что я заодно с антихристом и молюсь вавилонской блуднице. Они бы не отважились назвать меня благонадежным человеком.

Эстер молча протянула ему запечатанный сложенный лист бумаги.

— Если вы двадцать лет были приходским священником, значит, именно вы мне и подходите, — сказала она. — Сейчас для всех нас наступили трудные времена перемен. Вы поможете мне восстановить нашу семью? Это деньги для того, чтобы мой муж мог вернуться домой.

Викарий замешкался только на мгновение.

— Простите меня, я слишком поглощен собственными горестями. Я возьму у вас документ. Но как я найду вашего мужа?

— Он найдет вас, — уверенно сказала Эстер. — Он будет ждать прихода корабля. Все, что вам нужно будет сделать, это сказать в Джеймстауне, что вы его ищете, и он придет к вам. А что вы собираетесь делать в Виргинии?

— Надеюсь поселиться там и основать школу, — ответил он. — Сейчас в нашей стране все против тех, кто верит в короля и Бога. Я верю в то, что новый мир послужит убежищем для людей твердой веры. Половина пассажиров этого корабля — люди вроде меня, те, кто не может перенести нового правления парламента, дикой ереси безумцев, проповедников-самоучек и им подобных в наших церквях.

— Мой муж уехал в самом начале войны, — сказала Эстер. — Он не мог видеть страну, разорванную напополам, из-за этого он и уехал.

— Он вернется тоже к трудным временам, — заметил священник. — Сражения, возможно, и подойдут к концу, но нелегко будет забыть горечь этих лет. А что станет с королем в руках его врагов?

С мостика послышался крик, и ответный вопль с берега.

— Я должна идти, — торопливо сказала Эстер. — Благодарю вас за то, что вы согласились взять письмо для Джона. Я знаю, он сделает все, что сможет, чтобы помочь вам, когда вы встретитесь. Он будет вам благодарен.

Викарий поклонился. Эстер повернулась к трапу и сошла вниз. Портовые грузчики еще перекрикивались с матросами на борту, но судно в конце концов отошло от причала.

— С Богом! — крикнула Эстер вслед. — Скажите ему, что я жду.

Викарий приложил руку к уху, так что Эстер осталось только улыбнуться, помахать рукой и сказать тихо, так, что он наверняка не услышал:

— Скажите, что я люблю его.

Осень 1645 года, Виргиния

Джон обнаружил, что, помимо искусства выживания в новой стране, он научился у повхатанов терпению. Когда он убедился в том, что ничто из того, что он мог бы сказать или сделать, не способно спасти Опечанканау от смерти, он вернулся к фермеру на краю леса и договорился, что четыре дня в неделю будет работать за еду, кров и жалкое жалованье. А три дня будет свободен для того, чтобы уходить в девственные леса вокруг плантации и собирать растения.

Всего лишь год тому назад он раздраженно и с громадным нетерпением ждал бы корабля, чтобы тот пришел и освободил его от жалкой службы, чтобы он мог отправиться домой. Но теперь Джон обрел умиротворение. Он чувствовал, что это была интерлюдия между его жизнью с Сакаханной и повхатанами и возвращением — что само по себе обещало быть сложным периодом — к Эстер и Ковчегу в Ламбете.

За те дни, что он провел на полях, он занимался сбором урожая, снимал листья табака с сохнущих стеблей, увязывал в кипы и затем грузил на корабли, останавливающиеся у их маленького причала, который был последней стоянкой перед переходом через Атлантику.

В те дни, когда он был свободен, он брал свой мешок из оленьей шкуры, вычищенной должным образом, и шел в леса только с ножом, мотыжкой, луком через плечо и парой стрел в колчане. Когда он исчезал из вида плантаторского дома, начиналась его скрытная жизнь.

Скрывшись под покровом деревьев, он останавливался, сбрасывал тяжелую одежду и скидывал докучные башмаки, столь немилосердно жавшие ноги. Он сворачивал все в тючок и прятал на дереве, точно так же, как поступала Сакаханна со своим платьем служанки, когда была маленькой девочкой. Обнаженным и босым, лишь в набедренной повязке из оленьей кожи, он шел по лесу и снова чувствовал себя свободным человеком.

Даже после нескольких лет, проведенных в дебрях девственного леса, он не потерял чувства трепета перед чуждостью и красотой этой страны. Он мечтал привезти ее домой всю целиком, но заставлял себя выбирать лучшие из лучших кустарников и деревьев, попадавшихся во время долгих и непредсказуемых странствий по лесу.

Он нашел маргаритку, которую, как ему казалось, никогда не видел раньше — с крупным цветком и забавными лепестками. Он выкопал с полдюжины корешков и упаковал их во влажную почву, надеясь, что они доживут до корабля. Он срезал черенки от разновидности вьюнка, так давно посаженного Сакаханной у его порога. Теперь он узнавал этот любимый цветок Сакаханны в лесу. Прелестное вьющееся растение, которое иногда называли ползучей жимолостью, только здесь она цвела длинными алыми цветками, похожими на пальцы. У него был новый вьюнок, который Джон решил назвать своим именем — традесканция.

Он нашел наперстянку, похожую на своего английского собрата, но гораздо ярче и крупнее. Он посадил в горшки виргинскую юкку, виргинское рожковое дерево, виргинское каменное дерево. Он нашел виргинскую шелковицу, которая напомнила ему о шелкопрядах и шелковице в Отлендском дворце. Он нашел великолепную розовую традесканцию, единственный цветок, которому его отец дал свое имя, и постарался сохранить луковицы сухими и здоровыми, надеясь, что они прорастут в память об отце. Он выкопал сухие корни виргинских роз, уверенный, что они будут расти рядом со своими английскими кузинами, если только удастся благополучно довезти их до Ламбета.

Он приносил в небольшой фермерский домик образец за образцом, прикапывая растущие растения на грядках для рассады, закладывал семена в песок или рис, чтобы они оставались сухими. Он приносил растение за растением, чтобы добавить их в коллекцию Ламбета. И по мере того как он добавлял то новое дерево — к примеру, виргинский клен, то новый цветок — желтый кипрей, то новую траву — виргинскую петрушку, он понял, что привезет домой, в Англию, взрыв новизны. Если бы страна жила в мире и люди продолжали бы интересоваться своими садами, он бы прослыл создателем невиданных чудес, более великим специалистом по растениям и ботаником, нежели даже его отец.

Он искренне полагал, что во время своих длительных экспедиций, когда уходил в лес на рассвете и возвращался в сумерках, а иногда уходил на рассвете и возвращался только на рассвете следующего дня, когда он спал в лесу, невзирая на холодные ветры, предупреждавшие о скорой смене времени года, он думал только о своих растениях. Но где-то глубоко в сердце и в уме он прощался. Прощался с Сакаханной-девочкой, чью невинность он так высоко ценил, с Сакаханной — молодой женщиной, которую он любил, и с Сакаханной — гордой красавицей, которая впустила его в свое сердце и в постель, а потом прогнала.

Джон прощался с ней, прощался с лесом, который она любила и делила с ним, и к тому моменту, когда «Мейкпис» причалил к оконечности пирса и поднялся вверх по течению к доку Джеймстауна, Джон уже попрощался со всем, что было дорого его сердцу, и был готов уехать.

У него собралось с полдюжины бочонков с семенами и корнями, уложенными в песок, и два бочонка с саженцами, присыпанными землей, которые нужно было поливать каждый день. Он составил свой груз на причале и погреб на каноэ вверх по реке, в Джеймстаун, посмотреть, не привез ли этот корабль письмо и деньги от Эстер.

Едва ли он рассчитывал получить их. Но это было частью ритуала расставания с Сакаханной и возвращения к Эстер — быть на пристани и встречать каждый приходящий корабль, показывая тем самым свою веру в то, что Эстер сделает все возможное и даже невозможное, чтобы как можно быстрее прислать ему деньги. Их план не должен был сорваться по его вине.

Как обычно, толпа на причале выкрикивала приветствия и предлагала товары и комнаты для съема. Царила обычная анархия при прибытии корабля. Вещи сбрасывали на пристань, дети визжали от волнения, друзья приветствовали друг друга, заключались сделки. Джон встал на кабестан[20] и крикнул поверх голов толпы:

— Есть кто-нибудь с письмом для Джона Традесканта?

Сначала никто не ответил, он прокричал вопрос снова и снова как уличный торговец, расхваливающий свой товар. На сходнях появился седовласый мужчина, выглядевший слабым и больным, старавшийся не выпускать из вида матросский сундучок со своими пожитками, и поднял голову.

— Я! — сказал он.

— Слава богу!

Джон спрыгнул со своего наблюдательного пункта. И в тот же миг его накрыла волна жестокого разочарования — ему далее незачем здесь оставаться, он должен покинуть землю Сакаханны, точно так же, как он покинул ее саму.

Он протолкался через толпу с приветственной улыбкой на лице.

— Я — Джон Традескант.

— Я — преподобный Уолтер де Карей. Ваша жена доверила мне письмо для вас.

— Как она там?

Викарий кивнул.

— Выглядела она неплохо. Отважная женщина, как мне показалось.

Джон подумал об упрямой решимости Эстер.

— Бесценное создание, — коротко сказал он.

Он открыл письмо и сразу же понял, что она сделала все, о чем он просил. Ему осталось только пойти в офис Виргинской компании и получить свои двадцать фунтов. Эстер заплатила эти деньги лондонскому банкиру, и документ, скрепленный печатью, доказывал это.

— Благодарю вас, — сказал он. — А теперь могу я как-то помочь вам? У вас есть где остановиться? Помочь вам отнести багаж?

— Если бы вы помогли мне с этим сундучком? — неуверенно проговорил преподобный. — Я полагал, здесь будут носильщики или слуги…

— Это Виргиния, — предупредил его Джон. — Здесь все — свободные землевладельцы.

Зима 1645 года, Англия

В октябре Френсис и Александр Норман приплыли по реке, чтобы провести пару дней в Ламбете. Эстер уговаривала их остаться подольше, но Александр сказал, что не рискует оставлять свой бизнес слишком надолго. Война, кажется, подходила к концу, каждый день он отгружал все новые партии бочонков с порохом, и поговаривали, что Бейсинг-Хаус наконец пал перед армией Кромвеля.

Не то чтобы это был важный стратегический пункт, как, например, Бристоль, второй город в королевстве, который принц Руперт сдал всего лишь месяц тому назад. Но это была крепость, славящаяся в народе своей упрямой преданностью королю. Когда Джонни узнал, что Руперта уволили с королевской службы, Бейсинг-Хаус стал его новой привязанностью. Именно в Бейсинг-Хаус он собирался сбежать и пойти там на военную службу. Даже Эстер, чьи воспоминания о королевском дворе были полны не только впечатлений о притворстве и сумасбродстве, но и памятью о мгновениях великой красоты и блеска, жаждала, чтобы Бейсинг-Хаус по-прежнему был верен королю Карлу, пусть даже изменится все остальное в королевстве.

Крепость принадлежала маркизу Винчестерскому, переименовавшему ее в «Оплот Верности» и закрывшему ворота, когда вся местность вокруг перешла на сторону парламента. Этот открытый вызов казался Эстер гораздо более славным способом провести войну, нежели заниматься садоводством в Ламбете и продавать тюльпаны сторонникам парламента.

Иниго Джонс, знававший еще дедушку Джонни и работавший вместе с ним для герцога Бекингемского, благополучно отсиживался в Бейсинг-Хаусе за прочными стенами собственной конструкции. Художник Вацлав Холлар,[21] друг Традескантов, и многие другие, которых Эстер хорошо знала, тоже укрылись там. Ходили слухи о двадцати иезуитских священниках, нашедших убежище в крепости, и о гиганте ростом в семь футов.[22] Сама маркиза и дети тоже остались в осажденной крепости. Маркиза, когда ей предоставили возможность свободно покинуть Бейсинг-Хаус, отказалась оставить мужа. На каждом оконном стекле в доме она вырезала клятву «Aimez Loyaute»,[23] чтобы, пока дом стоит и окна не разбиты, оставалось письменное свидетельство — все еще есть хотя бы одно место, где сохранили безоговорочную верность Карлу.

— Я — такая же глупышка, как Джонни, потому что тоже хотела бы быть там, — призналась Эстер Александру.

Они сидели по обе стороны каминного огня в гостиной. У окна Френсис и Джонни играли в карты на спички.

— Там люди, которых я знала с детства. Кажется таким несправедливым отсиживаться здесь в комфорте, пока они смотрят в лицо опасности…

— У них была большая свобода выбора, нежели у вас, — утешил ее Александр. — Вы дали слово Джону, что будете защищать Ковчег. И в любом случае свою роль вы сыграли. Когда восстание роялистов докатилось до вашего порога, вы же дали им лошадь и помогли, чем могли.

Эстер фыркнула:

— Вы же знаете, как сильно я этого хотела!

— Не впадайте в любовь к делу только потому, что оно проигрывает! — предупредил ее Александр. — Прежде чем король обрек себя на поражение, он был глуп и безрассуден. Джон предпочел уехать, чтобы только не служить ему. И я всегда восхищался вашей решимостью пережить эту войну, не участвуя в ней. И если она подходит к концу, это еще не причина, чтобы рваться воевать. Лишь глупцы любят безнадежное дело только потому, что оно проиграно.

Эстер кивнула.

— Вы правы, — сказала она. — Но Бейсинг-Хаус — это просто какая-то сказочная история.

— Боюсь, конец этой истории будет совсем не романтическим, — мрачно сказал Александр. — Кромвель доставил туда тяжелую артиллерию. Иного финала, кроме поражения, и быть не может. Никакие стены не смогут вечно противостоять артиллерии.

Александр оказался прав. Уже на следующий день, еще до того, как они с Френсис уехали, пришли новости. Бейсинг-Хаус пал, сотня мужчин и женщин были убиты. Даже оконные стекла с выгравированными словами не выжили в схватке. Кромвель приказал разрушить дом и уничтожить все.

Это была одна из многих битв, в которых парламент теперь неумолимо одерживал победы. Самого крупного покупателя тюльпанов у Эстер, Джона Ламберта, хвалили во всех сообщениях за то, что он был быстрым и смелым командиром кавалерии, а отряды парламента стали неудержимыми. Под командованием Кромвеля армия наконец освоила свое ремесло, военная дисциплина соединилась с абсолютной преданностью идее. Они верили, что освобождали страну от тирании и несли стране новое правление закона и справедливости. Они сражались так, как только могут сражаться мужчины, вкладывающие в борьбу всю душу, а против них оставались лишь несколько плохо оплачиваемых, под плохим командованием и не желающих воевать отрядов роялистов.

Король отступил в крепко пьющий и богато живущий Оксфорд, вернулся к комфорту жизни во дворце и развлекался так хорошо, как только мог себе позволить. Единственным следствием и признанием долгой цепи поражений были попреки и обвинения в адрес генералов. Принц Руперт потерял свой пост за то, что не удержал Бристоль, и ничто из того, что говорил он сам или его друзья, не помогло ему добиться справедливого разбора дела от короля, которому он так верно служил.

Зима стояла на удивление холодная, никто упомнить не мог таких холодов. Френсис писала мачехе, что катается на коньках по Темзе у Тауэра и что, если и дальше будут стоять такие морозы, она сядет в сани и отправится к ним в гости по замерзшей реке. Эстер, завернувшись в старый походный плащ Джона Традесканта, в шляпе из русских мехов, что он привез из своих путешествий, каждое утро выходила в сад смахивать снег с ветвей драгоценных деревьев, чтобы они не сломались под тяжестью снега и льда. Каждый вечер она садилась у огня из хвороста и маленьких веточек, ужинала картофельной похлебкой и думала над тем, когда же придет весна и принесет ли она домой ее мужа.

Зима 1646 года, Барбадос

Корабль Джона возвращался на родину южным маршрутом с заходом на Барбадос, чтобы запастись продовольствием и доставить туда груз.

Джон прекрасно осознавал, что богатство, которое он везет с собой домой, состоит только из семян и корешков. Это означало, что, по крайней мере, должен будет пройти один ненадежный год, пока их можно будет размножить и начать продавать. Он прохаживался по пристани и ненавязчиво давал знать, что готов выполнить поручения богатых плантаторов за умеренную компенсацию. Пока на корабль грузили бочонки с сахаром и ромом, Джон отправился прогуляться в глубь острова. Он шел мимо сахарных плантаций, где черные рабы — мужчины и женщины — согнувшись, сажали и пололи, а белые надсмотрщики вразвалочку сидели на лошадях, сжимая длинные охотничьи бичи, готовые к действию. Джон в поисках новых растений дошел до тех мест, где заканчивались поля и начинался лес.

Возвращаясь с одной из таких прогулок с парочкой влажных сеянцев в кармане, Джон на дороге, ведущей к порту, встретил всадника.

— Я слышал о вас, — запросто обратился к Джону всадник. — Вы ведь Традескант, садовник короля?

Джон обнажил голову и слегка поклонился.

— Да, сэр. А вы?

— Сэр Генри Хантс. Плантатор. Это мои поля. У меня свой небольшой сад, может быть, вам будет интересно взглянуть на некоторые из моих растений?

— Да, да, несомненно, — охотно согласился Джон.

— Тогда я приглашаю вас на обед, — сказал Хантс. — И оставайтесь ночевать.

Он повел Джона по дорожке к большому белому дому, такому же величественному, как усадьба королевы в Уимблдоне. Джон только моргал от удивления, глядя на роскошь здания, на самые лучшие восковые свечи, мерцающие в каждом окне так, что весь дом сверкал и переливался, как маяк в мягких сумерках. Заслышав стук копыт господской лошади, навстречу высыпала целая толпа черных слуг.

Сэр Генри спешился и даже не оглянулся на лошадь, уверенный, что, пока он направлялся ко входу в дом, пара грумов тут же подхватит поводья.

Терраса располагалась с обратной стороны дома, и сэр Генри повел Джона через сверкающий холл, белые стены которого были увешаны роскошными картинами маслом, туда, где последние лучи солнца освещали террасу. Дама, возлежавшая на софе, лениво помахала ему рукой.

— Моя жена, леди Хантс, — коротко представил сэр Генри. — Никогда не поднимается с ложа.

Джон поклонился и был вознагражден слабым взмахом руки.

— А теперь позвольте показать вам мой сад, — нетерпеливо поторопил сэр Генри.

Джон надеялся увидеть тропические редкости, и ему было тяжело ничем не проявить свое разочарование. Сэр Генри истратил безумные деньги и усилия на то, чтобы воссоздать классический английский сад в самых что ни на есть невероятных условиях. Там был ровный газон, не хуже королевской лужайки для игры в шары в Отлендсе. Там был безукоризненный регулярный сад с низкими живыми изгородями из лавровых деревьев, обрамляющими дорожки, выложенные белыми камешками. Приглядевшись поближе, Джон понял, что это не камешки, а потрясающе изысканные белые раковины.

— Каури,[24] — угрюмо сказал сэр Генри. — Стоили мне целое состояние. Но все равно их было легче раздобыть, чем настоящий английский гравий.

Был там и цветник, засаженный исключительно английскими цветами, от солнца его прикрывал крытый тростником навес, опирающийся на четыре столба по углам.

— Иначе солнце слишком жаркое для них, — пожаловался сэр Генри. — И почва слишком сухая. Трое мальчишек поливают их с утра до ночи, и даже так мне никак не удается получить больше дюжины нарциссов каждый год.

Он показал Джону и фруктовый сад. Джон заметил, что солнцелюбивые фрукты должны, наверное, прекрасно вызревать в таком климате.

— Не знаю, мне никак не удается вырастить яблоки того же вкуса, что и в Кенте.

Они сделали полный круг и вернулись к дому.

— Вы сажаете только английские растения? — осторожно поинтересовался Джон.

— Конечно, — деловито ответил хозяин. — Зачем мне выращивать эти чертовы уродливые, дикарские цветы?

— Лично мне очень нравятся новые растения, — заметил Джон.

— Вы — глупец, — ответил тот. — Если бы вы жили здесь, то почувствовали бы, как тоскуете по настоящему английскому лесу и как вам хочется снова увидеть нормальные английские цветы. И я борюсь, борюсь и борюсь с этой почвой и с этой жарой, чтобы вырастить настоящий нормальный сад.

Джон вежливо кивнул.

— Мне кажется, на все это требуется столько труда, — сказал он.

Хозяин кивнул и снова поднялся на террасу. Не говоря ни слова, он протянул руку. Мгновенно черная женщина, стоявшая у глубокой чаши с пуншем, налила стакан и передала его другой женщине, которая поставила стакан на серебряный поднос, поклонилась и подала сэру Генри. Все это напомнило Джону молчаливую безупречную службу королевского двора, и он принял свой стакан со словами благодарности.

— Не благодарите их, — быстро поправил его сэр Генри. — Ни единого слова благодарности за услуги в моем доме, прошу вас, сэр. У меня ушли годы на то, чтобы вбить в них хоть какое-то чувство послушания и приличия. Я не хочу, чтобы они вообразили, будто, прислуживая мне, делают мне же одолжение.

Обед прошел ужасно. Подавались обильные блюда и лучшие вина, но леди Хантс, полулежа в кресле во главе стола, не произнесла ни слова на всем протяжении трапезы, а ее муж непрерывно пил ром и воду, все больше пьянея и с каждым бокалом становясь мрачнее и раздражительнее.

Среди полудюжины рабов, прислуживавших за столом, одна носила странный головной убор. С обеих сторон ремешками ко рту была плотно прижата треугольная пластина. Ремешки закреплялись большой пряжкой на затылке так, чтобы пластина не могла сдвинуться, а на пряжке висел замок. Джон обнаружил, что не может отвести глаз от женского лица, похожего на маску, темных трагических глаз и четкой геометрической формы на рту.

— Что с вами такое? — раздраженно спросил сэр Генри. — А, вы смотрите на Ребекку? Она воровала еду, правда, Бекки? Пробовала, пока готовила, грязная сука. Вот теперь она пару дней вообще ничего есть не будет, у нее во рту не будет ничего, кроме того, что я сам туда положу.

Он хохотнул и подмигнул Джону, придавая своим словам тайный сексуальный смысл.

— Что, жалеешь теперь, что пробовала мой суп, Бекки?

Женщина молча склонила голову.

— Хорошо, хорошо, — проговорил сэр Генри, подбодренный печальной скорбью ее молчания, и махнул рукой, требуя еще стакан рома с водой.

Рабыня проводила Джона в его спальню и, как послушная собака, неподвижно встала у порога.

— Можешь идти, — сказал Джон, помня, что благодарить ее не надо.

— Сэр Генри говорит, можете взять меня, если хотите, — она аккуратно выговаривала английские слова.

Джон ошалело уставился на нее.

— Эээ… я не…

— Хотите мужчину?

— Нет!

Она опустила глаза, за ее ресницами скрывалась целая бездна отчаяния.

— Хотите ребенка?

— Нет!

Она ждала.

— Что вы хотите? — устало спросила она, боясь услышать требование еще более омерзительное, нежели те, которые она уже слышала раньше.

— Ничего я не хочу! — воскликнул Джон. — Просто спать.

Она поклонилась.

— Если он спросит вас, подтвердите, я сказала, что вы можете взять меня.

— Скажу, что вы были очень, эээ… щедры.

Джон тут же поправил себя:

— Послушны.

— Да, сэр, — глухо сказала она. — Я послушна.

Утром настроение у сэра Генри было получше. За завтраком он расспрашивал Джона о его саде и о сокровищах Ковчега.

— Я мог бы вам кое-что прислать, — любезно сказал он. — Из того, что попадает ко мне здесь. Если вам нравятся всякие дикарские штучки.

— Нравятся, — сказал Джон. — Даже очень. А если вы захотите какие-нибудь растения из Англии, я могу прислать вам сюда. Полагаю, здесь очень хорошо может расти виноград.

— Вы могли бы взять у меня вексель и купить для меня несколько ковров? — спросил сэр Генри. — Я хочу постелить в холле турецкие ковры.

— Буду счастлив помочь вам, — ответил Джон. — Все, что вам будет угодно.

— Начнем с этого, — осторожно ответил сэр Генри. — Я дам вам вексель, вы купите для меня ковры и стекло. Потом я пришлю вам несколько хогсхедов[25] сахара, и посмотрим, удастся ли вам получить за них цену повыше, чем у обычных агентов. А потом вы можете прислать мне еще каких-нибудь товаров. Редкости бесполезны, пока заперты в шкафу, знаете ли. Ими нужно торговать.

— Буду рад, если нам удастся провернуть несколько сделок, — кивнул Джон. — Редкости, собранные моим отцом, должны оставаться в коллекции. Но если вам удастся подстрелить какую-нибудь странную птицу, буду рад получить шкурку и перья.

— Есть у меня кое-какие трофеи, — без особого интереса сказал сэр Генри. — Могу продать.

— У меня не будет денег, пока я не доберусь до дома, — неловко сказал Джон.

— Вексель, — спокойно произнес сэр Генри. — Мы делаем такие вещи с векселями. Пожалуй, даже хорошо, что здесь нет проклятых вороватых евреев, скупающих векселя еще до того, как собран урожай сахара!

К моменту отплытия у Джона был новый кустарник, самое любопытное и прелестное растение, которое сами островитяне называли «дерево жизни» потому, что оно реагировало на прикосновение, как живое существо, сворачивая листья. У него была пара корешков капустного дерева и дюжина разнообразных шкурок и перьев, включая довольно хороший экземпляр чучела вест-индского зимородка, которое сэр Генри просто подарил.

— Когда будете в Англии, организуйте там для меня приличный бизнес, — проворчал он. — Честный агент в Лондоне — такая же редкость, как добродетельная женщина. Я хочу сказать, достаточно редкое явление, достойное того, чтобы поместить в вашу коллекцию.

— Буду рад, — вежливо ответил Джон и, пока корабль отдавал концы, отходя от берега, без малейшего сожаления смотрел вслед уходящему сэру Генри.

Весна 1646 года, Лондон

Возвращение домой прошло так обыденно, как только можно было себе представить. В лондонском доке Джон нанял возчика, чтобы довезти до дома бочонки с семенами и корешками, два бочонка с саженцами и сундук с вещами с Барбадоса. Сам он уселся на деревянное сиденье передка повозки, которая, подпрыгивая на ухабах, направилась по замерзшим тропам в Ламбет.

— Что новенького на войне? — спросил Джон.

— Слышали, что Честер сдался?

— Не может быть!

— Где же вы пропадали?

— В Виргинии, — сказал Джон. — И что, король в самом деле проиграл?

— Стерли в порошок, — с чувством выговорил возница. — И теперь, слава богу, в стране наступит хоть какой-то мир и порядок, а эта толпа паразитов убежит обратно в Рим, откуда они все и появились.

Джон попытался сказать «аминь», но обнаружил, что слово не хотело слетать с языка.

— Буду молиться о мире, — сказал он. — Уж войны-то я повидал, на целую жизнь хватит.

— И мы все тоже. А для некоторых война длилась даже дольше, чем жизнь. Как вы думаете, сколько англичан погибло, пока король не убедился в том, что мы хотим молиться Богу, а не епископам, и чтобы нами управляли англичане?

Джон покачал головой.

— Тысячи, — хмуро сказал возница. — Сотни тысяч. А сколько народу умерло от чумы и трудностей из-за этой проклятой бойни?

Джон снова покачал головой.

— Еще тысячи. А сколько семей, как вы думаете, потеряли сына, или брата, или отца?

Джон молча покачал головой.

— Каждая семья в стране, — мрачно сказал возница. — Это была безнравственная, нехорошая война, война без врага, потому что мы сражались друг с другом и убивали сами себя.

Эстер на конюшне перебрасывала сено в стойло, когда услышала грохот колес и увидела покачивающуюся телегу, обогнувшую угол и въехавшую на конный двор. Мгновения она смотрела только на бочонки в повозке и думала, что Джон прислал какой-то груз. Но потом она, узнав человека, слезшего с сиденья возницы и повернувшегося лицом к ней, уронила вилы, со звоном ударившиеся о булыжники.

Он выглядел изможденнее и старше, чем она его помнила. Пятна от медвежьего жира сошли с лица, но сильный загар от палящего солнца и ветра еще сохранился. Он потерял пару зубов, когда умирал от голода, и отрастил усы и каштановую бороду, сбрызнутую сединой. В глазах таилась печаль, безошибочно узнаваемая печаль, отчего Эстер захотелось обнять его и утешить, даже не спрашивая, почему он так печален. Он выглядел так, будто потерял что-то очень дорогое его сердцу, и Эстер задалась вопросом, что же за лезвие ножа в том новом мире ранило его так глубоко.

— Джон? — тихо спросила она.

Он сделал несколько шагов к ней.

— Эстер?

Она вдруг осознала, что на ней самая старая рабочая одежда, мужские тяжелые башмаки, а на голову наброшен коричневый шарф, небрежно приколотый на затылке. Даже если бы она сильно постаралась, она не смогла бы придать себе более затрапезный вид.

Эстер сорвала в головы шарф и постаралась не выглядеть слишком смущенной. Она всегда старалась быть выше женского тщеславия, особенно перед человеком, впервые женившимся по любви, когда его жена была в расцвете юности и красоты.

Эстер отряхнула сено с накидки.

— Добро пожаловать домой, — просто сказала она.

Он сделал еще пару шагов, раскрывая свои объятия, она бросилась к нему, испытывая невероятное облегчение от мужского объятия после трех лет одиночества.

— Ты прощаешь меня? — Он уткнулся в ее волосы.

Она сама пахла сеном из стойла, а ее кожа — чистым, знакомым запахом мыла, полотном, надушенным лавандой.

— Можешь ли ты простить меня за то, что я так жестоко покинул тебя, а потом и вовсе надолго пропал?

— Это ты должен простить меня за то, что отказалась ехать с тобой, — быстро ответила она. — Я так жалею об этом.

Джон обнял Эстер покрепче.

— Я был неверен тебе, — быстро сказал он, дабы исповедаться и покончить с этим до того, как возникнет искушение солгать. — Прости.

Она склонила голову ему на плечо.

— Все в прошлом, — сказала она. — И в другой стране. Но теперь ты вернулся домой, ко мне?

— Да, — ответил он.

Она чуть склонила шею, чтобы заглянуть в его усталое, изможденное лицо, и поняла, что на нем написано то же самое недоуменное выражение боли, как и тогда, когда они встретились впервые, и он еще не оправился после потери первой жены.

— Что случилось, Джон?

В эту секунду он готов был ответить ей, но их прервал возница.

— Мне одному это все не разгрузить, — решительно заявил он. — И я не могу позволить себе стоять здесь весь день и ждать, пока вы двое нацелуетесь.

Эстер со смехом повернулась.

— Сейчас найду Джозефа, он поможет.

Она позвонила в колокольчик, что висел в углу двора.

— Иди в дом, Джон. Ты ведь совсем замерз. И Джонни будет так счастлив увидеть тебя. Он в кухне, завтракает.

Джон помешкал перед кухонной дверью. Внезапно он вдруг оробел, не зная, как обратиться к сыну, который был всего лишь девятилетним отроком, когда он уезжал, а теперь стал юношей двенадцати лет. Он медленно растворил дверь и заглянул внутрь.

Джонни сидел за начисто выскобленным кухонным столом, перед ним стояла миска с кашей, которую он рассеянно отправлял в рот ложка за ложкой. Глазами он смотрел в книгу, подставкой для нее служила кружка со слабым элем. Одним взглядом Джон окинул его целиком — своего сына, его светловолосую голову с коротко подстриженными золотистыми волосами, светло-карие глаза, длинноватый нос на продолговатом лице и свежий невинный рот. Он был похож на мать цветом глаз и волос, радостным выражением лица, но в остальном был вылитый Традескант.

Джонни поднял глаза, ощутив сквозняк, потянувший от приоткрытой двери, и положил книгу, готовый приветствовать мачеху. Тут он увидел мужчину, смотревшего на него, и впал в замешательство, не зная, что делать.

Джонни очень медленно встал из-за стола и внимательно вгляделся. Джон распахнул дверь настежь и перешагнул через порог.

— Отец? — неуверенно выговорил Джонни. — Это правда ты?

Джон стремительно сделал пару шагов через всю кухню и схватил сына в объятия, жадно вдохнул воздух — плача и целуя его шелковистую макушку.

— Я, я. Слава богу, я дома, с тобой, Джонни! Ты здоров, и у тебя все хорошо.

За ним на пороге появилась Эстер. Она вошла и повесила накидку на крючок.

— Узнал его? — поинтересовалась она.

— Нет! — одновременно выкрикнули отец и сын и тут же вместе засмеялись.

Джон заставил себя отпустить сына, силой принудив себя позволить мальчику высвободиться.

— Он вырос, — гордо сказала Эстер. — И помогает мне в саду не хуже взрослого мужчины. А еще он у нас ученый, ведет теперь счета и по комнате редкостей, и по саду. И все записи по посадкам.

— А как учеба?

По лицу Эстер пробежала тень.

— Школа в этом году не работала. Учителя уволили из-за какой-то ссоры по теологическим вопросам. Так что делаем дома все, что возможно.

— А где Френсис? — оглядываясь, спросил Джон.

Что-то в молчании Эстер заставило его остановиться, от страха у него перехватило дыхание.

— Где Френсис? Эстер, скажи мне. Богом молю, скажи, что она жива.

— Жива, жива! — ринулась заверять его Эстер. — У нее все прекрасно, она красива и здорова. Вот только… тебя не было с нами, и я не знала, вернешься ты или нет. Я не знала, как лучше поступить, я с ума сходила от беспокойства и не знала, как ее уберечь…

— Где она? — заорал Джон.

— Она вышла замуж! — вмешался Джонни. — И сидит в безопасности, в Тауэре, с Александром Норманом.

— Она вышла замуж за Александра Нормана? — требовательно спросил Джон.

Эстер кивнула, не отводя глаз от его лица.

— За душеприказчика моего отца? За моего дядю? За того самого Александра Нормана?

Эстер еле заметно кивнула.

— Ты отдала мою дочь за человека, достаточно старого, чтобы быть ее отцом? За друга ее дедушки?

— Да.

— Она сама выбрала, — смело вмешался Джонни. — И она счастлива.

— Ей-богу, это просто горе какое-то! — выругался Джон. — Поверить не могу! И когда это все произошло?

— Год назад, — спокойно ответила Эстер.

— Почему? — без обиняков спросил он. — Почему ты допустила это? Почему ты не написала мне и не спросила моего согласия?

Она отвернулась от него и повязала домашний фартук так, будто устала от всего этого разговора.

— Я не была уверена, что смогу уберечь ее, — сказала она. — До того, как Кромвель взял армию в свои руки, ни одна женщина не могла чувствовать себя на улицах в безопасности. Я понятия не имела, войдет король в Лондон снова или нет, да и тогда нам пришлось бы иметь дело с кавалерами. Ремесленники бесчинствовали на улицах почти каждую ночь. Я не могла разрешить ей даже носа высунуть за дверь.

— Ты могла отвезти ее в Отлендс! — Джон швырнул ей в лицо обвинение.

Услышав это, она обернулась.

— В Отлендс?! — воскликнула она с горечью в голосе. — А ты представляешь себе, во что превратились сейчас дворцы? В Отлендсе был штаб принца Руперта! Ты что, думаешь, хорошенькая девушка была бы в безопасности в казармах? Там ей точно было совсем не место, как и в публичных домах Лондона.

— Ты могла бы посадить ее на корабль и отправить ко мне!

Тут уж она взорвалась:

— А где ты был?! За три года я получила от тебя два письма и одну посылку с растениями. Что я должна была думать?! Я даже не знала, жив ты или умер. Мне пришлось все решать самой, и я делала то, что считала нужным! Александр предложил ей дом и пообещал мне, что будет любить ее и обеспечит ее безопасность. И она сама хотела выйти за него замуж. Она приняла его предложение по собственному выбору. И они счастливы, это всем видно.

— Я заберу ее домой! — бушевал Джон. — Я аннулирую брак! Она не будет его женой!

— Она ждет ребенка.

Эстер продолжала говорить спокойно, но сердце молотом стучало у нее в ушах.

— Она приедет домой рожать, она часто нас навещает. Но она не оставит мужа, Джон. Даже по твоему требованию.

При этих словах он вылетел из комнаты. Эстер услышала, как он промчался через холл. Джонни бросил на нее испуганный взгляд, и она положила руку ему на плечо.

Из комнаты с редкостями донесся оглушительный рев.

— Матерь Господня! Где коллекция?! Что ты натворила?!

Эстер повернула Джонни за плечи и мягко подтолкнула его к кухонной двери.

— Одевайся потеплее, иди и смети снег с деревьев, — сказала она.

— А ты что будешь делать?

— Мне придется объяснить ему, как мы теперь живем. Ему будет тяжело сразу понять это.

— Значит, и уезжать нечего было, — сказал Джонни.

В полупустом зале между ними разразилась дикая ссора. Джон в полном ужасе от происшедших изменений даже не слышал, что самые ценные экспонаты были надежно спрятаны в безопасном месте. Каждое признание, которое приходилось делать Эстер, что она продала ту или иную редкость, чтобы купить еды, лишь еще больше увеличивало его ярость.

— Ты предала меня! — орал он на нее. — Ты предала мое доверие, святое доверие к тебе! Ты продала мои сокровища, ты продала мою дочь!

— А что мне было делать? — закричала в ответ Эстер, такая же разгневанная, как и он. — Ты пропал! Этим летом мне пришлось сказать твоему сыну, что я боюсь, тебя уже нет в живых. Мне пришлось выживать без тебя! Приходилось как-то выкручиваться. В целом мире у нас был единственный настоящий друг! Френсис любит Александра и доверяет ему. Никто ее не продавал. Он взял ее без приданого.

— Ах, боже мой! Мне что, спасибо ему сказать за эту благотворительность? Он был другом ее деда! Да он уже от старости весь ум растерял!

— А где же был ты?

Эстер отвернулась от окна и вдруг пошла в наступление на Джона.

— Значит, все, что я сделала или не сделала, тебе не по нраву! А что ты можешь предъявить за эти три года, которые провел неизвестно где? Какие сокровища ты привез с собой? Бочонок с растениями да горсточку перьев? Последние монеты мне пришлось продать, чтобы оплатить твою дорогу домой, когда мы с Джонни неделями не видели мяса на столе! Да как ты смеешь обвинять меня в том, что я не оправдала твои ожидания! Да это ты не оправдал мои ожидания!

— Ты не имеешь ни малейшего представления! Ты не представляешь себе, как я жил и что я пытался сделать.

— С какой-то женщиной?! С какой-нибудь потаскухой с постоялого двора в Джеймстауне? Спал с ней все эти годы, тратил наши деньги и ничего не делал?

— Я был в лесах, я пытался разобраться в том, что же мне делать…

— А женщина?

— А что женщина?

— Ее имя. Скажи, как ее звали.

— Сакаханна, — нехотя произнес он.

Эстер пронзительно вскрикнула от потрясения и прижала руку ко рту.

— Ты спал с индианкой? С дикаркой?

Его рука взлетела прежде, чем он понял, что делает. Он сильно ударил ее по лицу. Она откинулась назад, ее голова с ужасным стуком ударилась о ручку ставень. Она рухнула без сознания на пол, не издав ни звука. На секунду он подумал, что убил ее, и испытал страшную свирепую радость от того, что женщина, оскорбившая Сакаханну, замолчала навеки. Но это чувство тут же сменилось полным раскаянием. Он упал на колени рядом с Эстер и поднял ее с пола.

— Эстер, жена, прости меня…

Ее веки затрепетали и поднялись.

— Убери руки, — прошипела она. — Ты, грязный изменщик. Не смей прикасаться ко мне.

Эстер постелила себе в бывшей комнате Френсис и в ту же ночь перенесла из супружеской спальни свою одежду. Она приготовила Джону скромный ужин, вынула для него прекрасно отглаженную чистую одежду и начала шить ему новую рубаху. Она во всем вела себя как покорная и почтительная жена. Но одним-единственным импульсивным ударом он выбил из нее любовь и теперь не знал, как вернуть ее.

Все выглядело так, будто душа ушла из нее и из дома. Сад был в запустении, живые изгороди и подстриженные кусты регулярного сада росли во все стороны и теряли форму. Гравий на дорожках не спасал от постоянно прорастающих сорняков. На теплых рассадочных грядках у дома не было просеянной земли к новому сезону, как это делалось всегда. Фруктовые деревья не были обрезаны осенью. Даже каштаны не все были высажены и подготовлены к продаже.

— Я не могла все сделать одна, — Эстер заметила, что Джон критическим взглядом смотрит на сад с террасы. — У меня не было помощников, у меня не было денег. Мы делали все, что могли, но, чтобы содержать такой сад, нужно, по крайней мере, дюжину работников. Джозеф, Джонни, я и Френсис не могли сделать все.

— Конечно, я все понимаю, — Джон отправился размышлять в полупустой зал с редкостями и гулять по замерзшему саду своей прихрамывающей походкой.

Джонни распаковал виргинские саженцы и оставил их в бочонках у стены дома. Почва была еще слишком твердой, чтобы сажать их в землю. Один из саженцев погиб от соленых ветров за время путешествия, но четыре выживших выглядели достаточно крепкими и готовыми выбросить зеленые листики, как только погода будет получше.

— А что это? — спросил Джонни.

Лицо отца прояснилось.

— Там их называют тюльпановыми деревьями. Они вырастают с такими же круглыми кронами красивой формы, что и каштаны, но только цветы у них белые, вощеные, величиной с твою голову. Я видел, какими высокими и раскидистыми они растут…

Он замолчал. Эти деревья показала ему Сакаханна.

— А это клены.

Джонни откатил большие бочонки с семенами и корешками в оранжерею и начал распаковывать и сажать их в горшки с просеянной землей. Как только подойдут к концу весенние заморозки, все нужно будет вынести наружу и поливать. Джон наблюдал за ним, не проявляя ни малейшего желания работать самому, но готовый покритиковать сына, как только тот ронял семена или неосторожно обращался с корешками.

— Тебя что, никогда не учили, как это правильно делать? — раздраженно спросил он.

Сын посмотрел на него, скрывая обиду.

— Сожалею, сэр, — официально ответил он.

В дверях появилась Эстер, одним быстрым взглядом оценила сцену и поняла, что тут происходит.

— Могу я поговорить с тобой, муж? — спросила она очень ровным голосом.

Джон подошел к ней, она отвела его в сад, где Джонни не мог их слышать.

— Пожалуйста, не поправляй Джонни так сурово, — сказала она. — Он не привык к такому обращению. На самом деле он — очень хороший мальчик и очень усердный работник.

— Он — мой сын, — напомнил Джон. — Я буду учить его тому, что считаю нужным.

Она наклонила голову.

— Конечно, — холодно сказала она. — Делай что хочешь.

Джон подождал, на случай, если она скажет еще что-нибудь, потом бросился прочь от нее и заковылял обратно в дом, ноги в сапогах отчаянно болели, он сам понимал, что не прав, и не знал, как все исправить к лучшему.

— Я поеду в Лондон, — сказал он. — Мне нужно заняться делами сэра Генри. Ясно, что деньги нам придется зарабатывать на чем-то другом, а не на саде и редкостях. Редкостей сейчас у нас нет, а сад наполовину в руинах.

Эстер вернулась в оранжерею. Джонни поднял брови, глядя на нее.

— Нам всем придется заново знакомиться друг с другом, — сказала она так спокойно, как только могла. — Позволь мне помочь тебе.

Долгими днями Джон бродил по саду, стараясь привыкнуть к меньшему масштабу Англии, стараясь смириться с горизонтом, казавшимся слишком близким, и находить радость от того, что он по-прежнему собственник двадцати акров, хотя совсем недавно мог целую вечность свободно бежать по лесу. Стараясь радоваться тому, что у него есть скромная, откровенная жена и смышленый светловолосый сын, и не думать о темной красоте Сакаханны и звериной грации ее мальчика. Он расставил индейские вещи в полупустой комнате редкостей, чувствуя, как удобно наконечник стрелы ложится ему в руку, поглаживая пальцами рубаху из оленьей кожи, будто в ней все еще могло сохраниться тепло кожи Сакаханны.

Он немного заработал на поручении сэра Генри, купил пару хороших картин, упаковал их в ящики и отослал ему. Когда через четыре месяца, или около того, корабль вернется назад, он привезет еще один вексель, а может быть, и несколько бочонков с сахаром на продажу. Джон получил определенное удовлетворение от того, что смог заработать хоть какие-то деньги даже в эти трудные времена, но ему казалось, что чувство свободы или радости никогда к нему больше не вернется.

Эстер занялась тем единственным, что хорошо знала, — решала практические вопросы. Она попросила его сходить с ней в Ламбет и отвела его прямо к лучшему башмачнику, который все еще работал в деревне. Тот, с ужасом глядя на босые ступни Джона, измерил ноги.

— У вас они как у горца, если позволите так выразиться.

— Мне пришлось много ходить босиком. Я был в Виргинии, — коротко пояснил Джон.

— Неудивительно, что вам жмут все башмаки, — сказал сапожник. — Вам они вообще не нужны.

— Нет, нужны, — вмешалась Эстер. — Теперь он снова английский джентльмен, и ему нужна пара сапог из самой лучшей кожи, пара рабочих сапог и пара башмаков. И постарайтесь, чтобы они не жали.

— У меня нет кожи, — сказал сапожник. — Скот больше не гонят в Смитфилд, у дубильщиков нет шкур, и мне негде купить кожу. Вы слишком долго пробыли в Виргинии, если думаете, что можете заказать обувь, как это было раньше.

Эстер подхватила сапожника под руку, отвела его в сторонку, они обменялись парой слов, и послышался звон монеты.

— Что ты ему предложила? — спросил Джон, как только они вышли из темной лавки на яркое мартовское солнце.

Эстер поморщилась, приготовившись к ссоре.

— Тебе не понравится, Джон, но я пообещала ему принести кожу из коллекции твоего отца. Это ведь просто кусок кожи, а на ней нарисована мадонна с ребенком. Нарисована не очень хорошо, и вся картина попросту еретическая. Да если бы мы ее кому-нибудь показали, к нам тут же ворвались бы солдаты. А сапожник прав, ну где ему раздобыть кожу для твоих башмаков?

На мгновение ей показалось, что он готов снова наброситься на нее.

— Значит, по-твоему, мне в самый раз выступать по Лондону в сапогах, разрисованных католическими иконами? — поинтересовался он. — А меня случайно не повесят, приняв за беглого иезуита?

— Ну, не такого уж и беглого, раз ты будешь разгуливать по городу с Девой Марией на сапогах, — весело заметила Эстер. — Во-первых, изображение почти стерлось, а во-вторых, он же повернет его внутрь.

— Мы используем редкие сокровища для домашнего быта? Ничего себе разумное ведение хозяйства!

— Мы выживаем, — мрачно сказала Эстер. — Ты хочешь сапоги, в которых сможешь ходить, или нет?

Он помолчал.

— А ты клянешься, что не трогала больше никаких ценных вещей из коллекции? — потребовал он ответа. — Что они все надежно спрятаны, как ты говоришь?

— Честное слово, сам можешь посмотреть, если срубишь дерево и откроешь дверь. Но лучше все-таки подождать, Джон. Еще не совсем безопасно. Говорят, что король проиграл, но так говорили и раньше. У него все еще есть жена, ведущая во Франции политику против нас, он может призвать ирландцев, и кто знает, что может сделать папа, если королева пообещает обратить страну в католичество? Они все дрались и дрались, но так и не смогли победить короля в открытом сражении. Даже если он потеряет свое войско до последнего солдата, он все равно не побежден. Он все равно король. Они не могут его победить. Он должен сам принять решение и сдаться.

Джон кивнул. Идти им было недалеко, и они направились домой.

— Я вот все думаю. Я думаю… может, мне отправиться к нему? — спросил он.

Эстер споткнулась, подумав, что он может вернуться ко двору и об опасности, которая угрожала бы ему там.

— Зачем? С какой стати тебе возвращаться?

— У меня такое чувство, что я должен ему послужить, — сказал он.

— Ты уехал из страны, чтобы не служить ему, — напомнила она.

Он скривился от ее непонятливости.

— Все было не так уж просто, — сказал он. — Я не хотел умирать за дело, в которое я не верил. Я не хотел убивать людей, которые, вполне вероятно, так же, как и я, пошли воевать, не желая того, но оказались на другой стороне. Но если король готов к миру, тогда я могу служить ему с чистой совестью. И мне не нравится думать о том, что он в Оксфорде один, без королевы, а принц сбежал на Джерси и с королем никого не осталось.

— Да с ним там целая толпа, — сказала Эстер. — Напиваются до бесчувствия каждый вечер и позорят Оксфорд своим поведением. И он в самой гуще всей этой компании. А если он увидит тебя, то всего лишь вспомнит, кто ты такой, и спросит, где ты пропадал. Если бы ты был нужен ему, он бы давно уже прислал за тобой.

— А от него ничего не было слышно?

Она покачала головой.

— Ничего, с того самого времени, когда потребовали, чтобы мы помогли собрать ополчение, — сказала она. — Да и тогда они хотели, чтобы мы рисковали жизнью, когда дело было уже проиграно. Ты ничего не можешь сделать для короля, разве что убедить его, чтобы он помирился со своим народом. Это ты можешь сделать?

— Нет.

Как только новые сапоги Джона были готовы, он тут же натянул их, надел свой лучший костюм и объявил о намерении нанести официальный визит своей дочери в ее новом доме. Эстер и Джонни, тоже одетые в самое лучшее, отправились с ним в лодке вниз по реке.

— Он будет сердиться? — спросил Джонни под шум весел, плещущих по воде.

— Нет, — ответила Эстер. — Как только он увидит ее, она тут же, как всегда, его очарует.

Джонни фыркнул от смеха.

— Ну что, проплывем под мостом? — спросил он.

Эстер колебалась. Перевозчики обычно высаживали боязливых пассажиров у западной оконечности Тауэрского моста, те шли поверху, а потом снова усаживались в лодку на другой стороне. Течение вокруг опор моста было жутко быстрым, и, когда река была полноводной, а прилив стоял на самой высокой точке, лодки, бывало, переворачивались, и пассажиры тонули.

Это было особой страстью Джонни — промчаться по стремнине. Обычно Эстер оставалась в лодке, судорожно цепляясь за борта побелевшими костяшками пальцев, с улыбкой, надежно закрепленной на лице.

— Что такое? — переспросил Джон и повернулся.

— Проплывем под мостом, — ответил Джонни. — Мама мне разрешает.

Джон с удивлением посмотрел на жену.

— Не может быть, чтобы тебе это нравилось, — утвердительно сказал он.

Один только взгляд на ее лицо сказал ему, что она была в ужасе.

— Да нет, я не возражаю, — сказала она. — Джонни просто в восторге.

Джон коротко и отрывисто рассмеялся.

— Тогда Джонни пусть и плывет, — твердо сказал он. — А мы с тобой выйдем у Сван-Стэирс,[26] как добрые христиане, и Джонни встретит нас на другой стороне.

— Но я хочу, чтобы мама тоже поплыла со мной! — запротестовал Джонни.

— Можешь и дальше хотеть, — твердо сказал Джон. — Но теперь я дома и не собираюсь позволить тебе утопить мою жену только для того, чтобы составить тебе компанию. Так что, мой мальчик, под мостом можешь плыть один, без нее.

Перевозчик высадил их на берег у лестницы. Джон взял Эстер под локоть, когда они взбирались наверх. Там они повернулись, чтобы помахать Джонни. Мальчик сидел на носу лодки, чтобы получить полное удовольствие от опасной прогулки.

— Посмотри на его лицо! — с любовью воскликнула Эстер.

— Ты ему во всем потакаешь, — проворчал Джон.

Она ответила не сразу. Джон был отцом и хозяином в доме. Передать ему всю власть было для нее тяжело, так же тяжело, как и для него вернуть эту власть себе.

— Он — всего лишь мальчик, — сказала она. — Ему и тринадцати нет.

— Если бы он жил в Виргинии… — начал было Джон, но осекся.

— Конечно, — мягко сказала она. — Но он там не живет. Он — хороший мальчик, и все эти нелегкие годы он поддерживал меня своей отвагой и преданностью. Если бы он был сыном плантатора и жил в диких лесах, тогда, осмелюсь думать, он был бы совершенно другим мальчиком. Но он такой, какой есть. Он — мальчик, детство которого выпало на военные годы, он видел, как перепуганы были все взрослые вокруг него. Ты прав, что снова устанавливаешь жесткие правила поведения, но я не позволю винить его за то, что он не является кем-то, кем ему быть вовсе не обязательно.

Он повернулся и посмотрел ей в лицо, но она не опустила глаза. Она смотрела на него так решительно, будто ей было все равно, ударит он ее или отошлет с позором домой. Не в первый раз она напомнила Джону, что он женился на женщине храброй, внушающей уважение. И, несмотря на свой гнев, он все-таки помнил, что она яростно защищает его сына, с такой же яростью, с какой защищала сад и редкости.

— Ты права, — сказал он с улыбкой, которую она так любила. — Я снова встану во главе дома, но тираном я не собираюсь становиться.

Она кивнула, услышав эти слова, и когда они, не торопясь, пошли на другую сторону моста, туда, где уже ждала лодка, Эстер просунула руку ему под локоть, и Джон оставил ее там.

Они расплатились с перевозчиком и направили стопы к Тауэру. Дровяной склад и мастерские Александра Нормана расположились у стен Тауэра, на месте бывшего монастыря. И дом его тоже был рядом — один из длинных и нешироких домов, прижатых вдоль узкой улицы.

Эстер боялась, что Френсис будет переживать из-за того, что, кроме дюжины горшков на мощеном заднем дворе, куда весь день падала тень от поленниц из досок на дровяном складе, расположенном тут же, за забором, у нее теперь нет сада. Но дом уже украсился ползучими розами, почти до самых окон поднялась жимолость. У каждого окна была приколочена консоль, а в ней — прямоугольный деревянный ящик, прибитый гвоздями к стене, и в них рядами стояли тюльпаны, готовые расцвести.

— Да уж, сразу можно догадаться, который дом ее, — мрачно заметил Джон, окинув взглядом улицу, где все остальные дома стояли с голыми фасадами.

— Это еще что, — с удовольствием пояснил Джонни. — На заднем дворе у нее огород! А прямо у стены растет яблоня. Френсис говорит, что будет ее подрезать все время, чтобы она так и осталась маленькой. Она говорит, что будет пересаживать ее каждый год и обрезать корни.

Джон покачал головой.

— Ей нужна карликовая яблоня, — сказал он. — Возможно, если привить яблоневый отводок на корень куста, она и вырастет маленькой…

Эстер выступила вперед и постучала в дверь. Френсис сразу же отворила ее.

— Папа! — Она, скользнув вниз по ступеням, обхватила Джона руками и положила голову ему на плечо.

Джон чуть отшатнулся от ее прикосновения. За три года, что он провел вдали от дома, Френсис выросла из девочки в женщину почти восемнадцати лет. И сейчас, когда ее стройное тело прильнуло к отцу, он ощутил ее твердый животик с ребеночком.

Он отступил назад, чтобы взглянуть на нее, и лицо его смягчилось.

— Ты так похожа на свою мать! — воскликнул он. — Какой же ты стала красавицей, Френсис.

— Похожа на мою Джейн как две капли воды.

Из дома появилась госпожа Херт и пожала руки Джону, а потом и Эстер. Она, ни на минуту не переставая говорить, обняла Джонни, чуть не задушив его.

— Просто как две капли воды. Каждый раз, как вижу ее, мне кажется, что это Джейн вернулась.

— Пойдемте в дом, — поторопила Френсис. — Вы ведь наверняка замерзли. Вы проплыли под мостом?

— Папа маме не разрешил.

Френсис бросила на отца короткий одобрительный взгляд.

— Очень даже правильно. Почему это мама должна рисковать из-за того, что тебе нравится?

— Да ей самой нравится! — запротестовал Джонни.

— Клянусь, никогда такого не говорила, — возразила Эстер.

Госпожа Херт задержалась на пороге, вместо того чтобы сразу же войти в дом. Она взяла Джона за руку и отвела его в сторонку.

Эстер молча восхитилась тактическим искусством своей падчерицы. Та управляла событиями с тем же гениальным мастерством, что и Кромвель своей армией нового образца. Первыми же двумя жалобами госпожа Херт изменит отношение Джона к браку дочери в пользу последнего. Эстер и Френсис навострили уши, чтобы не пропустить, как она будет это делать.

— Ты вернулся домой слишком поздно, — с упреком сказала Джону госпожа Херт. — Не нравится мне все это, а ты опоздал и не смог предотвратить эту свадьбу.

— Не вижу ничего особенно дурного, — заметил Джон.

— Но ему уже пятьдесят шесть, а ей всего семнадцать, — упорно продолжала госпожа Херт. — Что за жизнь может быть у них вместе?

— Нормальная жизнь.

Джон обвел рукой красивый дом и ажурное переплетение умело подстриженных ветвей розы.

— Не думаю, что мальчишка-ровесник мог бы предоставить ей все это.

— Ей нужно было сидеть дома.

— В такое время? — спросил Джон. — Нет сейчас места более безопасного, чем у стен Тауэра.

— И ведь она ждет ребенка!

— Если новобрачный в возрасте, то чем раньше, тем лучше, — быстро отпарировал Джон. — Почему вы так настроены против этого брака, мама? Это брак по любви. Ваша собственная дочь Джейн поступила точно так же.

При этих словах она закусила губу.

— Джейн принесла хорошее приданое, из вас двоих получилась хорошая пара.

— Когда наступит мир и я смогу продать растения, что привез из Виргинии, мы снова вернем всю нашу коллекцию редкостей на место. И я прослежу, чтобы у Френсис было хорошее приданое, — Джон был тверд. — У меня сейчас налаживается небольшая торговля с Вест-Индскими островами, и я ожидаю, что очень скоро она начнет приносить прибыль. У Френсис очень хорошая пара. Александр — добрый, старый друг нашей семьи, она его любит. Почему она не могла выйти замуж за того, кого сама выбрала? В наше время мужчины и женщины каждый день стоят перед выбором. Ведь вся эта война велась за то, чтобы мужчины и женщины были свободны.

Госпожа Херт поправила свое темное платье.

— Уж и не знаю, что сказал бы господин Херт…

Джон улыбнулся.

— Ему бы понравился дом, да и бизнес тоже. Бочонки для артиллерийских боеприпасов в разгар войны? Даже и не заикайтесь, что ему не понравилось бы! Александр зарабатывает двенадцать фунтов в год! И это еще до того, как он получит все остальное, что причитается ему по всем привилегиям! Да он прекрасная партия для дочери человека, у которого мало что есть на продажу, причем большая часть его состояния вообще припрятана.

Эстер и Френсис обменялись тайными улыбками, повернулись и пошли в дом.

— Умно ты все сделала, — одобрительно прошептала Эстер своей падчерице.

Френсис подмигнула ей самым неподобающим для истинной леди образом.

— Я знаю, — ответила она, весьма довольная собой.

Весна 1646 года

В апреле, когда почва прогрелась, в саду проклюнулись нарциссы, начала расти трава, а на ветвях деревьев запели птицы, занятые ухаживанием и строительством гнезд, Джон в своих новых католических сапогах расхаживал по дорожкам, мощенным кирпичной крошкой, и учился заново любить свой сад. Он выделил специальный уголок для виргинских растений и наблюдал за тем, как сухие корешки давали крошечные зеленые побеги, а не подававшие никаких надежд сухие семена шли в рост в своих горшках, и их уже можно было пересаживать.

— Будут они здесь расти? — спрашивал Джонни. — Не слишком ли для них холодно?

Джон оперся на лопату и покачал головой.

— В Виргинии перепады температуры гораздо резче, чем здесь, — сказал он. — Намного холоднее зимой и жарче летом. А еще летом месяц за месяцем стоит очень высокая влажность — как компресс. Я бы сказал, что здесь они просто пышным цветом разрастутся.

— А что, по-твоему, будет лучше всего продаваться? — нетерпеливо спросил Джонни. — И что тут самое лучшее?

— Вот это.

Джон наклонился и тронул раскрывающиеся лепестки крошечного растеньица.

— Эта маленькая астра.

— Такая малюсенькая?

— Эта крошка будет большой радостью для садовников.

— А почему? На что она похожа? — продолжал задавать вопросы Джонни.

— Она вырастет высокой, почти тебе до пояса. Будет белая, как маргаритка, на фоне плотных темных листьев и деревянистого стебля. И вырастет ее много. Это что-то вроде кустовой астры, похоже на астры из Голландии. В Виргинии я как-то видел целую лесную поляну, заросшую этими астрами. Будто лес замело белым снегом. А еще я видел, как женщина вплела эти цветы в черные волосы, и я подумал, что это самый красивый маленький цветок. Как брошь, как драгоценность. Я могу назвать это растение нашим именем. Это такая маленькая красавица, которая понравилась бы твоему дедушке. И расти она будет у всех. Ему нравились такие растения. Он всегда говорил, что больше всего радости люди получают от выносливых, некапризных растений.

— А деревья? — подсказал Джонни.

— Если они вырастут, — осторожно сказал Джон. — Вот это может оказаться самым лучшим деревом из Виргинии. Это клен, виргинский клен. Из него можно получать сахар. Если весной, когда начинают двигаться соки, сделать надрез на стволе, будет идти сок. Его собирают, кипятят, и получается грубый сахар. Очень весело, когда в лесу разводят небольшой костер, кипятят сироп, а все дети слизывают пролившиеся капли и бегают вокруг с липкими мордашками…

Он замолчал. Он не мог рассказать своему мальчику о том, другом — сыне Сакаханны.

— А листья осенью краснеют, становятся сочного, великолепного алого цвета, — закончил Джон. — А это — кампсис укореняющийся, декоративная лиана. Когда я построил себе дом, я посадил одну у двери. Растет быстро, как жимолость. Думаю, сейчас уже поднялся до трубы на крыше — если не обрушил весь дом. А вот это росло у меня с другой стороны от входа — виргинская деревянистая лиана, похожа на жимолость. Но лучше всех будет тюльпановое дерево.

Джон дотронулся до саженцев, заботливо посаженных под прикрытием стены. Деревца уже выбросили блестящие, глянцевые темно-зеленые листики на кончиках веток.

— Бога молю, чтобы у нас получилось вырастить их здесь. Они бы очень украсили английские сады.

— И они будут красивее, чем наши каштаны?

Джонни назвал дерево, которое у Традескантов всегда было самой высшей мерой красоты.

— Это единственное дерево, которое я когда-либо видел, способное сравниться с каштаном твоего дедушки. Поверь мне, Джонни, это удивительно красивое дерево. Если мне удастся вырастить тюльпановое дерево и продать его садовникам в Англии, как дед вырастил конский каштан, тогда получится, что мы вдвоем очень неплохо поработали — он и я.

— А что же тогда останется делать мне? — спросил Джонни. — Он путешествовал на восток — в Россию, и на юг — к Средиземному морю. Ты уехал на запад, в Америку. А что же осталось мне?

— Ах, — с тоской вздохнул Джон. — Тебе еще так много предстоит увидеть, Джонни. Ты даже не представляешь себе, какая там огромная страна, как издалека текут реки из глубины материка, как высоко вздымаются там горы и как широко простираются луга. А за теми горами, говорили мне, снова равнины, луга, реки и снова горы. Внутри страны есть озера с пресной водой, огромные, как море. Такие обширные, что там бывают шторма, которые разгоняют волну, и она обрушивается на берега. Там еще так много можно увидеть — когда вырастешь и будешь готов отправиться в путешествие.

— А если ты снова поедешь туда, ты возьмешь меня с собой? — спросил Джонни.

Традескант замешкался только на мгновение, подумав об Аттоне, Сакаханне и всей той, другой, чужой жизни. Потом он посмотрел на смышленое, живое лицо сына и подумал, с какой гордостью он покажет его Аттону и скажет: «А вот мой сын». Джонни не был похож на дитя повхатанов, он не был мальчиком с коричневой кожей и темными глазами, много умевшим и с удивительной внутренней дисциплиной. Но он был ребенком ничуть не менее прекрасным — английским мальчиком, светловолосым, круглолицым и с солнечной улыбкой.

— Да, — просто ответил он. — Если я поеду туда снова, я возьму с собой и тебя. В следующий раз это будет наше с тобой совместное приключение.

— Мы можем уехать, когда король вернется к власти, — твердо сказал Джонни.

— Мммм…

Джон ушел от ответа.

— Но ведь ты все еще на его стороне? — напирал Джонни. — Я знаю, что большую часть войны тебя здесь не было, но ты ведь был с ним, когда он поднял свой штандарт, и ты все еще человек короля, ведь правда, папа?

Джон посмотрел на решительное лицо сына и опустил руку ему на плечо.

— Мне трудно сказать что-либо определенное, — сказал он. — Я — человек короля в том смысле, что мой отец был его садовником, и я тоже. Я не забываю, что большую часть своей жизни служил ему и вообще при дворе. Но я никогда не думал, что он безупречен. В отличие от многих других и в отличие от его желания. Я видел, как он совершал ошибки, слишком много ошибок. Я слышал слишком много чепухи из его уст, слишком много, чтобы верить в его безупречность. Я думал, что он — дурак, иногда даже злобный дурак. И я не считаю, что он стоит всего лишь ступенью ниже Бога.

— Но он все равно король, — настаивал Джонни.

Джон безропотно кивнул:

— Все равно король.

— Если он пришлет за тобой, ты пойдешь?

— Если он пришлет за мной, мне придется идти. Я буду связан честью и долгом, если он пришлет лично за мной.

— А меня возьмешь?

Джон на мгновение замешкался.

— Это бремя, которое я не хотел бы возлагать на тебя, сын мой. Если он не сохраняет за собой обладание садами в королевских дворцах, тебе нет нужды называть его господином.

В карих глазах Джонни сверкала категорическая убежденность.

— Но я мечтаю назвать его своим господином, — сказал он. — Если бы я был там, когда он поднял знамя войны, я бы никогда его не покинул. Я ужасно боюсь, что все закончится до того, как я смогу пойти служить ему, и я все пропущу.

Джон хрипло и отрывисто рассмеялся:

— Вот ужас-то будет, если ты все пропустишь.

В тот вечер Джон просунул голову в дверь спальни Эстер и увидел жену, преклонившую колени в ногах кровати. Он молча ждал, пока она поднимется и заметит его, стоявшего в дверях.

— Я пришел спросить, можно ли мне спать здесь.

Она легла в постель и с самым серьезным видом приподняла для него одеяло.

— Конечно, — сказала она. — Я — твоя жена.

Джон стащил с головы ночной колпак и вошел в комнату.

— Я не хочу, чтобы ты пустила меня к себе в постель только из чувства долга, — осторожно выговорил он.

— Хорошо.

— Я бы хотел, чтобы между нами были тепло и нежность.

— Хорошо.

— Я хочу, чтобы ты простила меня за то, что я уехал и бросил тебя здесь одну, без защиты, и за то, что я был с другой женщиной.

Она помедлила с ответом.

— Ты оставил ее по своей воле?

Джон не мог найти простой ответ.

— Она спасла мне жизнь, — сказал он. — Я умирал от голода в лесу, она взяла меня к повхатанам, и они согласились принять меня только из-за нее.

Эстер кивнула.

— Но ты оставил ее по своей доброй воле? Ты сам решил оставить ее и вернуться домой, ко мне?

— Да, — сказал Джон. — Да.

Наглая ложь, как камень, упала в лужицу света свечи у постели.

Джон забрался в постель рядом с Эстер и взял ее руку. После бронзовой кожи Сакаханны рука казалась очень белой. Рука Эстер была мозолистой от работы, которую она делала в его саду и в его доме. Тыльная сторона была исцарапана, она подвязывала ползучие розы. Джон поднес ее руку к губам и поцеловал.

С чувством облегчения он ощутил, как медленно нарастает желание. По крайней мере, он сможет выполнить чисто физический акт, даже если его сердце не будет задействовано целиком и полностью. Он повернул ее руку ладонью вверх и поцеловал в самую серединку.

Эстер положила руку ему на плечо и погладила коротко стриженные волоски на затылке.

— Ты все еще любишь ее?

Он быстро взглянул на лицо Эстер. Она смотрела на него сосредоточенно и серьезно. Она не выглядела разгневанной, хотя имела на это полное право. Он рискнул сказать правду.

— Не так, как тебя. Но это правда. Я в самом деле люблю ее.

— Ты никогда не любил меня, — уверенно сказала она. — Ты женился на мне, потому что тебе нужно было как-то устроить свою жизнь. Я думаю, иногда ты испытывал ко мне благодарность и симпатию. Но наш брак никогда не был браком по любви, и я никогда не притворялась, что это так.

Ее честность встревожила его.

— Эстер…

— Я не хочу, чтобы мы притворялись, — сказала она. — Я предпочитаю знать правду, а не жить в мире притворства.

— Ты хочешь, чтобы я оставил тебя?

— Нет! — быстро сказала она. — Я вовсе не это хотела сказать.

— Но ты сказала…

Она вздохнула.

— Я сказала, ты женился на мне ради собственного удобства, чтобы я заботилась о твоих детях, присматривала за редкостями и за садом. Но ведь и я вышла за тебя, потому что мне нужно было где-то жить, нужно было имя, и, кроме того…

Она улыбнулась ему робкой дружеской улыбкой.

— Я любила тебя, Джон. С того самого момента, когда ты вошел в дом, а я спустилась по лестнице и увидела тебя.

Он взял ее за подбородок и повернул лицо к себе. Ее щеки разрумянились от смущения, но она решительно смотрела ему в глаза своим прямым темным взглядом.

— И ты прощаешь меня?

Она слегка повела плечами:

— Конечно. Ты же вернулся ко мне.

— И все еще любишь меня?

— Разумеется. С чего это мне меняться?

— Потому что я причинил тебе зло.

— Ты собираешься остаться дома? — спросила она со своей обычной практической прямотой.

— Да, я остаюсь.

— Тогда я прощаю тебя.

Он помолчал.

— Как ты думаешь, мы можем еще раз начать сначала? — спросил он. — С твоей любовью ко мне и моим желанием научиться любить тебя?

Румянец на ее щеках разгорался все ярче. Он заметил, что маленький беленький бантик на воротнике ночной рубахи задрожал от ее ускорившегося дыхания.

— Думаешь, у тебя получится полюбить меня?

Джон выпустил ее руку, прижался губами к шее и потом нежно развязал трепещущий бантик.

— Точно знаю, что смогу, — ответил он.

Он знал, по крайней мере, что может на это надеяться.

В конце апреля Александр Норман прислал в Ковчег записку.

Пишу второпях, чтобы сообщить вам последние новости. Король выехал из Оксфорда, оставив там двор. Никто не знает, куда он направляется, но это должно означать конец войны. С ним не более дюжины джентльменов. Скорее всего, он бежит во Францию, чтобы воссоединиться с королевой. Слава богу, наконец все закончилось.

Джон пошел к Эстер и положил записку на чертежный стол, за которым она занималась счетами по домашнему хозяйству, сидя в эркере перед венецианским окном в зале с редкостями.

— Что ж, наконец для него все закончилось, — сказал Джон.

Она быстро взглянула на мужа.

— Ты должен радоваться, что все кончено. Только подумай, страна снова вернется к нормальной жизни.

— К нормальной? — воскликнул он. — Кто будет королем, пока он в изгнании? Кто будет руководить страной?

— Парламент! — нетерпеливо ответила она. — Я полагала, что именно за это он и боролся!

— Не могу не думать о короле. Совсем один, без королевы, скачет куда-то, зная, что все потерял.

— Не он один, многие все потеряли, — мрачно заметила Эстер. — И сыновей, и братьев, и мужей. Еще пару лет, и Джонни тоже пришлось бы идти. С самого начала войны он просто рвался погибнуть на королевской службе.

Джон кивнул и повернулся к дверям.

— Просто я думаю о нем, — сказал он. — Как он скачет там совсем один. Очень надеюсь, что с ним есть кто-то, кто знает дорогу на Дувр.

— Ньюарк![27] — воскликнул Джон и посмотрел на Александра Нормана, не веря своим ушам. — Какого черта ему надо в Ньюарке? Я думал, он собирается во Францию!

— Он просто прогулялся по окрестностям, — сказал Александр. — Нельзя не восхищаться, как красиво он это сделал. Он приблизился к Лондону на час верховой езды и явно подумывал, а почему бы не заехать туда, проверить, что думают люди.

Джон ахнул в ужасе.

— А потом он поехал по направлению к Кингс-Линн, а уж потом на север, в Ньюарк.

— Что, черт побери, он вытворяет?

— Думаю, он просто не знал, что делать, — ответил Александр. — Думаю, он скакал и надеялся — вдруг что-нибудь произойдет, вдруг ему повезет, появится французская армия, или придут ирландцы, или вдруг парламент поведет себя по-другому. Думаю, он просто тянул время, прежде чем сдаться.

Джон покачал головой.

— Шотландцам? — безрадостно спросил он.

Александр кивнул.

— Шотландской армии в Ньюарке.

— Он думает, они будут обращаться с ним лучше, чем его собственный народ? — с напором в голосе спросил Джон. — Он так плохо думает об англичанах, что идет к шотландцам, которые первыми выступили против епископов и молитвенников? Он забыл, что его собственный отец покинул Шотландию, отправился на юг и никогда не возвращался туда по собственной воле? Его отец говорил: «Нет епископов, нет и короля!» А у шотландцев никогда не было епископов.

Френсис, сидя у камина в гостиной дома в Ламбете, шила крошечную ночную рубашечку, но, услышав огорчение в голосе отца, подняла голову.

— Ах, если бы у нас сейчас был мир.

— А что они с ним сделают? — спросил Джон. — С самого начала этой заварушки они были его врагами. Они должны сразу же передать его парламенту, а это значит, что с тем же успехом он мог отправиться прямо в Лондон.

— Он, должно быть, надеется с их помощью стравить английскую армию и парламент. Если он лично будет там, предлагая им шанс завоевать Англию, кто знает, куда они повернут… Они могут встать на его сторону и пойти вместе с ним войной на Англию. Думаю, это и есть его самая заветная мечта.

Александр пересчитывал варианты по пальцам.

— Или они могут посадить его на престол в Эдинбурге. Тогда он станет их королем, а не нашим. Или они могут помочь ему перебраться за границу, а сами притворятся, что ничего общего с этим не имеют. Тогда им не придется даже брать его в плен.

— Или же они могут сделать его пешкой в своей игре! — воскликнул Джон. — Кто сейчас его советник? Кто подсказал ему побегать по всему королевству и в итоге оказаться у шотландцев? Что за идиоты рядом с ним? Почему там нет никого, кто позаботился бы о его безопасности?

— Думаю, он полагается на удачу, — заключил Александр. — И тем не менее кто — даже сейчас — может с уверенностью предсказать, к кому удача повернется лицом?

Александр вернулся в Сити, а Френсис оставил в доме ее отца. С более теплой погодой в Лондон снова вернулась чума, и поговаривали, что она будет самая ужасная за многие годы. Бедняки переживали суровую зиму без топлива и хорошей еды, и, когда задули теплые чумные ветры, у них не было сил сопротивляться инфекции. Уже несколько месяцев чумные телеги всю ночь разъезжали по узким улочкам, и белые кресты появлялись на дверях один за другим.

Александр ничего не мог сделать, чтобы защитить себя, ему приходилось оставаться в доме, работать на своем складе, он лишь велел всем работникам выходить наружу как можно реже. Но он ни за что не хотел подвергать риску Френсис.

Джон обнаружил, что чересчур обеспокоен здоровьем дочери. По мере того как она полнела и лицо все ярче светилось от развивающейся беременности, Френсис становилась все больше похожа на свою мать. Он не хотел говорить о Джейн со своей второй женой и не хотел, чтобы тень ее смерти висела над его домом. Он взял за привычку проводить долгие часы в саду, возвращаясь в дом до наступления медленных сумерек раннего лета. И там, пока копал, полол и пересаживал виргинские саженцы, он и так и эдак обдумывал различные варианты любви, какие только могут быть у мужчины, — любовь к работе, к девушке, на которой он женился по любви, к детям, которых она подарила ему, к женщине, на которой он женился ради удобства, и к женщине, которую он любил всецело, но беспомощно и безнадежно.

Он признал наконец свою любовь к королю, глупому, себялюбивому и несговорчивому господину, который был тупицей, знал меньше и понимал хуже, нежели его слуги. Джон понял, что все эти любови были ниточками, тянувшими его то в ту, то в другую сторону. В конце концов, как предупреждал Аттон, они сплетутся в веревку, о которую он и споткнется.

Но когда Джон возвращался домой мимо грядок с тюльпанами, любуясь их сомкнутыми лепестками на фоне глубокой ночной темноты, он думал, что, возможно, эти ниточки как раз и есть те канаты и тонкая пряжа, из которых соткана его жизнь. Именно они делают его тем, кто он есть, — человеком, который в разных направлениях любит глубоко и сильно. И что эти разные любови есть не предательство, а богатство.

Как-то июньским днем он прищипывал почки на вишнях, когда увидел Джонни, вылетевшего из кухонной двери и побежавшего к конюшне. Секундой спустя сын вывел верховую лошадь из стойла, не седлая, вскочил на нее и рысью вылетел со двора.

— Что случилось? — крикнул Джон.

Он соскользнул вниз по лестнице и побежал к дому.

— Что с Френсис?

Джон вбежал в кухню и нашел там кухарку, кипятившую воду.

— Что-то с Френсис? — снова спросил он.

— Она заболела, — сказала кухарка. — Госпожа Традескант уложила ее в постель и послала Джонни за аптекарем. Богу молитесь, чтобы это была не чума.

— Аминь, — сказал Джон и, не переведя дыхания, добавил: — Да будь ты проклята за то, что говоришь такие ужасы!

Широкими шагами он выскочил из кухни, взбежал по лестнице прямо в рабочих сапогах, роняя грязь на ступени полированного дерева.

— Эстер? Эстер?

Она вышла из комнаты Френсис, и он по ее лицу сразу понял, что дочь серьезно больна.

— Что такое? — настойчиво спросил он. — Это не…

Он понизил голос.

— Не чума?

— Я не знаю, — сказала она. — Ее бросило в жар, она сказала, что хочет отдохнуть, а потом она почти потеряла сознание.

Он суеверно глянул на дверь.

— Переведи ее в нашу комнату.

— Она в своей комнате, я не хочу ее беспокоить и переводить куда-то еще, — непонимающе сказала Эстер.

Он переступил с ноги на ногу, боясь даже сказать вслух то, что думал.

— Пожалуйста, — сказал он. — Ее мать заболела чумой в этой комнате, это была наша спальня. Она заставила меня перевести ее отсюда в оранжерею и там умерла. Пожалуйста, не оставляй Френсис в этой комнате.

Эстер подошла к нему и взяла его грязные руки в свои прохладные пальцы.

— Джон, это старые страхи, — сказала она. — Это Френсис, а не Джейн. Это лихорадка, а не чума. Она — сильная молодая женщина, и я буду ухаживать за ней самым лучшим образом. Я не хочу трогать ее, пока ей удобно в ее постели. И кто лучше присмотрит за ней с небес, чем ее собственная мать?

Он помолчал, прежде чем продолжить.

— Ей что-нибудь нужно?

Эстер быстро придумала задание, чтобы занять Джона делом, дать ему цель.

— Мне нужны травы, — сказала она. — Пиретрум, ромашка и миррис от инфекции. Наберешь?

Он кивнул и быстро направился к лестнице.

— Напиши записку и отправь Александру, — сказала Эстер. — Не пугай его слишком, просто напиши, что у нее жар и что она хочет его видеть, если он может приехать.

Джон замер на полпути, послушный, как испуганный мальчик.

— Что раньше — травы или письмо? — спросил он.

— Письмо, — сказала она. — Потом травы, и поставь в вазу парочку тюльпанов. Ей будет приятно смотреть на них.

— Я принесу ей семпер, — сказал Джон, сразу подумав о самом лучшем тюльпане. — «Семпер Августус».

Александр прибыл по реке на рассвете следующего дня. Он попросил перевозчика высадить его на берег как можно ближе к Ковчегу. Джон увидел его из окна уже на конном дворе, где тот скинул с себя накидку, жилет и даже штаны и бросил их в стойле. Он крикнул Джозефу, чтобы тот накачал воды, стащил с себя рубаху и встал под поток ледяной воды. Прежде чем вытереться насухо простыней, он практически нагишом прошлепал к кухне.

Кухарка изумленно взвизгнула, но Александр Норман прошел мимо в холл, не обратив на нее ни малейшего внимания.

— Простите, — коротко обратился он к Джону. — Но в Сити болеют, и я не хочу привезти заразу сюда. В Ламбете пока еще все чисто?

— Человек шесть умерло в деревне за эту неделю, — угрюмо отозвался Джон. — Спасибо за осторожность. Можете взять мои штаны и рубаху.

— Ей лучше? — спросил Александр.

Джон покачал головой.

— Вчера ночью лихорадка усилилась, и Эстер говорит, что жар все еще сохраняется.

— Но это не…?

Александр не мог заставить себя выговорить слово «чума».

— Эстер говорит, что нет.

Мужчины смотрели друг на друга с одинаково обеспокоенными лицами. Впервые с момента возвращения в Англию Джон испытал удовлетворение, общаясь с мужчиной, понимавшим, что чувствует он сам. Его собственное беспокойство было написано и на лице Александра. Оба они выглядели так, будто провели всю ночь за молитвой.

Джон протянул руки, и Александр крепко сжал их.

— Господи, только не…

— Прошу тебя, Господи, — отозвался Джон.

— Она так дорога мне…

— Я знаю, знаю.

— Я отослал ее из Сити сразу же, как только подумал, что она может оказаться в опасности…

— Все равно, эта зараза и в Ламбете. Нет такого места, где Френсис была бы в полной безопасности.

— Только не она…

— Мне так страшно, — очень тихо сказал Джон. — Я вспоминаю о ее матери и ее красоте — а Френсис так похожа на нее — и вот думаю, может, у них предрасположенность?

Александр покачал головой.

— Невозможно проследить, откуда эта зараза берется и кому она передается, — сказал он. — Вот что самое дьявольское. Просто никто ничего не знает. Все остальные здоровы? Джонни? Эстер?

— Мы все здоровы, — сказал Джон. — И Бог свидетель, каждый из нас с радостью поменялся бы с ней местами.

Александр на мгновение опустил голову.

— Вы прощаете меня за то, что я женился на ней? — задал он абсолютно неуместный вопрос.

Джон коротко рассмеялся.

— Прощаю за все, что она уже натворила, и за все, что еще натворит, пусть только выздоровеет, — сказал он. — Я знал, что люблю ее, но даже не представлял насколько. Одна лишь мысль о том, что могу потерять ее, — все равно что умереть самому.

— А ребенок?

— Оба цепляются за жизнь, — сказал Джон. — Эстер говорит, оба держатся изо всех сил.

Мужчинам нечем было заняться. Пару раз раздавался стук в дверь, одного посетителя Джон проводил в комнату с редкостями, с другим обошел сад. Но остальное время они с Александром молча сидели в гостиной, по обе стороны холодного камина, и напряженно вслушивались в шаги наверху, ожидая известий. Джонни занял позицию на верхней площадке, напротив двери в комнату Френсис, и стоял там, стругая прутик карманным ножиком. Весь день он сидел смирно, как мальчик из церковного хора во время всенощной, прислушиваясь к звукам тихого разговора и неровному дыханию Френсис.

Эстер мало что могла сделать, лишь ни на минуту не оставляла Френсис одну. Она обтирала ей лоб уксусом и лавандовой водой, меняла простыни, когда те становились влажными от пота, держала ее за руку и говорила тихим и успокаивающим голосом, когда Френсис металась в горячечном бреду. Эстер поддерживала ее за плечи так, чтобы Френсис могла сделать несколько глотков холодной колодезной воды.

Но когда больная упала на подушки и затихла, когда румянец угас на ее щеках, а кожа стала бледной, как воск, Эстер ничего не могла поделать. Она просто сидела у изголовья и молилась, чтобы падчерица осталась жива.

Всю ночь Эстер провела у постели больной. В три часа утра голова упала на грудь, и Эстер заснула. Буквально через несколько минут ее разбудило движение на кровати.

— О, Эстер! — Голос Френсис прозвучал с такой скорбью.

Эстер сразу же проснулась и, приоткрыв глаза, вскочила на ноги.

— Что случилось? Ты нащупала бубоны? — в ужасе спросила Эстер, озвучивая самый худший страх.

— У меня кровотечение, — простонала Френсис.

Эстер сразу увидела, что жар спал, но Френсис была совершенно белой и изможденной. Ее ночная рубашка пестрела пятнами темно-вишневого цвета.

— Мое дитя, — прошептала Френсис.

Эстер оторвала кусок простыни и попыталась остановить кровь.

— Только лежи тихо! — приказала она. — Я пошлю Джона за повивальной бабкой, может быть, все обойдется.

Френсис послушно откинулась на подушки, но покачала головой.

— Я чувствую, что потеряла его, — сказала она.

Эстер, у которой никогда не было своих детей, поняла, что волею случая попала в трагедию, которую сама никогда не испытывала.

— Ты это чувствуешь?

— Да, — тихо прошептала Френсис.

Эстер снова услышала голос той самой одинокой маленькой девочки, которую она впервые встретила столько лет тому назад.

— Да. Ребенка больше нет.

В семь часов утра Эстер устало сошла вниз по лестнице с простынями в стирку и ворохом тряпок, которые надлежало сжечь. Она увидела Александра Нормана и Джона, настороженно и молчаливо ожидавших ее внизу, у лестницы.

— Простите меня, — медленно сказала она. — Я забыла о времени, я забыла, что вы ждете и беспокоитесь.

Джон забрал у нее сверток, а Александр взял ее за руку.

— Что случилось? — спросил Джон.

— Жар спал, бубонов у нее нет, — сказала Эстер. — Но она потеряла ребенка.

Она посмотрела на Александра.

— Мне жаль, Александр. Я хотела послать за повивальной бабкой, но Френсис была уверена, что уже слишком поздно. Все произошло за считаные минуты.

Норман отвернулся и посмотрел наверх.

— Я могу пойти к ней?

Эстер кивнула.

— Уверена, что это не чума, но не будите ее. И не оставайтесь долго.

Он пошел вверх по лестнице так тихо, что не скрипнула ни одна ступенька. Джон бросил белье на пол и заключил жену в объятия.

— Ты совсем не спала, — нежно сказал он. — Пойдем. Я налью тебе вина, а потом ты должна лечь. Теперь за ней может ухаживать Александр, или я, или кухарка.

Эстер позволила ему увлечь себя в гостиную, усадить в кресло и втиснуть в руку стаканчик сладкого вина. Она глотнула вино, и на ее щеки вернулся румянец. Она никогда не выглядела некрасивее, чем сейчас, — измотанной после всего напряжения. Джон никогда еще не любил ее больше, чем сейчас.

— Ты заботливо ухаживала за ней, — сказал он. — Ни одна мать не сделала бы этого лучше.

Она улыбнулась, услышав эти слова.

— Я не могла бы любить ее больше, даже если бы сама родила ее, — сказала она. — Я уже давно думаю, что у нее две матери — одна в раю, и это Джейн. А вторая здесь, на земле, — это я.

Он сел в кресло рядом с ней и привлек ее к себе на колени. Эстер обвила руками его шею, склонив голову ему на плечо. В первый раз она позволила себе поплакать о ребенке, которого они потеряли.

— Будут еще дети, — сказал Джон, поглаживая ее волосы. — У нас будут десятки внуков, и от Френсис, и от Джонни.

— Но этого мы потеряли, — сказала Эстер. — И если бы это был мальчик, она назвала бы его Джоном.

Лето 1646 года

Все лето Френсис провела в Ковчеге, пообещав Александру, что не вернется в его дом в Сити, пока холодная осенняя погода не выморозит чуму из города. Но они провели врозь не так уж много ночей. Война закончилась, и спрос на бочонки для пороха упал. Часто вечерами Александр садился в лодку у Тауэра и вместе с приливным течением поднимался вверх по реке к Ламбету. А там он шел по тропинке к Ковчегу и видел жену, сидевшую на ограде и ожидавшую его, как когда-то — когда она была маленькой девочкой.

Год был неудачный. Как и предсказывали, заболело очень много народу. И в городе развелась масса предсказателей и вещунов, а также иных мужчин и женщин, готовых кричать на всех уличных перекрестках о том, что-в стране не может быть мира, пока король остается с шотландцами, которые увезли его в Ньюкасл. Король должен вернуться в Лондон и объясниться, он должен встать перед вдовами и сиротами и просить у них прощения. Король должен предстать перед парламентом и договориться, как жить с ним в мире. А вот чего король не должен делать — так это продолжать дебаты, посылать парламенту аргументы в свою пользу и обсуждать теологию с шотландскими ковенантерами.[28] И вообще, не наслаждаться жизнью так беспечно и счастливо, будто страна и не воевала долгие годы, а в итоге ни к чему не пришла.

— Он не может быть счастлив, — Джон не согласился с Джонни, который принес эти новости с рынка в Ламбете. — Он не может быть счастлив без королевы и двора.

— Ему нужно только подождать, и Монтроз[29] спасет его! — заявил Джонни. — Шотландцы — его враги. Укрывшись у них, он сделал очень умный ход. Они защищают его от других врагов, от английского парламента, а он тем временем ждет Монтроза. Ради короля Монтроз с боями прорвется через Шотландское нагорье.

— У Джонни теперь новый герой, — Эстер улыбнулась мужу.

Она просматривала в повозке покупки — все ли он купил, а кухарка относила проверенное в кухню.

— Он горой стоял за принца Руперта, а теперь этот Монтроз.

— Говорят, никто никогда его не поймает, он скачет по горам, как олень! — продолжил Джонни. — Ковенантеры никогда не сумеют схватить его, он слишком проворный и умный. Он знает все горные тропы. Когда они ждут его в одном месте, он исчезает в горах, а потом атакует их совсем с другого направления!

— Если описывать его подвиги, как в балладе, то все кажется таким легким, — трезво заметил Джон. — В реальности все происходит не так скоро. И настоящие поражения заставляют людей по-настоящему страдать.

В ответ Джонни лишь покачал головой — его невозможно было переубедить. Но позже, летом, он все-таки познал горечь поражения. День 25 июня[30] он провел на маленьком озерце, в своей лодочке, бесцельно кружа по озеру. Оксфорд — город короля — сдался, а принца Руперта, любимца двора, надежду роялистов, самого лихого, самого обаятельного, самого красивого генерала за всю войну, отправили в ссылку, и ему никогда не будет позволено вернуться в страну.

В сумерках Эстер спустилась к озеру посмотреть, как там Джонни. Становилось прохладно, в камышах у дальнего берега пруда квакали лягушки. Летучие мыши, как ночные стрижи, кружились и падали, хватая танцующую над серой водой мошкару. Она увидела маленькую лодочку с веслами в уключинах и Джонни, скорчившегося на корме. Его длинные ноги свисали через борт, каблуки сапог доставали до воды, за ними тянулась рябь, будто из-под воды выпрыгивали рыбки.

— Плыви сюда, — мягко позвала она, ее голос разнесся над неподвижной водой. — Плыви сюда, Джонни. Война окончена, и этому нужно радоваться, а не печалиться.

Маленькая скорчившаяся фигурка в лодке оставалась неподвижной.

По дорожке подошел Джон и встал рядом с Эстер.

— Он не хочет возвращаться, — огорчилась она.

Джон взял ее за руку.

— Вернется.

Джон попытался увести Эстер, но она не хотела уходить.

— Он все это время так обожал принца Руперта. Когда Руперт сдал Бристоль, он проплакал всю ночь.

— Проголодается и вернется, — сказал Джон. — Есть преданность и любовь, но есть и желудок тринадцатилетнего мальчика. Скоро вернется.

Он заговорил громче.

— На ужин у нас сегодня клубника. А еще кухарка напекла к клубнике марципанового печенья. Сливки у нас есть?

— Да, да, — отчетливо проговорила Эстер. — Телячьи котлетки с йоркширским пудингом и жареной картошкой… и салат с перцем.

На заштилевшей лодке обозначилось еле заметное движение.

Джон решительно взял Эстер под руку и потащил прочь от берега.

— Мне не хочется оставлять его одного здесь, — прошептала она.

Джон хмыкнул.

— Если он не вернется домой к моменту, когда ужин будет стоять на столе, можешь послать меня сплавать к нему, — сказал он. — Обещаю.

Джон мог легко отнестись к отчаянию Джонни по поводу ссылки принца Руперта, но мысль о том, что король оставался в Ньюкасле, в руках шотландцев, преследовала и его. В июле пришли известия о том, что посланцы из Англии пытаются убедить короля прийти к договоренности с парламентом и что все это время над королем работали, чтобы он подписал договор с шотландцами.

— Если он не сможет договориться ни с англичанами, ни с шотландцами, то что же с ним будет? — спросил Джон у Эстер. — Он должен отказаться либо от своей армии, чтобы вернуться домой, в Англию, либо от своей религии, чтобы тогда присоединиться к шотландцам. Но он не может просто ждать и ничего не предпринимать.

Эстер ничего не ответила. Она думала, что король как раз очень даже может ждать и ничего не предпринимать, пока королева ведет за него кампанию во Франции, Монтроз рискует своей жизнью и жизнью своих солдат в горах Шотландии, а Ормонд[31] пытается прорваться через лабиринт самообмана королевских интриг в Ирландии.

— Если бы ирландцы перешли на его сторону, присоединились бы к Монтрозу и стали сражаться за короля… — предположила она.

Джон бросил на нее быстрый раздраженный взгляд.

— Католики и шотландцы? — переспросил он. — Стали бы сражаться за протестантского короля? Ирландская армия? Такой союз и полдня бы не продержался, а страна никогда бы его не простила.

— А он и в самом деле протестантский король? — осторожно спросила Эстер.

Джон уронил голову на руки.

— Никто теперь уже не знает, во что он верит и что защищает. Как все могло докатиться до такого?

— А во что веришь ты сам? — спросила его Эстер. — Ты всегда был против двора и католиков.

Джон устало пожал плечами:

— Я уехал в Виргинию не только потому, что не хотел убивать англичан. Я уехал, потому что разрывался на части. Я служил королю, и мой отец служил королю или его слугам всю свою жизнь. Я не могу просто отвернуться от него и притвориться, что его безопасность мне безразлична. Отнюдь нет. Но все равно он не прав, и он не прав с того самого момента, когда…

Джон помолчал.

— Когда он ввел своих солдат в палату общин, — сказал он. — Нет, еще раньше. Когда он позволил этому безумцу, герцогу Бекингему, руководить страной. Когда он взял в жены католичку и завел от нее католических детей. С того самого момента, когда он, отказавшись внимать своим советникам, твердо решил из короля стать тираном.

Эстер ждала.

— Я хочу, чтобы королевство освободилось от его тирании, я всегда этого хотел. Но мне не нужно королевство без него. Или без его сына. Есть в этом хоть какой-то смысл?

Эстер кивнула и перешла к гораздо более насущному предмету разговора:

— Может, пора распаковать редкости?

Джон коротко рассмеялся.

— Ты думаешь, мир уже наступил? При том, что король до сих пор в Ньюкасле и отказывается прийти к соглашению с собственным парламентом?

— Я не думаю, что наступил мир, — спокойно ответила она. — Но если мы сможем показывать редкости и приглашать людей заглянуть в наш сад, посмотреть растения из Виргинии, то мы заработаем хоть какие-то деньги уже этим летом. А мы все в долгах, Джон. Всем жилось нелегко в эти военные годы, и сейчас мы зарабатываем не больше нескольких шиллингов в месяц.

Он встал с кресла.

— Пойдем посмотрим на это дерево, — сказал он.

Они стояли перед высокой вишней. Ей было не очень приятно расти перед дверью ледника, и поэтому весной на ней распустилось лишь несколько цветков. А из них образовалось только несколько зеленых вишенок, которые тем не менее вполне могли созреть и налиться соком.

— Ну, не могу я вот так взять и срубить ее, — опечалился Джон. — Она неплохо подросла, хотя и не дает хорошего урожая.

— Ты можешь передвинуть ее? — спросила Эстер.

Она посмотрела выше дерева, на вход в ледник, туда, где росли плющ и жимолость. Никто не смог бы разглядеть там очертания двери, разве только те, кто знал, что она там есть. Ей нравилась сама идея, что садовые растения помогали спрятать редкости. Весь Ковчег вместе с нею работал над тем, чтобы спасти драгоценные предметы.

— У моего отца был способ передвигать даже большие деревья, — задумчиво сказал Джон. — Но это требует времени. Надо набраться терпения. Самое малое, уйдет пара месяцев.

— Давай сделаем это, — решила Эстер. — Я просто стыжусь нашей выставки в том виде, в каком она сейчас. Хочу, чтобы все сокровища снова вернулись в комнату редкостей.

Она не сказала Джону, что, пока короля удерживали шотландцы, у нее не было никаких опасений за судьбу семейных сокровищ. Эстер очень верила в шотландскую практичность и в то, что угрюмые ковенантеры окажутся невосприимчивыми к очарованию Стюарта. И до тех пор, пока король у шотландцев, даже если они отвезут его совсем далеко, в Эдинбург, Эстер чувствовала себя в полной безопасности.

Пересадка вишневого дерева запомнилась Эстер как процедура, совпавшая с окончательной гибелью всех надежд беглого короля. Оба процесса проходили медленно и постепенно. Джон выкопал канаву вокруг отцовского вишневого дерева, поливая его по утрам и вечерам. Новости из Ньюкасла оповещали, что король не соглашался ни на что: ни на предложения англичан, ни на варианты приютивших его шотландцев.

Медленно раскачивая ствол с помощью Джозефа и Джонни сначала в одну, потом в другую сторону, Джон подкопался под дерево и очень осторожно отряхнул лопатой почву с корней, оставив в земле только самые большие корни. Шотландский священник, который два месяца упорно боролся с королевской совестью, вернулся домой в Эдинбург, где и умер. Поговаривали, что от разбитого сердца, обвиняя себя в том, что самый упрямый человек в Англии так и не захотел понять, в чем заключаются его же собственные интересы.

Три раза в день Джон обильно поливал дерево смесью, изобретенной его отцом, из крапивы, навоза и воды. Доходили до них и известия о том, что сама королева писала королю, умоляя его договориться с шотландцами для того, чтобы он мог быть, по крайней мере, королем Шотландии.

Джон обрезал дерево, аккуратно удалив те лишние ветви, которые высасывали силу из ствола. Шотландские ковенантеры, продолжая вести переговоры со своим царственным узником, между собой пришли к выводу, что он просто безумец. Кто еще, как не безумец, придя к ним без армии, без власти, без союзников, мог вообразить, что шотландцы будут воевать за него, причем на его условиях, против своих братьев по религии, только за «спасибо».

Джонни и Джозеф, а с другой стороны Джон и Александр очень бережно воткнули жерди вокруг дерева так, что оно получило поддержку. Потом Джон спустился в канаву, полную грязи, и высвободил последние корни. Он начал тащить самый длинный, самый сильный корень и громко выругался, когда корень обломился, а он сам с глухим стуком упал на спину в жидкую грязь.

— Ну, вот дерево и погибло, — печально прокомментировал Джозеф.

Джон выбрался из канавы промокший насквозь и в высшей степени злой. Вчетвером они аккуратно вынули дерево из ямы и понесли в другой конец сада, где уже была выкопана новая яма. Они поставили в нее дерево, любовно расправили корни, снова присыпали их землей и легонько утоптали ее. Джон отошел и полюбовался на свою работу.

— Криво стоит, — сказала, за его спиной Френсис.

Джон гневно обернулся.

— Шутка, — усмехнулась она.

Теперь вход был свободен. Эстер, спасаясь от паутины и пауков, повязала на голову тряпку и занялась плющом и жимолостью. Ключ в замке повернулся, дверь на грязных петлях со скрежетом отворилась.

Джон заглянул внутрь. Маленькое круглое помещение было выстлано соломой, а на полу штабелями стояли сундуки и коробки с сокровищами его отца. Он схватил грязную руку Эстер и поцеловал ее.

— Спасибо за то, что сохранила их, — сказал он.

Осень 1646 года

Эстер, Джонни и Джозеф выкапывали луковицы тюльпанов в саду Ковчега. Они работали, глубоко погружая пальцы в холодную почву. Даже обычные луковицы были слишком ценными, чтобы повредить их вилкой или располосовать лопатой. На земле рядом с Эстер рядком стояли драгоценные фарфоровые горшки для самых ценных сортов. Дорогие луковицы уже были выкопаны и разделены, а просеянная земля вернулась на грядки.

Джозеф и Джонни наполняли заранее надписанные мешки луковицами тюльпанов «Флейм». Почти все они размножились, некоторые дали двух или трех деток, уютно примостившихся рядом с материнской луковицей. Все три садовника улыбались от удовольствия. Независимо от того, вернется ли цена на тюльпаны на прежний уровень или так и останется такой низкой, какой ее сделал обрушившийся рынок, все равно в том богатстве, которое возникало как бы само по себе в темноте и тайне под землей, неизбежно таилось нечто изобильное и волнующее.

Послышались шаги по деревянному настилу террасы. Эстер подняла глаза и увидела Джона Ламберта. Он выглядел очень изысканно, одет, как всегда, нарядно, с темно-фиолетовым пером в шляпе и водопадом белоснежных кружев у горла и на манжетах. Эстер поднялась на ноги, ее кольнуло чувство досады из-за своих грязных рук и взлохмаченных волос. Она отряхнула фартук из мешковины и подошла к гостю.

— Простите, что появился без предупреждения. — Его таинственная улыбка как бы вобрала в себя ее румянец. — Считаю за честь, что застал вас работающими среди ваших растений.

— Я вся в грязи, — Эстер, отступая, уклонилась от его протянутой руки.

— А я пахну лошадьми, — беспечно возразил он. — Я возвращаюсь из дома в Йоркшире. Не мог устоять перед искушением и вот заглянул к вам посмотреть, готовы ли уже мои тюльпаны.

— Вот они. — Эстер указала на три заполненных мешка, стоявшие в углу террасы. — Я как раз собиралась отослать их в ваш дом в Лондоне.

— Я этого и ожидал. Вот почему я и заехал к вам. Сейчас я направляюсь в Оксфорд и хотел бы привезти самые лучшие тюльпаны именно туда. Я помещу их в горшки и поставлю у себя в комнатах.

Эстер кивнула.

— Жаль, что вы не встретились с моим мужем, — сказала она. — Сегодня он в Лондоне. У него небольшая торговля с плантатором из Вест-Индии, он отсылает ему кое-какие товары.

— Да, жаль, что мы не встретились, — любезно подтвердил Джон Ламберт. — Боюсь, что я не могу задержаться. Пока не поправится мое здоровье, я буду губернатором Оксфорда.

Эстер рискнула быстро взглянуть на него.

— Я слышала, что вы болели… Сочувствую.

Он улыбнулся ей теплой, задушевной улыбкой.

— Сейчас я уже почти здоров, да и дело, которое я назначил себе, почти выполнено. Слава богу, у нас снова будет мир, госпожа Традескант. А я пока что могу тихо посидеть в Оксфорде, постараюсь привести колледжи хоть в какой-то порядок и проследить, чтобы их сокровища были в безопасности.

— Сейчас тяжело быть хранителем красивых вещей.

— Скоро наступят лучшие времена, — прошептал он. — Могу я забрать свои тюльпаны прямо сейчас?

— Конечно. Вы хотите забрать все тюльпаны в Оксфорд?

— Пошлите тюльпаны «Флейм» в мой лондонский дом, там их может посадить моя жена. Но редкие тюльпаны и виолетты — я хочу, чтобы они были рядом со мной.

— Если вам удастся вывести настоящий фиолетовый, дайте нам знать. — Эстер жестом велела Джозефу взять помеченный мешок с луковицами редких сортов и отнести к повозке, ожидающей на улице у садовых ворот. — Тогда мы купим у вас луковицу.

— Я вам подарю, — торжественно объявил Джон Ламберт. — Как знак уважения к собрату — хранителю сокровищ.

Он посмотрел на сад и заметил Джонни.

— А как поживает наш кавалерийский офицер?

— Ужасно расстроен, — сказала Эстер. — Вы позволите ему исполнить перед вами парадный поклон?

Джон Ламберт сложил руки рупором вокруг рта.

— Эй! Традескант!

Услышав крик, Джонни поднял голову, бегом бросился от грядки с тюльпанами, резко остановился, затормозив каблуками, и склонился в поклоне.

— Командир! — сказал он.

— Добрый день.

Джонни расцвел улыбкой.

— Ты, наверное, был разочарован тем, как складывалась ситуация в эти несколько последних месяцев. Сожалею, — мягко сказал Джон Ламберт.

— Не могу понять, что же пошло не так! — страстно выпалил Джонни.

Джон Ламберт ненадолго задумался.

— Ну, прежде всего дело в том, как мы использовали пехоту, — сказал он. — Кромвель наконец научил их, во-первых, быстро перестраиваться, а во-вторых, удерживать занятые позиции, даже если враг атакует. А после того, как король изгнал Руперта, боевой дух среди его командиров был очень низким. А это один из важнейших ключей к победе, особенно в войне внутри одной страны. Здесь все должны доверять друг другу. И тут Кромвель оказался совершенно прав, когда убрал из армии членов парламента. Мы сделали армию одной большой семьей, где все молятся вместе, и думают вместе, и сражаются вместе.

Джонни, жадно вслушиваясь в его слова, кивнул.

— Значит, принц Руперт не виноват, что потерял Бристоль! — воскликнул он.

— На самом деле так оно и есть, — согласился Джон Ламберт. — В основном это погода виновата. Шел дождь, и порох намок. Они собирались заминировать городские стены, только бы не допустить, чтобы мы взяли укрепленный город. Они заложили мины в подкопах, но пошел дождь, и мины не взорвались. Ни один командир не смог бы тут ничего сделать. Но было и еще кое-что…

— Что, сэр?

— Тут речь идет о вере, — медленно сказал Ламберт. — Осталось слишком мало таких, как ты, Джонни, кто безоговорочно верит в короля. Но есть очень много других, фактически большая часть моей армии, кто воистину верит, что, если им удастся выиграть эту войну, мы сможем построить здесь страну лучше, чем была. Лучше для всех. Они думают, что выполняют волю Бога и волю народа. Они думают, что они построят мир справедливости и равенства — мы так думаем.

— Сэр, вы левеллер? — спросил Джонни.

Эстер хотела было вмешаться, но Ламберт остался невозмутим.

— Думаю, мы все левеллеры так или иначе, — сказал он. — Просто одни заходят дальше, чем другие. Но все честные люди, которых я знаю, полагают, что править нами должны с нашего согласия, а не по капризу короля. Мы думаем, что у нас должен быть парламент, выбирать который будет вся страна, и выборы должны проходить каждые три года. Мы не считаем, что король и только король должен решать, когда и где парламент будет заседать и будет король прислушиваться к нему или нет.

— Все равно, я — роялист, — упрямо сказал Джонни.

Ламберт рассмеялся.

— Возможно, мы сумеем убедить вас, роялистов, в том, что благо для нас всех — от короля до нищего, — чтобы мы жили в порядке и гармонии. А сейчас я должен вас покинуть.

— Удачи! — Эстер, положив руку на плечо Джонни, крикнула вслед: — Приходите еще!

— Приду следующей весной и принесу свой собственный виолетт! — крикнул он, взмахнул плащом и удалился.

Весна 1647 года

Джонни сидел в своей лодочке на маленьком озерце в дальнем конце сада, перед ним лежал листок новостей, воротник куртки был поднят, защищая уши от стылого мороза. Он читал одну из многих роялистских листовок, которые распространяли смесь оптимизма и открытой лжи в попытке сохранить живым дело короля, пока он не прекращал пререкаться с шотландскими хозяевами, оказывавшими ему гостеприимство в Ньюкасле.

Это издание уверяло, что король в мудрости своей кует соглашение, которое отвратит шотландцев от их упрямой решимости не принимать английский молитвенник вместе с английской системой епископов. Как только шотландцы со всем этим согласятся, они нахлынут в Англию, вернут королю его трон, и все снова будет хорошо.

Джонни поднял глаза и увидел отца, шагающего через сад. Джон помахал сыну рукой и подошел к берегу там, где маленький причал выдавался в воду.

— Ты там не замерз?

— Есть немного, — ответил Джонни. — Это все неправда. Не похоже, чтобы шотландцы собирались отказаться от всего, во что верят, и притом именно сейчас, когда они практически уже выиграли войну. И совсем не похоже, что они вдруг начнут сражаться на стороне короля, ведь последние несколько лет они были союзниками парламента.

— Ты прав, — коротко сказал Джон. — Ты купил листовку? Ты что думаешь, они тебе правду напишут?

— Я просто хотел знать!

Джонни внезапно выпрямился, и лодка зашаталась.

— Значит, у него совсем не осталось никаких шансов?

Джон покачал головой.

— А вот о чем твои листовки не пишут, так это о том, что его отказывались перевозить в Эдинбург, пока он не подпишет их ковенант, направленный против молитвенника Лауда и против епископов. Конечно, он не может на это согласиться. Он только что перевернул вверх дном все королевство, чтобы заставить нас делать все так, как хочет он. Но шотландцы возвращаются в Шотландию и не знают, что с ним делать. Прежде всего никто не знает, зачем он вообще к ним обратился. Уж там-то никогда не существовало ни малейшего шанса на договоренность. Они отдадут его парламенту.

Джонни побледнел.

— Передадут его врагам?

— Он и так в руках врагов, но в упор не желает этого видеть, — напрямик заявил Джон. — С самого начала войны шотландцы и парламент — союзники. Конечно, они попытаются заставить его прийти к мирному соглашению. Но если он не поддастся на уговоры, они вынуждены будут передать его.

— А он что будет делать? — голосом, полным отчаяния, спросил Джонни.

Джон покачал головой:

— Он просто должен сдаться и принять условия парламента. Парламент и армия его победили. Он просто обязан прекратить сопротивление.

Джон ошибался. Король не сдался. Он попытался совершить побег. Это была плохо спланированная, ненадежная попытка, успех которой был ровно таким, какого она и заслуживала. Охрану удвоили, его предупредили, что он является узником английского парламента, и перевезли в Холмби-Хаус в Нортгемптоншире.

Эстер нашла Джона в дальнем конце сада, хмуро смотрящим на вишневое дерево.

— Боюсь, я его загубил, — сказал он. — Когда я был мальчиком, я видел, как мой отец пересаживает деревья в два раза больше, чем это, и так ничему и не научился.

— Выглядит не хуже, чем все остальные, — сказала Эстер, окидывая взглядом сад, где голые ветви раскачивались на фоне белого неба.

— Убил я его, — сказал Джон. — Несмотря на то что так старался. Нет у меня отцовского таланта. Всю свою жизнь я работал с ним бок о бок, и все равно я и вполовину не такой садовник, каким был он. Он знал, кто он такой, он знал, кому служит, он знал свое ремесло, а я…

Он замолчал и взялся рукой за ветку дерева, будто искал поддержки.

— Какие нынче новости? — Эстер сразу догадалась об источнике плохого настроения Джона.

Джон бросил на нее быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Только что парни просили хлеба у задних дверей, — сказал он. — Их отпустили из армии, и они пробираются к дому.

Эстер ждала. Джон вытянул руку и уцепился за ствол погибшей вишни.

— Они сказали, что армия теперь будет править парламентом и отомстит королю. Они сказали, что заставят его заплатить за все, потому что теперь наступает новое время, у всех будет земля, у всех будет голос, чтобы выбирать себе правителей, и все будут равны.

— Так думает молодежь, — быстро ответила Эстер. — Когда-то и ты был молодым, Джон, и жаждал перемен.

Он кивнул.

— Не такие уж они молодые. Моего возраста. И они сказали, что сейчас многие думают так же. Они — левеллеры, и они говорят, что лучшие люди в армии — с ними. Они хотят закончить то, что начал парламент. Они хотят отправить короля в изгнание и превратить страну в новую землю свободы и равенства.

Эстер оглянулась, чтобы убедиться в безопасности сада, огороженного стеной.

— А если парламент не захочет раздать землю? — спросила она.

Джон покачал головой:

— Не похоже, что они собираются ждать согласия парламента, — сказал он. — Это люди решительные и готовые действовать. Они сражались за то, чтобы сделать страну лучше для рабочего люда. У них не хватит терпения деликатничать с джентльменами из парламента. Они хотят видеть землю в руках рабочего народа. Они хотят королевские поместья, церковные и общинные земли и пустоши.

— И у каждого будет свой надел, и все смогут там выращивать что захотят?

— Так они говорят, — угрюмо сказал Джон. — Это именно то, чего я сам всегда хотел. Это именно так, как, по-моему, все и должно быть. А теперь похоже, что армия может уничтожить парламент, и они готовы сделать это.

— Пойти против господ?

— Почему бы и нет? Разве парламент не пошел против короля?

— А что будет с такими землевладельцами, как мы? Нас обложат налогом?

Джон передернул плечами.

— Откуда мне знать, что у них на уме? Они могут решить, что и наши стены нужно снести, точно так же, как и другие.

Эстер кивнула и пошла к дому. По ее медленной походке Джон видел, что она глубоко задумалась. На полпути к дому она остановилась и снова вернулась к мужу.

— Нам нужно заняться овощами, — сказала она. — Им теперь понадобятся овощи.

Вся семья приняла участие в процессе возвращения редкостей в комнату с высокими венецианскими стеклами и гладким полированным полом. Они хотели вернуть все в прежнее состояние, хотели восстановить коллекцию, не утратив ничего из ее красоты, не потеряв ее богатства, не уронив того блеска, который царил вокруг нее: запах кожи, наслаждение от огромного количества экспонатов, радость от созерцания упорядоченного беспорядка, в котором большие экземпляры свешиваются с потолка, крошечные вещички прячутся в шкафах, экзотическое рядом с повседневным, историческое рядом с новейшими изобретениями.

В коллекции были огромные потери. Больше всего пострадали монеты и предметы, изготовленные из драгоценных металлов. Эстер время от времени посягала на то, что в годы войны сохраняло свою ценность, и она не могла скрыть от Джона, что некоторые подносы, прежде заполненные римскими и средневековыми монетами, никогда уже не будут такими, как прежде.

Кое-какие предметы пострадали от сырости. Триптих иконостаса был прислонен к стене ледника, и влага, проступавшая на кирпичах, размыла его яркие краски. Множество редких шкур сгнили и рассыпались, а часть одежд из шерсти проела моль. Пергаментные страницы иллюстрированных рукописных томов, украшенных цветными рисунками, повредили муравьи, а экскременты крыс и мышей обильно покрывали коробки с цветами, засушенными в сахаре.

— О, как мне жаль, как жаль, — причитала Эстер по мере того, как один за другим свертки и сундуки выносились на свет. — Если бы я только знала, что мы будем в безопасности, я бы никогда не прятала все это.

— Но ты же не знала, — Джон был великодушен. — А если бы солдаты неожиданно появились у нас, мы могли бы потерять все за одну ночь.

Френсис, повязав волосы косынкой, и Джонни в своей рабочей одежде очень аккуратно выбивали во дворе пыль и моль из костюмов, ковров и шкур, а потом снова несли это все в дом, где Эстер и Джон заново развешивали их в экспозиции.

Мало-помалу, вещь за вещью, витрина за витриной, экспонат за экспонатом комната редкостей приобретала прежний вид. И когда после двух недель непрерывной работы они наконец отступили назад и осмотрелись вокруг, то увидели впечатляющее собрание, богатое и необычное. Только тот, кто, как дети Традескантов, вырос в этой комнате, кого баюкали в кресле при свете, льющемся из этих величественных окон, мог заметить, что кое-чего теперь недостает. Но посетители, которые, несомненно, скоро появятся вновь, наверняка будут изумлены и поражены.

Лето 1647 года

Джон вскапывал новую грядку под овощи и сеял семена салата, чтобы посмотреть, что вырастет быстрее всего, когда из дома вышла Эстер. Прикрывая глаза от яркого солнечного света, она торопливо пошла к нему по дорожке.

— Короля схватили, — без обиняков сообщила она.

Он взглянул на нее с такой тревогой, будто она сказала, что заболел кто-то из детей.

— Схватили?

— Какой-то молокосос, корнет, явился в Холмби-Хаус и арестовал его величество, — Эстер почти плевалась от ярости.

— Где ты это услышала? — Джон вытер грязные руки о кожаный садовый фартук.

— Паромщик. Френсис приехала навестить нас, я спустилась к реке встретить ее. Лондон просто гудит от слухов.

— А кто этот корнет?

— Совсем неизвестная личность, — сказала Эстер. — Никто. Один из этих новых молодых людей из армии нового образца. Он прискакал с отрядом в Холмби-Хаус и захватил короля, будто тот простой сундук из обоза. Боюсь, что такие люди навлекут беду на нашу страну. Эти люди никого не уважают. За эти четыре года они успели узнать, что в мире нет ничего заслуживающего уважения — ни картин в церкви, ни музыки, ни садов, ни королей.

— А куда они отвезли его величество?

— В Мейденхед, — сказала она. — И говорят, сам Оливер Кромвель едет туда, чтобы встретить короля.

— Кромвель?

Она кивнула.

— Ты думаешь, это означает мир?

Джон покачал головой:

— Полагаю, это означает — условия игры вновь изменились. — Он был озадачен. — Когда король был у шотландцев, это значило, что он в руках у парламента. Теперь он в руках у армии. И я не знаю, что станется с ним, да и с нами тоже.

— Мы можем оказаться в опасности, — сказала Эстер. — Паромщик сказал, что солдаты новой армии могут схватиться и с парламентом. Они хотят, чтобы им заплатили. И они не признают никаких авторитетов, только своих командиров и идеи левеллеров. Говорят, что парламент и Сити могут выстоять, но если армия будет входить в Сити с юга, тогда она пройдет маршем прямо через нас. Может, нам снова придется упаковывать нашу коллекцию. Если солдаты требуют свое жалованье, значит, они голодные и отчаявшиеся. И они поклялись, что вся земля и вся собственность должны быть общими.

Джон покачал головой.

— Похоже, мы живем в самом центре урагана, — пожаловался он. — Вот опять все изменилось. Если армия выступит против парламента, который ее же и создал, то что станется со страной?

В июле до них дошли известия, что короля собирались под стражей перевести в Отлендс.

Эстер посмотрела на мужа, сидевшего напротив за кухонным столом. Кухарка, Джозеф, новый помощник садовника, Френсис и Джонни — все повернулись к Джону, сидевшему во главе стола, и ждали, что он скажет.

— Ну, что ж, теперь я должен ехать, — просто сказал он. — Нельзя, чтобы он приехал в Отлендс и не нашел там меня, работающего в саду. Это — моя работа, это — мое место.

Эстер помедлила всего минутку.

— Я соберу тебе вещи, — сказала она и вышла из комнаты.

Джонни повернулся к отцу, его лицо вспыхнуло румянцем.

— Можно я тоже поеду? — спросил он. — И увижу его?

Отец ответил не сразу, и из Джонни горохом посыпались слова:

— Я его никогда не видел! А мой отец и дед служили ему! А я никогда его даже не видел! Френсис видела его и королеву! Можно я поеду?! Ну, пожалуйста!

Джон коротко рассмеялся.

— Не уверен, что я сам увижу его, — сказал он. — И если он увидит меня, может, он и не станет со мной разговаривать. Я просто чую, что королевский двор под его окнами должен быть в порядке. Не знаю, в каком он сейчас состоянии.

— Я могу там все почистить! — отчаянно продолжал Джонни. — Я умею полоть! Я работал здесь, пока тебя не было! Я умею все это! Я — Традескант, я — садовник короля! Я должен быть там.

Эстер вернулась в кухню, и Джон с облегчением повернулся к ней:

— Все зависит от того, что скажет твоя мама.

— Можно мне поехать с папой в Отлендс?

Джонни выкарабкался со своего стула, чтобы подобраться поближе к мачехе.

— И работать! У папы там будет уйма работы, я могу помочь.

— Не уверена, что там будет безопасно, — с сомнением сказала Эстер.

— Возможно, и будет, — коротко заметил Джон. — Безопаснее, чем когда-либо. С королем под стражей. И его наконец принудят заключить мир.

Эстер кивнула.

— Он может ехать, если ты этого хочешь, — сказала она Джону.

Джонни перевел блестящие карие глаза на отца.

— Ну что ж, очень хорошо, — сказал Джон. — Но чтобы не говорил ни слова, пока к тебе не обратятся, и даже тогда отвечай только «Да, ваше величество» или «Нет, ваше величество». Ни слова о том, что я был в Виргинии. Ни слова о кавалере, что приезжал сюда. Ни слова о том, что Джон Ламберт покупает наши тюльпаны. Ни слова ни о чем.

Джонни приплясывал на месте от нетерпения.

— Да! Да! — крикнул он. — Да! Конечно! Я буду совершенно молчалив! Абсолютно. Я буду очень осторожен.

Поверх подпрыгивающей головы мальчика Джон взглянул в глаза жене.

— Не знаю, как ты, но я очень в нем уверен. — В его голосе чувствовалась сухая ирония.

Они отправились по реке в небольшом ялике. Джонни сидел рядом с отцом и во все глаза смотрел по сторонам. Когда они проплывали мимо деревни Стейнс, Джон показал на маленький бледно-розовый дворец, расположившийся на террасе с неухоженными газонами, сбегавшими к реке.

— Вот он, — тихо сказал Джон. — Знаешь, я ведь думал, что никогда больше не увижу его. Никогда не думал, что снова окажусь здесь и буду снова работать в этих садах.

Джонни быстро глянул на опечаленное отцовское лицо.

— Но ты же рад этому? — спросил он. — Рад, что снова вернулся домой, и что король тоже снова в своем дворце, и что скоро все будет так же, как и было?

Джон положил руку на худенькое плечо сына.

— Не думаю, что все будет точно так же, как и было, — сказал он. — Много людей погибло, много слез было пролито. И король в своем дворце — это вовсе не то же самое, что король на троне. Здесь нам придется держать ухо востро и думать над каждым своим словом. И даже над тем, что мы думаем.

Лодочник вынул весла из воды, и ялик ткнулся в причал. Джон быстро выскочил на берег и принял причальный конец. Потом выудил из кармана монету и бросил ее в лодку. Тем временем Джонни сначала выбросил на берег мешки, а потом передал отцу дюжину горшков с кивающими цветами.

Джон вскинул свой мешок на плечо.

— Мы вернемся за горшками, — сказал он и первым начал подниматься по откосу к дворцу.

Принц Руперт разрешал лошадям своих кавалеристов пастись на газонах, отчего все газоны были истыканы следами лошадиных копыт и бугрились кучками лошадиного навоза. Но лошади хотя бы не давали траве расти. По мере приближения ко дворцу Джон видел, что все ползучие и вьющиеся растения, которые он так долго подстригал и подвязывал, чтобы они тянулись и цвели поближе к окнам, были в хорошем состоянии. Конечно, они слишком разрослись, кое-где отошли от основы, но в целом отсутствие ухода пошло им на пользу.

Грядки у основания стен розового кирпича заросли сорняками, но некоторые цветы все-таки пробивались к свету. Анютины глазки и левкои, ирисы и пионы поднимали головки над зеленым ковром.

— Надо будет все это быстренько убрать, — заметил Джон, кивнув сыну на море сорняков.

Тисовая аллея тоже разрослась несколько чрезмерно, но выглядела густой и заросшей, отбрасывающей зеленую тень против яркого полуденного солнечного света. Оранжерея, перестроенная отцом Джона, обветшала и пришла в упадок. Белая краска облупилась, кое-какие деревянные резные украшения были отодраны для солдатских костров. Но домик шелкопрядов и стоявший рядом с ним домик садовника были в том же состоянии, в каком их оставила Эстер — выметенные начисто, оголенные и пустые.

Джон оставил сына собирать хворост для пустого камина и разворачивать походные плащи, на которых они собирались спать. А сам отправился прогуляться вокруг покинутого дворца.

Самой странной тут была тишина. Вместо бурлящего жизнью королевского двора с его безумствами и флиртом, выкриками приказов, перекликающимися голосами, играющими музыкантами теперь не было ничего, кроме постукивающей время от времени ставни, которую трепал ветер, и настойчивого воркования древесных голубей, гнездившихся в деревьях. Конный двор, где, бывало, находилось более сотни лошадей, пустовал. По двору ветер мел солому, в стойлах скопились кучи навоза. В корытах застоялась вода.

Роскошная парадная дверь была закрыта и заколочена. Джон подергал массивную медную ручку и отступил назад. Короля ждали через несколько дней, наверняка где-то внутри слуги готовили дворец к его прибытию. Однако в окнах не показалось ни одного лица, во дворах не было ни малейшего движения.

Джон обошел вокруг, добрался до кухни и пекарни. Огни были потушены, повсюду царило молчание. Груда пепла и брошенная посуда указывали на то, что, прежде чем покинуть дворец, кавалеристы здесь пообедали. Но все остатки еды сожрали крысы и мыши, и их экскременты кучками лежали даже на кухонных столах.

В немом изумлении Джон покачал головой. Место, некогда известное как вершина светской жизни королевства, где королева вела сладкие речи о платоническом идеале, а король отправлялся охотиться на породистых арабских жеребцах, вдруг превратилось в пустую оболочку. Джон повернулся и устало побрел назад, через лужайку для игры в шары к домику шелкопрядов.

Джонни уже принес с причала горшки с цветами.

— Молодец! — Джон порадовался возможности заняться своей работой, восстановить нормальный ход вещей хотя бы в пределах цветочных клумб. — Давай отнесем это все в королевский двор. Хотя бы через пару дней это будет выглядеть более-менее достойно.

Они работали бок о бок, работали тяжело. Джон наслаждался обществом своего сына. Мальчик унаследовал природный талант Традескантов в обращении с растениями. Он прикасался к ним так, будто ему было приятно прикосновение шелковистых белых корней, ласка влажной земли. Когда он взвешивал в руках цветочный горшок, то мог по весу сказать, нужно ли его поливать. Срезая верхушки деревьев, он никогда не сбивал цветки. Когда он ставил дерево в лунку и присыпал его землей, в движениях Джонни было нечто четко выверенное и в то же время совершенно инстинктивное.

— Очень может быть, ты станешь самым великим садовником из всех нас, — сказал Джон к вечеру второго дня, когда они возвращались домой с лопатами на плечах. — Мне кажется, у меня в твоем возрасте не было такого умения в обращении с растениями.

Джонни сиял.

— Я люблю растения. А нашу коллекцию — меньше.

— Меньше, чем растения? — с изумлением спросил Джон.

Его сын покачал головой.

— Вот чем бы я хотел заниматься больше всего на свете, так это сбором новых растений. Поехать с тобой в Америку, побывать в Вест-Индии, попутешествовать, открыть что-то новое, привезти эти новые растения домой и вырастить их тут. Наши редкости — что ж, они всегда остаются на своем месте. Как только они на это свое место попадают, с ними уже ничего не происходит, разве что пыль надо смахивать. А растения растут, цветут и плодоносят, дают семена. И на следующий год их снова надо сажать. Мне нравится, как они меняются.

Джон кивнул:

— Понимаю.

Он готов был заметить, что редкости тоже сыграли свою роль в жизни семьи Традескантов, но тут услышал стук копыт на подъездной дороге.

— Что это? — спросил он.

— Может, это король?

— Может быть.

Джон повернулся, побежал к домику шелкопрядов, бросил там инструменты, схватил куртку и тут же развернулся, чтобы бегом помчаться назад, к дворцу.

Джонни приплясывал на месте.

— А можно мне с тобой? Можно и мне?

— Да, но помни, что я тебе говорил — молчи!

Джонни последовал за ним, стараясь копировать размашистую походку отца. Он хмурился как можно серьезнее, надеясь, что это как раз и отражает осторожность, исполненную достоинства. Эффект был слегка подпорчен тем, что на каждый четвертый шаг, когда волнение было выше его сил, Джонни высоко подпрыгивал.

Они обежали конный двор, где в грязном стойле уже стоял арабский жеребец короля и с дюжину лошадей его эскорта.

— Король здесь? — спросил Джон у кавалериста.

— Только что прибыл, — сказал солдат, снимая упряжь со своего коня. — Приходилось останавливаться в каждой деревне, пока он возлагал руки на людей.

— Возлагал руки?

— Да они прямо толпами приходили, — вдруг добавил солдат. — Со всякими болезнями, язвами и бог знает чем. И снова, и снова он останавливался и возлагал руки, чтобы они излечились. А они возвращались к себе, в свои лачуги, к пустой каше на воде, думая, что он оказал им великую милость и что мы просто звери какие-то, потому что лишили его свободы.

Джон кивнул.

— А ты кто такой? Если хочешь его милости, то получишь. Он ведь самый очаровательный, великодушный и милый человек из тех, кто когда-либо навлекал на свою страну несчастья, погибель и четыре года войны.

— Я — садовник, — ответил Джон.

— Тогда ты его увидишь, — сказал кавалерист. — Он отправился со своими компаньонами посидеть в саду, пока кто-то готовит ему обед и подметает его покои, готовит все для того, чтобы он мог вкусно поесть и с удобствами поспать. Пока я и мои товарищи обходятся и без того, и без другого.

Джон быстро развернулся и пошел на королевский двор.

Король сидел на скамье, прислонившись спиной к теплой кирпичной стене, оглядываясь на заново прополотый и заново засаженный сад. Позади него стояли несколько джентльменов, которых Джон не знал, еще один незнакомец гулял по дорожкам, по которым они только что прошлись граблями. Услышав шаги Джона, король поднял глаза.

— А…

Какое-то время он не мог вспомнить имя.

— Садовник Традескант.

Джон упал на колено и услышал, как Джонни за его спиной сделал то же самое.

— Твоя р…р…работа? — спросил король, слегка заикаясь и обводя рукой перекопанные клумбы.

Джон поклонился.

— Когда я услышал, что вы собираетесь в Отлендс, я приехал сделать все, что в моих силах, ваше величество. С сыном, Джоном Традескантом.

Король кивнул. Его глаза были наполовину прикрыты тяжелыми веками.

— Я благодарю тебя, — томно произнес он. — Когда я вернусь на подобающее мне место, то прослежу, чтобы и ты вернулся.

Джон снова поклонился и замер в ожидании. Молчание затянулось. Он поднял глаза. Король сделал легкий жест рукой, отпуская садовника. Джон поднялся на ноги, поклонился и попятился. Джонни нервно отпрыгнул с дороги, когда отец вдруг стал отступать, а потом быстро скопировал его. Джон снова поклонился у входа в сад, а затем отступал назад, пока не скрылся из вида.

Он повернулся и увидел изумленное лицо Джонни.

— И это все? — вопросил Джонни. — После того, как мы приехали сюда, хотя нас никто не звал, и работали за бесплатно все это время, чтобы к его приезду сад выглядел прелестно?

Джон тихонько фыркнул от смеха и пошел обратно к домику шелкопрядов.

— А ты чего ждал? Что тебя в рыцари посвятят?

— Я думал… — Джонни замолк, но потом продолжил: — Я думал, он велит нам что-то сделать, или, может, обрадуется, когда нас увидит, или что он поймет, какие мы преданные слуги, и скажет спасибо…

Джон снова фыркнул и открыл маленькую белую деревянную дверь.

— Он вовсе не из тех королей, которые умеют строить планы и говорить спасибо, — сказал он. — Из-за этого, помимо всего прочего, он и оказался там, где есть сейчас.

— Но разве он не понимает, что ты вовсе не обязан был приезжать сюда?

Джон задумался и посмотрел на огорченное лицо своего мальчика.

— Ах, Джонни, — мягко сказал он. — Он вовсе не такой король, как описывают в твоих больших книжках или церковных проповедях. Он попросту неумный человек, который ввязался в войну потому, что не слушал советов, а если даже и прислушивался к советам, то советы эти всегда исходили от неподходящих людей. Сегодня я пришел к нему не столько ради него самого, сколько ради своего отца. Я пришел потому, что мой отец хотел бы быть уверенным: когда король приедет в свой дворец, сады и клумбы будут прополоты от сорняков. Для него это было делом чести. Если бы я мог свободно выбирать путь в жизни, я был бы за права рабочего люда и против короля. Но у меня не было права выбора. Я был у него на службе, и бывали дни — и даже очень часто, — когда я видел, как он глуп, и в глубине души не мог не жалеть его. Потому что он — глупец, который не мог вести себя иначе. Он попросту не знал, как быть мудрым. И за свое безрассудство он заплатил всем, чем владел.

— Я думал, он — великий человек… как герой, — заметил Джонни.

— Да нет, обычный человек на необычном месте, — сказал Джон. — И слишком глуп, чтобы осознать это. С самого рождения его учили, что он — наполовину божество. И теперь он сам в это верит. Бедный глупый король.

Целый месяц Джон и Джонни работали в Отлендсе. Повар, посланный парламентом и приехавший туда вместе с королем, требовал свежих овощей и фруктов с огорода, и двое Традескантов каждый день ухитрялись набрать овощи к столу короля с перезревших грядок. Короля окружал небольшой двор, и его заключение казалось скорее почетным поселением. Он охотился, он стрелял из лука, он приказал Джону укатать площадку для игры в шары.

Джон подумывал нанять нескольких помощников для прополки и посадок зимостойких растений, но тут пришли известия, что короля перевезут в Хэмптон-Корт. За несколько часов лошадей оседлали, и свита была готова к отъезду.

Король находился в саду, ожидая, когда ему скажут, что эскорт готов. Джон обнаружил, что волнение великих событий притягивает его, и, захватив нож для обрезания деревьев, расположился у вьющихся растений на дальней стене королевского двора.

Король, гулявший по дорожкам в сопровождении пары придворных, подошел к Джону и остановился, наблюдая за тем, как он работает. Его сопровождающие остановились неподалеку.

— Я прослежу, чтобы тебе заплатили за это, — просто сказал король.

Он улыбнулся лукавой улыбкой.

— И, может быть, даже быстрее, чем ты думаешь.

Джон спрыгнул со своей лестницы и упал на одно колено.

— Ваше величество.

— Может, они и победили мою армию, но теперь они начинают драться между собой, — сказал король. — Все, что мне нужно делать, это ждать, Т…Т…терпеливо ждать, пока они не придут ко мне и не начнут умолять сесть на трон и навести порядок.

Джон рискнул поднять глаза.

— В самом деле, ваше величество?

Улыбка короля изменила его лицо.

— Д…да. В самом деле. Армия уничтожит парламент, а потом и сама распадется. Уже сейчас армия пытается диктовать парламенту, что он должен делать. Когда у них нет общего врага, у них нет и общего дела. Все, что они смогли совершить, — это разрушить то, что было сделано до них, а чтобы восстановить все, понадобится король. Я их з…знаю. Там есть Л…ламберт. Он возглавляет фракцию против парламента. Он поведет армию против парламента, и тогда я буду п…победителем.

Джон помолчал, подбирая слова для ответа.

— Значит, ваше величество любезно их примет, когда они придут? И заключит соглашение?

Король коротко рассмеялся.

— Я выиграю с…спор, хотя проиграл б…битву.

К воротам сада подошел кавалерист.

— Мы готовы ехать, ваше величество! — крикнул он.

Король Карл, который никогда ранее не подчинялся ничьим распоряжениям, повернулся и вышел из сада Традесканта.

Джон с сыном подошли к домику привратника взглянуть на отъезд. Джон все-таки ожидал повеления последовать в Хэмптон-Корт, но король прошел мимо, лишь мельком взглянув на своего садовника, стоящего у дороги на коленях.

— И это все? — снова требовательно спросил Джонни.

— Это все, — коротко ответил Джон. — Королевская служба. Завтра приведем тут все в порядок и послезавтра поедем домой. Наша работа здесь закончена.

Когда они добрались до дома, то поняли, почему короля перевели в Хэмптон-Корт. Сити был охвачен волнением, ремесленники бунтовали, требуя возвращения короля. И армия решила, что будет безопаснее содержать его в Хэмптон-Корте, где размещался многочисленный гарнизон.

Опасаясь за безопасность супруги, Александр Норман отослал Френсис в Ковчег и запретил ей возвращаться, пока не закончатся бунты, независимо от того, чем они закончатся — возвращением короля на трон, или захватом власти парламентом, или прибытием армии Кромвеля.

Теперь в игре за владычество Англией участвовали три силы. Выжидающий король, сталкивающий своих противников друг с другом; парламент, все чаще и чаще теряющий чувство направления и опасающийся за свое будущее; и армия, которая, казалось, осталась единственной силой с четким представлением о будущем и вдобавок с дисциплиной и решимостью воплотить свои замыслы в жизнь.

Солдаты под командованием Кромвеля за долгие, трудные годы борьбы выковали веру в себя, в свое дело и в своего Бога. И уж они-то совсем не были расположены радостно приветствовать компромисс. Они хотели, чтобы им заплатили жалованье, но и желали заново переделать всю страну. Свою веру и философию они развили между сражениями, во время марш-бросков, темными ночами, когда дождь заливал костры в их лагерях. Они отдали четыре года жизни борьбе за дело религиозной и политической свободы. В награду за свою жертву они хотели увидеть новый мир. Они сражались под командованием Томаса Ферфакса и Джона Ламберта, двух великих генералов, которые понимали и разделяли их веру, и вместе с ними двигались походным порядком на безбожный, внушающий страх Лондон. Они хотели гарантий того, что парламент не поддастся давлению и не заключит мир с королем, который должен погружаться в глубины отчаяния, а не сиять надеждой.

Френсис отдала отцу, копавшемуся в новой грядке под овощи, записку от мужа. Джон быстро просмотрел ее и протянул обратно.

— Ты остаешься здесь, — сказал он.

— Если можно.

Он сдвинул шапку на глаза и усмехнулся.

— Полагаю, мы как-нибудь перетерпим твое присутствие. Присмотри за Джонни вместо меня, ладно? Не хочу, чтобы он отправился в поход на парламент с мотыгой наперевес, думая, что помогает королю вернуться домой и обрести то, что принадлежит ему по праву.

— Мама больше боится, что это ты сбежишь и завербуешься.

Джон покачал головой.

— Я никогда больше не возьму в руки оружие, — сказал он. — В этом ремесле я не силен. Да и король не кажется мне таким уж обаятельным господином.

Александр, докладывая о меняющихся настроениях в городе, писал почти каждый день. Но все разрешилось в августе, когда армия под командованием генерала Джона Ламберта вошла в Лондон и объявила, что они могут и должны заключить мир с королем. Вместе с палатой лордов они разработали предложения, на которые согласился бы любой король. Сам Кромвель отвез эти предложения королю в Хэмптон-Корт.

— Он согласится, и произойдет реставрация, — Александр Норман уютно устроился на террасе за бутылкой вина.

Френсис сидела на скамеечке у ног мужа, он положил руку на ее золотисто-каштановую головку. Эстер расположилась напротив Джона, обосновавшегося в кресле своего отца, лицом к саду, любуясь фруктами, позолоченными последними лучами заходящего солнца. Джонни устроился на верхней ступеньке террасы. Услышав слова Александра, он просиял.

— И король вернется в свои дворцы? — В его голосе сквозило беспокойство.

— Господи, прошу тебя, вразуми короля, помоги ему увидеть, что ему действительно нужно, — сказал Джон. — Мне он сказал, что хочет поссорить армию и парламент, а потом завоевать их обоих.

— Ничего у него не получится, если командовать будет Джон Ламберт, — заметила Эстер. — Этот человек далеко не дурак.

— И что, может получиться так, что все снова станет как прежде? — спросила Френсис. — Королева вернется домой и при них вновь будет двор?

— Кое-кого будет не хватать, — отметил Александр. — Например, епископа Лауда. Графа Страффорда.

— Тогда ради чего все это? — спросила Эстер. — Все эти годы страданий?

Джон покачал головой.

— В конце концов, возможно, для того, чтобы заставить короля и парламент понять, что они должны иметь дело друг с другом, что они не могут быть врагами.

— Слишком высокая цена заплачена за то, чтобы вбить хоть каплю смысла в эту тупую королевскую башку, — сказала Френсис, думая о тех годах, когда они с Эстер совсем одни сражались с трудностями в Ковчеге.

Осень 1647 года

— Он исчез! — безо всякого выражения сказал Александр, входя в кухню и удивляя своим появлением Традескантов, сидящих за завтраком.

Его лошадь вся в пене стояла на конном дворе.

— Я сразу примчался сообщить вам! Прискакал верхом. Я не мог ждать. Я сам не мог в это поверить.

— Король?

Джон вскочил на ноги, рванулся к двери, одумался и повернул обратно. Александр кивнул.

— Бежал из Хэмптон-Корта.

— Ур-ра! — крикнул Джонни.

— О боже, нет, — сказал Джон. — Надеюсь, не к французам? И как раз сейчас, когда они уже почти договорились! Может, это французы попытались спасти его? Похитили его?

Александр покачал головой и рухнул в кресло, с которого вскочил Джон. Френсис поставила перед ним кружку с элем. Он поймал ее руку и поцеловал запястье в знак благодарности.

— Я услышал эту новость сегодня утром и прямиком помчался сюда. Я не мог просто написать об этом. В какое время мы живем! Когда же наконец закончатся все эти потрясения!

— Увидим ли мы когда-нибудь мир? — пробормотала Эстер, поглядывая одним глазом на мужа, стоявшего у окна и пристально смотревшего на двор, как будто был готов сорваться с места и бежать.

— Кто его схватил? — потребовал ответа Джон. — Не ирландцы?

— Похоже на то, что он просто ускользнул по собственной воле. Ни слова о том, что из тюрьмы его освободили солдаты. Просто взял и ушел со своими джентльменами.

— Сэр Джон Беркли, — догадался Джон.

Александр пожал плечами:

— Очень может быть.

— А куда он направился? Во Францию? Воссоединиться с королевой и с принцем Карлом?

— Если бы у него хватило ума на это, — проворчал Александр. — Ну зачем было бежать именно сейчас? Когда все шло так хорошо! Когда они были так близки к соглашению на условиях, устраивавших его! Когда у него уже был договор с армией, ему оставалось только подписать! Все, что ему надо было сделать, — это подождать. Сити на его стороне, парламент тоже, у армии нет возражений, кроме совершенно справедливых требований, Кромвель уничтожил оппозицию. Король почти победил.

— Да потому что он всегда уверен, что может добиться большего! — в отчаянии воскликнул Джон. — Он всегда думает, что может добиться большего, полагаясь на счастливый случай. Мой отец видел, как они вместе с герцогом Бекингемом отправились в Испанию, когда он был еще совсем юным принцем, сумасбродным и бесшабашным. С тех пор он так и не научился различать грань между необходимым риском и полной блажью! Никто никогда не учил его заботиться о других. Ему нравится маскарад — стиль и игра. Он никогда не замечал, что все это притворство. Что настоящая жизнь совсем не такая.

Эстер утонула в своем кресле и взглянула на дальний конец стола, на своего пасынка. Видно было, что Джонни готов взбунтоваться. Она приподняла было руку, предупреждая его о том, что лучше бы помолчать, но он уже взорвался.

— Но это же просто великолепно! Разве вы не видите?! Сейчас он уже, должно быть, во Франции, в полной безопасности! И теперь оттуда они могут вести переговоры о помиловании! У королевы будет наготове армия, которую он примет под командование, принц Руперт снова возглавит кавалерию. Говорили, что он проиграл, а вот и нет!

Джон посмотрел на сына тяжелым мрачным взглядом.

— Ты прав только в одном, — сказал он хмуро. — Он никогда не будет побежден.

— Но ведь это в нем самое чудесное!

Джон тряхнул головой.

— Это-то как раз самое ужасное.

Александр вначале остался позавтракать с ними, а потом согласился остаться на неделю. Весь день Джон пребывал в волнении и в середине дня отправился на поиски Эстер.

Она была в комнате с редкостями, приводила в порядок записи о посадках в большой садовой книге.

— Я не могу оставаться здесь, не зная, что происходит, — решительно сказал Джон. — Я съезжу в Уайтхолл, посмотрю, может, удастся разузнать что-нибудь новенькое.

Она положила ручку и улыбнулась.

— Я так и знала, что ты уедешь, — сказала она. — Только обязательно возвращайся домой, ни во что не ввязывайся, что бы там ни случилось.

Он помедлил у двери.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что разрешаешь мне уехать, не пристаешь с вопросами и не просишь меня сто раз об осторожности.

Она улыбнулась, но эта улыбка не дошла до ее глаз.

— Поскольку ты все равно уедешь, разрешу я или нет, так какой смысл в том, чтобы отказывать? Я могу и согласиться.

— Что ж, похоже на правду! — беспечно ответил Джон и вышел из комнаты.

В Уайтхолле царило безумие сплетен и предположений. Джон зашел в таверну, где мог встретить приятелей, заплатил за кружку эля и огляделся, высматривал знакомое лицо. За соседним столом сидела группа купцов, торгующих с Африкой.

— Господин Хобхаус! Есть новости? Я только что из Ламбета, специально чтобы узнать, что тут делается. А все, что я слышу, я уже знаю.

— Вы знаете, что он отправился на остров Уайт?

Джон отшатнулся.

— Что?

— Замок Карисбрук. Он сейчас в замке Карисбрук.

— Но почему? Зачем ему это понадобилось?

Купец пожал плечами:

— План вовсе не плох. Никто не доверяет флоту, и если флот встанет на сторону короля, то как тогда армия Кромвеля сумеет схватить его? Он может очень даже уютно устроиться в Карисбруке, созвать свой двор, сформировать армию, а когда все будет готово, отплыть прямо в Портсмут. Наверняка у него была секретная договоренность с губернатором Робертом Хэммондом. Хотя все полагали, что Хэммонд во всех отношениях человек парламента. Наверняка король тщательно продумал свой план. Он теперь будет ждать армию королевы из Франции, и тогда мы снова ввяжемся в войну, если хотя бы у кого-нибудь есть еще остатки мужества.

Джон на секунду прикрыл глаза.

— Но это же кошмар.

Купец покачал головой:

— Даже не могу сказать вам, сколько денег теряю каждый день, пока все это длится. Не могу найти моряков, пираты грабят мои корабли прямо в устье Темзы, и даже когда корабль благополучно приходит сюда, я не знаю, какую цену смогу назначить на пристани и какие налоги придется заплатить. Сейчас время для сумасшедших. И правит нами сумасшедший король.

— Только не еще одна война! — воскликнул Джон.

— Наверняка он очень тщательно продумал свои планы, — сказал купец. — Всего лишь за день до этого он обещал договориться с Кромвелем и Айртоном.[32] Он дал свое королевское слово. Он готов был все подписать. Что за человек?! Что за вероломный человек! Знаете, в бизнесе я с таким никогда не стал бы иметь дело. Как бы я вел дела, если бы сначала обещал что-то, а потом бы улизнул, не заплатив.

— Тщательно продуманные планы? — Джон уцепился за эту неправдоподобную деталь.

— Так говорят.

Один из купцов поднял глаза.

— А вы знаете больше, господин Традескант? Вы же были с ним в Отлендсе.

Джон почувствовал, что интерес к его персоне внезапно возрос.

— Я занимался садом. Он и парой слов со мной не перемолвился. Просто я видел, как он прошел мимо, вот и все.

— Что ж, Боже, сохрани его и спаси от врагов, — решительно сказал один из сидевших за столом.

И Джон заметил, что еще несколько месяцев тому назад этого купца заставили бы замолчать или даже вышвырнули бы вон из таверны. Но сейчас несколько человек пробормотали в свои кружки «аминь», и не нашлось ни одного, кто бы это пожелание опроверг.

— И что теперь будет? — спросил Джон.

— Будем ждать, что еще придет ему в голову, — кисло заметил один из купцов. — То же, что делали все эти последние полтора года. Его наголову разбили в честном бою, а он все равно танцует по стране. А мы все равно должны сидеть и ждать, пока он скажет нам, на что готов согласиться. Мне кажется, это полная бессмыслица.

— Он не успокоится, пока не помрет, — откровенно заявил один из сидевших за столом. — Бога молю, чтобы он заболел и умер! Мы бы тогда имели дело с его сыном, с любым из его сыновей. Все лучше, чем с ним.

— Давайте не будем желать ему зла, — решительно сказал другой.

— Тогда почему он не приедет в Сити и не подпишет все соглашения? — настойчиво спросил кто-то. — Бог свидетель, мы все хотим, чтобы наконец наступил мир.

Джон перевел взгляд с одного сердитого и обеспокоенного лица на другое и допил свой эль.

— Я должен вернуться в свой сад, — сказал он.

В душе его поселилось чувство облегчения оттого, что у него есть комната с редкостями и есть сад, который нужно приводить в осенний порядок.

— И независимо от того, получит король назад все то, что принадлежало ему, или нет, у меня есть своя работа, которую я должен делать.

— А в Карисбрук не поедете, там ведь тоже есть сад? — задал кто-то озорной вопрос.

Джон не попался на удочку.

— Желаю вам хорошего дня, — мягко ответил он, взял шляпу и вышел.

Остальные новости по крохам доходили до них всю следующую неделю. Как Джон и подозревал, у короля не было никаких тщательно продуманных планов. Король Карл импульсивно рванулся к свободе в тот самый момент, когда был почти готов подписать соглашение с Кромвелем. Это соглашение принесло бы мир между королем и парламентом, а стране, раздираемой гражданской войной, — стабильность.

Он отпугнул от себя свою собственную армию, людей, которые сражались за него в этой долгой и жестокой войне. Его солдаты сказали своему командиру и парламенту, что от мира они ожидали большего, чем восстановления короля в своих правах, они хотели перемен. Они хотели справедливости для простых людей и жалованья, на которое можно было прожить. Они хотели парламент, представляющий весь рабочий люд страны, а не только дворянство. Кромвель проводил против них жестокую линию, защищая короля от своих собственных сторонников. Он расстрелял лидеров, объявив их бунтовщиками, он заставил протестующих втоптать их памфлеты в грязь. А потом вернулся в Хэмптон-Корт с руками, обагренными кровью своих солдат, для того чтобы встретиться с Карлом и закончить сделку, целью которой было возвращение короля домой. Кромвель подавил тех, кто мог бы резко возражать против реставрации королевской власти, и потом вернулся к королю, чтобы, как и договаривались, получить его подпись на документе.

Но Карла на месте не оказалось. Он дал слово, слово короля, а потом сбежал под покровом ночи. Он с двумя джентльменами поехал на охоту в Нью-Форест, туда, где он так часто охотился с Бекингемом в былые дни, а потом сел в лодку и переправился на остров Уайт. Переправился, основываясь на слабом свидетельстве, что губернатор Роберт Хэммонд встанет на его сторону только потому, что когда-то сказал, что ему не нравятся левеллеры в армии, потому что он был племянником одного из королевских капелланов и кузеном, хотя и в весьма отдаленном родстве, маркиза Винчестерского.

— Он доверился человеку, потому что знаком с его дядей? — в отчаянии спросил Джон Эстер, когда они перед сном сидели у камина.

Она покачала головой.

— О, Джон, ну что еще он мог сделать? Только увертываться, удирать и метаться по стране.

— Он мог прийти к договоренности! — воскликнул Джон. — И снова сесть на трон!

Она подняла с колен шитье.

— Он — король, — сказала она. — Ему никогда не приходило в голову, что нужно заключать соглашения. Ему всегда казалось, что все должны соглашаться с ним.

Эстер была права. Король, прибыв в замок Карисбрук и обнаружив, что губернатор Хэммонд вместо того, чтобы приветствовать Карла как героя, заключил его под стражу, договорился об освобождении под честное слово и незамедлительно начал плести интриги.

Король посылал тайные послания шотландцам, где писал, что теперь готов согласиться на те самые предложения, которые, когда был их пленником, клялся никогда не принимать. Шотландцы, поддавшись искушению получить короля, признающего их парламент и их церковь, втайне предали своих союзников, английский парламент, и дали торжественное обещание восстановить Карла на троне. В обмен он поклялся, что на испытательный период в три года упразднит все епископские должности и будет править англиканской церковью по шотландской модели. Он пообещал, что все старшие посты в государстве (а заодно и солидные выплаты по ним) перейдут к шотландцам.

Но Карл умел хранить секреты так же плохо, как и держать свое слово. Очень скоро тайное стало явным, особенно после того, как предложение английского парламента было самым оскорбительным образом отвергнуто королем, явно и чрезмерно раздувавшимся от самоуверенности. И очень скоро все узнали, что король снова готов жульничать.

— Он что, собирается вступить в союз с шотландскими ковенантерами? — озадаченно спросил отца Джонни. — Но ведь он отказывался от переговоров с ними все те месяцы, что провел в Ньюарке!

— Он передумал, — спокойно ответил Джон. — Он хочет выйти на новые договоренности. Он хочет любой ценой победить парламент и армию Кромвеля. Он ненавидел шотландских ковенантеров и не мог прийти ни к какой договоренности с ними. Но сейчас они для него единственно возможные союзники. Он соглашается на условия, от которых еще пару месяцев назад отказывался напрочь. Он не желая вести с ними переговоры, когда они держали его в заключении. Но теперь, когда его схватила английская армия, он снова благосклонно смотрит на шотландцев.

Джонни нахмурился.

— Тогда во что же он все-таки верит? — в полном раздражении настойчиво спросил Джонни. — Я думал, он никогда не отступится от англиканской церкви и епископов. Ты говорил, он думает, что это священно. Ты сам сказал мне, что он никогда не отступится от своего права быть королем.

— Думаю, сейчас он больше беспокоится о том, как бы выжить, — мрачно заметил Джон. — А если ему удастся вернуться на трон, то кто сможет заставить его выполнять обещания, данные в тюрьме?

— Думаешь, он всех обманет?

Джон смягчился, видя, как расстроился сын.

— Король должен быть на троне, — мягко сказал он. — Его можно понять, он готов на что угодно, лишь бы вернуть себе трон.

— И он пойдет на это? — снова спросил Джонни. — Он вернется в Лондон? И я увижу его на троне?

Джон покачал головой.

— Они больше никогда не выпустят его с острова Уайт, — сказал он. — Я бы на месте Кромвеля не выпустил.

Весна 1648 года

Джон работал в саду, высаживая перезимовавшие в оранжерее нежные экзотические растения.

Великолепная кустовая американская маргаритка выбрасывала новые побеги из розетки листьев, а виргинский вьюнок — алые дрожащие побеги с крошечными распускающимися лепестками из своего сухого ствола, выглядевшего мертвым. На мгновение Джон вспомнил Сакаханну с алыми цветами жимолости в черных волосах, ночной запах жимолости на спальной платформе, когда он целовал ее шею и цветы ломались под ее щекой. Он нежно похлопал по земле вокруг корней, проверил, чтобы у этого вьющегося растения было место, куда оно могло бы расти, тянуться и цепляться за бечевки, приколоченные к стене. Затем он повернулся спиной к вьюнку — полюбоваться на грядки с тюльпанами.

— Ничто, ничто не может сравниться с ними, — заметил он подошедшей к нему Эстер.

И сразу же замолк, разглядев ее лицо.

— Что случилось?

Джон бросил взгляд на дорогу, будто боялся увидеть там отряд кавалерии. Даже пока король был узником в Карисбруке, ни один человек не был уверен, что в стране сохранится мир. Существовало слишком много государств, которые были бы только рады вмешаться, было слишком много армий, которые королева или принц Карл могли убедить встать под ружье.

— Не знаю, — Эстер достала письмо из кармана фартука. — Письмо. Тебе. Из парламента.

Джон нахмурился и протянул руку. Он сломал печать, развернул письмо, прочитал его, потом перечитал еще раз. И с недоверием хмыкнул.

— Что там? — нетерпеливо спросила Эстер, пытаясь читать вверх ногами.

— Я должен отправиться в Отлендс и все там обустроить, — сказал Джон. — Кто бы мог подумать! Они хотят, чтобы я починил дорожки в винограднике, постриг газон на площадке для игры в шары и привел все в порядок.

Он помолчал и посмотрел на Эстер.

— Как меняются времена, и в то же время все остается по-прежнему, — заметил он. — Похоже, я все еще остаюсь садовником в парках Отлендса, хотя там больше нет ни короля, ни его двора, которым я мог бы показать свою работу.

— И ты поедешь? — устало спросила Эстер.

Он очень деловито сложил письмо.

— Конечно. Почему бы нет?

— Я думала, тебе покажется не совсем правильным ухаживать за садами для них после того, как ты занимался этим для короля и королевы.

Джон тряхнул головой. Совершенно бессознательно он протянул руку и подсунул выбившийся побег виргинского вьюнка под направляющую бечевку, прибитую гвоздями к стене.

— Всю свою жизнь я разрывался на части, Эстер. И теперь я все больше и больше смиряюсь с мыслью о том, что приходится быть преданным и тем, и другим.

— Джонни будет очень переживать, — сказала она. — Все это время он цеплялся за мысль о том, что станет одним из королевских садовников.

— Мы — садовники лучших садов в королевстве, — Джон был тверд. — И Отлендс всегда был одним из лучших. Я храню верность своему саду, и ты же знаешь, для меня это гораздо важнее верности господину. Особенно если этот господин такой вероломный и непостоянный, как наш король. Сад превыше всего, Эстер. Если кто-то собирается мне заплатить за то, чтобы я посадил сад и ухаживал за ним, я поеду туда немедленно и возьму с собой Джонни, чтобы он мне помогал. Он должен понять. Есть король, нет короля, мы должны зарабатывать на жизнь. А наша жизнь — это сады. И самый главный наш долг — перед садами.

— Но почему парламент вдруг вспомнил о садах? — задумчиво рассуждала Эстер. — Что, других дел у них нет? А этот сад всегда принадлежал непосредственно королеве. Может, они готовятся к ее возвращению? Может, было какое-то секретное соглашение?

Джон покачал головой:

— Очень даже может быть. А может, они просто здравомыслящие, разумные люди. Если король никогда уже не вернется и Отлендс будет принадлежать парламенту, как и все прочие королевские дворцы, то они смогут продать их по более высокой цене, когда дворец будет стоять в прекрасном саду, а не посреди запустения. Но если король вернется к власти и обнаружит, что все заросло сорняками, тогда он всего-навсего заставит их заплатить за то, чтобы все снова привели в порядок.

— Долго тебя не будет? — спросила Эстер.

— Не меньше месяца, — ответил он. — У меня теперь появились новые обязанности, Эстер. Я теперь человек парламента!

Она расхохоталась вместе с ним.

— Но может оказаться так, что для Джонни будет нелегко поменять господина, — предупредила она.

— Джонни пора учиться понимать жизнь, — подвел черту Джон. — Одно дело, когда ребенок обожает рассказы о принце Руперте. И совсем другое дело быть мужчиной и знать, что если ты служишь господину, который меняется так же часто, как погода, то лучше тебе не прикипать к нему сердцем. Король крутится, точно флюгер. А мы, все остальные, должны заботиться о наших собственных делах.

Апрель 1648 года, дворец Отлендс

Отряд кавалерии парламента был все еще расквартирован в Отлендсе, и Джон, после того как открыл свой старый дом рядом с домиком шелкопрядов, первым делом нашел командира и потребовал, чтобы лошади не паслись на газонах и на площадке для игры в шары.

Командир с удовольствием согласился и пообещал Джону, что даст в подмогу столько солдат, сколько ему понадобится для прополки и приведения сада и парка в порядок.

— Я был в вашем саду лет десять тому назад, — сказал он. — Это было чудесно. У вас все еще растет та рябина? Я так хорошо ее помню.

— Да, — сказал Джон. — Все еще растет. И теперь у нас намного больше редких деревьев, которые я привез из Виргинии. У меня есть тюльпановое дерево, у него роскошные зеленые листья, и цветет оно цветами, похожими на тюльпаны, размером с вашу голову. У меня есть клен с красными листьями. У меня есть вьющееся растение, которое называют страстоцвет, потому что оно якобы воплощает страдания Христа.[33] Есть у меня и очень красивый новый вьюнок, могу продать вам семена. И еще виргинская наперстянка.

— Как только меня отправят в отставку и я снова вернусь домой, я приеду и посмотрю, что у вас есть на продажу, — пообещал офицер.

— А где ваш дом? — спросил Джон.

— В Суссексе, на западе, — ответил он. — У нас песчаная почва, очень плодородная, и ее легко обрабатывать. Может, летом немного суховата, но мы живем на самом краю Саут-Даунс, и у нас зимой дуют холодные ветры. Зато летом цветы у меня цветут дольше, чем у соседей.

— Значит, вы можете выращивать почти все, что захотите, — ободряюще сказал Джон. — Некоторые из моих виргинских растений могут переносить очень холодную погоду зимой и жару летом, потому что именно такая погода у них на родине. У вас им будет хорошо. У меня есть вьюнок с листьями, которые осенью становятся красными, как сутана кардинала. Прекрасно будет смотреться на любой стене, красный, как роза.

— Хотелось бы посмотреть, — сказал офицер. — А что вы здесь делаете?

— Просто снова навожу порядок, — сказал Джон. — Никаких новых посадок мне не заказали.

— А его величество сюда привезут? — Джонни не выдержал и встрял в разговор.

Офицер услышал в голосе мальчика преклонение перед героем и посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Думаю, всем нам надо молиться о том, чтобы он никогда больше не появился ни здесь, ни в каком-нибудь другом из его дворцов, — строго сказал он. — Его жадность оторвала меня и моих солдат от наших домов, семей и садов на долгие шесть лет. По мне, так пусть вечно гниет в Карисбруке.

Джон положил руку на плечо сына, и мальчик послушно промолчал, лишь алый румянец, поднявшийся до ушей, выказывал его страдание.

— Но вы же были у него на службе, — раздраженно заметил офицер. — Полагаю, вы все роялисты.

— Мы — садовники, — уверенно ответил Джон. — И сейчас я работаю в саду для парламента. Все время работаю в саду. Мои враги — это суровая погода и вредители. Других мне не надо.

Командир нехотя рассмеялся.

— Да, хуже и не бывает, — сказал он.

Лето 1648 года

В середине мая раздался стук в большую парадную дверь Ковчега. Эстер, отложив в сторону рабочий фартук, с привычными мрачными предчувствиями пошла открывать. Но когда она увидела посетителя на пороге, выражение страха сменилось на улыбку удовольствия.

— Майор Ламберт! — воскликнула она. — Пришли посмотреть на наши тюльпаны?

— Конечно. Не мог устоять.

Он вошел и склонился над ее рукой.

— Вы по-прежнему майор? — спросила она, глядя на роскошное перо в шляпе и сверкающую кожу сапог.

— О, нет. — Он широко взмахнул рукой. — Я теперь генерал, госпожа Традескант. И прежде чем завершу свою карьеру, я буду заседать в парламенте и сделаю вас баронессой за все, что вы делаете для садовников. Или герцогиней. Что пожелаете.

Эстер хихикнула.

— Тогда пойдемте взглянем на тюльпаны, — поторопила она. — В этом году они чудесны. Прошлой весной вернулся мой муж, и у него теперь много новых сортов, на которые вам будет интересно взглянуть — красивые растения из Виргинии. Вы не устоите перед нашим тюльпановым деревом.

— Прошу прощенья?

Эстер рассмеялась.

— Уверяю вас. Самое прекрасное дерево с цветками по форме точно как тюльпаны. Я сама еще не видела, как оно цветет, потому что у нас всего два саженца. Но мы нарезаем черенки, и мой муж клянется, что они приживутся.

Джон Ламберт прошел за ней через дом и остановился на террасе, чтобы взглянуть на сад. Впервые он видел сад должным образом прополотый, подрезанный и выглядящий наилучшим образом.

— Да это просто маленький рай, — вымолвил он, обегая глазами кивающие соцветия на фруктовых деревьях, клумбы и грядки для рассады перед домом. — Вы сделали очень правильно, назвав свой дом Ковчегом. За этими стенами бушевало море террора, а здесь, кажется, всегда царил мир.

Эстер стояла очень тихо, впитывая его похвалу как благословение.

— Всю свою жизнь я именно этого и старалась добиться, — сказала она. — И я счастлива, что вы смогли это увидеть.

Он посмотрел на нее так, будто они очень хорошо понимали друг друга.

— Если мы сможем всю нашу страну сделать такой же мирной, цветущей и обильной, как этот сад, госпожа Традескант, тогда я буду думать, что все было не напрасно. Если я смогу сделать так, что каждый садик у коттеджа будет таким же мирным, как и ваш, и каждый усердно работающий гражданин нашей страны будет иметь законное право на свой коттедж и свой сад, тогда, значит, я исполнил свой долг так же хорошо, как вы свой.

Она с любопытством посмотрела на него.

— Разве это не настроения левеллеров? — поинтересовалась она. — Я думала, что с левеллерами покончено.

Он улыбнулся, но не сказал ни да, ни нет.

— Но только не в наших сердцах и умах. Я думаю, что каждый человек, который видел страдания бедняков в нашей стране, видел, как бедные люди сражаются за свои права, стремится к тому, чтобы огромные пустоши и парки были открыты для всех, чтобы бездомные могли построить себе дома, а голодные могли выращивать себе пропитание. Я сам землевладелец, госпожа Традескант. Я вовсе не хочу, чтобы сровняли с землей ограду вокруг моего сада. Но мне не нравится, когда огромные парки закрыты для всех только ради того, чтобы там могли жить и кормиться олени, тогда как мужчины и женщины вне этих стен голодают.

Эстер кивнула и пошла впереди него по садовой дорожке туда, где полыхали цветом гряды с тюльпанами. Она с полуулыбкой обернулась, увидев, что Джон Ламберт замер на месте.

— Хороши, не правда ли?

— Они великолепны, — выдохнул он. — Я должен, я просто должен заполучить хотя бы несколько из них.

— Сейчас принесу перо и бумагу для вашего заказа, — удовлетворенно сказала Эстер. — Вы должны приехать снова в следующем месяце и посмотреть наши розы. В этом году они обещают быть чудесными. Розы мне нравятся даже больше, чем тюльпаны.

Он покачал головой, и что-то в этом жесте насторожило ее, дало понять, что он не так уж беспечен и беззаботен, как хочет показаться.

— Боюсь, в июне я буду занят другими делами, — заметил он.

Эстер поняла, что он имел в виду — на следующий день после визита появились новости о том, что в каждом городе, в каждой деревне по всей стране собирались отряды роялистов. Мужчины, отложившие было свои пики, полагая, что борьба окончена, где пешком, где верхом снова помчались туда и сюда по проселочным дорогам, призывая народ на борьбу за короля, которому всего-то и нужно было выиграть одну-единственную битву против деморализованных и разрозненных парламента и армии и снова вступить в свои права.

Флот вдруг встал на сторону короля и оккупировал гавани вдоль всего южного побережья, объявив все эти порты роялистскими. По всей стране отставные роялистские офицеры снова призывали страну к оружию. В каждом графстве, в каждом городе и деревне появились роялистский штаб и роялистский отряд. Нация вернулась к состоянию войны спонтанно и естественно. Призом стало освобождение короля и восстановление его на троне в надежде на возвращение мирных довоенных дней.

Даже те, кто со стороны наблюдал за тем, как армия Кромвеля победила короля в первой войне, теперь были охвачены таким нетерпеливым стремлением к миру, что встали на сторону Карла, уверенные, что только возвращение его на трон сможет помочь королевству обрести мир. Даже те, кто без особого воодушевления, но все-таки сражался в армии Кромвеля, теперь переходили на сторону противника и надеялись отвоевать жалованье и победу под командованием роялистов. Те же, кто сражался за короля долгие четыре года войны, а потом целых два года страдали и боялись, теперь молились, чтобы этот последний шанс смог вернуть им былую фортуну.

Им не нужно было особого уведомления. Все реагировали на сложившуюся ситуацию спонтанно и по одиночке, и это восстание наполовину подпитывалось сердитыми требованиями вернуть мирные времена, а наполовину — принципиальной борьбой по поводу епископов.

Эстер никак не могла поверить в то, что король, оставаясь в тюрьме, смог превратиться в центр второй катастрофы. Даже не будучи на свободе, одно только его присутствие стало источником брожения, и страна, целых два года проведшая в мире, внезапно вновь оказалась охвачена войной. И это была полномасштабная война, в которой по всему королевству шли сотни решающих сражений. И наконец до Ламбета дошло известие — лорд Норвич взял в осаду лондонский Сити, и похоже было, что он сумеет захватить его для короля. Если Лондон падет, парламент будет взят, война наверняка закончится, и победителем будет король.

Эстер поймала Джонни, когда он украдкой седлал лошадь на конном дворе, прикрепив к седлу мешок. Ее обычно ровный характер внезапно дал трещину.

— Черт побери, ты-то куда собрался?!

Он повернулся к ней:

— Ты меня не остановишь. Я собираюсь сражаться за короля.

— Ты — ребенок.

— Мне почти пятнадцать, достаточно взрослый, чтобы пойти на войну.

Его слова стали искрой, от которой вспыхнул порох. Эстер наскочила на него, схватила за воротник рубашки и поволокла, как школьника, по садовой дорожке, мимо восхитительных розовых бутонов, которые, распускаясь, гнали волны аромата к фруктовому саду, где Джон, стоя на лестнице, удалял у яблонь почки.

— Вот только таких глупцов королю и не хватало! — воскликнула Эстер. — Армия глупцов для придурка-короля.

— Я все равно пойду! — Джонни пытался вырваться из ее хватки. — Я не буду подчиняться тебе! Я — мужчина, я должен поступать как мужчина!

Эстер оттолкнула его к отцу.

— Ему четырнадцать, — прямо заявила она. — Говорит, он — мужчина. Я больше не могу им командовать. Идет он на службу к королю или нет.

Джон медленно спустился с нижних ступеней лестницы и посмотрел на сына.

— Что такое?

Джонни не отвел глаз, он смотрел на отца, как молодой жеребенок, вставший лицом к лицу с вожаком табуна.

— Я хочу исполнить свой долг, — повторил он. — Я хочу служить королю.

— Королю не служат мятежом, беспорядками и тем, что англичане убивают друг друга на улицах Мейдстоуна и Кентербери, — медленно произнес Джон.

— Но если это необходимо…

Джон покачал головой.

— Восстановить мир в королевстве возможно только долгой, непрекращающейся работой над соглашениями, — сказал он. — Ты ведь провел все детство в военных лишениях и видел, что в итоге ни до чего не договорились, ничего не продвинулось вперед.

— Я хочу исполнить свой долг!

Джон оперся рукой на яблоневый ствол, будто хотел почерпнуть от него силы.

— Твой долг — перед твоим Богом и перед твоими отцом и матерью, — сказал он.

— А ты даже в Бога не веришь! — парировал Джонни. — Ты вообще ни во что не веришь. Ты не выполнил свой долг по отношению ко мне как отец — ты бросил нас на долгие годы. Ты — слуга короля, но ты не сражаешься за него, тебе платит парламент, и ты шутишь, что ты теперь садовник парламента. Ты — виргинский плантатор, а сам сидишь дома в Ламбете. Так что не тебе учить меня, в чем мой долг!

Эстер рванулась вперед, чтобы защитить пасынка от удара, который должен был последовать, потом заставила себя остановиться и отступить назад. Джон не ударил Джонни, он застыл на месте, его рука сжала яблоневую ветку с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Мне жаль, что ты так плохо обо мне думаешь, — спокойно сказал Джон. — И то, что ты сказал, правда. Я потерял веру в Бога, когда умерла твоя мать, а я даже не мог обнять ее, потому что боялся перенести заразу на тебя. Я старался уважать веру других. Но в сердце моем веры больше не было. Да, я бросил тебя, Френсис и вашу мачеху именно тогда, когда должен был оставаться с вами и защищать вас. Но я боялся, что король втянет меня в войну и никогда не позволит мне жить собственной жизнью. И я оказался прав в своих опасениях — он втянул в войну все четыре королевства. И он никогда не даст им жить собственной жизнью. У меня есть надел в Виргинии, но я не мог сохранить его, не убивая людей, которых я любил и уважал. Там тоже идет война между соотечественниками.

Джонни был готов заговорить. Эстер, так хорошо зная Джонни, видела, что он боролся, чтобы не разрыдаться и не броситься к отцу в объятия. Он держался очень прямо, напряженно, как солдат под огнем.

— Но у меня все же есть право высказаться, — сказал Джон. — Потому что я знаю то, чего ты не знаешь. Потому что все это время я много думал. Преданностью одному я боролся с преданностью другому, одной любовью я боролся с другой любовью. Ты можешь подумать, что я — слабый человек, но так сложилась моя жизнь. Я не похож на отца. Он находил господина за господином, которых мог любить, и следовал за ними с преданностью в сердце. Он любил сэра Роберта Сесила, а потом герцога Бекингемского, а потом и короля. Он никогда даже не задавался вопросом, почему они — господа, а он — слуга. Но со мной все оказалось по-другому. Да и с тобой все будет как-то иначе. Мир изменился, Джонни. Теперь недостаточно сослаться на долг и бодро маршировать под гром рекрутерского барабана. Ты должен подумать сам и выбрать свой собственный путь.

В саду наступило долгое молчание. Где-то высоко в кроне дерева запел черный дрозд.

— Я прошу прощения за то, что сказал, — холодно проговорил Джонни. — И прошу вашего позволения, как ваш почтительный сын. Я хочу пойти на войну и служить королю. Вот мой путь. Я хорошо подумал. Я хочу сражаться за своего короля.

Джон бросил быстрый взгляд на Эстер, как будто хотел спросить, не может ли она что-нибудь придумать. Одного взгляда было достаточно. Лицо Эстер застыло трагической маской, руки под фартуком изо всех сил сжались.

— Тогда, Господи, благослови и сохрани тебя, — медленно сказал Джон. — И возвращайся домой, Джонни, возвращайся в ту же минуту, как только тебя посетят сомнения. Ты — единственный наследник Традескантов, и ты очень дорог нам.

Джонни медленно опустился на одно колено в траву под отцовское благословение. Над его склоненной светловолосой головой Джон посмотрел на Эстер и увидел, что он все сделал правильно — они должны были отпустить своего сына на войну.

Мои самые дорогие мама и папа.

Пишу вам по дороге в Колчестер. Мы скачем с лордом Норвичем и полудюжиной джентльменов, а всего в отряде больше тысячи кавалеристов. Наша атака под Лондоном была отбита. Мне не повезло — я прискакал туда, когда они уже отступали. Но, по крайней мере, сейчас я уже в кавалерийском отряде, и по дороге мы набираем еще рекрутов.

С лошадью все в порядке, и я не забываю каждый вечер кормить ее. Нам же приходится самим добывать себе пропитание, а это нелегко. Некоторые фермы, мимо которых мы проезжаем, были и так бедны до нашего появления, а после нас они становятся еще беднее. Некоторые джентльмены обращаются с фермерами и батраками просто безжалостно, а от этого нас потом по дороге принимают совсем не радушно.

Когда мы доберемся до Колчестера, нас будут снабжать провиантом с кораблей, а из Восточной Англии нам в подкрепление идет целая армия. Нет никаких сомнений в нашей победе.

Передавайте сердечный привет Френсис и ее мужу. Можете попросить Александра в виде особого одолжения для меня лично затянуть поставки бочонков для пороха. Надеюсь, что у вас все благополучно.

Ваш любящий и почтительный сын Джон.

— Он подписывается Джон, а не Джонни, — заметила Эстер.

— Звучит неплохо, — ответил Джон.

Они стояли щека к щеке, вместе читая и перечитывая короткое письмо.

— У него хорошая лошадь, она будет его оберегать, — сказал Джон.

— Ему не очень нравится в этом отряде.

Джон оставил письмо в ее руке и повернул к саду.

— А разве могло быть по-другому? Он — домашний мальчик, жизни не видел и вдруг сразу попал на войну.

— Может, ты заберешь его домой? — спросила Эстер.

Джон остановился, услышав тоску в ее голосе.

— Не могу, — сказал он.

Она готова была уговаривать его, но он поднял руку, чтобы остановить ее.

— Не упрекай меня, Эстер. Видеть своего сына вовлеченным в войну для меня так же невыносимо, как и для тебя. Я молился так же горячо, как и ты, чтобы мир наступил прежде, чем он повзрослеет. Я думал, все уже закончилось. Я был уверен, что самое худшее позади. Но я не могу забрать его домой, как нашкодившего школьника. Он должен сам пройти свой путь.

Он посмотрел на нее. На ее лице была написана материнская трагедия.

— Он — мой сын! — страстно сказала она. — Подумать только, еще шутит про бочонки с порохом…

Джон помолчал, подавленный беспокойством, кивнул и ушел в свой сад.

Июль 1648 года

На летние месяцы Френсис приехала из зачумленного города в Ковчег. Эстер обнаружила, что, ожидая известий о Джонни, она способна была выносить только компанию падчерицы. Война склонялась в пользу короля, и Эстер надеялась, что Джонни войдет в Лондон как частичка триумфальной королевской армии. В июле шотландцы подтвердили самым что ни на есть драматическим образом, что они перешли на сторону короля — их девятитысячная армия перешла границу и обрушилась на уставшую от войны, плохо оплачиваемую, потерявшую все иллюзии армию парламента.

Лето было ужасающе мокрым. Розы в саду мокли под дождем и гнили в бутонах. Клубника и малина превращались в пропитанную влагой кашу прямо на стебельках. Эстер проводила целые дни, глядя, как дождь стекает по величественным стеклам венецианских окон в комнате с редкостями. Она смотрела на затопленный сад, на то, как ее муж шлепает по лодыжки в грязи, копая канавки, отводя воду из впитавшей влагу земли в ручеек, протекавший за домом, где он, журча, переливался через маленький мостик. А вода все поднималась.

Что было совсем не похоже на Эстер — она не выходила из дома, набросив мешковину на голову, чтобы помочь ему. Она сидела за столом, но перед ней не было книг, она не держала в руках рукоделье. Она даже не разговаривала с теми немногими посетителями, которые время от времени заглядывали к ним осмотреть коллекцию редкостей. Хотя, принимая во внимание наводнение на реке и то, что страна снова воевала, они могли бы попросту закрыть Ковчег для посетителей, все равно денег это практически не приносило. Эстер молча сидела и смотрела на дождь. Френсис, тоже молча, сидела рядом с ней.

Пришли новости, что английские роялистские войска подверглись атаке на дороге в Колчестер, им пришлось отступать в город и искать там укрытия. Но прежде чем роялисты добрались до города и смогли закрыть городские ворота перед солдатами парламента, состоялась битва. Она была короткой и жестокой. Сотни людей погибли в рукопашной схватке, которая была более кровопролитной и более ожесточенной, чем когда-либо прежде. Имена сотен и сотен солдат, павших в этом ожесточенном бою, остались неизвестными. Эстер сидела, глядя на дождь, и не знала, жив ее пасынок или лежит лицом вниз в грязи у ворот Колчестера.

Это даже не было осадой, это была бойня из засады. Генерал Ферфакс вместе с Джоном Ламбертом командовал армией парламента, они обнесли город валом и рвом с десятью укрепленными фортами, поставленными по периметру. Никто не мог выйти из города живым. Весь город был не просто в осаде, он был в ловушке.

— И Джон Ламберт там? — спросила Эстер, когда Френсис принесла листовку и прочитала сообщение об осаде.

— Да, — Френсис посмотрела на мать.

— Что за времена! Джон Ламберт в одной армии, а мой мальчик в другой… — очень тихо проговорила Эстер.

В Кингстоне-на-Темзе собралась еще одна роялистская армия под командованием лорда Холланда при поддержке герцога Бекингемского, сына прежнего господина старого Традесканта. Услышав это имя, Джон сердито нахмурился и похромал к входной двери, чтобы добавить мешков с песком. Дорога на Ламбет была вся покрыта водой. Маленький ручеек перед домом вышел из берегов, растекся по всей дороге и дошел даже до фруктового сада Традескантов. Джон боялся, что сама Темза тоже разольется, и тогда подсоленная вода загрязнит его землю по северной стороне дороги. Но он ничего не мог поделать, чтобы предотвратить такое развитие событий.

Совсем немного народа присоединилось к новой роялистской армии. Чуть более пятисот человек собрались под дождем и пошли маршем вначале на Лондон, потом к замку Ригейт, а оттуда началось отступление, очень скоро превратившееся в беспорядочное бегство через деревни к северу от Лондона, а затем и в поражение при Сурбитоне. Армия парламента захватила графа Холланда и отправила его в Лондон. Парламент решил, что он будет обезглавлен за измену своей стране. Герцог Бекингемский благополучно бежал в Голландию.

— Как и следовало ожидать, — кисло заметил Джон.

Роялистская лихорадка закончилась так же внезапно, как и началась. В Англии больше никто не поднимал мятежей. Теперь все зависело от шотландцев — успеют ли они вовремя добраться до Колчестера, чтобы освободить город, пойдут ли они дальше на юг и в сам Лондон?

У роялистов в осажденном Колчестере пайки становились все скуднее, и надежда на скорое освобождение растаяла. Они попросили предоставить безопасный проход для женщин и детей, открыли подземный проход и выпустили их к армии парламента. К ужасу осажденных, женщин схватили, раздели, избили и снова загнали в крепость. Англия никогда еще не видела такой свирепости в сражении. Правила ведения войны были временно отменены. Мужчины, которые шесть лет тому назад были бы по-рыцарски великодушны к побежденному врагу, теперь сражались с убийственной, исступленной яростью из-за того, что война разразилась снова. Ходили слухи, что, когда осажденные выйдут из Колчестера, как им вскоре неизбежно придется сделать, их поубивают прямо на месте. Никому не будет пощады, пленных брать не будут. Не будет даже процессов над изменниками. После того, как армия роялистов сложит оружие, кавалерия парламента попросту растопчет их.

Эстер не промолвила ни слова, когда Джон рассказал ей об этой новости. Она не плакала, она не шептала имя Джонни. Она выглянула из окна.

— Когда же наконец прекратится этот дождь? — сказала она.

Джон ушел в сад и оставил ее смотреть на то, как капли дождя стекают по оконным стеклам.

В Колчестере дождю были рады. Это была их единственная питьевая вода. На мясо они пустили сначала своих лошадей, потом съели собак, потом кошек, крыс, все, что им удавалось поймать. Не было муки для хлеба, в городе не осталось ни фруктов, ни овощей. Люди начали болеть, все голодали.

Эстер набросила на плечи кусок мешковины и пошлепала в сад, взглянуть на намокший салат, лук, перец, горох и травы на аккуратных грядках.

— Он никогда не голодал, — тихо сказала она сама себе. — Он рос рядом с этим садом. Может, иногда нам и не хватало мяса, но всегда были фрукты и овощи. Никогда раньше он ни в чем не нуждался.

Эстер надеялась, что шотландцы быстро совершат марш на юг и освободят Колчестер, сделав это своей первоочередной задачей. Действительно, они хлынули через границу как армия победителей. И дошли до Престон-Мура, что всего в миле севернее Престона, безо всяких помех. Но там их встретила армия парламента под командованием самого Кромвеля, рядом с ним был Джон Ламберт, командовавший кавалерией. Когда Эстер услышала, что именно Джон Ламберт стоял на пути тех единственных, кто мог бы спасти ее сына, она уронила голову на кухонный стол… Так и сидела очень тихо и очень долго, будто спала.

Когда до Колчестера дошло известие о поражении шотландцев, у них больше не осталось никаких надежд. Гарнизон сдался суровому, безжалостному победителю. Война была кончена, король снова потерпел поражение. А Традескантам оставалось только ждать и гадать, вернется ли Джонни домой или окажется среди сотен и сотен тех, кто уже не вернется никогда.

Эстер покинула свой пост у венецианского окна и поставила кресло и стол у входной двери, выходившей на дорогу из Ламбета. На стол она поставила корзинку с рукодельем, и любому случайному прохожему могло показаться, что она просто сидит за работой, наслаждаясь сентябрьским солнышком после дождливых летних дней. Только Джон и Френсис знали, что шитье рубашки, которую она держала на коленях, ничуть не продвинулось вперед с того самого черного дня, когда пал Колчестер.

Осень 1648 года

Домой его привез возчик, который когда-то, еще в детстве, бывал в Ковчеге, запомнил его как дворец с сокровищами и сохранил теплые воспоминания и симпатию к имени Традескантов. Джонни, бледный, разбитый долгим путешествием по ухабистым дорогам, ужасающе худой, с темным, плохо заживающим шрамом от бедра до ребер, лежал в повозке на груде мешков.

Эстер услышала стук колес, подняла глаза от своих опущенных рук, сжимавших недошитую рубаху, — и, уронив шитье, перевернув кресло, вылетела из двери и бросилась к дороге.

— Джонни! — воскликнула она, заглядывая поверх заднего борта.

Он с трудом улыбнулся:

— Мама.

— Заезжай во двор, — скомандовала Эстер возчику, тут же позабыв о месяцах пассивного молчания.

Не отрывая глаз от своего пасынка, она вскочила на приступочку повозки и так и держалась, покуда повозка, громыхая, прокатилась по маленькому мостику, обогнула террасу и въехала на конный двор. Джон собирал яблоки. Он посмотрел в сторону дома, увидел повозку, заворачивающую во двор, и жену, уцепившуюся за бортик, как уличный мальчишка. Он спрыгнул с лестницы и пошел к дому. Он не бежал. Он слишком боялся того, что мог увидеть.

Возчик и Эстер поставили Джонни на ноги и медленно повели его к кухонной двери, подхватив с обеих сторон под руки. Кухарка бросилась распахивать перед ними двери. Они прошли в гостиную, и Эстер усадила Джонни в отцовское кресло у камина.

Лицо Джонни покрылось мертвенной белизной, губы на бледном лице выделялись еще большей бледностью.

— Принесите бренди! — крикнула Эстер через плечо, и кухарка помчалась выполнять распоряжение.

Вошел Джон, пятная грязью вощеный деревянный пол гостиной.

— Сын?

Джонни посмотрел на отца, и что-то в этом взгляде, уязвимое и несправедливо обиженное, так напомнило Джону Джейн, его утраченную жену, что жалость к сыну и старое горе утраты ударили Джона с новой силой. Он упал на колени и схватил руки сына в свои.

— Ты теперь в безопасности, — сказал он. — Дома. Очень болит?

— Меня ранили пикой в бок, — прошептал Джонни. — Очень больно, и много крови потерял. Но теперь уже заживает.

Эстер поднесла к его губам стаканчик с бренди, и Джонни отхлебнул немного.

— Сейчас мы тебя уложим в постель, — пообещала она. — И хорошенько покормим.

Она откинула ему со лба длинные светлые волосы.

— Мой мальчик, — нежно сказала она. — Мой бедный мальчик.

Вернулась кухарка.

— Постель готова, простыни согреты.

Возчик и Эстер подошли, чтобы помочь Джонни, но Джон отодвинул их.

— Я сам справлюсь, — хрипло сказал он и поднял сына на руки.

Мальчик весил немногим больше, чем в десятилетнем возрасте. Традескант нахмурился, ощутив, каким легким оказалось его тело, и начал подниматься по лестнице. Эстер бежала впереди, она открыла дверь в спальню и откинула покрывало.

— Я грязный, — запротестовал Джонни. — И весь в блохах.

— Ерунда, — сказала Эстер, стаскивая с него сапоги и штаны.

Он тихонько вскрикнул от боли, когда она снимала с него рубаху, и она увидела, что грязное полотно присохло к свежей ране.

— Скоро ты у нас снова будешь как новенький, — сказала она.

Оба, и муж, и сын, услышали в ее голосе былую решительность.

— Скоро ты у нас снова будешь как новенький.

Король Карл беспечно отпраздновал в Ньюпорте свой сорок восьмой день рождения, развлекая парламентских переговорщиков, присланных из Лондона заключить новый мир с королем, который нарушал все соглашения, заключенные ранее. На сей раз король был более сговорчив, нежели обычно, но никак не соглашался на продажу земель и дворцов, принадлежавших епископам. Епископов нельзя ликвидировать, их положение в обществе должно сохраниться. Самое большее, на что он соглашался, — это править без них страной три года. То же самое он уже обещал и шотландцам. Но парламент был тверже, чем шотландцы. Парламент настаивал на полной ликвидации института епископов и изъятии у них богатств и земель.

В ноябре Александр Норман и Френсис навестили Ковчег и нашли Джонни сидящим у камина, уютно завернутым в нарядный теплый халат. Отец и мать сидели рядом, обсуждая судьбу короля.

— Есть какие-нибудь новости? — спросил Джон зятя.

— Влияние левеллеров в армии возрастает, — ответил Александр. — Они требуют, чтобы у нас никогда больше не было королей и чтобы парламент избирался каждые три года всеми гражданами страны.

— Что это может означать для короля? — спросил Джон.

Александр покачал головой.

— Если они получат контроль над парламентом, тогда это будет означать, что его вышлют за границу. Здесь для него не останется места.

— Допустим, он согласится, — сказала Эстер, поглядывая одним глазком на сына. — Допустим, король и парламент договорятся в Ньюпорте.

— Он обязан согласиться, — ответил Александр. — Он должен видеть, что ему просто придется согласиться. Он провел две войны против собственного народа и обе проиграл. Он рискнул всем в борьбе за престол — он натравил шотландцев на собственных соотечественников. И проиграл. Он должен наконец согласиться.

Джонни вспыхнул и неловко повернулся в своем кресле.

— Но как он может? Как он может согласиться на то, чтобы стать никем? Он — король в глазах Господа. Он что, назовет Господа лжецом?

Френсис подошла к нему и взяла за руку.

— Ну-ка, прекрати, — сказала она с твердостью старшей сестры. — Ты свое за него отвоевал. Ты сделал достаточно, и никому от этого лучше не стало. Король должен сам принимать решения, и сейчас его решения никак не связаны ни тобой, ни с любым из нас.

— Она права, — сказала Эстер. — И никто из нас ничего не в состоянии сделать ни в поддержку короля, ни против него. Он прошел свой путь. Теперь ему надо решать, что он будет делать дальше.

Король решил пойти на принцип — или, возможно, задумал рискнуть еще раз, а может, посчитал, что следует сделать жест — гордый театральный жест — и посмотреть, что из этого получится. Он отверг предложения парламента, отверг их смело, лихо и полностью. И стал ждать, что будет дальше.

То, что произошло, его несколько удивило. Воины армии Кромвеля, солдаты Ламберта и пехотинцы Ферфакса пришли в ярость от отсрочек и упущенных возможностей. Они-то думали, что дальше будет прочный, нерушимый мир и реформа законодательства о земле в пользу трудового народа. Они захватили палату общин, изгнали тех ее членов, которые были известны своей симпатией к королю, и настояли на том, чтобы короля судили за измену своим подданным.

Эстер сообщила эту новость Джону, когда тот поливал нежные растения в оранжерее. Морозные узоры на окнах таяли, стекло было влажным и непрозрачным. Цитрусовые деревья, на ветках которых еще оставались сияющие апельсины и лимоны, наполняли помещение ароматом, угольки в печи рассыпались и потрескивали, озаряя все мерцающим светом. Эстер приостановилась на пороге, не желая разрушать ощущение мира и покоя. Потом она сжала губы и, чеканя шаг, вошла в оранжерею.

— Они забрали короля с острова Уайт и отвезли в Лондон. Они хотят судить его, — напрямик объявила она. — Они обвиняют его в измене.

Джон замер на месте. Струйка воды из лейки стекала ему прямо на сапог.

— Измена? — повторил он. — Как можно обвинять в измене короля?

— Они утверждают, что он пытался похитить у народа свободу и установить тиранию, — сказала Эстер. — Войну против собственного народа они тоже считают изменой.

Вокруг ног Джона уже образовалась небольшая лужа, но он не замечал ее. Не видела ее и Эстер, чей взгляд был прикован к его ошеломленному лицу.

— Где он? — только и спросил Джон.

— По дороге в Лондон, по крайней мере, так говорят в Ламбете. Думаю, они поместят его в Тауэр, а может, посадят под арест в одном из его дворцов.

— А потом?

— Говорят, его будут судить за измену. Будет суд. Настоящий процесс.

— Но ведь приговор за измену…

— Смерть, — закончила Эстер.

Как раз перед Рождеством раздался стук в дверь. Джонни, который все еще нервничал, вздрогнул, услышав громкий звук, и Эстер, спеша открыть дверь, прошептала проклятие в адрес того, кто потревожил ее мальчика.

Открыв дверь и увидев на пороге вооруженного человека, она поспешила придать лицу выражение суровой безмятежности.

— Сообщение для господина Традесканта, садовника короля, — объявил посланец.

— Нет его, — ответила Эстер с привычной осторожностью.

— Тогда я оставлю сообщение вам, — жизнерадостно продолжил посланец. — Король желает его видеть. В Виндзоре.

— Его вызывает в Виндзор сам король? — не веря своим ушам, переспросила Эстер.

— Пусть едет, если хочет, — без всякого уважения в голосе сказал посыльный. — Король приказывает ему явиться, но, по мне, все равно, поедет он или нет. Я подчиняюсь полковнику Гаррисону, он охраняет короля. И он приказал мне передать господину Традесканту, что король хочет его видеть. Я это передал. И теперь удаляюсь.

Он дружески кивнул ей и пересек маленький мостик, ведущий к дороге, прежде чем она успела вымолвить хотя бы слово. Она проводила его взглядом — он деловито вышагивал по дороге к парому в Ламбете и скрылся из виду до того, как она закрыла дверь и пошла искать в саду Джона.

Он острым ножом подрезал розы, руки его были сплошь исцарапаны от этой работы.

— Почему ты не надеваешь перчатки? — раздраженно заметила Эстер.

Он усмехнулся.

— Да я всегда собираюсь это сделать, а потом принимаюсь за работу и думаю, что смогу сделать все и не поцарапаться. А потом я уже не хочу отвлекаться, идти, искать перчатки, затем царапаюсь до крови и думаю, что теперь-то и вовсе нет смысла их надевать.

— Ни за что не догадаешься, кто приходил.

— Согласен. Никогда не догадаюсь.

— Посыльный от короля, — сказала она, наблюдая за его реакцией.

Он замер, как старый охотник, заслышавший звук охотничьего рога.

— Король послал за мной?

Она кивнула.

— Чтобы ты служил ему в Виндзоре. Сказано было совершенно ясно, что ехать тебе не нужно, если не хочешь. У короля нет власти приказывать тебе, и ты не обязан подчиняться. Но посыльный передал тебе пожелание короля.

Джон аккуратно пробрался между розовыми кустами, выпутывая полу куртки, зацепившуюся за шипы, в мыслях он был уже в Виндзоре.

— Что же такое он может хотеть от меня?

Эстер пожала плечами:

— Надеюсь, он не ждет от тебя какого-нибудь безрассудного плана побега?

Он покачал головой:

— Конечно, нет. Но и в саду в это время года нет ничего такого, что могло бы его заинтересовать.

— Ты поедешь?

Он уже шел к дому, садовый нож заткнут за пояс, розы почти забыты.

— Разумеется, мне нужно ехать, — сказал он.

У них не было лошади. Просто не было денег, чтоб купить лошадь вместо той, на которой Джонни отправился в Колчестер и которую потом съели во время осады. Джон пошел пешком на паром в Ламбете и сел в лодку, направлявшуюся вверх по реке, в Виндзор.

Замок выглядел почти как раньше. Военный караул у входа, обычная суматоха и беготня, сопровождающие королевский двор. Но все странным образом уменьшилось в масштабе, все стало тише, ажиотаж приутих, как будто даже поварихи на кухне больше не верили в то, что готовят мясо для наместника Божьего на земле, а не для простого смертного.

Джон остановился перед скрещенными пиками караульных.

— Джон Традескант, — сказал он. — Король посылал за мной.

Пики поднялись.

— Он обедает, — сказал один из солдат.

Джон прошел через ворота, через внутренний двор и дальше, в большой холл.

На секунду ему показалось, что он сверхъестественным образом вновь переживает то, что уже когда-то видел. Королевский балдахин, слегка колеблющийся от сквозняка, тянувшего из открытых окон, был на месте. И под ним торжественно восседал король. Великолепное кресло стояло перед роскошным столом, тесно уставленным блюдами. Простолюдины, как и прежде, толпились на галерее, чтобы посмотреть, как обедает король. Камергер-привратник объявлял, что стол можно накрывать, камергер-стольник расстилал скатерть, смотритель буфетной раскладывал длинные ножи и ложки, расставлял солонки и деревянные подносы для мяса, смотритель винного погреба стоял за креслом с графином вина.

Но не было постоянного журчания смеха и остроумных шуток, никто не соперничал из-за взгляда короля. Рядом с ним не было пухленькой королевы в кудряшках, и не оказалось ни одного из знаменитых портретов и гобеленов, которые всегда развешивали там, куда он приезжал.

И сам Карл сильно изменился. Лицо его было испещрено складками, глубокими, точно шрамы, прочерченные разочарованием. Под глазами темнели мешки, лоб изборожден морщинами, волосы поредели, появилась заметная седина. Усы и борода были по-прежнему безукоризненно расчесаны, но цвет их побледнел — там, где раньше они были лоснящегося каштанового цвета, теперь проглядывали белые волоски.

Он взглянул в зал и увидел Джона. Но его привычная неуверенность в себе не позволила ему приветствовать дружеское лицо. Он всего лишь кивнул и еле заметным жестом показал, что Джону следует подождать.

Джон, при входе упавший на колено, поднялся и сел за стол.

— А чего это ты на колени встаешь? — критически спросил его сосед по столу.

Джон помедлил с ответом.

— Наверное, по привычке. А вы здесь не становитесь на колени в его присутствии?

— С чего бы это? Он — такой же человек, как и я.

— Времена меняются, — заметил Джон.

— Ты есть будешь? — спросил кто-то другой.

Джон посмотрел вокруг. Элегантных придворных, которые иногда обедали в холле, больше не было. Теперь там обедали солдаты армии Кромвеля, на которых ритуал не производил никакого впечатления. Голодные, простые, бесхитростные мужчины.

Джон пододвинул к себе поднос с мясом и взял кусок из общей миски.

Когда король закончил трапезу, один йомен выступил вперед и предложил ему чашу с водой, чтобы омыть кончики пальцев, а другой протянул кусок тонкого полотна, чтобы осушить руки. Ни один из них не преклонил колени, как заметил Джон. И Джон задался вопросом, не откажется ли король от их услуг.

Но он даже не пожаловался. Король принял услугу, как будто она была предложена простому владельцу поместья. Он даже не сделал им замечания за то, что они не преклонили колени. Таинство королевского величия таяло на глазах.

Джон поднялся с места, ожидая приказания. Король согнул палец, и Джон приблизился к высокому столу, остановился и поклонился.

Король Карл встал со своего кресла, сошел с помоста и щелкнул пальцами, подзывая пажа, незамедлительно подскочившего к нему.

— Д…два дня назад я ел дыню, — заметил он Джону таким тоном, будто не прошло совсем никакого времени с того дня, когда Джон, королева и король вместе планировали посадки в Отлендсе. — И в…вспомнил, мы всегда говорили, что нам хотелось бы иметь в Уимблдоне грядку с дынями. Я сохранил семена для п…посева.

Джон поклонился, мысли у него в голове совершенно спутались.

— Ваше величество?

Вперед выступил паж и протянул Джону маленькую деревянную коробочку с семенами.

— Б…будут они расти в Уимблдоне? — спросил король, проходя мимо Джона в свои внутренние покои.

— Думаю, да, ваше величество, — сказал Джон.

Он ждал, что король произнесет что-нибудь еще.

— Хорошо, — сказал король. — Это понравится ее величеству, когда она увидит. Когда она снова вернется д…домой.

— …потом он ушел, — рассказывал Джон изумленным Эстер и Джонни, сидя у камина после долгого холодного путешествия на лодке обратно в Ламбет.

— Он вызвал тебя, чтобы отдать семена дыни? — задала вопрос Эстер.

— Я думал, в этом кроется какой-то секрет, — признался Джон. — Я как следует рассмотрел коробочку, целый день ждал, на случай, если он хочет сообщить мне что-нибудь по секрету, раз он знал, что я в замке. Я поливал клумбу под окнами его личных апартаментов, чтобы он знал, что я здесь. Но… ничего. Вся затея была и в самом деле только ради семян дыни.

— Его будут судить за измену, а он думает о том, чтобы посадить дыни, — подивилась Эстер.

Джон кивнул.

— Да уж, король себе не изменяет.

— А где ты будешь сажать их? — спросил Джонни.

Джон взглянул на напряженное лицо сына, на тени под глазами и постоянную гримасу боли.

— Хочешь помочь мне? — деликатно предложил он. — Мы могли бы заложить неплохую грядку для дынь в Уимблдоне. Мой отец научил меня, как это делается. А его научил лорд Вуттон из Кентербери. Мы жили там, когда я был маленький. Давай я тебя научу, Джонни. Когда придет весна, ты снова будешь здоров.

— Хорошо, — сказал Джонни. — Я буду счастлив посадить дыни для короля.

Он минутку помолчал.

— Ты думаешь, он увидит, как они растут?

Январь 1649 года

Джон упаковал свой мешок. Эстер, наблюдавшая за ним с порога, знала, что она не в силах остановить его.

— Я должен быть там, — сказал он. — Я не могу сидеть дома, зная, что его могут осудить на казнь. Я должен его увидеть. Я не могу сидеть тут и не знать, что происходит.

— Александр мог бы писать тебе каждый день и рассказывать, что там происходит, — предложила Эстер.

— Я должен быть там, — повторил Джон. — Это господин моего отца и мой тоже. Я был там, когда все начиналось. Я должен увидеть конец.

— Кто знает, когда начнется процесс, — сказала Эстер. — Все должно было начаться еще в этом месяце, но дата все переносится и переносится. Может, они и вовсе не собираются судить его, а просто хотят запугать, чтобы он на все согласился.

— Я должен быть там, — настаивал Джон. — Если суда не будет, тогда я должен сам в этом убедиться. Я буду ждать, пока ситуация прояснится — если она вообще прояснится.

Она кивнула, смирившись.

— Тогда сообщи нам, — сказала она. — Джонни просто болен от беспокойства.

Джон перекинул плащ через плечо и поднял свой походный мешок.

— Он молод, он поправится.

— Он все еще думает, что они должны были продержаться в Колчестере подольше или выйти оттуда с боем, — сказала она. — Когда я думаю о том, что эта война сделала с Джонни, я желаю, чтобы короля обвинили в измене. Он разбил много сердец по всей стране.

— Джонни поправится, — сказал Джон. — В пятнадцать лет сердца не разбиваются.

— Ты прав, — сказала она. — Но когда он должен был ходить в школу и бегать по полям, страна воевала, и мне пришлось держать его дома. Когда тебе следовало быть дома, учить и наставлять его, тебя с нами не было, потому что ты знал, что король призовет тебя на службу, куда бы эта служба тебя ни завела. И потом, когда он должен был учиться у тебя ремеслу, сажать прекрасные сады или путешествовать вместе с тобой, собирая растения, он голодал в осажденном Колчестере и участвовал в битве, в которой так и не оказалось ни побежденных, ни победителей. У Джонни никогда не было шанса жить свободным от короля и королевских войн.

— Может, мы все в конце концов освободимся от короля, — мрачно заключил Джон.

Джон ни за какие деньги не мог найти комнаты в гостинице вблизи Вестминстера. Он не смог снять даже койку. Он не нашел даже койку на двоих. В Лондоне сдавали места для ночлега в стойлах и на сеновалах, потому что в город стекались сотни и тысячи жаждущих посмотреть на то, как будут судить короля.

Если бы в народе действительно существовала хотя бы половина той симпатии, на которую король с такой уверенностью рассчитывал, то начался бы бунт, или, по крайней мере, членов суда запугивали бы. Но среди мужчин и женщин, которые набивались в город как селедки в бочку, не было гнева. Царило ощущение того, что они стали зрителями необычайного, примечательного события, что они в полной безопасности расположились в первых рядах перед сценой, чтобы наблюдать за катаклизмом. Они были птичками, порхающими над землетрясением. Они были рыбами, плещущимися в водах потопа. Происходило самое худшее из того, что могло случиться в королевстве, и они наблюдали за происходящим.

Как только толпа почуяла вкус истории, не осталось ни малейшего шанса на то, что они смогут противостоять искушению. Они собрались увидеть самое примечательное событие за самое необычное десятилетие и хотели разойтись по домам только после того, как увидят это. Поворот симпатий в сторону короля, что могло бы привести к соглашению с парламентом и возможности для Карла снова спокойно почивать в своей постели, оставил бы у толпы, даже у роялистов, ощущение того, что их обманули. Они съехались посмотреть, как будут судить короля. Большая часть из собравшихся даже готовы были признать, что они приехали посмотреть, как королю отрубят голову. Меньшее стало бы разочарованием.

Джон дошел до Тауэра и постучал в дверь Френсис, восхищаясь черным морозником, который она посадила у входа.

— Мой? — спросил он, когда она открыла дверь.

Френсис обняла его.

— Конечно. А ты разве не заметил, что тебя ограбили?

— Я не так часто бываю теперь в саду, — ответил он.

Это утверждение свидетельствовало о глубоком расстройстве, в котором он пребывал, и она сразу же прочитала эти признаки.

— Король?

— Я приехал, чтобы быть на процессе.

— Лучше бы ты не приезжал, — откровенно сказала она, заводя отца в маленький холл, а потом в гостиную, где в камине пылал небольшой костерок из угля.

— Я должен, — коротко сказал Джон.

— Ты переночуешь у нас?

Он кивнул.

— Если можно. В Сити не найти ночлега, а я не хочу возвращаться домой.

— Александр тоже собирается идти, а я не хочу этого видеть. Я помню тот день, когда король приехал к нам в Ковчег и я увидела его и королеву. Они оба были тогда такими молодыми и такими богатыми. Они были укутаны в шелка и меха горностая.

Джон улыбнулся, вспоминая маленькую девочку, упорно сидевшую на стене, пока пальцы у нее не посинели от холода.

— И ты хотела, чтобы он назначил тебя следующим садовником Традескантом.

Она наклонилась и поворошила угли, пока они не вспыхнули.

— Просто не верится, как все изменилось. Я уже не собираюсь становиться садовником, но мне невозможно поверить в то, что короля может не быть.

— Сейчас ты могла бы стать садовником, — предложил Джон. — Похоже, в эти странные времена все возможно. Есть женщины-проповедники, и в армии были женщины. Сотни женщин занимались делами своих мужей и отцов, пока те были на войне, а многие работают и до сих пор, потому что их мужчины так и не вернутся домой.

Френсис серьезно кивнула.

— Я благодарю Господа, что работа Александра была здесь и что Джонни был слишком молод и попал на войну только в самом конце.

— Воистину так, — тихо сказал Джон.

— Как все это воспринимает Джонни? Тяжело ему?

— Это и неудивительно, — сказал Джон. — Я не разрешил ему ехать сюда, чтобы видеть, как все закончится. Но сам я должен это увидеть.

— Ну, что ж, — уже веселее сказал она. — Я пошлю в пекарню за обедом для тебя. Если ты хочешь занять место в зале суда, завтра тебе придется встать пораньше.

Суббота, 20 января 1649 года

Александр и Джон вместе отправились в Вестминстер. Процесс должен был состояться в Вестминстер-холле, открытом для публики. Эту самую публику завели в загончики, выгороженные в зале, чтобы исключить возможность нападения на судей или попытки освободить короля. Только богатые зрители получили возможность расположиться на галереях, опоясавших холл по боковым стенам. Джон и Александр предпочли толпиться в общей массе.

— Как в партере театра, — пожаловался Александр, которого пихали и толкали со всех сторон.

Галереи начали заполняться к полудню, и, когда опоздавшие попытались пробиться вперед, в холле возникла яростная давка. Традескант и Александр боролись за то, чтобы удержать свои места, а всеобщая толкотня была близка к тому, чтобы превратиться в выталкивание народа из зала. Тут открылись двери, и вошли судьи.

Прежде всего, внесли меч и жезл,[34] затем свое место занял лорд-председатель городского совета Брэдшоу, по обе стороны от него сидели советники по юридическим вопросам. Большая черная шляпа председателя была низко натянута на уши. Александр Норман ткнул Джона под ребра.

— У него в подкладке железные пластинки, — прошептал он. — В этой шляпе. Он боится, что какой-нибудь роялист выстрелит в него, пока он там сидит.

Джон фыркнул от смеха и посмотрел туда, где как раз вошел Кромвель с непокрытой головой и безжалостным лицом.

— Этим человеком можно восхищаться, — сказал Джон. — Уж если кого-то тут и застрелят, так это его.

Зачитали обвинение. Брэдшоу кивнул, давая разрешение ввести подсудимого в зал.

— Ты в порядке? — спросил Александр. — Ты страшно побледнел.

Джон кивнул, не сводя глаз с южных дверей.

Вошли солдаты и оттолкнули назад толпу, расчищая путь для красного бархатного кресла, которое внесли и поставили перед судьями. Затем появился король. Он был одет с ног до головы в роскошные черные одежды — черный жилет, штаны и мантию. На плече сверкала серебряная звезда Ордена Подвязки.[35] Он не смотрел на толпу, он едва взглянул на судей. Он прошел через толпу, высоко держа голову, с несколько театральной царственной осанкой. Его изукрашенные каблуки стучали по доскам пола, в руке он держал трость. Он сел в красное бархатное кресло спиной к публике, шляпа твердо сидела на голове, будто он собирался посмотреть представление во дворце Отлендса.

Джон выдохнул и понял, что тихий шелест его дыхания слился со вздохом, почти стоном толпы, когда король сел перед людьми, которые могли приговорить его к смерти.

Брэдшоу натянул пониже свою бронированную шляпу, взял в руки бумагу и зачитал обвинение, называя короля обвиняемым. Джон Кук, генеральный прокурор, поднялся на ноги, чтобы зачитать обвинение полностью.

— Подождите немного, — спокойно сказал король.

— Милорд, от имени общин Англии и всего народа страны я обвиняю Карла Стюарта, присутствующего здесь, в государственной измене и тяжких уголовных преступлениях…

Король поднял трость и постучал ею по руке Джона Кука.

— О, нет, — тихо промолвил Джон, зажатый в толпе.

Кук, полностью игнорируя короля, продолжал зачитывать обвинение, повысив голос словно для того, чтобы преодолеть постукивание трости и свое собственное чувство замешательства от того, что обвиняемый вдруг повел себя неожиданным образом.

Король нагнулся вперед и изо всей силы ударил тростью по рукаву мантии Кука. Толпа ахнула. Кук внезапно прекратил чтение. Серебряная головка трости отскочила и с шумом покатилась по доскам не покрытого ковром пола, прежде чем остановиться в нескольких футах от королевского кресла. Карл оглянулся, ища взглядом слугу, который поднял бы серебряную фигурку. Ни один человек не шелохнулся. Королю понадобился долгий миг, чтобы понять — никто не собирается помогать ему. Тогда он пожал плечами, как будто подобное неуважение было ему глубоко безразлично, нагнулся и поднял фигурку сам.

Джон сгорбился, как будто ему стало стыдно.

Председатель суда Брэдшоу овладел ситуацией.

— Сэр, суд требует, чтобы обвинение было зачитано. Если после этого вы захотите что-либо сказать, вам будет предоставлено слово.

Джон знал, что король воспримет как оскорбление любое ограничение на его право высказаться. Когда-то это назвали бы изменой. К его удивлению, король промолчал, и Кук начал читать обвинения по списку.

После всех слухов о том, в чем могли обвинить короля, странно было слышать такие простые формулировки. Джон, для большей сосредоточенности прикрыв глаза рукой, напрягал слух, чтобы расслышать каждое слово. Короля обвиняли в том, что он пытался установить свою тираническую власть для уничтожения прав и вольностей народа. Короля обвиняли в том, что он развязал войну против собственного народа, и перечислили сражения, в которых он лично командовал своей армией. Затем прокурор обвинил короля в том, что тот вступил в заговоры с иностранными державами против собственного королевства. Ничего особенно любопытного никто не услышал. Все сказанное было достаточно прозаично. Король безусловно проделал все это.

Король повернулся в своем кресле, будто долгое перечисление его преступлений было ему не очень интересно, и посмотрел сначала вверх, на галереи, на лица, многие из которых были ему хорошо известны, а потом на судей. Джон поднял голову. Взгляд короля скользнул по нему с обычным безразличием. Джон поборол искушение крикнуть и понял, что не знает, какие слова он мог бы выкрикнуть.

Обвинитель дошел наконец до того обвинения, которое казалось большинству худшим из преступлений — возобновление войны после поражения королевской армии. В этот момент раздался тихий стон, многие мужчины и женщины подумали, что война окончена и на землю пришел мир. Никто из них не был готов простить Карлу то, что он ухватился за последний шанс, стоивший жизни многим и научивший сражавшихся новому варварству.

— Боже мой, — прошептал Александр. — Они хотят убить его. Они обвинят его в государственной измене!

Джон кивнул. Как только он увидел короля, одетого, точно мученик, в черное, со сверкающим взрывом бриллиантов на плече, он понял, что присутствует на величайшем маскараде, в котором Карлу когда-либо доводилось играть свою роль. Это не было легкомысленной интерлюдией, это была полновесная трагедия. И обе стороны — и Карл, и суд — будут играть до конца.

— По этим причинам, — заключил Кук, — от имени народа Англии я требую призвать к ответу вышеупомянутого Карла Стюарта как тирана, изменника, публичного и беспощадного врага английского государства.

В зале суда наступила мертвая тишина, в которой присутствующие постигали суть предъявленных обвинений, понимая при этом, что Кромвель и его суд требовали высшей меры наказания — обезглавить короля. Молчание было нарушено взрывом абсолютно правдоподобного хохота. Король в своем кресле затрясся от смеха, как будто услышал прелестную, остроумнейшую шутку. Он откинул голову и потряс кудрями. Смех длился и длился, ужасающе долго, сверх пределов реального веселья, это был уже не смех, а жесткий шум, издаваемый человеком, бросающим вызов собственному страху.

— Сэр, — решительно произнес Брэдшоу. — Вы выслушали обвинения, и суд ожидает от вас ответа.

Все находившиеся в зале качнулись вперед. Замерли даже веера леди, сидевших на галерее. Все затаили дыхание, чтобы слышать голос короля.

— Я хотел бы знать, какой властью я призван сюда? — спросил он. — Я хотел бы знать, чьей властью… я имею в виду, какой законной властью?

Остальная часть его ответа потонула в нарастающем шуме голосов.

— Он собирается бросать им вызов на каждой стадии! — Александр обратился к Джону, стараясь перекричать шум.

— О Боже, только не это! Если бы он просто согласился, если бы он просто попросил о милосердии…

Король все еще продолжал говорить, но голос его не был слышен за криком толпы.

Брэдшоу постучал молотком, призывая к порядку, и ответил королю. Джон увидел, что король покачал головой и снова что-то сказал.

Брэдшоу показал жестом, что короля нужно вывести из зала суда. Когда король встал, солдаты в зале вдруг начали кричать: «Правосудия! Правосудия!», и Джон увидел, как король отпрянул на мгновение, и понял, что больше всего он боится умереть сейчас, в свалке и побоище.

— Он хочет взойти на эшафот, — Джон вдруг понял все. — Так, чтобы он мог в целости и сохранности передать корону принцу Карлу. Чтобы умереть мучеником, пострадавшим за свою веру. Ставка в его игре — уже даже не собственная жизнь, а судьба монархии.

Карл замедлил шаги перед столом судей.

— У вас нет никаких законных полномочий, которые удовлетворили бы любого более-менее разумного человека, — строго сказал он, обращаясь к Брэдшоу.

— Нас они удовлетворяют.

— Это-то мне как раз понятно, — издевательски заметил король.

Он повернулся и едва заметно улыбнулся публике, как мог бы улыбнуться актер, понимающий, что прекрасно отыграл сцену.

— Боже, храни короля! — крикнул кто-то, и его тут же поддержали: — Боже, храни короля!!

Услышав крики, король улыбнулся и в сопровождении вооруженного эскорта спокойно вышел в лабиринты коридоров Вестминстера. Толпа начала покидать зал. Джон и Александр остановились на улице, редкие снежинки слетали с крыш и серого неба.

— Я поеду домой, — решил Джон. — Все равно до понедельника ничего не будет.

— В понедельник я пойду снова, — согласился Александр. — Если бы я не видел своими собственными глазами, я бы не поверил, что такое может быть.

Джон покачал головой:

— Я так до сих пор и не верю.

Эстер и Джонни набросились на Джона, как только он переступил порог.

— Какие новости?

— Ничего пока не ясно, — сказал он. — Слушания начались, но король не признает суд, и они всего-навсего зачитали ему обвинения.

— Не признает суд? — переспросила Эстер. — Чего он надеется этим добиться?

Джон бросил плащ на сундук, стоявший у подножья лестницы.

— Одному Богу известно. Я весь промерз, погода гнуснейшая, как раз для такого паршивого занятия.

— Сейчас принесу горячего эля, — сказала Эстер. — Пошли в кухню, все мне расскажешь.

Джон пошел за женой, Джонни следовал за ними по пятам.

Джон уселся на скамью перед выскобленным столом, Эстер налила подогретое пиво с пряностями, поставила перед ним горячий суп и поднос с мясом и сыром.

— Как он выглядел? — тихонько спросил Джонни.

— Он выглядел хорошо, — задумчиво ответил Джон. — Он оделся специально для своей роли. Он был весь в черном, но на плече у него сверкал Георгий. Он нес трость — и этой тростью он ткнул в прокурора.

— Он ударил его? — спросила Эстер.

— Ну, это был не сильный удар, но момент был напряженный, — признался Джон.

Глаза Джонни на бледном лице стали огромными.

— И никто ничего даже не крикнул в его защиту?

— Какая-то женщина выкрикнула что-то с галереи, и еще были пару человек, которые кричали «Боже, храни короля!», но солдаты быстро заглушили их выкриками с требованием правосудия, — сказал Джон.

— Как жаль, что меня там не было! — жарко сказал Джонни. — Я бы заступился за него!

— Вот поэтому ты туда и не поедешь, — твердо заявил Джон. — Там я держу голову опущенной, а свои мысли при себе. Они искали свидетелей того, как поднимали королевский штандарт.

— Кто-нибудь узнал тебя? — потребовала ответа Эстер.

Джон покачал головой.

— Я вел себя тихо, как сытая мышка, — сказал он. — У меня нет ни малейшего желания быть свидетелем с любой стороны. Единственное, чего я хочу, это увидеть, чем все кончится.

— Но он же король! — страстно выпалил Джонни.

— Так точно, — ответил Джон. — Но если бы он согласился быть чуточку поскромнее, то еще мог бы, пожалуй, выпутаться из всей этой истории. Или если бы он мог предложить править не собственной волей, а с их согласия… но он желает оставаться королем! Он скорее будет мертвым королем, чем живым разумным человеком.

— А кто судьи? — спросила Эстер. — Кто-нибудь там был из тех, кого мы знаем?

— Знакомых лиц было мало, — сказал Джон. — Ведь только половина из тех, кого назвали и вызвали в суд, набрались храбрости судить своего короля. У многих оказались срочные дела где-то в другом месте.

— А Джон Ламберт? — спросила она с нарочитой небрежностью.

— В армии, на севере, — ответил он. — Но его имя в списке комиссаров. А почему ты спрашиваешь?

— Мне было бы очень неприятно узнать, что он в этом участвует.

— Он бы никогда так не поступил, — заявил Джонни. — Он ведь понимает, что это неправильно.

Джон покачал головой.

— Но сейчас для всех это единственный выход, — сказал он. — Король и народ. Он не оставил нам выхода.

Понедельник 22 января, 1649 года

В понедельник Джон и Александр встретились на ступенях Вестминстер-холла и, когда двери распахнулись, попали внутрь вместе с напирающей толпой. Под давлением мужчин и женщин Джона отнесло к дальней стороне зала, откуда он мог видеть профиль короля на фоне красного бархатного кресла. Карл выглядел усталым, и лицо его было искажено. Ему было тяжело спать под постоянным наблюдением, и он уже понял, что шансы на чудесное спасение уменьшаются с каждым днем.

Лорд-председатель Брэдшоу кивнул, давая разрешение прокурору Джону Куку начинать, но тот отвернулся, разговаривая с кем-то из юристов. Король со всей своей былой высокомерной властностью резко ткнул Кука тростью в спину. Ошеломленный прокурор резко повернулся, его рука инстинктивно потянулась туда, где должна быть шпага. Зал суда ахнул.

— Почему он это делает? — требовательно спросил Александр.

Джон покачал головой.

— Вряд ли кто-либо когда-либо за всю его жизнь поворачивался к нему спиной, — тихо сказал он. — Он не может научиться вести себя как простой смертный. Его воспитали как помазанника Божьего. Он просто никак не может осознать глубину своего падения.

Джон Кук нарочито неторопливо привел свою мантию в порядок, полностью игнорируя удар. Он приблизился к столу судей и спросил, согласны ли они, в случае если король не будет защищаться, считать его молчание за признание вины.

Король ответил. Джон заметил, что в этот критический момент своей жизни король перестал заикаться. Его робость и неуверенность в себе наконец исчезли, и он обратился прямо к народу. Его обращение к суду было ясным и впечатляющим, а голос был достаточно громким для того, чтобы его слышали все, находившиеся в зале, включая тех, кто записывал каждое его слово, он заявил, что защищает свои права и права народа Англии. «Если незаконная власть может создавать законы, то кто может быть уверен в собственном праве на жизнь или на то, чем владеет?»

В зале суда послышался тихий ропот, несколько голов на галерее согласно кивнули. Крупные собственники особо чувствительно относились к угрозе того, что парламент, не обремененный более наличием короля и традиций, может принять законы, не устраивающие богатых землевладельцев. Одних левеллеров уже было достаточно для того, чтобы напугать состоятельных людей и тем самым заставить их снова встать на сторону монархии. Те, кто сегодня призывает к казни короля, завтра могут потребовать, чтобы стены парков разрушили именем закона, который одинаков для простолюдинов и лордов, и именем парламента, который представляет рабочий люд.

Лорд-президент Брэдшоу, все еще в своей железной шляпе, приказал королю замолчать, но Карл вступил с ним в пререкания. Брэдшоу приказал секретарю суда призвать заключенного отвечать на обвинения, но король не хотел молчать.

— Уведите заключенного! — закричал Брэдшоу.

— Я требую…

— Заключенные не требуют…

— Сэр! Я — не обычный заключенный.

Короля окружила стража.

— Боже, нет! — пробормотал Джон. — Только бы они не стали выталкивать его силой…

На мгновение он перенесся в воспоминаниях во дворец Уайтхолла, король сидел в карете, а королева рядом, сжимая в руках ларец с драгоценностями. Тогда он подумал, что если хоть одна рука коснется кареты, будет разрушена тайна королевского величия. А теперь он думал, что если хоть один солдат, перевернув пику тупым концом, раздраженно подтолкнет Карла Стюарта, а тот упадет — все королевские принципы падут вместе с ним.

— Сэр, — еще громче сказал король. — Я никогда не поднимал оружие против народа, только в защиту законных…

— Правосудия! — закричали солдаты.

Карл поднялся с кресла, оглянулся, будто хотел сказать что-то еще.

— Просто уходи, — умоляюще прошептал Джон, закрыв рот руками, чтобы ненароком не выкрикнуть эти слова вслух. — Иди, пока какой-нибудь глупец не потеряет терпение. Или Кук не ответит тебе ударом на удар.

Король повернулся и покинул зал. Александр посмотрел на Джона.

— Запутанное дело, — сказал он.

— Отвратительное, — ответил Джон.

Вторник, 23 января 1649 года

Двери зала суда были заперты вплоть до полудня. Джон и Александр продрогли и заскучали к тому моменту, когда наконец протолкались внутрь. Взгляд Джона сразу же упал на величественный белый щит с изображением красного креста святого Георгия, который висел над судейским столом, задрапированный роскошным цветным турецким ковром.

— Что это значит? — спросил он Александра. — Они собираются приговорить его, не дав сказать ни слова?

— Если они решат, что его молчание означает виновность, тогда он и не сможет заговорить, — сказал Александр. — Как только зачитают приговор, его уведут. Так работают все суды. После приговора больше уже нечего сказать.

Джон молча кивнул. Лицо его потемнело.

Когда стража ввела короля, в зале суда раздался сочувственный ропот. Джон увидел на лице короля следы напряжения, особенно вокруг темных, серьезных глаз. Но он посмотрел на судей так, будто презирал их, и опустился в кресло так, будто это он сам захотел посидеть перед ними.

Джон Брэдшоу, человек, перед которым стояла самая трудная в Англии задача, натянул поля своей шляпы до бровей и посмотрел на короля, словно умоляя того внять голосу рассудка. Он говорил тихо, напоминая королю, что суд просит его еще раз ответить на обвинения.

Король оторвал взгляд от кольца, которое он крутил на пальце.

— Когда я был здесь вчера, меня прервали, — угрюмо ответил он.

— Вам будет позволено защищаться, — пообещал ему Брэдшоу. — Но только после того, как ответите на обвинения.

Таким образом, он приоткрыл королю дверь. Но король тут же повел себя высокомерно.

— Что касается обвинений, то я не обращаю ни малейшего внимания… — начал он.

— Просто скажи, что невиновен… — совсем тихонько прошептал Джон. — Просто отрицай обвинение в тирании и измене…

Он мог бы прокричать свой совет во весь голос — ничто не могло остановить короля. Сам Брэдшоу попытался остановить его.

— Окажите любезность, не прерывайте меня. Я не понимаю, каким образом я оказался здесь, нет такого закона, чтобы превратить вашего короля в обвиняемого.

— Но… — попытался возразить Брэдшоу.

Величественным жестом король заставил его замолчать. Лорд-председатель суда снова попытался что-то сказать, но не смог прервать поток королевского красноречия. Брэдшоу сдался и кивнул секретарю, чтобы тот приступил к чтению обвинения.

Джон посмотрел туда, где, опершись подбородком на руки и наблюдая за тем, как король руководит собственным процессом, сидел Кромвель. Лицо его было мрачным.

Секретарь вновь зачитал длинное, многословное обвинение. Джон слышал, как его голос дрожит оттого, что приходится снова и снова читать человеку, полностью его игнорировавшему.

— Вы предстали перед судом, — заявил Брэдшоу.

— Я вижу, что вынужден подчиниться силе, — провокационно заявил король.

Он поднялся с места и сделал характерный слабый жест рукой, хорошо знакомый королевским слугам и означавший, что они могут поклониться и уйти. Джон сразу узнал этот жест, но не думал, что кто-нибудь еще из присутствующих поймет — король просто давал команду разойтись. Король больше не желал там оставаться.

— Ответь на обвинения, — беззвучно прошептал Джон.

Но стража уже сомкнулась вокруг короля, и он покинул зал суда.

Среда, 24 января 1649 года

Среду Джон провел с Френсис, бездельничая в ее маленьком доме. Суд проводил закрытое заседание.

— А что они теперь делают? — спросила Френсис.

Она месила тесто на кухонном столе. Джон сидел подальше, на безопасном расстоянии, чтобы не попасть под вихрь разлетающейся муки. Френсис училась искусству домашнего хозяйства у Эстер, а это, безусловно, означало, что она всегда будет знающей поварихой. Но ее стиль был более энергичным, нежели точным, поэтому иногда, после очередной катастрофы с хлебом в печи или сгоревшим горшком, Александру приходилось посылать за обедом.

— Слушают свидетелей, — сказал Джон. — Чтобы придать процессу налет легальности. Все и так знают, что он поднял штандарт в Ноттингеме. Едва ли необходимо выслушивать показания свидетелей о том, как все происходило.

— А тебя не вызовут? — спросила она.

Он покачал головой:

— Они выискивают всякие мелочи. Они вызвали человека, который красил древко штандарта. А по поводу сражений они используют свидетельства тех, кто сражался на войне от начала до конца. А я был там только в самом начале, если ты помнишь. Я был с ним в Гулле, но об этом все уже благополучно позабыли. Я никогда не видел настоящей битвы.

— Ты жалеешь об этом? — спросила она с прямотой своей мачехи. — Ты жалеешь, что не остался с ним?

Джон покачал головой:

— Мне страшно не нравится, какой оборот все это приняло. Но в любом случае его дорога, куда бы она ни вела, была плохой, — честно признался он. — И мы все оказались бы в гораздо худшей ситуации, если бы он победил. Я точно знаю.

— Это из-за католиков? — спросила она.

Джон подумал, прежде чем ответить.

— Да, я думаю. Даже если он сам не католик, то королева, а вместе с ней и половина двора, уж точно. Дети — почти наверняка. Так и получается, что сначала принц Карл, потом его сын, а потом снова двери настежь для папы, священников и монастырей для мужчин и женщин, и снова бремя веры по приказу господина.

— Но ты сам даже не молишься, — напомнила она.

Джон ухмыльнулся.

— Ну да. Но я хочу не молиться так, как я этого хочу. А не так, как у католиков.

Френсис фыркнула от смеха, и он помолчал, дав ей отсмеяться.

— Я путешествовал слишком далеко и видел слишком многое, чтобы с готовностью поверить во что-нибудь. Ты это знаешь. Я жил с людьми, которые совершенно искренне молятся Большому Зайцу, я молился с ними, и иногда мне казалось, что он отвечает на мои молитвы. Я больше не могу верить во что-то одно. Я всегда вижу все с дюжины разных сторон.

Он вздохнул.

— Из-за этого мне самому с собой бывает нелегко, из-за этого я получаюсь плохим мужем и отцом. И, Бог свидетель, из-за этого я — плохой христианин и плохой слуга.

Френсис перестала месить тесто и посмотрела на него с любовью.

— Я не думаю, что ты — плохой отец, — сказала она. — Как ты говоришь, ты видел слишком много, чтобы иметь одну-единственную точку зрения и одну-единственную веру. Так ведь и никто не смог бы вернуться домой без этого легкого чувства неловкости, побывав так далеко, пожив там без своих близких.

— Мой отец путешествовал еще дальше и видел еще более странные вещи, но он все равно любил своих господ до самой смерти, — сказал Джон. — Я никогда не видел, чтобы он проявлял хотя бы малейшее сомнение.

— Тогда были другие времена. — Она покачала головой. — И он отправлялся в дальние страны как простой путешественник. А ты жил в Виргинии с тамошними людьми. Ты ел их хлеб. Конечно, ты теперь видишь два варианта, как жить. Потому что ты сам жил двумя способами. А у нас в стране все изменилось, когда король поднял оружие на свой собственный народ. До этого у нас никогда не было выбора. А теперь и ты, и многие другие видят дюжину различных вариантов, потому что они, эти варианты, действительно существуют. У твоего отца был только один путь в жизни — следовать за своим господином. А ты сейчас можешь следовать за королем, или за Кромвелем, или за парламентом, или за армией, или стать левеллером и требовать земли для всех нас. Или ограничиться тем, что защищать только свою деревню, или вообще повернуться ко всем к ним спиной и эмигрировать, или закрыть калитку в собственный сад и больше ни с кем не иметь дела.

— И что бы ты сделала? — спросил Джон, втайне восхищаясь политической хваткой дочери.

— А мне не нужно выбирать, — самодовольно сказала она с хитрой, еле заметной улыбкой. — Я для этого и вышла замуж за Александра.

— А он какой стороне служит?

Она откровенно расхохоталась.

— Он служит тому господину, который хорошо платит, — сказала она. — Как и большинство людей. Ты же сам знаешь.

Четверг, 25 января 1649 года

Высокий суд собрался в зале Вестминстерского дворца, расписанного батальными сценами. Джон помнил этот зал еще со времен своей службы при дворе и провел Александра через лабиринт кулуаров, приемных и туалетных комнат, пока наконец они не добрались до боковой двери, через которую и проскользнули в зал.

Этот день был посвящен зачитыванию взятых накануне показаний свидетелей, подписанных под присягой. Интересного в них было мало — невнятное описание короля верхом на коне, скачущего над телами раненых солдат, не заботясь о них. Обвинения в адрес роялистских офицеров, допускавших мародерство на поле битвы, расхищение оружия убитых солдат и воровство из карманов раненых.

— А вот это очень плохо, — тихо сказал Джону Александр. — Вот у Кромвеля с этим очень строго. У него мародерства нет. Это будет сильный довод против короля.

— Да какое это имеет значение, если речь идет о тирании и государственной измене, — угрюмо ответил Джон.

Один свидетель, Генри Гуч, свидетельствовал о том, что король пытался нанять иностранную армию для завоевания Англии даже во время переговоров с парламентом о возвращении на трон.

— Может, он лжет, — прокомментировал Джон.

Александр пожал плечами:

— Мы знаем, он собирал армию в Ирландии и умолял шотландцев вторгнуться к нам. Мы знаем, что перед тем, как народ Парижа восстал против своего короля и выгнал его из города, королева пыталась подвигнуть французскую армию выступить в его защиту. Это еще одно свидетельство вдобавок к тем, что мы уже знаем.

— А что будет дальше? — спросил Джон одного из солдат стражи, пока секретарь продолжал читать свидетельства.

— Они должны признать его виновным и объявить приговор, — торжественно объявил солдат.

— Но ведь он не защищался! — воскликнул Джон.

Солдат посмотрел в сторону.

— Если он не хочет защищаться, это считается признанием вины, — сказал он. — Так что, пока они не будут готовы вынести приговор, здесь нечего слушать и не на что смотреть.

— Он знает об этом? — спросил Джон у Александра. — Как ты думаешь, он знает, что если он и дальше будет отказываться выступить в свою защиту, то его все равно казнят? Как если бы он признал себя виновным!

— Это его собственный закон, — нетерпеливо сказал Александр. — Много народу казнили его именем. Он должен знать, что делает.

Джон вздрогнул, будто ему плеснули за шиворот холодной воды.

— Я подожду, — сказал он Александру. — Могу я остаться у вас еще на несколько дней?

Пятница, 26 января 1649 года

Джон и Френсис, прогулявшись вместе до Тауэра, возвращались назад по тропинке вдоль реки.

— Я, наверное, поеду поживу несколько дней у мамы, — сказала она, глядя на поблескивающую воду.

— Почему? — спросил Джон. — Я у вас занимаю слишком много места?

— Не хочу быть здесь, когда они будут это делать, — пояснила она.

Он не сразу сообразил, что она имела в виду.

— Делать что?

— Отрубать ему голову. Они ведь здесь будут делать это? В Тауэре? И выставят голову на Тауэрском мосту? Не хочу это видеть. Я знаю, он был неправ, но я помню тот день, когда они приходили в Ковчег, он — такой красивый, а она — такая прехорошенькая и одета роскошно. Я не хочу слышать, как будут бить в барабаны, а потом они стихнут.

— А я должен, — сказал Джон. — Я чувствую, что должен видеть все это до самого конца.

Френсис кивнула.

— Думаю, когда они начнут строить эшафот, я отправлюсь к маме.

Суббота, 27 января 1649 года

Вестминстер-холл был заполнен людьми еще больше, чем раньше. Джона с Александром прижали к перилам, и они все время утыкались в широкую спину стражника. Вскоре после полудня в холле появились члены суда. Их было шестьдесят восемь, среди них был и Кромвель. Когда в своей шляпе вошел Джон Брэдшоу, Джон увидел, что тот одет в красную мантию, красную, как у кардинала, красную, как кровь.

Когда вошел король Карл, одетый в парадное черное платье, в зале наступила полная тишина. Он шел целенаправленно, лицо его было ясным. Он больше не выглядел измученным человеком, доведенным до крайности. Он выглядел решительным и полным уверенности в себе.

Джон, поняв его походку и выражение лица, прошептал Александру, что наверняка у короля созрел некий план, который поможет ему выпутаться.

Карл не развалился небрежно в кресле, как делал все эти дни. Он сел с серьезным видом, наклонился вперед и сразу же, еще до того, как смог заговорить Брэдшоу, начал свою речь.

— Я бы хотел высказаться!

Брэдшоу сразу же отказал ему. Процедура судопроизводства была строго регламентирована, и король просто не мог высказываться тогда, когда пожелает. Вместо этого Брэдшоу начал вновь зачитывать обвинение. На галерее, где сидели две женщины в масках, произошло какое-то волнение.

— Кромвель — предатель! — смело выкрикнула одна из них.

— Целься! — закричал командир караула. Солдаты в зале суда немедленно повернули мушкеты и наставили их на галерею. Раздался визг, и толпа отпрянула от вооруженных людей.

Александр споткнулся и еле удержался на ногах, уцепившись за перила. Женщин оттеснили, и караул вернулся на прежние места. Александр расправил плащ и отряхнул штаны.

— Это что-то невозможное! — пожаловался он Джону. — Я думал, нас задавят насмерть в этой свалке.

Джон кивнул.

— Посмотри на Кромвеля, — сказал он.

Кромвель вскочил на ноги, глаза обшаривали толпу, цепляясь взглядом за витражные стекла в свинцовых переплетах — через них можно было атаковать зал суда. Но все было тихо. Ничего не произошло, всего лишь одна женщина выступила в защиту короля.

Кромвель медленно вернулся на свое место. Оттуда он бросил взгляд на короля. Карл поднял брови, еле заметно усмехнулся. Лицо Кромвеля стало мрачным.

Брэдшоу, пытаясь снова овладеть вниманием суда, объявил, что отказ короля говорить сочли признанием вины. Но поскольку обвинение столь серьезно, ему позволят выступить в свою защиту и говорить так долго, как он сочтет нужным, но лишь до тех пор, пока он не подвергает сомнению полномочия суда.

— Смотри, как они выворачивают все наизнанку, лишь бы дать ему лишний шанс, — прошептал Александр Джону. — Не было никогда такого прецедента, чтобы разрешать подсудимому выступать в свою защиту без признания или отрицания им вины.

Король подался вперед в своем кресле, его уверенность в себе возрастала с каждой минутой.

— Ради мира в королевстве и свободы народа я ничего не буду говорить о юрисдикции суда, — ясным голосом заявил он.

И снова в речи его не было и следа заикания.

— Если бы я больше думал о своей жизни, нежели о мире в королевстве и о правах и вольностях своих подданных, я бы вступил в конкретную полемику и, возможно, смог оттянуть страшный приговор. У меня есть что сказать, и я хотел бы быть услышанным прежде, чем приговор будет вынесен. Я хотел бы высказаться перед обеими палатами, прежде чем будет объявлен приговор.

— Что? — изумленно спросил Джон.

— Что он себе думает? — прошептал Александр. — Он наконец собирается предложить мир? Какое-то соглашение?

Джон кивнул, не сводя глаз с короля.

— Посмотри на него, он думает, что нашел решение.

Брэдшоу начал было отказываться, настаивая на том, что суд решительно настроен против проволочек, когда вдруг заговорил один из членов суда, Джон Даунс.

— Неужели у нас каменные сердца? Разве мы не люди? — требовательно вопросил Даунс.

Двое судей по обеим сторонам от него попытались заставить его замолчать.

— Я должен выступить против этого, даже если я погибну! — прокричал Даунс.

Кромвель, сидевший впереди него, обернулся с лицом, потемневшим от ярости.

— Вы с ума сошли! Неужели не можете сидеть спокойно?

— Нет, сэр! Я не могу молчать!

Он заговорил еще громче, так, чтобы его слышали все в зале.

— Я не удовлетворен!

Джон Брэдшоу обозрел шестьдесят восемь членов суда, увидел с полдюжины нерешительных лиц, дюжину тех, кто явно желал бы оказаться где-нибудь в другом месте, пару десятков иных, кого понадобится заново убеждать в правильности происходящего, и объявил, что суд удаляется на совещание.

Король вышел первым. Походка его была легка, голова высоко поднята, слабая улыбка триумфатора играла на лице. За ним, тихо переговариваясь друг с другом, потянулись члены суда, явно выбитые из колеи этим последним предложением. Когда в дальнем конце зала суда распахнули двойную дверь, в помещение ворвался поток свежего холодного воздуха, и часть зевак ушла.

Джон и Александр остались на своих местах.

— Я не уйду, — сказал Джон. — Клянусь, он избегнет палача. Они вернутся с готовым соглашением. Ему снова удалось сделать это.

— Спорить не буду, — ответил Александр. — Он легко может проделать это снова. Члены суда кажутся неуверенными, Кромвель выглядит так, будто готов поубивать их всех. Он обратил их в бегство.

— Как ты думаешь, что они сейчас делают? — спросил Джон.

— Надеюсь, Кромвель не будет зачищать суд,[36] — задумчиво проговорил Александр. — А то вдруг решит избавиться от Даунса и его сторонников? Он ведь уже проделал такое с парламентом, почему бы не повторить такое и здесь?

Джон уже готов был ответить, как двери в конце зала захлопнулись — обычный сигнал к возобновлению работы суда. Затем вошел слегка улыбающийся король с видом человека, играющего роль, абсурдно легкую для него, чтобы принимать ее всерьез, и уселся в свое красное кресло. Затем появились судьи. Даунса среди них не было.

— Его здесь нет, — быстро сказал Александр. — Это плохо.

Лицо Джона Брэдшоу было таким же мрачным, как и у Кромвеля. Он объявил, что суд не принимает более никаких отлагательств. Созыва палаты лордов и палаты общин не будет. Суд приступит к вынесению приговора.

— Но небольшая отсрочка на день или два может принести королевству мир, — прервал его Карл.

— Нет, — сказал Брэдшоу. — Мы не будем откладывать решение.

— Если вы выслушаете меня, я смогу дать удовлетворительные ответы на все ваши вопросы здесь и удовлетворить пожелания моего народа после, — любезным тоном сказал король.

— Нет, — отрезал Брэдшоу. — Переходим к вынесению приговора.

Король выглядел ошеломленным, он никак не ожидал, что судьи откажутся от искушения прийти к соглашению. На некоторое время он откинулся в своем кресле назад, и Джон мог сказать, судя по сосредоточенному выражению его лица и по тому, как он слегка барабанил пальцами по подлокотнику, что король думал о другом плане, о другом подходе.

Наступил звездный час Джона Брэдшоу. Он начал декламировать речь, держа ее в руке. Он читал достаточно медленно для того, чтобы все пишущие для журналов могли записать все, что он говорил. Он перечислил традиционные обязанности парламента и обязанности короля, он заявил, что короли должны нести ответственность за свои преступления. Во время длительных перечислений юридических тонкостей волнение в толпе все нарастало, но в конце концов Брэдшоу подошел к главному. Он объявил, что король, подняв оружие против своих подданных, тем самым нарушил договор между королем и его народом. Король обязан защищать свой народ, а не нападать на него.

— Прежде чем вы огласите приговор, я хотел бы сказать несколько слов, — прервал его король.

— Но, сэр, вы не считаете нас законным судом, значит, мы не обязаны выслушивать вас.

Король осел в своем кресле. А тем временем Брэдшоу подал знак секретарю суда.

— Карл Стюарт, как тиран, изменник, убийца и враг отечества, присуждается к смертной казни через отсечение головы от туловища.

В молчании шестьдесят семь членов суда встали.

— Вы предоставите мне слово? — вежливо спросил король, будто ничего не произошло.

— После вынесения приговора слово не предоставляется, — произнес Брэдшоу и махнул караулу, чтобы короля увели.

Король подался вперед в своем кресле с несколько большей настойчивостью. Он не понимал, что после вынесения приговора слушать его никто уже не будет. Он так плохо знал законы собственной страны, что даже не представлял себе, что осужденный не имеет права на высказывание.

— Но я-то могу говорить после приговора! — попытался убедить судей Карл, голос его от волнения поднялся немного выше. — С вашего позволения, сэр, я могу говорить после приговора.

Караульные подходили все ближе. Джон вдруг обнаружил, что сам отклоняется назад, прижав руки ко рту, как испуганный ребенок.

Карл продолжал настаивать:

— С вашего позволения, подождите! Приговор, сэр, я…

Караульные окружили его, силой поставили на ноги. Поверх их голов Карл крикнул онемевшей толпе:

— Если мне не дозволяется говорить, то можете представить, какое правосудие ожидает других людей!

Караульные торопливо вытолкали короля из зала, в котором раздавались беспорядочные крики. Кто-то защищал короля, кто-то выкрикивал обвинения против него. Члены суда покинули зал. Джону казалось, что они медленно уплывали прочь, а красная мантия Брэдшоу и его абсурдная шляпа напоминали видение во сне…

— Я никогда не думал, что они сделают это… — только и вымолвил Джон. — Я никогда не думал, что они осмелятся.

Воскресенье, 28 января 1649 года

Джон не пошел в церковь вместе с Френсис и ее мужем. Когда зазвонили церковные колокола, он сидел за кухонным столом перед стаканом эля. Колокола стихли, а потом зазвучали вновь.

Френсис торопливо влетела в кухню, чтобы приняться за воскресный обед, и приостановилась, увидев отца в столь непривычном для него состоянии бездействия.

— Ты заболел?

Джон покачал головой.

Вслед за женой в кухню вошел Александр.

— Говорят, он молится с епископом Джаксоном. Ему разрешили повидаться с детьми.

— Помилования не будет? — спросил Джон.

— В Уайтхолле строят эшафот, — коротко ответил Александр.

— Не здесь? — быстро спросила Френсис.

Александр взял ее руку и поцеловал.

— Нет, моя дорогая. Далеко от нас. Сейчас перекрывают улицу перед Банкетным залом,[37] чтобы предупредить попытку спасти его.

— Да кому придет в голову спасать его? — с отчаянием в голосе спросил Джон. — Он же предал всех своих друзей.

Вторник, 30 января 1649 года

Утром стоял такой страшный холод, что Джону, пока он ждал на улице, показалось — лед с крыши и из канав пробирается в его вены, замораживает живот и кости. Короля должны были казнить до полудня, но, хотя на улицах в три ряда стояли солдаты и два палача ждали, укрывшись от пронизывающего ветра за эшафотом, задрапированным черной тканью, король еще не появлялся. Поблизости толпились писцы и художники, дабы запечатлеть все происходящее.

По улице, запруженной народом, столпившимся позади шеренг солдат, раскатывалось странное эхо. Звуки разговоров, молитв, вопли бродячих музыкантов, выкрикивающих названия своих новых песен, отскакивали от стен домов без окон и звенели в холодном воздухе.

Джон, оглянувшись назад, на плотную толпу, а затем посмотрев вперед на помост, подумал, что картина напоминает ему набросок в перспективе. Иниго Джонс рисовал такие обманчивые маскарадные декорации для предпоследней сцены представления, за которой последует вознесение на небо — когда сам Иегова спускается с величественного облака, а помощницы Мира и Правосудия танцуют все вместе.

Палач и его помощник поднялись по ступенькам. Толпа ахнула, когда они появились на помосте. Они были замаскированы, на них были парики и фальшивые бороды, темно-коричневые камзолы и штаны.

— Что это на них надето? Маскарадные костюмы? — спросил Александр соседа слева.

— Загримировались, чтобы никто не мог узнать, — коротко ответил тот. — Скорее всего, под бородой прячется Брэндон, палач. Ну а может, и сам Кромвель решил выполнить эту работу.

Джон на мгновение закрыл глаза, потом снова открыл их. Ничего не изменилось. Все по-прежнему оставалось совершенно невыносимым. Главный палач поправил плаху, положил на нее свой топор и отступил назад, сложив руки на груди.

Ожидание затягивалось, волнение в толпе возрастало.

— Думаешь, помилуют? — предположил Александр. — Его план примирения все-таки выслушали и одобрили?

— Нет, — сказал кто-то из толпы, стоявший рядом. — Его сам Кромвель заколол.

— А я слышал, он бежал, — прозвучал еще чей-то голос. — Наверняка убежал. Если бы он был уже мертв, тогда показали бы тело.

Все утро Джон, замерзший и молчаливый, неподвижно стоял в середине толпы. А вокруг него то тут, то там вихрями возникали и проносились мимо слухи и сплетни.

— Я должен съесть что-нибудь, — сказал Александр. — Я страшно проголодался.

— Я ничего не хочу! — ответил Джон.

— Да ты наверняка умираешь от голода и холода! — воскликнул Александр. — Давай принесу тебе хлеба, когда пойду покупать себе обед.

Джон покачал головой.

— Я ничего не чувствую, — просто сказал он. — Совсем ничего.

Александр пожал плечами и начал продираться через толпу туда, где предприимчивый пекарь торговал с лотка горячими булочками. Больше часа ушло у Александра на то, чтобы только пробиться на прежнее место рядом с Джоном. Но ничего не происходило.

— Я принес тебе немного хлеба, — бодро сказал Александр. — И налил в свою фляжку рома.

Джон взял в руку ломоть хлеба, но есть не стал. Его глаза не отрывались от эшафота.

— Говорят, шотландцы навестили полковника Ферфакса, который с самого начала был против этого. И что все вместе они собираются умолять Кромвеля о помиловании. Король может получить свободу и жить где-нибудь за границей, хотя бы и в Шотландии.

Джон покачал головой.

— Да я и сам понимаю, — сказал Александр. — Если дать ему хотя бы малейший шанс, он снова соберет армию и вернется сюда. Если он плел заговоры, сидя в тюрьме и связанный словом чести, то представь себе, что он натворит на свободе, общаясь с дворами Европы! Конечно, он вернется. Они не доверят ему его собственную жизнь.

— Сейчас созвали парламент, — сказал человек, стоявший рядом. — Вот причина задержки. Они спешно принимают закон, в котором говорится, что никого больше нельзя провозгласить королем. А то какой толк, если мы отрубим голову одному королю, а тут же появится кто-то другой, чтобы занять его место. Только у нас в Англии и то есть его сын, а еще двое во Франции, да и племянник рыщет вокруг, как собака под воротами скотобойни. Принцев хватает, чтобы обеспечить вечную передачу короны от одного к другому. Мы должны сейчас выбить из них эту привычку. И поэтому там сейчас принимают закон о том, что в Англии никогда больше не будет никаких королей.

Последняя фраза вывела Джона из состояния погруженности в самого себя.

— В Англии никогда больше не будет никаких королей… — потрясенно повторил он.

— Вот именно! — сказал все тот же человек. — Хорошо звучит, правда? Когда слышишь эти слова, возникает чувство, что вся наша борьба была не напрасна. Мы освободились от них навеки. Никогда больше не будет человека, считающего себя выше всех прочих. Никогда больше не будет семьи, которая думает, что она лучше всех нас только потому, что родились в королевской постели. Любой господин в будущем должен будет еще заслужить право называть себя так. Все они будут людьми, которых мы выберем на эту службу, потому что они мудрее, лучше или пусть даже просто богаче, чем мы. Но не потому, что они такими родились. Это Карл Последний. А после него наступит свобода.

— Карл Последний, — повторил Джон. — Карл Последний.

Часы пробили двенадцать, потом час, потом два. Наконец среди солдат возникло некое волнение, которое тут же передалось толпе. И наконец раздался крик:

— Он идет!!

Джон не пошевелился. Он стоял все так же неподвижно и молчаливо, как и весь день до этого. Толпа вокруг него яростно теснилась и толкалась, но Джон ухватился руками за ограждение прямо перед собой и держался крепко. Александр видел, как побелели у него костяшки пальцев. Впрочем, холод и страдание выбелили не только его руки, но и лицо, и все тело.

Отворилось окно Банкетного зала, и король вступил на помост. Одет он был просто, снова весь в черном — черный плащ, высокая черная шляпа, черные штаны и белая рубаха. Драматическим контрастом сверкал разноцветными огнями орден Подвязки. Король взглянул на толпу. Джону показалось, что темный печальный взгляд нашел в толпе его лично… Джон хотел поднять руку, чтобы продлить этот момент узнавания. Но руки остались опущенными, а голова склоненной.

Король вынул из кармана сложенный листок бумаги и тихо сказал что-то людям на помосте. Джон, напрягая слух, смог уловить только несколько дразнящих, мучительно коротких обрывков речи. Лишь самые последние слова прозвучали ясно и отчетливо:

— Я умираю за свой народ.

Джон услышал, как при очередном свидетельстве бесконечно неотразимого величия и глупого безумия этого человека с тихим шипением вырвался вздох, и понял, что это его собственное дыхание вырвалось сквозь тесно сжатые зубы наружу, в морозный воздух. Король поклялся, что он умирает в вере своего отца, как христианин, и затем что-то спокойно сказал палачу.

— О Боже, только бы он не напортачил, — прошептал Джон, думая не о палаче, который сотни раз мастерски проделывал свою работу, а о короле, который один-единственный раз должен был красиво сделать свою работу.

Король повернулся к епископу Джаксону, епископ помог подоткнуть длинные волосы под шляпу так, чтобы шея осталась открытой для лезвия топора. Карл протянул епископу орден и ленту Подвязки, снял с пальца кольцо.

— Нет-нет, только не это, — пробормотал Джон.

Эти мелкие детали были невыносимы. Джон постарался набраться твердости духа для казни, но он не был готов видеть человека, убирающего волосы с бледной хрупкой шеи и раздевающегося так, будто он у себя дома.

— О Боже, прошу тебя, нет.

Карл снял камзол, но затем вновь набросил на плечи плащ, будто для него имело значение, простудится он или нет. Потом ему вроде бы не понравилась плаха. Палач, устрашающая фигура в полумаске, казалось, начал извиняться. Джон хорошо помнил способность короля откладывать, затягивать и увиливать от начала любого дела. И теперь Джон обнаружил, что с болезненным нетерпением трясет столб ограды перед собой.

Король сделал шаг назад и, подняв руки, посмотрел на небо. Джон услышал позади себя шорох карандаша по бумаге — художник пытался схватить образ короля, мученика и страдальца за свой народ, устремившего взгляд в небеса и раскинувшего руки, как статуя Христа. Потом король сбросил плащ, встал на колени перед плахой и вытянул шею.

Палач ждал сигнала — король должен был, подавая знак, раскинуть руки. Какое-то время он просто стоял на коленях, не двигаясь. Палач наклонился вперед и убрал прядь волос с шеи. Он ждал.

— Ну же, — прошептал Джон своему прежнему господину. — Пожалуйста, пожалуйста, просто сделай это.

Казалось, ожидание длится целую вечность… затем жестом человека, бросающегося в глубокую реку, король широко раскинул руки, прекрасной непреодолимой дугой топор обрушился вниз, глухо ударился о шейные позвонки, и голова аккуратно отлетела.

Толпа издала глубокий стон — тот звук, который человек испускает, умирая, тот звук, который человек испускает в моменты глубочайшего наслаждения. Звук, означающий, что что-то закончилось, что-то, что никогда уже не повторится.

Сразу же за спинами стоявших раздался глухой решительный стук копыт, в толпе пронзительно закричали, народ в панике стал проталкиваться, стараясь убраться оттуда как можно быстрее.

— Пошли! — сказал Александр.

Он схватил Джона за руку и потащил его в сторону. Толпа клубилась водоворотом, бросаясь то на одну, то на другую сторону улицы, многие бежали вперед, к эшафоту, ухватить кусочек ткани, покрывавшей помост, или соскрести немного земли из-под помоста, даже окунуть платок в лужу свежей горячей крови. Александр упорно тащил Джона прочь, люди, пытавшиеся укрыться от беспощадной кавалерии, скачущей по улице, толкали их со всех сторон, Джон потерял равновесие и упал. Он тут же получил удар в голову, кто-то наступил ему на руку. Александр рывком поставил его на ноги.

— Давай, давай! — крикнул он. — Не время медлить!

В голове у Джона прояснилось, он с трудом выпрямился. Они побежали к обочине, прижались к стене, и тут мимо них по направлению к эшафоту промчалась кавалерия, проскакала и исчезла вдали. Добравшись до поворота, Джон остановился и оглянулся. Все было кончено. Все уже было кончено. Епископ Джаксон исчез, тело короля убрали через окно Банкетного зала, улица была наполовину очищена от народа, солдаты встали кордоном вокруг помоста. Происходящее напоминало заброшенный театрик после спектакля, в воздухе все еще висело то тяжелое молчание, когда все уже сказано и представление завершено. Все было кончено.

Дело было сделано, но еще далеко не кончено. Вернувшись домой, Джон обнаружил свой дом в осаде соседей, жаждавших знать каждое слово, каждую деталь того, что он видел и что при этом говорилось. Не было только Джонни.

— Где он? — спросил Джон у Эстер.

— В саду, в лодке на озере, — коротко ответила она. — Мы слышали, как зазвонили колокола в Ламбете, и он понял, по ком звонили.

Джон кивнул, извинился перед деревенскими любителями сплетен и пошел в стылый сад. Сына нигде не было. Джон прошел по аллее, свернул направо, к озеру, туда, куда дети часто бегали кормить уток, когда были совсем маленькими. Ирисы и камыши, посаженные во влажную землю на самой кромке воды, стояли в обнаженной мерзлой красоте. Посередине озерца покачивалась лодка. Джонни, завернувшись в плащ, сидел на носу, бросив весла по бортам.

— Эй, — тихо окликнул Джон с причала.

Джонни поднял глаза и увидел отца.

— Ты видел, как все произошло? — безжизненным голосом спросил он.

— Да.

— Все прошло быстро?

— Все прошло, как следует, — сказал Джон. — Он сказал речь, положил голову на плаху, подал сигнал, и все закончилось с одного удара.

— Значит, все кончено, — сказал Джонни. — И мне никогда уже не послужить ему.

— Все кончено, — подтвердил Джон. — Возвращайся на берег, Джонни. Будут другие господа и другие сады. Через пару недель говорить будут уже о чем-нибудь другом. Тебе не придется снова и снова слышать об этом. Возвращайся на берег, Джонни.

Весна 1649 года

Джон ошибался.

Казнь короля оказалась не просто недолговечной сенсацией, она быстро превратилась в тему каждого разговора, каждой баллады и каждой молитвы. День за днем приходили соседи, принося наспех отпечатанные отчеты о судебном процессе и свидетельские описания казни и спрашивая Джона — правда ли это? Только самых жестокосердых и самых тупых не преследовала навязчивая меланхолия, будто смерть монарха стала личной потерей, каким бы ни был сам этот человек, какой бы ни была причина его смерти. Страна была охвачена болезненным горем, глубокой печалью, которая начисто заслонила справедливость события и причины гибели короля. Никто уже не думал о том, почему королю пришлось сложить голову на плахе, все были ошеломлены самим фактом того, что он казнен.

Джон подумал, что, может быть, другие так же, как и он сам, верили, что король, будучи в добром здравии, просто не мог умереть. Что должно было вмешаться нечто, что сам Господь не может допустить подобного свершения. Что даже сейчас еще не поздно повернуть время вспять и обнаружить, что король жив. Что Джон может проснуться как-то утром, а король окажется в своем дворце, а королева потребует посадить цветы, согласно ее очередному абсурдному замыслу. Было почти невозможно смириться с тем, что никто никогда его больше не увидит.

Дешевые издания, бродячие певцы, портретисты — все они поддерживали иллюзию, что король по-прежнему жив. Картинок с портретом короля Карла и рассказов о нем было больше, чем когда-либо при жизни. Его любили больше, чем когда он слыл праздным глупцом, неспособным верно судить о себе и о других. Каждая ошибка, которую он допустил, была уничтожена простым фактом его смерти и тем именем, которое он дал сам себе: «Король-мученик»…

Потом начали поступать сообщения о чудесах, творимых реликвиями, связанными с ним. От прикосновения платка, смоченного в его крови, излечивались припадки и оспенная сыпь. Перочинные ножички, сделанные из его расплавленной статуи, исцеляли рану, если их приложить к ней, и предохраняли младенцев от насильственной смерти, если таким ножичком перерезать пуповину. Больного льва в Тауэре успокоил запах королевской крови на подстилке. Каждый день появлялись все новые и новые истории о святом, народном святом. С каждым днем его присутствие становилось все более ощутимым.

Никто не мог оставаться полностью безразличным. На Джонни, все еще слабого после ранения и поражения при Колчестере, все это произвело особо неизгладимое впечатление. День за днем, закутавшись в плащ, он проводил на маленьком озерце, лежа на дне своей лодки. Пока лодка медленно дрейфовала, утыкаясь то в один берег, то в другой, его длинные ноги свешивались через борта лодки, а каблуки сапог касались воды. Джонни пристально всматривался в холодное небо и ничего не говорил.

Эстер спустилась к воде и принесла ему обед. Он медленно подгреб к маленькому причалу.

— О, Джонни — сказала она. — У тебя вся жизнь впереди, не нужно принимать все так близко к сердцу. Ты сделал все, что мог, ты был верен ему, ты убежал из дому, чтобы служить ему, ты был таким же храбрым, как любой из его кавалеров.

Джонни посмотрел на нее темными глазами Традескантов, и она увидела в его глазах страстную преданность деда, но без надежной опоры на устоявшийся дедовский мирок.

— Не знаю, как мы сможем жить без короля, — тихо ответил Джонни. — Причина ведь не только в нем самом. Все дело в том положении, которое он занимал. Не могу поверить в то, что мы его больше не увидим. Его дворцы стоят по-прежнему, его сады на месте. Вот только его нет. Никак не могу поверить.

— Тебе нужно вернуться к работе, — ухватилась Эстер за соломинку. — Отцу нужна помощь.

— Мы — садовники короля, — просто сказал Джонни. — Что нам теперь делать?

— Ну, есть еще торговля для сэра Генри на Барбадосе.

Он покачал головой:

— Никогда не стану торговцем. Я садовник до мозга костей. И никогда не стану кем-то иным.

— Редкости.

— Я приду и помогу тебе с ними, мама, — послушно сказал он. — Но и редкости уже не те, что раньше. После того, как мы их сначала упаковали, а потом распаковали. Это уже не та коллекция, что принадлежала деду. И комната больше не та, что при деде, не та, что мы показывали королю. Мы почти все сохранили, и, казалось бы, все то же самое, что и раньше. Но ощущение уже не то, ведь правда же? Как будто, пока мы их упаковывали и прятали, а потом доставали, а потом снова прятали, что-то исчезло. И люди к нам не приходят, как раньше. Как будто все изменилось, и никто еще не знает, что именно.

Эстер положила руку ему на плечо.

— Я просто хотела сказать, чтобы ты перестал грустить и вернулся к работе. Для траура есть определенное время, и если ты его превышаешь, то ничего хорошего тебе от этого не будет.

Он кивнул.

— Хорошо, вернусь, — пообещал он. — Если ты этого хочешь.

Он помолчал, как будто ему было трудно найти подходящие слова для выражения своих чувств.

— Я и сам вовсе не ожидал, что будет так тяжело на душе.

Они сидели за обедом все втроем, когда раздался стук в дверь. Эстер повернула голову, они прислушались к шагам кухарки, которая раздраженно прошлепала по холлу и открыла дверь. Послышались приглушенные звуки спора.

— Наверняка какой-нибудь матрос хочет нам что-то продать, — предположила Эстер.

— Я пойду, — Джонни отодвинул стул. — А вы спокойно обедайте.

— Позови меня, прежде чем окончательно договариваться о цене, — предупредил его Джон.

Джонни сердито посмотрел на отца, почуяв недостаток доверия с его стороны, и вышел из кухни.

Они услышали, как он выругался, потом услышали звук быстрых шагов по холлу, потом, когда Джонни выскочил в сад, громко хлопнула дверь на террасу.

— Боже мой, что еще могло случиться!

Джон вскочил на ноги и отправился к входной двери. Эстер приостановилась у окна и увидела Джонни, мчавшегося к озеру, низко наклонив голову и не разбирая дороги. Она помедлила, потом последовала за мужем.

Недоумевающий человек стоял у дверей.

— Я предложил продать ему вот это. — Он показал грязный кусок черной ткани. — Я подумал, вам как раз будет интересно приобрести такую штуку для вашей коллекции. Но он отпрыгнул, будто я ему яду предложил, и помчался прочь. Что такое с парнишкой?

— Он нездоров, — коротко сказала Эстер. — А что это?

Посетитель внезапно осветился энтузиазмом.

— Кусок покрова с эшафота короля-мученика, госпожа Традескант! И если вам интересно, можете вдобавок купить и ножик, отлитый из его металлической статуи. И ко всему я, может быть, добуду для вас немного земли, пропитанной его священной кровью. Все по очень разумной цене, учитывая редкость и ту цену, которую вы сможете назначить для тех, кто будет приходить к вам посмотреть на это все.

Эстер от отвращения инстинктивно отшатнулась. Она посмотрела на Джона. Его брови были сведены в раздумье.

— Мы не берем такие вещи, — медленно сказал он. — Мы покупаем редкости, а не реликвии.

— Но у вас есть перчатки Генриха VIII, — заметил продавец. — И ночная рубашка королевы Анны. Тогда почему не это? Особенно сейчас. Вы сможете на этом заработать целое состояние.

Джон на короткое время отвернулся от порога к холлу. Продавец был прав. Все, что связано с королями, — золотое дно для Ковчега, а сейчас они еле-еле зарабатывают денег для того, чтобы платить кухарке и Джозефу.

Он снова повернулся лицом к продавцу.

— Благодарю вас, но нет. Мы не будем выставлять останки короля.

Эстер вдруг почувствовала, как у нее свело плечи, пока она ожидала решения мужа.

— Но если у вас будет еще что-нибудь интересное, обязательно приносите, — любезно ответила она и хотела закрыть дверь.

Но мужчина быстро выставил ногу, остановив закрывающуюся дверь.

— А я был уверен, вы дадите хорошую цену, — сказал он. — Но ничего, есть и другие коллекционеры, они мне прекрасно заплатят. Я хотел оказать вам любезность и пришел к вам к первым.

— За это вам спасибо, — коротко сказал Джон. — Но мы не берем ничего, что напоминало бы о короле.

Он помолчал.

— Он сам был здесь, — сказал Джон, будто эти слова могли что-то объяснить. — И мне кажется, было бы нехорошо выставлять напоказ частицы его останков.

Человек пожал плечами, убрал ногу из двери и ушел. Эстер закрыла дверь и посмотрела на мужа.

— Ты все сделал правильно, — сказала она.

— Неужели мы могли бы заставить Джонни работать в комнате, где в кувшине хранилась бы кровь короля? — с этими словами Джон раздраженно вышел в сад, оставив обед на столе нетронутым.

Вопреки надеждам Эстер, грусть Джонни не прошла, даже когда на улице потеплело. В марте, в то время когда Джон сажал в оранжерее семена настурции и душистого горошка, а в горшки с просеянной землей — свои любимые виргинские клематисы, парламент объявил, что никогда больше короли и королевы не будут править народом Англии. Джонни вошел в теплое помещение с очень серьезным лицом, держа в руке маленький ящичек.

— Что там у тебя? — устало спросил Джон.

— Семена короля, — тихо ответил Джонни. — Которые он дал тебе в Уимблдоне.

— А, семена дыни… знаешь, я начисто забыл о них.

Быстрый, горящий взгляд исподлобья показал, что Джонни не забыл и что отцовская забывчивость отнюдь не улучшила его мнения об отце.

— Наверное, это был один из его самых последних приказов, — Джонни говорил тихо и с трепетом. — И он послал лично за тобой, просто для того, чтобы попросить тебя посадить для него эти семена. Будто он хотел дать тебе такое задание, такую работу в память о себе.

— Да ну, это просто дыни.

— Он послал за тобой, он сохранил эти семена от своего обеда и попросил тебя сделать это. Он взял семена со своей тарелки и отдал их тебе.

Джон помедлил, уж очень его огорчили благоговейные нотки в голосе Джонни. Тот скептицизм, который испытывали поголовно все жители страны, когда Карл Обманщик лгал и отступался от собственных обещаний, совершенно исчез после его смерти, когда он превратился в Карла Мученика. Джон с большой неохотой, но все же допускал, что Карлу, даже, пожалуй, лучше, чем кто-либо мог от него ожидать, удалось вновь превратить трон в священное место. Ну, вот взять Джонни — он, казалось бы, после безнадежной блокады и серьезного ранения должен был потерять совершенно все иллюзии, а у него при мысли об умершем короле глаза просто светились.

Джон положил руку на плечо сына и ощутил сильные мускулы и прочную кость. Он не понимал, как объяснить Джонни, что каприз человека, привыкшего всю свою жизнь командовать другими, не нужно расшифровывать как нечто значимое. Карлу Последнему пришла в голову фантазия притвориться, что он может прожить еще достаточно долго для того, чтобы поесть дыни, которые посадят в Уимблдоне весной. И при этом его совершенно не беспокоила такая мелочь, что слуге для этого придется проехать весь путь от Виндзора до Ламбета и обратно лишь для того, чтобы известить об этом Джона. А потом Джону нужно будет проделать путешествие из Ламбета в Виндзор и обратно только для того, чтобы воплотить этот каприз в жизнь.

Ему и в голову не приходило, что человеку, который более не числится у него на службе и которому более не платят жалованья, может быть неприятно, что его снова вызывают на неоплачиваемую работу. Ему и в голову не могло прийти, что такая манера обращения может показаться бесцеремонной или нарочито своевольной. У него и в мыслях не было, что, называя Джона своим садовником и давая ему поручение, он представлял его как королевского слугу в то время, когда на королевских слуг смотрели с подозрением. Он не просто причинял Джону неудобство, он мог подвергнуть его куда большей опасности — но это Карлу даже в голову никогда не приходило. У него был каприз, а он всегда был счастлив от того, что другим приходилось исполнять его капризы.

— Ты бы хотел посадить их? — Джон попытался найти выход из затруднительного положения.

На лице Джонни отразился вихрь эмоций.

— А ты разрешишь?

— Конечно. Если хочешь, можешь сейчас высадить их здесь, а потом, когда они будут готовы, пересадим их на грядки.

— Я хочу сделать грядки под дыни в Уимблдоне, — сказал Джонни. — Он ведь хотел, чтобы дыни росли именно там.

Джон помедлил с ответом.

— Но мы ведь не знаем, что там сейчас творится, — сказал он. — Если парламент захочет, чтобы я и дальше работал там, тогда, конечно, мы сделаем эти грядки. Но я ничего пока не слышал от них. Может, они вообще там все продадут.

— Мы должны сделать именно так, — просто сказал Джонни. — Мы не можем не выполнить его приказ, последнее распоряжение, которое он нам отдал.

Джон, сдавшись, склонился над своими настурциями.

— Ну ладно, — сказал он. — Когда можно будет их пересаживать, поедем в Уимблдон.

Жизнь медленно начала приходить в норму. Постепенно увеличивался доход от зала с редкостями, возрастало и число заказов от новых клиентов, в распоряжении которых оказывались конфискованные поместья роялистов, либо умерших, либо убежавших, либо тихо живущих в нищете. Новые люди — офицеры армии Кромвеля, дальновидные политики, которые вовремя выступили против короля, стали обладателями великолепных домов и садов, заросших сорняками, но еще способных обрести былую красоту.

Один за другим посетители стали возвращаться в Ковчег, гулять по саду, восхищаться цветущими деревьями и качающимися головками нарциссов. Доктор Томас Вартон,[38] который так нравился Джону, приехал посмотреть на редкости и привез предложение отвести часть сада для Медицинского колледжа — колледж будет платить ему, а он будет выращивать для них травы и лечебные растения.

— Я ценю ваше предложение, — откровенно сказал Джон. — Мы пережили нелегкие годы. В стране, где идет война, мало кто интересуется садами и редкостями.

— Теперь страной будут руководить люди, чье любопытство никто не будет подавлять, — ответил доктор. — Сам господин Кромвель — это человек, который очень интересуется хитроумными механизмами. Он осушил свои пахотные земли и для удаления воды использует голландские насосы, работающие от ветряного двигателя. Он верит, что земли в Англии, даже пустоши, можно сделать такими же плодородными, как и в Голландии.

— Здесь дело не только в том, что почвы истощены, — с живым интересом отреагировал Джон. — А еще и в севообороте, чтобы вредители и болезни не приживались. Мы всегда знали, что во всех монастырских садах и огородах каждый год разные сорта высаживали на разных грядках, но это относится и к пахотным землям. Вот как восстановить их ценные свойства, тут вопрос… Вон и в Виргинии местные обитатели никогда не используют одно и то же поле дольше трех сезонов.

— Плантаторы?

— Нет, повхатаны. Каждый сезон они меняют поля. Я думал, это ошибка, пока не увидел, какие урожаи они собирают.

— Это чрезвычайно интересно, — сказал доктор Вартон. — Может, вы согласились бы навестить меня и рассказать об этом поподробнее? Раз в месяц мы с друзьями встречаемся, чтобы обсудить разные изобретения, редкие явления, новые идеи.

— Это будет честь для меня, — сказал Джон.

— А вы чем пользуетесь, чтобы сделать плодородной свою землю? — спросил доктор Вартон.

Джон рассмеялся.

— Да вот, болтушка, придумка моего отца, — сказал он. — Крапиву и окопник размешиваем с навозом в помойном ведре. А если надо добавить немножко водички, то и помочиться туда могу.

Доктор фыркнул от смеха.

— Значит, на сотню акров такое вы приготовить не сможете?

— Но есть растения, которые улучшают структуру почвы и возвращают плодородие. Тот же окопник или клевер. Начинать надо с небольшого участка, засеять, потом собрать семена и каждый год занимать под них все большие и большие площади.

Доктор хлопнул его по плечу.

— Вот в этом ваше будущее, — сказал он. — И если новый парламент мало обращает внимания на сады чисто орнаментальные, то он очень много думает о богатстве наших земель. И если мы не хотим, чтобы левеллеры выкинули нас за дверь нашего собственного дома, мы должны накормить народ с тех акров, что у нас сейчас под пашней. Страну нужно накормить, стране нужно дать мир и процветание. Если бы вы могли написать памфлет о том, как это сделать, парламент вознаградил бы вас.

Он помолчал, подыскивая слова.

— И это означало бы, что вы начали работать на благо парламента, армии и народа, — сказал он. — Тоже было бы неплохо, учитывая, что ваш прежний господин покинул нас.

Джон поднял бровь.

— А есть какие-нибудь новости о принце?

— О Карле Стюарте, — деликатно поправил его Вартон. — Слышал я, что он во Франции. Но пока Кромвель в Ирландии, Карл может попытаться высадиться. Он всегда может рискнуть высадиться здесь и набрать армию из двухсот глупцов. Всегда найдется достаточно дураков, готовых встать под королевский штандарт.

Он остановился, ожидая, не возразит ли Джон, что Карлу могут служить не только глупцы. Но Джон тщательнейшим образом держал себя в руках и ничего на это не сказал.

— Сейчас его зовут Карл Стюарт, — напомнил ему доктор Вартон.

Джон усмехнулся.

— Ну да, — сказал он. — Постараюсь запомнить.

В апреле в саду появился Джон Ламберт с улыбкой для садовника Джозефа и низким поклоном для Эстер.

— Генерал Ламберт! — воскликнула она. — Я думала, вы в Понтефракте.[39]

— Я был там, — сказал он. — Но свою работу там я уже закончил. Теперь собираюсь провести несколько месяцев в Лондоне, буду жить с семьей в доме тестя. Поэтому я и приехал к вам потратить плоды победы. Сад у него совсем небольшой, так что крупными деревьями меня даже не соблазняйте. Есть что-нибудь новенькое у господина Традесканта?

— Пойдемте посмотрим, — Эстер повела его через стеклянные двери террасы в сад. — Тюльпаны сейчас в самом цвету. Можем продать вам несколько штук еще в бутонах, прямо в горшках. В Карлтон-холле вам будет не хватать своих цветов.

— Я еще смогу застать их в конце цветения. У нас в Йоркшире все отцветает позже.

Они вместе обошли дом, и Эстер остановилась, чтобы насладиться великолепным зрелищем его восторга, когда он увидел цветущие тюльпаны на двух больших двойных клумбах перед домом.

— И все равно каждый раз дух захватывает, — сказал он. — Похоже на море цвета.

Эстер расправила фартук.

— Согласна. — Она была удовлетворена.

— Так, а новенькое что-нибудь у вас есть? — жадно спросил Джон Ламберт. — Совсем новое?

— Атласный тюльпан из Амстердама, — сказала Эстер, поднимая горшок с соблазнительно новым цветком. — Посмотрите, лепестки у него прямо светятся.

Он взял горшок в руки, не боясь испачкать бархатную куртку и роскошное кружево на воротнике.

— Какой красавец! В лепестки можно смотреться, как в зеркало!

— А вот и муж идет, — заметила Эстер, подавляя раздражение при виде Джона, катящего тачку от грядок с рассадой и одетого легко, без куртки, в шляпе набекрень.

Ламберт осторожно поставил горшок на место.

— Господин Традескант.

Джон опустил тачку на землю, поднялся на террасу и поклонился гостю.

— Руки пожимать не буду, у меня грязные.

— Я восхищаюсь вашими тюльпанами.

Джон кивнул.

— А как там ваши поживают? Эстер говорила, вы хотели заняться виолеттами?

— Я слишком редко бывал дома, не мог вплотную заняться подбором растений, чтобы попытаться вывести настоящий цвет. Но жена утверждает, что цветут они прекрасно, самыми прелестными оттенками сиреневого и лилового.

Глянув в глубину сада, Эстер увидела, что Джонни, заметив Ламберта, взял свою лейку и с нарочитой беззаботностью пошел прочь по аллее, под темные клейкие бутоны каштановых деревьев.

— Добрый день, — окликнул его генерал Ламберт.

Джонни замер, будто споткнулся, и слегка поклонился.

— Генерал Ламберт ищет что-нибудь для сада своего тестя в Кенсингтоне, — сказала Эстер мужу. — Я пытаюсь соблазнить его новым тюльпаном.

— Ну разве он не хорош? — обрадовался Джон. — На его лепестках отлив, как на шкуре гнедой лошади. А у вашего тестя есть фруктовые деревья? Еще мы могли бы попытаться пересадить розовые кусты, но это нужно делать прямо сейчас.

— Я бы хотел розы, — выбрал Ламберт. — У него уже есть розы «Розамунда». А что-нибудь чисто-белое у вас есть?

— Есть роза «Альба», — сказал Джон. — И от нее как раз есть отводок с очень хорошими лепестками.

— Она пахнет?

— Очень легкий аромат, очень милый. И у меня есть виргинская роза. Их всего две на всю страну.

— Есть белый шиповник, — вмешался Джонни. — Как раз для вас, вы ведь из Йоркшира,[40] сэр?

Ламберт рассмеялся.

— Недурно сказано, благодарю.

Он посмотрел на Джонни, потом вновь взглянул на него.

— Эй, молодой человек, вы болели? Что-то не выглядите таким же бодрым, как в прошлый раз, когда мы виделись.

Наступило неловкое молчание.

— Он был на войне, — честно призналась Эстер.

Ламберт отметил ссутулившиеся плечи Джонни и его поникшую белокурую голову.

— Где ты был, парень?

— В Колчестере.

Генерал кивнул.

— Прискорбно, — коротко сказал он. — Тебе, наверное, очень не понравилось, как там все закончилось. Но, слава богу, теперь у нас наконец-то мир.

Джонни бросил на него быстрый взгляд.

— Вас ведь не было, когда его судили, — заметил он.

Ламберт покачал головой.

— Я был занят в другом месте.

— А вы бы согласились судить его?

Эстер шагнула вперед, чтобы прервать Джонни. Но Ламберт остановил ее легким взмахом руки.

— Дайте юноше договорить, — сказал он. — Он имеет право знать. Мы создаем страну, которую он унаследует. И он имеет право спрашивать, почему мы приняли то или иное решение.

— Вы бы тоже признали его виновным и осудили на казнь, сэр?

Ламберт задумался на мгновение, потом посмотрел на Джона.

— Могу я поговорить с мальчиком?

Джон кивнул, Ламберт обнял Джонни за плечи, и они вдвоем, не торопясь, отправились по маленькой аллее под мощными и цельными ветвями каштанов в сад. Туда, где качались усыпанные раскрывающимися бутонами ветви яблонь и слив, абрикосовых и вишневых деревьев.

— Я бы не подписал смертный приговор, основываясь на свидетельствах, представленных во время процесса, — мягко сказал Ламберт Джонни. — Я полагаю, что процесс был организован плохо. Но я употребил бы все свое влияние, чтобы заставить его признать, что и король должен принять определенные ограничения. Ведь самая главная беда с ним как раз и заключалась в том, что он не признавал никаких ограничений.

— Он был королем, — упрямо возразил Джонни.

— Никто этого и не отрицает, — ответил Ламберт. — Но оглядись вокруг, Джонни! Простые люди в нашей стране голодали, пока лорды и короли жировали на их труде. И не было никакой справедливости для тех, кто ниже их. Весь доход от руководства государством, от налогов и торговли был в полном распоряжении короля, а он раздавал эти богатства тем, кто развлекал его, кто ублажал королеву. У нас в стране могли отрезать уши тому, кто сказал что-то не то, отрубить руку тому, кто написал что-нибудь не так. Женщин вешали за колдовство, опираясь на свидетельства деревенских сплетников. Очень несправедливые дела творились у нас. И исправить их можно только очень серьезными переменами. Народ должен избирать парламент. И заседать этот парламент должен, повинуясь закону, а не королевскому капризу. Парламент должен защищать права народа, а не землевладельца. Он должен защищать права беднейших и подвластных. Я ничего не имел против самого короля — за исключением того, что он абсолютно не заслуживал доверия ни в вопросах власти, ни в каких-либо иных вопросах — но я всеми силами против короля, который правит один.

— Вы — левеллер?

Ламберт улыбнулся.

— Безусловно, кое в чем я разделяю взгляды левеллеров. И горжусь тем, что среди моих друзей есть левеллеры. Среди моих подчиненных они одни из самых стойких и верных. И все же у меня самого есть собственность, и я хочу ее сохранить. Я не захожу так далеко, как некоторые из них, требующие, чтобы все стало общим. Но требование справедливости и возможности выбирать свое правительство — да. В этом, я полагаю, я левеллер.

— Но ведь должен быть лидер, — упрямо продолжал Джонни. — Помазанник Божий.

Ламберт покачал головой:

— Должен быть командир, как в армии. Но мы не верим, что Господь избирает кого-то одного, чтобы он говорил нам, что нужно делать. Если бы это было так, то мы могли бы и до сих пор подчиняться папе и вполне этим довольствоваться. Мы сами знаем, что делать. И сами знаем, что хорошо, а что нет. Мы знаем, что наш трудолюбивый народ должен быть уверен, что земля его в безопасности и что землевладелец не продаст их другому хозяину, как стадо коров, или вдруг решит, что их деревня ему мешает, и выгонит всех, как кроликов из крольчатника.

Джонни колебался.

— Когда ты шел на Колчестер, вы останавливались в бедных домах, где вас даже накормить толком не могли?

— Да.

— Тогда, значит, ты сам видел, как часто люди живут в нищете посреди изобилия. Аренда, которую они платят, бывает больше, чем все, что они могут выручить за свой урожай. Мы не можем дольше терпеть такое положение, когда люди постоянно вынуждены бороться за то, чтобы свести концы с концами. Должен быть справедливый баланс. За работу люди должны получать справедливое вознаграждение.

Он помолчал.

— Когда вы останавливались на такой бедной ферме, вы наверняка брали корм для лошадей, цыпленка себе на ужин и потом уезжали, не заплатив?

Джонни вспыхнул алым румянцем и с пристыженным лицом промолчал.

— Ага, так я и знал, это по-королевски, — с горечью сказал Ламберт.

— Я не хотел так, — промолвил Джонни. — Но нам не платили жалованье.

Ламберт схватил его за руку.

— Вот-вот, так оно все и происходит! — сказал он. — Если все богатство сосредотачивается в руках у короля и при его дворе, значит, вокруг будет нищета. Король собрал армию, но тебе он не платил, поэтому тебе приходилось кормить свою лошадь и не платить за это, а значит, в конце цепочки оказывается какая-нибудь бедная вдова с единственной курицей, к которой приходят королевские воины и забирают все яйца.

Эстер наблюдала за тем, как ее пасынок и Ламберт дошли до конца фруктового сада и повернули к озеру.

— Надеюсь, он сможет сказать что-то, что примирит Джонни с происшедшим, — сказала она. — Я боялась, что он никогда уже не будет счастливым.

— Может, у Ламберта и получится, — согласился Джон. — Он командовал людьми. Думаю, такие ребята, как Джонни, ему тоже встречались.

— Он так добр, что взял на себя этот труд, — сказала Эстер.

— Похоже, что за свои труды он получит горшок с моими лучшими тюльпанами, — иронически улыбнулся Джон.

Эстер тихонько засмеялась.

— Ну, уж только не «Семпер Августус», — пообещала она.

Лето 1649 года

С приходом лета число посетителей Ковчега выросло, и светская жизнь в Лондоне возродилась.

Дебаты на тему того, какое следует строить общество, что может быть позволено, а что следует запретить, пылали как лесной пожар. Памфлеты, проповеди, обличительные речи и журналы потоком изливались с небольших печатных прессов, выросших за годы войны как грибы. Писались новые пьесы, выпускались новые поэмы. Все общество пронизывало ощущение того, что люди живут в самом сердце перемен, в новом мире, подобного которому никогда ранее не существовало. Королей убивали и раньше — и в Англии, и на континенте, но только на поле битвы или тайно, и их троны тут же захватывали другие претенденты. Здесь же подверглась рассмотрению вся система монархии, и был сделан вывод, что она настолько несовершенна, что народ предпочел разрушить ее и никого не поставил на опустевшее место.

Оливера Кромвеля теперь следовало называть председателем Государственного совета, и в Англии, казалось, никогда больше не будет другого короля. Даже если большинству и думалось, что новое государство не многого добилось. Участие в выборах так и не стало общедоступным, бедняки по-прежнему не имели права голоса в планировании будущего нации. Церковная десятина не была уничтожена, а ведь многие сражались именно за это. Не была проведена реформа правосудия и землевладения. В парламенте по-прежнему сохранились палата лордов и палата общин, в которых заседали джентльмены-землевладельцы, прежде всего удовлетворявшие собственные нужды. Так что справедливость, на которую так страстно надеялся Джон Ламберт, все еще была очень далеко.

И тем не менее ощущение возбуждения и оптимизма было таким же осязаемым, как и теплеющий воздух мая и июня. Царило предчувствие наступающих перемен, надежды, шанса на то, что Англию возможно будет превратить в страну, в которой смогут процветать многие вместо немногих. Семьи, годами жившие в раздоре, поскольку поддерживали враждующие армии, снова становились друзьями. Церкви, опустевшие из-за богословских споров, восстановили свое влияние благодаря новой, более свободной, неформальной манере богослужений. Людям хотелось положить конец церемониям и неискренности. Люди хотели свободно говорить со своим Богом, свободно говорить друг с другом.

Неформальное объединение философов, ботаников, математиков, врачей и астрономов регулярно проводило свои беседы. Среди них были Томас Вартон и Джон Традескант. С марта Джон Ламберт был в Лондоне и редко пропускал эти встречи, привлеченный дебатами в области математики и ботаники. Многие участники тем летом частенько посещали Ковчег, гуляли по саду, сиживали у маленького озера, восхищались чем-нибудь новым и интересным в собрании редкостей и оставались обедать.

Эстер как хозяйка ревностно старалась проявить себя самым наилучшим образом. Она гордилась тем, что могла накрыть стол для дюжины гостей и потом предложить постели половине из них, а еще больше тем, что центром притяжения для всех этих людей были дом и сад Традескантов.

Беседы затягивались далеко за полночь, и по мере того, как понижался уровень портвейна в бутылках, разговоры уводили собеседников все дальше и дальше от функций частей тела, существования ангелов, движения планет по небесной сфере и увеличения или падения содержания сахара в соке кленов в саду у Джона. Обсуждения становились все сумбурнее и красочнее. Элиас Эшмол,[41] знаток законодательства, как-то вечером поклялся, что мог бы с точностью до одного часа предсказать время смерти человека, если бы у повитух хватало ума записывать точное время рождения для того, чтобы он мог строго научно составить индивидуальный гороскоп.

— А вы хотели бы это знать? — спросил Джон слегка заплетающимся языком.

— Я все хочу знать, — ответил Элиас. — Именно поэтому я и считаю себя ученым. Я, например, родился под знаком планеты Меркурий, и вы сами видите, что я абсолютно человек своего знака — деятельный и переменчивый.

— И выглядишь как серебряный слиток, точно как этот металл! — пробурчал кто-то себе под нос.

— Но нужно проводить границу между личным и вторжением в жизнь человека, — несколько невнятно изложил свою мысль врач. — Скажем, я хочу знать, как кровь течет по венам. Но я ведь не стану вскрывать вены у себя на руках, чтобы проверить, как это происходит. Я не хочу становиться подопытным кроликом для своих же собственных экспериментов.

— Вовсе нет! — страстно прервал его один из сидящих за столом. — Пока вы не готовы проникнуть в свое собственное сердце, считайте, вы даже еще не начали исследование. Так, простое любопытство.

— Ага! То есть нужно быть готовым умереть от чумы, чтобы доказать, что она заразна!

— Нет, в самом деле, невозможно наблюдать за пациентами на расстоянии, — заметил доктор Вартон. — Когда в Лондоне была чума, я…

— А в политике разве мы не ведем себя точно так же, как с больным организмом? Сначала начинаем все менять, а потом смотрим, что из этого получится. Вырезаем сердце и смотрим, будет ли потом работать мозг?

— А вот это вовсе не было экспериментом! Это было решение, к которому нас вынудили. И я вовсе не считаю Кромвеля врачом, который пытался вылечить страну! Он цеплялся за удила, когда лошадь встала на дыбы!

— Да я вовсе не об этом хотел сказать, — сказал Джон, с трудом пытаясь вернуться к своей изначальной мысли. — Я хотел спросить, всегда ли люди хотят знать свое будущее? Вот вы, как вы сможете справиться с таким знанием?

— Конечно, все хотят, — ответил Элиас. — Я и свой собственный гороскоп составил и могу сказать, что я, например, стану достаточно известным человеком. Я посмотрел, что мне предсказано, и обнаружил, что буду стремиться к богатству и получу его вместе с женой.

— Богатая вдова? — спросил кто-то сидящий на дальнем конце стола.

— Леди Мэри Мейнуоринг, — пробормотал кто-то. — Она ему в матери годится. А он составляет ей предсказания. Могу себе представить, что он ей там напророчил.

— Меня будут помнить, — настаивал Эшмол. — И я займу свое место в храме истории.

— За что? — требовательно спросил один из математиков и деликатно рыгнул. — Прошу прощения. Что принесет вам место в храме истории? Лекарственные травы, растущие в саду у Джона? Цветы опять же из его сада, из которых вы делаете свои зелья? Не похоже, чтобы вы вдруг засияли золотом, получив в своей лаборатории философский камень. Думаю, что из всех нас будут помнить только имя Джона.

Джон рассмеялся.

— Я просто собиратель, — скромно сказал он. — Я не считаю себя ученым. Конечно, я задаюсь вопросом, почему растения растут так, а не иначе. И мне трудно поверить, что Бог создал все это за одну неделю. Я вижу, что человек может создавать новые растения, если, конечно, он умеет это делать. Я вижу, что человек может сделать землю более плодородной, что мы можем сделать так, чтобы растения росли лучше. У меня, например, есть такой лук…

— У господина Эшмола безупречная репутация астронома и астролога… — начал один из врачей.

— А я просто утверждаю, что лук господина Традесканта или даже его тюльпаны доставляют народу нашей страны гораздо более долговечное удовольствие, нежели все исследования господина Эшмола по истории масонского ордена!

Джон тряхнул головой.

— Если уж говорить о радости, тогда, безусловно, это деревья, — с уверенностью сказал он. — Ничто не дарит англичанину большую радость, чем вид одного из наших каштановых деревьев в цвету. И благодарить за это мы должны моего отца.

— Прекратите, — сказал Эшмол. — Я никогда не обсуждаю масонский орден.

— Работа господина Эшмола в Брейсноузе…[42]

— Безупречна. И он мой гость. Стивен, передайте бутылку, — вспомнил Джон об обязанностях хозяина.

На этих обедах сиживал и Джонни, но он обычно хранил молчание. Джон, оглядывая гостей, замечал, как сосредоточенный и внимательный взгляд темных глаз сына переходит с одного лица на другое, как он вслушивается в доводы спорщиков, взвешивая их, а потом или улыбается, соглашаясь с говорящим, или в сомнении покачивает головой. Он был открыт как ребенок, хотя ему было уже почти шестнадцать лет. Но и достаточно вежлив и осторожен для того, чтобы не вмешиваться с собственными мнениями.

Обычно он с интересом наблюдал за происходящим и весь вечер слушал разговоры. Но как только беседующие затрагивали вопросы политики, он вставал и выходил из комнаты. Большая часть гостей Джона разделяли мнение Джона Мильтона,[43] что король был помехой для будущего страны, удалить его — все равно что срезать со здорового стебля почку, изъеденную червем. Но Элиас Эшмол и некоторые другие ученые господа из Оксфорда по-прежнему выступали в поддержку короля, хотя говорили об этом с осторожностью. Главной работой самого Эшмола было исследование по истории ордена Подвязки. Большинству сидевших за столом казалось, что эта тема обречена на чисто академический интерес, принимая во внимание, что в Англии больше не было ни короля, ни ордена Подвязки.

Эшмол обычно пускался в объяснения, что, независимо от того, был король или нет, все равно идею монархии не так легко списать со счетов. В такие минуты лицо Джонни вспыхивало, и он наклонялся вперед, чтобы лучше слышать. Но когда другие собеседники подвергали саму идею монархии жесткой критике и говорили, что король мертв, а с монархией покончено навеки, Джонни молча выскальзывал из комнаты.

Он все еще не мог слышать упоминание о короле без того, чтобы не вздрогнуть, как от боли. Как будто образ короля завладел его сердцем, и никакая правда об умершем, о его ошибках, его ненадежности, а в самом конце и о его вызывающей, откровенной нечестности не могла эту картину изменить.

— Ну что за непреклонная преданность! — воскликнул Джон, когда они с Эстер сидели вечером на террасе, любуясь тем, как солнце садилось в полосы облаков желтоватого и персикового цвета.

Она подняла глаза от воротника, который шила для Френсис, и улыбнулась.

— Он так похож на твоего отца.

— Да? — удивился Джон. — Ну, конечно, я как-то не подумал об этом. Мой отец старомодно любил Роберта Сесила — как слуга своего господина. А потом и герцога Бекингемского. И когда вся страна требовала головы герцога, отец все равно служил ему. Когда герцога убили, он как раз собирался отплыть с ним во Францию. И потом, когда вся страна благословляла убийцу, он оплакивал своего господина.

— И у Френсис это есть, — сказала Эстер. — Эта способность любить без сомнений. Для нее таким человеком стал Александр, хотя покорно следовать за своим господином — это не для нее. Но все равно, талант любить человека и его дело — это особый дар, и я им восхищаюсь. И восхищаюсь тем искреннее, потому что мне это не дано. Стыдно сказать, но я сама — типичный конформист. Большую часть своей юности я провела при дворе, и практически вся моя семья и друзья были на стороне короля. Но для меня лично сейчас важнее всего мир, чтобы мы могли продавать растения и показывать наше собрание редкостей.

— За этот дар приходится платить, — заметил Джон. — Джонни не может признать, что король мертв и все кончено. Я так надеялся, что генералу Ламберту удастся обратить его в сторонника парламента, если не прямо в левеллера. По мне, так пусть лучше верит в свободу, нежели в мертвого короля.

— Он перерастет это, — спокойно сказала Эстер. — Он пережил тяжелое время. Все свое детство он верил в то, что принц Руперт выиграет войну. До самого последнего момента он думал, что король Карл победит. Думаю, что даже после Колчестера он все еще надеялся, что король может победить. Но теперь он знает, что все кончено.

В июне Джонни отвез на тележке большие горшки с рассадой королевских дынь к реке и погрузил их на небольшую баржу, чтобы отвезти вверх по реке, в Уимблдон. Он отправился один, он даже не сказал отцу, что едет, совершенно верно предположив, что Джон надеялся — сын позабыл об этих семенах, и можно подсадить их к другим дыням в Ковчеге.

С собой Джонни взял несколько досок, чтобы сделать раму, пилу, молоток и горсть гвоздей, положил в карман кусок хлеба с сыром.

— Будешь строить дом и сажать сад? — улыбнулся лодочник.

Джонни в ответ не улыбнулся.

— Я выполняю поручение. — Он был серьезен. — Поручение моего господина.

Сад, окружавший дворец, и огород при кухне заросли сорняками. Но Джонни обнаружил теплую стену, обращенную на юг, и провел утро, сколачивая и устанавливая раму под грядку. Потом он засыпал туда земли и сделал грядку под посадку дынь. Закончив подготовку, посадил драгоценную рассаду, сохранив приличное расстояние между росточками, и тщательнейшим образом натаскал воды в пустом глиняном горшке, затыкая пальцем дыру в днище.

Джонни был сыном своего отца. Ему трудно было оставить нетронутым весь остальной сад и ограничиться прополкой грядки с дынями. Он ведь видел, что отличительные особенности типичного сада Традескантов уже начали исчезать.

Южный фасад дворца выходил на широкую мощеную террасу, обращенную к саду, и в сад вела внушительная двойная изогнутая лестница, спускавшаяся полукругом. Джонни видел каменные горшки на террасе и правильно догадался, что его отец наверняка посадил бы в них цитрусовые деревья, подстриженные в блестящие зеленые шары. У подножия лестницы были бы цветочные клумбы, на этих местах все еще валялись вялые, мертвые листья тюльпанов, пробившиеся через сорняки и протянувшие свои яркие чашечки к слепым окнам над ними. Фонтаны и водоемы, когда-то засаженные ирисами и лютиками, теперь заросли водорослями. Декоративное озеро покрылось ядовито-зеленой пленкой, но на грязной поверхности там и сям все еще виднелись белые и розовые чашечки кувшинок. Старомодный регулярный сад был все еще виден, но четкий рисунок живых изгородей из лавровых кустов был размыт проросшими сорняками, а белые камешки на дорожках стали грязными. Джонни оглядел запущенный летний сад, тщательно распланированный и засаженный так, чтобы получилось особое место отдохновения для королевы, и понял, что дело короля действительно проиграно.

Он решил, что ничего уже не может сделать для сада. Но позже, летом, когда дыни зацветут, он приедет снова и проведет опыление мягкой кисточкой из кроличьего хвостика. А когда уже будут завязи, он привезет дорогущие отцовские стеклянные колпаки для дынь и накроет каждое растение, чтобы заставить их созреть. Он не думал о том, что будет делать с полученными плодами. Король совершенно ясно приказал их вырастить, значит, только он сам или его сын могли их съесть. Возможно, Джонни придется отправиться во Францию, найти там королевского сына и передать ему эту эксцентрическую часть наследства.

Джонни передернул плечами. Что делать с урожаем — вопрос будущего. Его задачей было исполнить последнее повеление короля. Король Карл приказал Традесканту создать грядку с дынями в его поместье в Уимблдоне. Это приказание было выполнено.

Когда Джонни вернулся домой, он обнаружил, что отец рассержен тем, что пропал целый рабочий день, и не горит желанием одолжить попозже стеклянные колпаки для дынь. Но мачеха выступила на защиту Джонни.

— Оставь его в покое, — посоветовала она Джону, заплетая косы на ночь и готовясь ко сну. — Он всего лишь сажает цветы на могиле. Дай ему возможность сделать это для короля, и, может быть, он почувствует, что сделал все, что нужно. Тогда он наконец поймет, что короля больше не нужно защищать, и снова сможет стать счастливым и наслаждаться миром.

Лето 1650 года

Эстер могла предсказать развитие чувств Джонни не хуже Элиаса Эшмола с помощью его астрологических приемов, за исключением лишь одного момента, который она не приняла во внимание, а именно — бесконечной решимости Стюартов вернуть себе утраченную корону.

В июле Карл Стюарт прибыл в Эдинбург и сформировал новый союз с шотландцами, которых всегда соблазняла возможность заключить соглашение с одним из собственных Стюартов и, соответственно, надежда на лакомые жирные куски, которые мог пожаловать богатый английский монарх. Он обещал им все, что они просили, а они пообещали ему армию для завоевания Англии и возвращения монархии.

Джозеф вернулся из Ламбета и вошел в столовую с этими новостями. Вся семья сидела за завтраком. Френсис и Александр Норман расположились друг напротив друга по обеим сторонам стола. С ними за столом сидели математик Филипп Хардинг и художник Пол Квигли. Ошеломленное молчание было прервано звоном ложки, выпавшей из рук Джонни, и скрежетом отодвигаемого им стула.

— Неужели все сначала? — воскликнул Джон. — Когда же это кончится? Разве он не видит, что полное поражение потерпели и он сам, и его дело? И что он в долгу перед своей отчизной! Если он вообще испытывает к ней хоть какое-то чувство привязанности или любви, то он просто должен оставить нас в покое и позволить жить своей жизнью без новой войны!

— Я еду, — решительно сказал Джонни. — Он наверняка пойдет походом на Англию, и я должен быть там.

— Помолчи, — резко сказала Эстер, неуверенная в безопасности подобного высказывания.

Оба гостя тактично поднялись на ноги.

— Я прогуляюсь по саду, — сказал Филипп Хардинг.

— Я пойду с вами, — сказал доктор Квигли.

За ними закрылась дверь.

— Это было неразумно, Джонни, — мягко заметил Александр Норман. — Что бы ты ни думал, не следовало говорить об этом вслух так, чтобы люди решили, что это твой отец питает роялистские чувства и позволяет высказываться подобным образом за этим столом.

Джонни вспыхнул.

— Прошу прощения, — обратился он к отцу и к Эстер. — Больше это не повторится. Это произошло из-за таких неожиданных новостей.

— И Джозефу не следовало так вот сразу ляпать, — сердито сказала Френсис. — Ты никак не можешь ехать. Это слишком далеко. И наверняка все предприятие провалится.

— Почему же? — горячо возразил Джонни. — Почему обязательно провалится?! Когда шотландцы в последний раз сражались с англичанами, они были сильнее. И парламент никогда бы не победил короля, если бы они не подружились с шотландцами. Они смогут пойти на Лондон и привести с собой короля.

— Только не тогда, когда у них на пути будет генерал Ламберт, — заметил Александр.

Джонни остановился.

— А он выступит против них? Шотландцы никогда Ламберта не побеждали.

— Он просто будет обязан сделать это. Я полагаю, командовать будет Кромвель, а Ламберт будет его заместителем.

— А мне все равно! — объявил Джонни. — Принц возвращается. И я должен быть там.

Наступило молчание. Френсис повернулась к отцу, который пока еще не сказал ни слова. Молчание все длилось. Джонни посмотрел на отца, сидевшего у дальнего конца стола.

— Он — король, — с отчаянием в голосе сказал Джонни. — Коронованный король.

— Его короновали не в Англии, — резко сказала Эстер. — Он не наш король.

— Он — третий король Англии, которому призвана служить наша семья, — настаивал Джонни. — И я — третье поколение на королевской службе. Теперь это моя служба и мой король. Я должен служить ему, как ты служил его отцу, а мой дед — его деду.

Наступило долгое молчание. Все ждали, что скажет Джон.

— Вы знаете, что у меня на сердце, сэр, — сказал Джонни с тщательно выверенной обходительностью. — Надеюсь, вы позволите мне уехать.

Джон посмотрел туда, где сидел его сын, и увидел, что тот светится яркой энергией. Он ожил. Он снова был тем самым Джонни, который умчался на битву при Колчестере, совершенно непохожий на призрака, который вернулся оттуда. Джон тщательно постарался избежать грозного взгляда Эстер и мягко заговорил со своим охваченным страстью сыном:

— Я должен взвесить, что важнее — твоя безопасность или твое желание служить королю. Это больше не моя война, Джонни, но ты сам уже взрослый человек, и я вижу, что для тебя это дело важнее всего. С другой стороны, ты ведь единственный наследник, единственный носитель имени Традескантов…

Джонни откашлялся.

— Я знаю, — сказал он. — Но я хочу защищать великое дело. И оно достойно приносимой мною жертвы.

Эстер сделала быстрое движение, как будто хотела выразить протест против самой мысли о том, что Джонни может пожертвовать собой ради какого-то дела, каким бы великим оно ни было. Джон по-прежнему старался не смотреть на нее.

— Если шотландцы продвинутся на юг до Йорка, — осторожно сказал Джон, — тогда можешь к ним присоединиться. Ты же не будешь сражаться за короля в Шотландии, это их дело. Я ни за что не соглашусь, чтобы ты сражался на их территории. Но если они дойдут до Йорка, я куплю тебе лошадь и оружие и можешь отправляться в армию, а я с гордостью буду смотреть, как ты уезжаешь.

С противоположного конца стола послышался короткий вздох и взметнулся серый шелк, когда Эстер вскочила на ноги.

— И твоя мачеха согласна со мной, — постановил Джон, предвосхищая торопливое восклицание.

— Да уж вижу, что согласна, сэр, — сказал Джонни серьезно, пряча улыбку в голосе.

— Согласна, согласна, — повторил Джон.

Эстер рухнула на свое место, уцепившись за край стола, как будто только это физическое усилие могло удержать стремящуюся наружу речь.

— А ты должен пообещать мне не убегать без моего разрешения и благословения, — поставил условие Джон. — Ты уже побывал на войне, Джонни. И знаешь, как нелегко там приходится. Ты знаешь, что в сто раз тяжелее тем, у кого в кармане нет денег, нет хорошего оружия и обмундирования — хорошего меча, теплого плаща и сильной лошади. Если дождешься, когда шотландцы дойдут до Йорка, сможешь вступить в армию офицером. Даешь слово?

Джонни колебался лишь мгновение.

— Да, сэр, — сказал он. — Только приготовления я начну прямо сейчас, чтобы все было готово к тому времени, когда я смогу уехать.

— Да как ты можешь? — с жаром вмешалась Френсис. — Как ты можешь даже думать об этом, Джонни? После всего, что ты пережил в прошлый раз?

Услышав вызов в ее голосе, он вспылил.

— Ты не поймешь, — сказал он. — Ты — девчонка.

— Я понимаю только, что в прошлый раз ты почти разбил сердце мамы и что никто из нас не был счастлив с того самого времени, как ты вернулся из Колчестера, — горячо продолжала она. — Я понимаю только, что с того самого поражения ты был смертельно болен. Тогда зачем снова отправляться на войну? Зачем снова туда, чтобы потом вновь впасть в отчаяние? Что, если тебя ранят, а ты так далеко от дома? Мы даже не узнаем! Что, если тебе не повезет и тебя убьют в одной из этих идиотских стычек за деревню, даже имени которой мы никогда не узнаем?

Александр Норман, переводя взгляд со своей рассерженной молодой жены на ее младшего брата, которому еще и семнадцати не исполнилось, какое-то время надеялся, что они могут поссориться, как когда-то в детстве, и что проблема будет похоронена в мешанине слов и вспыльчивости. Джонни вскочил было на ноги, готовый гневно обрушиться на Френсис, но тут же сдержал свою вспыльчивость и посмотрел на отца.

— Благодарю вас за разрешение, сэр, — официально произнес он и вышел из комнаты.

Эстер молча ожидала, пока его шаги по холлу не затихли у задней двери. Потом она горько обратилась к мужу:

— Как ты мог? Как ты мог согласиться на то, чтобы он уехал?

Джон посмотрел поверх кружки с элем на зятя.

— Спроси у Александра, — посоветовал он. — Он знает как.

Эстер с горящими щеками повернулась к Александру.

— Как?! — без церемоний выкрикнула она.

— Они никогда не дойдут до Йорка, — предсказал Александр. — Кромвель не рискнет допустить иностранную армию на территорию Англии. Он не сможет допустить, чтобы шотландская армия выступила против него. Только не сейчас, после того, как он утопил в крови Ирландию, подавляя беспорядки. Он либо даст нашему королевству мир, либо потеряет все. Потеряв одно королевство, он потеряет все четыре. Он будет сражаться с ними в Шотландии и разобьет их в Шотландии. Он никогда не позволит им продвинуться на юг.

— Но король призовет кланы, — прошептала Эстер. — Он позовет людей, которые способны идти всю ночь, чтобы умереть за него и за главу клана. Неистовых воинов, которые не постоят за ценой, которые будут драться как дикари.

— Кланы не выйдут за границы Шотландии, никогда они так не поступали, — высказал свой прогноз Джон. — Не пойдут они на юг дальше границ своих набегов.

— И они плохо вооружены, — согласился Александр. — Они пойдут в бой с кинжалами и вилами, а встретят Кромвеля, Ламберта и всю Новую армию с кавалерией, пушками, мушкетами и пиками. Мне сегодня придется вернуться в Лондон, будут новые заказы на бочонки под порох. И можете быть уверены, заказы пойдут на поставку боеприпасов в Шотландию, где армия и будет их поджидать. Именно там Кромвель выберет поле для сражения.

Эстер повернулась к окну и выглянула в сад. На клумбах перед домом толпились гвоздики, левкои и новые традесканции, усеянные цветами в виде звездочек. Пышно цветущие розы, закрывающие стены, роняли лепестки. Джонни широким шагом шел по аллее — голова поднята, плечи расправлены, апатия и печаль совершенно исчезли.

— Как нам пережить это? — тихо спросила она. — Как ты мог дать ему разрешение и благословение снова ввязаться в это опасное предприятие?

Джон встал рядом, обнял ее за талию, и она нехотя позволила сделать это.

— Я делаю только то, что, по моему разумению, убережет его, — сказал Джон. — Это мое единственное намерение.

Весь июль и август Джонни лихорадочно ждал новостей, изо всех сил стараясь быть готовым сорваться с места, как только отец скажет, что он может ехать. Он уговорил Джона купить ему лошадь. Это был надежный и опытный строевой конь по имени Цезарь, с большими сильными ногами и широкой грудью, выглядевший так, будто мог нести легковесного Джонни сотни миль без устали.

К нижней ветке дерева Джонни привязал мешок, набитый сеном, и практиковался, делая выпады и тыкая в него копьем. После нескольких первых попыток и тяжелых падений он и лошадь возвращались к конюшне порознь. Но потом он научился искусству вонзать и извлекать копье одним плавным движением, так, чтобы и дальше они с лошадью могли оставаться вместе.

Джонни купил походный плащ и мешок, приторочил их к седлу и уложил в мешок все необходимое, чтобы быть готовым уехать мгновенно, по первому же сигналу. Он ожил, он был полон жизненных сил и решимости, весь дом звенел — Джонни пел и насвистывал, бегал вверх и вниз по деревянной лестнице в сапогах для верховой езды, везде роняя грязь и производя сумятицу одной лишь силой своей энергии.

Джон заставил его пообещать, что он никому не скажет о заключенном ими соглашении. И Джонни, прекрасно помнивший, как опасно жить, когда армия короля выступает в поход, а тебя подозревают в симпатии к роялистам, осмотрительно остерегался упоминать, на чьей стороне он собирается воевать. Он был возбужден, как ребенок, но далеко не глуп. Ни разу более в присутствии посетителей или гостей он не обмолвился о том, что ждал лишь новостей из Йоркшира, чтобы оседлать боевого коня и помчаться на север, к сторонникам нового, некоронованного монарха.

Семья ждала информации о военных действиях от Александра Нормана. Живя в центре города, рядом с Тауэром, он в любом случае первым слышал разные слухи. И выполняя заказы от Кромвеля на поставку боеприпасов, он всегда знал о самой последней дислокации кромвелевской армии, хотя точно сказать, как там обстоят дела, было невозможно.

— Но ведь не в этом же дело! — с волнением напомнил Джонни, застав отца в комнате с редкостями, рассматривающего поднос с недавно приобретенными иностранными монетами.

— Места нам не хватает, — сказал Джон. — Нужно покупать новые экземпляры, людям нравится видеть разные вещи, когда они к нам приходят. А мы не можем как следует показать даже то, что у нас уже есть. Может, пора подумать о строительстве еще одного зала?

— Дело вовсе не в том, побеждают шотландцы или проигрывают, а в том, как далеко они продвинулись, — настаивал на своем Джонни. — Вспомни, как мы договаривались. Мама говорит, что даже если они дойдут до Йорка, но потерпят поражение, то я не поеду. Но мы же не так договаривались, ведь правда?

Джон посмотрел на исполненное страстного желания лицо сына.

— Следуя букве нашего соглашения, ты действительно можешь пойти в армию, если они дойдут до Йорка, — сказал он. — Но послушай, Джонни, ты же не захочешь стать солдатом армии, потерпевшей поражение? Ты же не пойдешь добровольно сражаться за проигранное дело?

Молодой человек не колебался ни секунды.

— Конечно, пойду, — просто ответил он. — Я не собираюсь вычислять, кто победит, чтобы присоединиться к победителю. И я не пытаюсь оказаться на стороне победителя, как пытается половина парламента. Я думаю о том, чтобы служить королю, независимо от того, выигрывает он или проигрывает. Его отец при виде эшафота не отрекался от своих убеждений. И я тоже не собираюсь.

Джон резко сунул в руки сыну поднос с монетами.

— Найди для них местечко и напиши новые этикетки, — сказал он. — Их нужно почистить и отполировать. И не говори со мной об эшафотах.

— Но если они дойдут до Йорка, даже если будут отступать…

— Да, да, — сказал Джон. — Я помню, о чем мы договаривались.

Осень 1650 года

Невзирая на веру Александра Нормана в силу Новой армии, Джон страшно рисковал безопасностью сына. Иногда он думал о Карле Стюарте и о себе, каждый с разных концов страны вели свою отчаянно рискованную игру: один боролся за корону Англии, другой — за жизнь сына. И Джона совершенно не смущало то, что он ставил на поражение Карла Стюарта.

Лояльность Джона по отношению к королю, никогда особо не пылавшая сильным пламенем, прерывисто мерцала на всем протяжении первой войны короля и совершенно погасла, когда после поражения война возобновилась — и даже не один раз, а дважды. Его бдение в зале суда и у эшафота были не поступком преданного роялиста, а прощанием с человеком, которому он служил. Джон всегда был склонен сохранять независимость в выборе симпатий, а теперь, будучи гражданином республики, он мог называть себя республиканцем.

Больше всего на свете он мечтал о мире, об обществе, где он мог бы заниматься садоводством, мог бы наблюдать за тем, как взрослеют его дети, как они женятся и у них появляются свои дети. Тяжело было отыскать человека, которого он простил бы, если бы тот нарушил мир нового государства. И Карл Стюарт отнюдь не казался ему таким исключительным человеком. Сам Кромвель жаловался на то, что принц — неимоверный беспутник, для которого погубить всю страну — пустяковое дело. Все новости о дворе принца, приходившие с континента, были о католичестве, сумасбродстве и порочности.

Но положение складывалось в высшей степени рискованное. Шотландская армия, как и предсказывал Александр, впервые столкнулась в сражении с англичанами на шотландской земле, к югу от Эдинбурга. Шотландцы были в прекрасной форме, а присутствие юного короля вселяло в них уверенность. Английская армия, уставшая после долгого перехода на север, потеряла на этом пути много солдат, которые передумали и повернули домой, на юг. Главнокомандующий Кромвель был в одном из приступов дурного настроения, сомневался в возможностях своих воинов и, что еще хуже, в своих собственных. Глас Божий, который всегда руководил им так ясно, внезапно умолк, и Кромвель все глубже погружался в мрачные глубины отчаяния. Только несокрушимый оптимизм Джона Ламберта удерживал армию в марше на север.

Но потом они почти потеряли Ламберта в битве при Массельбурге, непосредственно к югу от Эдинбурга, когда под ним была убита лошадь, а сам Ламберт упал и был ранен копьем в бедро. Шотландские пехотинцы узнали его и целой толпой потащили прочь с поля битвы. Но тут воины его отряда, в основном йоркширцы, издали такой вопль ужаса, который заставил даже горцев остановиться, и солдаты Ламберта ринулись к нему через толпу сражающихся.

Шотландцы пробивались на юг, к Лондону. Английская армия преследовала их, пока наконец шотландцы не выбрали место для сражения недалеко от Данбара и не повернулись лицом к преследователям. Англичан было намного меньше: раны, болезни и дезертирство нанесли армии тяжелые потери. Кромвель не мог решить, идти ли им вперед и сразиться с шотландцами или отступить. Только Ламберт, стиснув зубы, сказал, что они должны сражаться именно здесь и сейчас.

Пока Кромвель в уединении, за опущенным пологом своей палатки плакал и молился, Джон Ламберт собрал армию и сказал им просто и ясно — шотландцев в два раза больше, и поэтому им придется драться с двойной отвагой, двойным упорством и двойной верой. В предстоящем сражении против двадцати двух тысяч шотландцев стояли только одиннадцать тысяч англичан. Ламберт снял шляпу с пером и широко улыбнулся своему войску той улыбкой, которую втайне любила Эстер Традескант.

— Право, не думаю, что это будет трудно! — крикнул он. — Вперед, Железнобокие![44]

В начале сентября Александр послал Джону записку всего из одной строки.

Шотландцы проиграли битву при Данбаре.

— Слава богу, — благочестиво сказала Эстер, когда Джон во дворе конюшни протянул ей письмо.

Она сунула руку в карман и дала монетку посыльному Александра.

— Я уже заплатил, — заметил Джон.

Эстер улыбнулась.

— Да за такую новость и десяти шиллингов не жалко!

— Ты сама скажешь Джонни или мне сказать?

Она подумала.

— А где он?

— На той стороне дороги, собирает каштаны.

— Ты иди, — решила она. — Это ведь твой с ним договор спас его.

— Слава богу, — сказал Джон. — Я столько ночей не спал.

Он обошел дом, наслаждаясь солнечным теплом, исходящим от стен. Проходя мимо фасада, полюбовался гербом, который его отец противозаконно придумал и присвоил себе. Теперь это уже не имеет никакого значения, с удовлетворением подумал Джон. Столько сейчас развелось вновь созданных титулов, и такая в этом деле царит путаница, что они вообще могли бы заявить, что они баронеты, и никто бы не стал особо возражать и сомневаться.

Да и в самом деле, Джонни в один прекрасный день вполне может стать сэром Джоном Традескантом, как об этом мечтал его дед. Кто знает, что принесет новый мир! Лишь бы семья сохраняла свое положение и дело, лишь бы цвели растения в их саду, и каждый год они бы собирали драгоценный дождь богатства под своими каштанами. Лишь бы в семье всегда были наследники Традескантов, которые собирали бы эти каштаны и укладывали в глубокие влажные горшки.

Джон перешел через маленький мостик, перекинутый через ручей вдоль обочины, направляясь к участку по другую сторону дороги. Он посадил густую изгородь из остролиста, чтобы укрыть посадки от ветра и прикрыть их от любопытных взглядов прохожих. Он подумал, что в этом году уже пора подстричь изгородь, чтобы она росла погуще, с квадратной верхушкой, и выглядела при этом как красивая зеленая стена. Он ненадолго приостановился и посмотрел вверх. Уйдет больше недели работы на то, чтобы срезать верхние ветки изгороди, работа потребует больших усилий и будет очень сложной. Он улыбнулся, подумав, что, по крайней мере, Джонни будет дома и поможет ему. В этот момент он открыл калитку, поставленную между кирпичными косяками в изгороди, и вошел в сад.

Сад представлял собой новый тип сада новой эпохи, часть его была отдана под медицинские растения, а часть занимал огород. В этом саду выше роскоши и красоты ценились наука и медицина.

Но, по глубоко укоренившейся привычке, Джон даже грядки с травами и овощами расположил в виде клумб регулярного сада, они все были строго выровнены по центральной точке, где он выкопал глубокую яму, облицованную глиной и заполненную водой, чтобы использовать в качестве пруда для поливки.

На грядках ближе к центру росли самые редкие и нежные травы, которые он выращивал по заказу Медицинского колледжа. По краям он посадил лаванду — отпугивать вредных насекомых. Плюс на лаванде можно недурно заработать — цветки всегда можно продать производителям духов и аптекарям.

Подальше от центрального пруда все в той же четкой геометрической правильности располагались грядки. На них росли кухонные травы и капуста, лук и горох, репа и картофель с фиолетовыми и белыми цветами — разнообразные овощи, которые шли в пищу и с которыми Джон постоянно работал, пытаясь вывести новые сорта. Он создавал гибриды, пытаясь избавить растения от заболеваний и стараясь получить самые большие и самые питательные овощи.

И если к ним приезжал кто-нибудь из суровых критиков или сектантов, жаловавшихся на буйство красок в выставочном зале или в саду вокруг дома, Джон приводил такого посетителя сюда и показывал ему, как на этих грядках он использовал все свое искусство на службу людям и Господу.

Джонни работал в дальнем углу сада, где росли несколько рядов саженцев, готовых к продаже, а в каждом углу — по каштановому дереву. Под деревьями были разостланы белые простыни, каждый день, на рассвете и в сумерках, Джонни приходил сюда и собирал самые лучшие каштаны до того, как ими могли поживиться белки.

— Эй! — окликнул его Джон от самого входа в сад. — Записка от Александра.

Джонни поднял глаза и бегом помчался по саду, глаза его сияли радостью и надеждой.

— Король дошел до Йорка! Я могу ехать к нему!

Джон покачал головой и молча протянул записку.

Джонни взял ее, развернул, прочитал. Джон видел, как радость и энергия вытекают из его сына, точно пиявка горя внезапно присосалась к его сердцу.

— Разбит, — выговорил он, как будто слово не имело никакого смысла. — Разбит при Данбаре. А где этот Данбар?

— В Шотландии, — хрипло ответил Джон. — Вроде бы к югу от Эдинбурга.

— А король?

— Ты же видишь, он ничего не пишет. Но и так ясно, что все кончено, — мягко сказал Джон. — Это был его последний шанс. Теперь он, наверное, вернется во Францию.

Сын посмотрел на него, его юное лицо омрачилось беспокойством.

— Кончено? Ты думаешь, он уже не повторит попытку?

— Не может же он продолжать бесконечно! — воскликнул Джон. — Не может все время возвращаться и переворачивать страну вверх дном! Он должен наконец понять, что для его отца все кончилось, а теперь и для него тоже. Их время ушло. Англия больше не хочет короля.

— Ты заставил меня остаться и ждать, — сказал Джонни с внезапной острой горечью. — И я остался и ждал, как сотни, а может, и тысячи других. И пока я сидел здесь и ждал, ему не хватало солдат. И поэтому он потерпел поражение, пока я сидел дома, ожидая твоего разрешения ехать.

Джон положил было руку на плечо Джонни, но юноша стряхнул ее с плеча и отошел на несколько шагов.

— Я предал его! — выкрикнул он, и его голос сломался. — Я остался дома, послушавшись отца, а должен был мчаться к нему, чтобы слушаться своего короля.

Джон помолчал, тщательно выбирая слова.

— Не думаю, что от тебя так много зависело. Не думаю, что даже несколько сотен солдат что-нибудь изменили бы. С того самого времени, когда армией стали командовать Кромвель и Ламберт, они редко проигрывали сражения. Не думаю, что если бы ты был там, от этого что-нибудь изменилось бы, Джонни.

Джонни печально посмотрел на отца. На его красивом юном лице был лишь упрек.

— Для меня изменилось бы, — ответил он просто и с достоинством.

К обеду Джонни вышел в молчании. Молча отправился спать. На следующее утро за завтраком глаза его были печальны, и под ними залегли темные тени. Свет в Джонни вновь погас.

Эстер, вставая из-за стола, чтобы принести еще эля, положила руку ему на плечо.

— Почему бы тебе не поехать сегодня в Уимблдон? — осторожно спросила она. — Наверное, дыни уже пора снимать.

— А что мне делать с урожаем? — несчастным голосом спросил он.

Эстер бросила взгляд на Джона, прося о помощи, и увидела только легчайшее пожатие плеч.

— Ну, можно их упаковать и отослать Карлу Стюарту в Эдинбург. Только имя свое не пиши, — добавила она осмотрительно. — По крайней мере, ты можешь послать ему эти дыни. Тогда ты будешь знать, что послужил ему именно так, как и должен был послужить. Ты — не солдат, Джонни, ты — садовник. Ты можешь послать ему фрукты, выращенные для него. Так ты служишь ему. Так твой отец служил его отцу, а твой дед — самому королю Иакову.

Джонни колебался всего мгновение, потом он посмотрел на отца.

— Можно мне поехать? — с надеждой спросил он.

— Конечно, — с облегчением ответил Джон. — Конечно, можешь поехать. Это очень хорошая мысль.

Весна 1651 года

Холодными, темными февральскими днями Джон любил отправиться в Лондон и пожить там у Френсис. Иногда он останавливался у Филиппа Хардинга или Пола Квигли и принимал участие в их дискуссиях. Кто-нибудь из врачей проводил эксперимент и приглашал остальных понаблюдать за ходом работы, с тем чтобы потом прокомментировать результаты. Как-то вечером Джон присутствовал при том, как один из алхимиков пытался обжигать фарфор так, чтобы получился новый вид глазури.

— Джон будет у нас судьей, — сказал один из джентльменов. — У вас в коллекции ведь есть фарфор?

— Есть несколько фарфоровых блюд, — сказал Джон. — Размерами от большого подноса до такого маленького, что только мышь с него пообедает.

— И очень тонкий? Свет через него видно?

— Да, — ответил Джон. — Но очень прочный. В нашей стране я такого не видывал. Думаю, что у нас нет фарфоровой глины нужного качества.

— Тут дело в глазури, — сказал один из присутствовавших.

— Нет, в температуре обжига в печи, — не согласился другой.

— Постойте, — сказал алхимик. — Давайте подождем, пока печь остынет, и посмотрим.

— Выпьем, пока будем ждать? — предложил кто-то.

Горничная принесла бутылку мадеры и стаканы. Все пододвинули высокие стулья и уютно расселись вокруг рабочего стола алхимика.

— Слышали, в Отлендсе собираются сносить дворец? — спросил кто-то Джона. — Вы же сажали там сады?

Джон поперхнулся.

— Сносить? — переспросил он.

Спрашивающий кивнул.

— Продать его не могут. Он слишком большой для частного дома, и слишком многое нужно сделать. Его просто разрушат.

— А как же сады? — заикаясь, пробормотал Джон.

— Вы бы обратились с ходатайством в парламент, — посоветовал кто-то из математиков. — Спросите, можно ли вам забрать свои растения, прежде чем начнутся работы по сносу. У вас же там есть настоящие редкости.

— Чистая правда… — Джон был просто ошеломлен. — В королевских дворах есть очень ценные экземпляры.

Он потряс головой.

— Каждый день слышишь что-то новенькое… но никак не ожидал, что Отлендс сровняют с землей.

Джон затронул вопрос об Отлендсе, когда в Ковчег для ознакомления с редкостями приехал член парламента. Через несколько дней он получил полномочия руководить продажей образчиков растений из сада перед сносом здания. В качестве вознаграждения за беспокойство ему разрешили взять себе десятину от прибыли и любые растения по выбору. Остальное он должен был продать.

— Я останусь там на неделю, а то и дольше, пока не закончу, — сказал он Эстер.

— Я буду скучать по нашему маленькому домику, — откликнулась она. — Мне было приятно знать, что у нас есть пристанище там, далеко от города.

— Какое бессмысленное расточительство, — печалился Джон. — Работа в садах… красота здания… а новая оранжерея и домик шелкопрядов?! Все впустую.

— Возьмешь Джонни с собой? — спросила Эстер. — Ему было бы неплохо сменить обстановку.

— Конечно, — ответил Джон. — И нашу повозку тоже. Привезу обратно хотя бы несколько каштановых деревьев… если они пережили эту зиму. Там еще были очень красивые вьющиеся сорта, которые мне, может быть, тоже удастся срезать со стен и пересадить.

В повозку запрягли Цезаря, боевого коня Джонни.

Джон подумал, что красивое животное, тянущее повозку садовника ко дворцу, который скоро будет разрушен, могло бы послужить прекрасной иллюстрацией к дешевому изданию баллады под названием «Как пали сильные».[45] Боевой конь, впряженный в повозку, не казался Джону символом мира и процветания, когда его сын сидел на месте возчика, с глубоко запавшими, потемневшими глазами. Даже конь повесил голову, ощущая непривычный груз, давивший ему на спину. Казалось, что и коня, и юношу нужно отпустить с этой каторги, отпустить их на волю, дать им умчаться прочь, в мир мечты, ими же самими и придуманный. Для них обоих времена были слишком мелкие и слишком убогие. Они были прекрасными созданиями, им бы быть свободными и делать то, что считают нужным.

Джон подумал, что тяжелая работа может хоть как-то поднять настроение Джонни, и поставил его обрезать и выкапывать розы в розарии. На все времени явно не хватало, и они занимались только самыми ценными растениями в саду и деревьями в парке. За эти короткие февральские дни невозможно было извлечь из земли и сохранить все несметные богатства, раскинувшиеся на девяти акрах и дворах, террасами спускавшимися к парку.

Джон работал, а в памяти у него с необычной яркостью возникали картины прошлого: как он сажал цветники для короля и королевы, какое растение он держал в руке, когда королева остановилась около него, какие драгоценные луковицы хранились в сетках, подвешенных к потолкам в сараях.

Вечерами они планировали работу на следующий день. Джонни настойчиво расспрашивал его, сама ли королева выбирала тот или иной цветок, ел ли король фрукты именно с этого дерева. Против собственной воли Джон обнаружил, что с теплым чувством вспоминает красоту садов и роскошную фривольность двора. Несмотря на свой скептицизм, он рисовал картину золотого времени, когда сажал летний сад для короля и королевы, деньги у которых текли сквозь пальцы, и которые влюбленно, рука в руке гуляли по прекрасно обихоженным тропинкам от одного изысканного цветника к другому, с одной террасы на другую.

Вместе с сыном Джон провел целую неделю, выкапывая самые редкие и самые ценные растения, помещая их в горшки и далее в повозку. Каждые два дня они отвозили повозку к реке, перегружали горшки на баржу и отсылали в Ковчег в Ламбете.

— Эстер будет недовольна, — заметил Джон, когда еще одна груженая баржа отправилась вниз по реке. — Они с Джозефом небось всю неделю только и занимаются, что разгружают горшки и поливают их.

— Мы должны сделать это, — горячо сказал Джонни. — Мы — его садовники. Мы просто обязаны спасти все, что можем, из его садов.

Нотка отчаяния, прозвучавшая в его голосе, насторожила Джона. Он положил ладонь на руку сына.

— Мы делаем это ради растений, а не ради короля, — сказал он. — Растения здесь самого лучшего качества, некоторые из них — редкие и ценные. Я не могу допустить, чтобы они пропали зазря. Мы работаем ради растений и Ковчега.

Джонни посмотрел на отца.

— Это растения короля. — Он сдерживал эмоции. — Мы занимаемся его садами, как и всегда. Когда-то наш долг заключался в том, чтобы сажать растения и беречь их для него. Теперь наш долг в том, чтобы спасти их для него. Когда он снова придет к власти, он сможет сидеть под вишневым деревом своего отца, сможет собирать для матери розы с ее любимого куста. Ведь его же короновали в Шотландии? Шотландцы объявили его своим королем, хотя не так давно называли его отца своим пленником, а потом передали его на верную смерть. Но Карл снова король, помазанник Божий в королевстве, которое признает его таковым.

— Но какой ценой? — пробормотал Джон. — Он согласился на все условия шотландцев и предал тех, кто годами сражался за него в шотландских горах. Твоего героя Монтроза взяли в плен и казнили, а король, обедая со своими старыми врагами-пресвитерианцами, выглянул из окна и увидел руку Монтроза, гвоздями прибитую к двери. Он ничего не сказал. Он продолжал обедать.

— Он делает то, что должен, — упрямо продолжал Джонни.

После того, как они спасли самые лучшие экземпляры и прочесали холодную почву во дворах в поисках забытых луковиц, они объявили в Вейбридже общую распродажу. Городской глашатай выкрикнул эту новость, и она быстро распространилась от одного поместья к другому, от одного коттеджа к другому, пока все в Суррее не возжелали заполучить хотя бы один цветок из королевского парка.

В субботу Джон установил прилавок перед самым входом во дворец и разрешил всем приходить со своими лопатами, выбирать и выкапывать то, что понравится. Они с Джонни потом проверяли трофеи и называли самую низкую цену на деревья, которые проносили мимо них, на маленькие горшочки с маргаритками и травами, на вьющиеся растения, содранные со стен, хвостом тянущиеся за покупателями по земле, на бесконечные алые бутоны роз.

Печально было видеть, как целый парк уходит по дороге, будто даже растения шли в ссылку. Джон пожалел, что именно такую картину он показывает сыну. Он думал, что эта работа будет для них совместным проектом, выполненным вместе, Джонни увидит собственными глазами, что сада больше нет, дворец разрушен, а король и монархия ушли навсегда. Вместо этого распродажа породила ощущение огромной потери. Многие из тех, кто пришел за растениями, останавливались у прилавка Джона, показывали ему свои приобретения и благоговейно спрашивали:

— Он ведь в самом деле любил это дерево? А вы не помните, он когда-нибудь срывал цветок с этого куста? Он трогал это?

Джон понял, что только половина посетителей пришли просто купить задешево, другая половина покупала реликвии, отдавая дань мертвому королю, сохраняя в своих садах частицу памяти о его мученическом подвиге.

Весь холодный серый день Джонни оценивал покупки, принимал деньги, отвечая на вопросы с бесконечно спокойным терпением. Но Джон, наблюдая за сыном, видел, что его голова опускается все ниже по мере того, как с неба исчезает свет.

— Ты устал, — ворчливо сказал отец в пять часов, когда зимние сумерки сомкнулись вокруг них. — И замерз. Я и сам закоченел. Пошли-ка в таверну и возьмем себе по хорошему обеду. Все равно я хотел зайти к местному золотых дел мастеру и оставить деньги у него. Не хочу держать их у себя.

Лицо Джонни было бледным.

— Конечно.

— Ты заболел? — спросил Джон.

Джонни покачал головой.

— Я устал от этого всего, — сказал он. — Я родился не для того, чтобы стать торгашом. Я это дело ненавижу. Как они все набросились на дешевое… И ведь чем мельче растеньице, тем яростнее они торгуются.

Джон с готовностью рассмеялся.

— Ты прав. Долгонько мы тут задержались. Но завтра уедем.

— А тут все снесут, и все будет так, будто здесь никогда ничего и не было, — как во сне пробормотал Джонни.

Джон завязал покрепче тесемки кошелька и сунул его в глубокий карман.

— Пошли, — бодро сказал он. — Пока мы не заночевали тут по-настоящему.

Он деловито зашагал по аллее, Джонни шел рядом с ним. К тому времени, как они увидели желтый свет из окон таверны и унюхали смесь ароматов древесного дыма из трубы и жарящегося бекона, они уже согрелись.

— Ты иди, — сказал Джон. — А я схожу положу кошелек в хранилище золотых дел мастера.

Джонни кивнул и пошел вперед. Джон стоял и смотрел, как удаляется его сын.

— Джонни! — вдруг окликнул он.

Юноша помедлил, потом обернулся, его лицо бледным пятном светилось в сумерках.

— Мы избавляемся от старья, чтобы подготовиться к новому, — сказал Джон. — Ну, вроде как крестины. А не похороны.

На следующее утро настроение было подавленное, несмотря на то что Джон изо всех сил старался изображать бодрость. Они загрузили повозку оставшимся инструментом и горшками, заполненными спасенными растениями. Потом в последний раз обошли парк, фруктовый сад и оранжерею, проверить, что еще могли просмотреть.

Розарий выглядел пустыней, изрытой ямами, как лицо любимой женщины, изуродованное шрамами. Сам абрис парка исчез, деревья, придававшие парку четко выверенную форму, были выкопаны. Решетчатые шпалеры, сломанные, когда покупатели срезали с них вьющиеся розы, валялись в грязи, как кучи вдребезги разбитых деревяшек. Лавандовые бордюры были потоптаны, кое-где не хватало кустика-другого, кое-где цветы были попросту вмяты в землю. Немногочисленные подснежники, пробивавшиеся к свету у основания стены, сломал кто-то, спешивший срезать со стены ползучий стебель. Кто-то уронил горшок, он разбился на осколки, и осколки так и остались лежать на месте, замусоривая дорожку.

Сам дворец, когда-то такой прелестный, весь из розового кирпича, с безукоризненным садом, ровными лужайками и резными, украшенными скульптурами беседками, превратился теперь в мешанину разросшихся живых изгородей и сплошной грязи. Даже лужайка для игры в шары, бывшая предметом особой гордости Джона, стала рябой от сорняков, и на увлажненных местах более глубокий зеленый цвет зимостойкого мха побеждал более бледный зеленый слабенького мятлика.

Пошел дождь, ледяная пронизывающая морось, над крышей дворца тяжело нависли свинцовые тучи. Оконные стекла либо давным-давно украли, либо разбили солдаты обеих армий, поочередно квартировавшие во дворце. Запах сырой штукатурки и гниения просачивался из разрушающегося здания во дворы.

— Поехали, — сказал Джон. — Здесь больше нечего делать.

Джонни молча кивнул и направился к повозке вслед за отцом. Он взобрался на облучок, взял в руки вожжи жеребца, который должен был стать его боевым конем, и поехал прочь от дворца, который должен был принадлежать королю. Деревья вдоль аллеи давно срубили на дрова. Они ехали мимо пней, стоявших на месте величественных деревьев, когда-то бросавших тень на дорогу.

— Поганая работенка, — в сердцах сказал Джон, надеясь, что Джонни согласится, они смогут разделить печаль и потом оставить ее позади.

— Все равно что снова похоронить и его, и все надежды, — печально промолвил Джонни.

Больше он не произнес ни слова.

Лето 1651 года

Джонни не забыл о грядке с дынями в Уимблдоне. Из посылки, отправленной на север Карлу Стюарту, он оставил одну дыню себе, из нее взял новую партию семян, которые по его настоянию были посажены на грядке для рассады в Ламбете. И, когда рассада подросла, настоял на том, чтобы отвезти ее в Уимблдон.

— Теперь ты можешь выращивать дыни здесь, — резонно заметила Эстер, увидевшая, как он грузит фаянсовые горшки в корзину и относит их на повозку. — Нет никакой необходимости везти их в такую даль.

— Я должен посадить их в Уимблдоне! — страстно ответил Джонни. — Так велел он.

— Сад наверняка зарос.

— Да, там все в сорняках, и стекла из окон украли. Но можно понять, какое это было чудное место, можно сказать, это был один из наших лучших садов. Время от времени я натыкаюсь на какой-нибудь особенный цветок, пробивающийся сквозь сорняки. А вдоль маленькой аллеи в одном из дворов растут отцовская виргинская наперстянка и дедовские каштаны.

— Мы ничего не можем поделать, — сказала Эстер. — Мы должны оставить старое позади. Твой отец долгие годы работал в Хэтфилде, но после того, как мы оттуда уехали, он никогда больше туда не возвращался. То же самое и с Нью-холлом. И Отлендс через пару лет останется просто именем из прошлого. А еще через несколько лет никто и не вспомнит, где это было.

— Я знаю, — сказал он. — Я просто сажаю дыни. Я ведь не отрицаю, что сейчас все очень изменилось.

— Ты не изменился, — заметила она.

На мгновение его меланхолия рассеялась. Он бросил на нее короткий проказливый взгляд, будто боялся доверить ей надежду, которую прятал глубоко в сердце.

— Что ж, в один прекрасный день все может снова измениться, так ведь? И тогда я буду счастлив, что не потерял веры.

У Джонни были серьезные причины верить в то, что все может измениться снова. Поражение при Данбаре отнюдь не стало последней битвой, разыгравшейся в Шотландии. Шотландская армия не бежала в беспорядке, а отступила. И хрупкое согласие между протестантами и беспутным принцем все еще сохранялось. Скорее, даже наоборот, престиж принца возрос, и шотландцы почувствовали к нему симпатию. В течение всего года в Лондон приходили сообщения о непрекращающейся кампании, о том, что Кромвель, который не пользовался единодушной поддержкой во враждебной стране, пытался добиться решающей победы. Наконец в середине лета шотландская армия с Карлом во главе совершила невероятное. Они пробились из Шотландии и перешли границу.

— Можем ли мы как-то скрыть это от него? — настоятельно спросила Эстер у Джона, когда тот сообщил ей последние новости.

Он покачал головой.

— Рано или поздно он все равно узнает… а я не хочу, чтобы он думал, что я способен на двурушничество.

— Ты же клялся, что они не пойдут на юг! — обвиняла она. — Ты говорил, что Кромвель разобьет их на земле Шотландии.

Лицо Джона исказила тревога.

— Это была рискованная затея. И она нам отлично послужила. Помнишь, мы же договаривались, что они должны пройти дальше Йорка. Так мы договаривались.

— А Ламберт все еще там? — спросила она, будто его присутствие было талисманом против продвижения короля.

— О боже! — огрызнулся Джон, отвернулся от нее и зашагал в сад на поиски сына.

Он нашел его в розарии. Джонни обрывал головки у роз и собирал лепестки в глубокую корзину, чтобы потом продать на лондонских рынках парфюмерам или кондитерам. Френсис, спасаясь в Ковчеге от чумных месяцев в городе, работала на противоположном конце клумбы. Джон слышал ее непринужденную болтовню и приостановился на минутку, чтобы запечатлеть это мгновенье в памяти: оба его ребенка, занимающиеся делом, семейным делом, в такой естественной гармонии, купаясь в лучах солнца, на своей земле, в стране, столь близкой к миру.

Он расправил плечи и сделал шаг вперед.

— Джонни…

Сын посмотрел на него.

— Отец?

— Есть новости. Я услышал в Лондоне. Карл Стюарт ведет войска через границу. Ламберт гонится за ним, но, похоже, Карл все-таки сумел прорваться из Шотландии и полон решимости вторгнуться в Англию.

— Он уже южнее Йорка? — потребовал ответа Джонни.

На мгновение Джону показалось, что юноша весь звенит, как слишком туго натянутая струна арфы.

— Южнее? Я могу поехать к нему?

— Он направляется на юг, — осторожно сказал Джон. — Как только Александр напишет нам, мы будем знать точно.

В августе Александр приехал сам.

— Я знал, вы захотите узнать последние новости сразу же, как только я сам о них узнаю, — сказал он.

Семья ждала известий с таким нетерпением, что все бросились ему навстречу прямо в холле, как только он вошел в дверь. Первым был Джонни.

— Они шли на Лондон, но повернули на запад. Наверное, хотят набрать рекрутов в Уэльсе, прежде чем лицом к лицу сойдутся с Ламбертом.

— А где Ламберт?

— Гонится за ними форсированным маршем, — ответил Александр. — Во всем мире нет другого генерала, который мог бы гнать своих солдат с такой скоростью, как он. Не сомневаюсь, он догонит шотландцев, и именно он будет выбирать место битвы.

— Он уже южнее Йорка? — потребовал ответа Джонни.

Поверх него Александр посмотрел на страдающее лицо Эстер.

— Мне очень жаль, Эстер.

Больше он ничего не сказал.

Джонни взлетел вверх по лестнице, бросился к своему походному мешку, крикнул Джозефу, чтобы тот приказал конюху приготовить коня. Джон повернулся к жене, и она спрятала лицо на его плече.

— Останови его, — прошептала она. — Останови его.

Джон покачал головой:

— Нет в мире такой силы, которая могла бы сейчас остановить его. — Он посмотрел на Александра. — Они могут победить?

Александр притянул к себе Френсис.

— На войне всякое может случиться, — осторожно заметил он. — Ты не хуже меня знаешь, что может быть все, что угодно, удача может повернуться хоть так, хоть эдак. Но Кромвель и Ламберт уже побеждали эту армию, даже на их территории. Теперь, когда шотландцы напали на Англию, против них выступит северное ополчение. Там, на севере, шотландцев ненавидят больше всего. Да и короля там не особо любят, тем более сейчас, когда он ведет армию через английские земли — никто еще не забыл последней войны. Одно дело — оплакивать смерть казненного короля, и совсем другое — снова перевернуть страну вверх тормашками в защиту живого. Я думаю, они проиграют. Но не могу ручаться. Никто ни в чем не может ручаться.

— Да какое мне дело?! — Голос Эстер, все еще не поднимавшей лица, был полон страдания. — Какое мне дело до того, выиграют они или проиграют? Джонни может погибнуть. Независимо от того, выиграют они или проиграют.

Джон обнял ее покрепче.

— Нам остается только молиться. — Эти слова показали глубину его собственного отчаяния. — Теперь нам остается только это.

Все собрались на дворе перед конюшней, чтобы проводить Джонни. Он поцеловал сестру, поцеловал мачеху, и она прильнула на мгновение к нему, как будто была готова умолять его остаться. Она вдохнула его запах — запах свежевыстиранного белья, которое хранили, переложив мешочками с лавандой, теплый соломенный запах волос, тепло кожи, нежный пушок на щеках и мягкие, чуть пробивающиеся усики над верхней губой. Она держала его, думая о том ребенке, каким он был, когда она взяла его под свое крыло. Думая о той ужасной пропасти в ее собственной жизни, которая образуется, если его не станет.

— Отпусти его, — тихо сказал Джон.

Джонни быстро обнял Александра и повернулся к отцу, опустив голову и приготовившись встать на колено под отцовское благословение.

— Не надо, — быстро сказал Джон, будто грязное пятно на колене сына имело какое-то значение в то время, как мальчик собирался уехать и принять участие в обреченной на поражение битве.

Он крепко обнял сына и яростно прижал к себе.

— Господь тебя благослови и сохрани, — горячо прошептал он. — И возвращайся домой, как только почувствуешь, что можешь сделать это. Не медли, Джонни. Когда сражение окончено, нет никакого позора в том, чтобы уехать.

Юноша сиял от счастья, он не слышал слов предостережения. Он повернулся к коню, взлетел в стремя, перекинул ногу через седло и собрал поводья. Старому опытному боевому коню Цезарю были хорошо знакомы эти знаки. Он стал бить копытом землю, выгнул шею и слегка пошел боком, полный страстного желания сорваться с места.

Эстер, чувствуя, как у нее подгибаются колени, вложила руку в ладонь Джона и оперлась на него.

— Я поехал! — пропел Джонни. — Я буду писать! До свидания!

Эстер изо всех сил прикусила верхнюю губу и подняла руку, чтобы помахать ему на прощание.

— Удачи! — крикнула Френсис. — Благослови тебя Господь, Джонни!

Они столпились у ворот конюшенного двора, чтобы видеть, как он поскачет по дороге, а потом пошли вслед за ним вдоль стены с вырезанным на ней гербом, через небольшой мостик и дальше на восток, по дороге, ведущей к конному парому и дорогам на север.

— Благослови тебя Господь! — крикнул Джон.

Мощно двигались блестящие, словно полированные, задние ноги коня. Достигнув твердой дороги, Джонни пустил коня рысью, а потом размашистым галопом. Он удалялся слишком быстро. Большой конь слишком поспешно уносил сына прочь.

— Джонни! — позвала Эстер.

Но он ее уже не слышал, а через мгновение и вовсе исчез из вида.

Осень 1651 года

После этого им оставалось только ждать. Сити бурлил слухами и противоречивыми сведениями о сражениях, об отступлениях и атаках, то о победе принца, то о победе Новой армии. Джон старался по мере возможности скрывать все эти новости от Эстер. Он давал ей дюжины поручений то в зале с редкостями, то в саду, лишь бы держать ее руки занятыми, лишь бы избавить ее от бесконечных обсуждений плохих новостей в кухне. Но ничто не могло ослабить ее тоску о сыне.

В тот вечер, когда Джонни уехал, Френсис и Эстер зажгли на окне свечу. С того самого дня Эстер не позволяла закрывать ставни и, никогда не позволяя ей погаснуть, ставила свечу так, чтобы ее всегда было видно с дороги. Каждое утро она собственноручно ставила новую свечу, каждый вечер проверяла, горит ли она и падает ли ее свет на дорогу в Ламбет, туда, куда ускакал Джонни.

Только однажды Джон заметил, что если свеча упадет от порыва ветра, то может случиться пожар. После этого она поставила подсвечник в блюдце с водой. Но ничто не могло переубедить ее и заставить убрать свечу с подоконника, как будто свет одной-единственной свечи мог привести ее мальчика обратно домой по темным, небезопасным дорогам.

На первой неделе сентября приехал Александр Норман. Быстрым шагом он направился от причала прямо в Ковчег. Он нашел Джона одного в медицинском саду.

— Есть новости, — коротко сказал он.

Джон с трудом поднялся на ноги с грядки с травами.

— Третьего числа, в годовщину поражения при Данбаре, состоялось сражение. Кромвель обожает отмечать годовщины.

— И?

— Поражение. Шотландцев обратили в бегство. Карл Стюарт пропал.

— Погиб? — спросил Джон. — Он наконец мертв?

— Исчез. За его голову назначена награда, и его ищет вся страна. Его могут схватить со дня на день. Шотландцы бежали обратно в Шотландию, и англичане-добровольцы преследуют их до самых дверей домов. Кромвель пишет, что он ведет армию домой и распускает ополчение. Наверняка он знает, что делает. И мы должны ему верить.

— Поражение, — сказал Джон.

— Для отдельного солдата это ничего не значит, — быстро продолжил Александр. — Может, он уже скачет домой.

Джон кивнул.

— Я скажу Эстер до того, как какой-нибудь идиот ляпнет ей.

— Где Френсис?

— Они наверняка где-то вместе, — предсказал Джон. — Это лето стало долгим бдением для них обеих.

Джон собрал инструменты, и мужчины двинулись через дорогу к дому. Инстинктивно они посмотрели на восток, в сторону Ламбета, будто надеясь увидеть рослого коня и радостного молодого человека, скачущих к ним.

— Да я все время смотрю туда, — хрипло сказал Джон. — Мы все высматриваем его.

Никто им не писал, они ничего не могли разузнать. Кромвель вернулся, но Ламберт все еще оставался в Шотландии, командуя из Эдинбурга и постепенно убеждая шотландцев сотрудничать с республиканской Англией. Он прислал заказ на тюльпаны, желая, чтобы они росли в горшках, украшая его апартаменты. И Эстер, рискуя всеми их средствами к существованию, самими жизнями, написала ему записку, спрятав ее между луковицами, которые передала с посыльным.

Простите меня за то, что обращаюсь к Вам за помощью, но очень дорогой мне человек мог попасть в плен под Вустером. Не могли бы Вы подсказать мне, как я могу узнать, что с ним произошло или где он сейчас находится?

— Мне заказать еще свечей? — поинтересовалась кухарка, составляя список перед поездкой на рынок. — Или…

— Что или?! — рявкнула Эстер.

Предположение о том, что уже мало смысла выставлять каждый вечер свечу для Джонни, таило такое мрачное значение, что лучше об этом было не упоминать.

— Ничего, — ответила кухарка.

Джон Ламберт ответил со следующим курьером, прискакавшим в Лондон. Из его записки было очевидно, что он прекрасно понял, кто мог быть самым дорогим для Эстер и кто мог оказаться в плену под Вустером.

Дорогая госпожа Традескант.

Сожалею о Ваших тревогах. Кавалерия шотландцев не принимала активного участия в сражении, и они отступили в Шотландию, сохраняя порядок. Там они рассеялись. Очень может быть, что он был с ними, пока не поступил приказ разойтись, следовательно, есть веские причины надеяться, что он может вернуться в ближайшие несколько месяцев. В плен попали очень немногие, и среди них его нет. Я справлялся конкретно о нем по имени. Среди наших пленных он не числится. Убитых было очень мало.

Благодарю Вас за тюльпаны. Мне показалось, что Вы положили с полдюжины луковиц сверх того, что я оплатил. Жаль, что сейчас я не могу отплатить Вам еще большей услугой, но я буду внимательно следить, не прозвучит ли знакомое имя, и напишу Вам снова, если у меня будут для Вас новости.

Эстер отнесла письмо в зал с редкостями, где в зимнюю холодную погоду поддерживали огонь в камине, и бросила его в самую середину пылающих поленьев. Она очень хотела сохранить записку, чтобы черпать из нее хотя бы небольшое утешение, но понимала, что этого делать нельзя.

Зима 1651 года

Мрачным декабрьским днем, когда Эстер закрывала ставни в зале с редкостями и в гостиной, она услышала стук копыт, монотонно приближающийся по дороге. Она подошла к окну и выглянула наружу, как делала всегда, когда слышала приближение одинокого всадника, проезжающего мимо дома. Она смотрела на дорогу, не ожидая увидеть сына. И все-таки каждый раз выглядывала из окна, точно так же, как зажигала свечу. Потому что кто-то должен был ждать его всегда, потому что ожидание не должно было прерываться ни на секунду.

Когда она увидела размер и массивность коня, она моргнула и протерла глаза, представив на секунду, что это может быть Цезарь. Но тут же подумала, что ей уже много раз казалось, будто она видит Цезаря, поэтому она не бросилась ему навстречу и не закричала.

Конь приближался ровным шагом, и тут она поняла, что на сей раз это и в самом деле Цезарь. И что на его спине, сгорбившись в седле, с непокрытой головой, завернувшись в свой теплый плащ, находя дорогу к дому по темной дороге не столько с помощью зрения, сколько по памяти, сидит Джонни.

Она не вскрикнула, не заплакала и не побежала. Эстер никогда не принадлежала к тем женщинам, которые визжат, плачут или бегут. Она спокойно подошла к входной двери, открыла ее, потом отворила калитку в сад, тихо перешла через маленький мостик над ручьем и вышла на дорогу. Заслышав шорох ее юбки, серой на фоне сумерек, Цезарь прянул ушами и ускорил шаг. Полусонный Джонни, сидя в седле, глянул перед собой и увидел женскую фигуру, замершую в ожидании на лужайке так, будто она простояла у стойки ворот с той самой минуты, как он уехал.

— Мама?

Голос его был слегка хриплым.

— Мой сыночек.

Он остановил лошадь, кубарем скатился с седла, бросил поводья и шагнул вперед, прямо в ее объятия. Когда он спрыгнул на землю, его ноги подкосились, и она приняла весь его вес в свои руки.

— Сыночек мой, сыночек, — повторила она.

Он пахнул иначе. Когда он уезжал, он пахнул хорошо вымытым мальчиком, а вернулся домой с запахом тяжело поработавшего мужчины. Спутанные и свалявшиеся волосы пропитались запахом костра. Шерстяная накидка была тяжелой от глубоко въевшейся грязи, сапоги были в пыли. Он стал тоньше, но мускулы налились силой. Когда он крепко обнял ее, она ощутила силу его плеч и спины.

— Мама, — снова сказал он.

— Господи, благодарю Тебя, — прошептала она. — Благодарю Тебя, Господи, за то, что Ты услышал мою молитву и привел его домой.

Она думала, что будет не в состоянии выпустить его из своих объятий, но спустя минуту оторвалась от сына и повела его в дом. Цезарь, прекрасно знавший, что добрался до дома, сам направился вокруг дома на конный двор, и, когда Эстер и Джонни входили в дом, оттуда донесся взрыв шума — конюх и Джон признали коня и бегом бросились в дом.

— Он вернулся! — заорал Джон, как будто с трудом верил в это.

Он промчался через кухню, потом в холл и там остановился, увидев изможденное лицо сына и его грязную одежду. Потом Джон раскинул руки и заключил сына в мощные объятия.

— Вернулся, — повторил он.

Осень 1652 года

Мальчик был дома, в стране установился мир. Оливер Кромвель правил парламентом с такой мощью и превосходством, что, собственно говоря, он мог бы и сам стать королем. Шотландия больше не была независимым королевством. Англия аннексировала ее, а генерал Монк[46] проложил такие глубокие колеи через гордость и отвагу горцев, что они уже не заживали. Карл Стюарт пребывал далеко, во Франции или где-то в Нидерландах, словом, везде, где мог наскрести себе на беззаботную жизнь, ничего не делая и существуя лишь благодаря своему обаянию.

Мир вернул садовников в сады и на клумбы, а любознательную публику в зал с редкостями. Выручка за вход росла с каждым днем, а книга заказов на цветы, кусты, деревья и овощи от Традескантов была заполнена. Репутация Джона как владельца и продавца чужеземных, красивых и экзотических растений упрочилась. Но все больше и больше его уважали за эксперименты с новыми сортами овощей и фруктов. Он выращивал картофель и кукурузу, персики и нектарины, вишни и разные сорта винограда — на еду, на вино и на изюм. Ученые и философы, обедавшие в Ковчеге, любили попробовать что-нибудь новенькое из фруктов и овощей на обед.

Осенью из Шотландии вернулся домой Джон Ламберт. Он навестил сад Ковчега и пришел в восхищение от новой коллекции цикламенов, которые Джон посадил на свежей клумбе под каштанами. Ламберт встал на колени в грязь аллеи, лишь бы рассмотреть изящные крошечные лепестки, сложенные как камилавка монахини. Он поздоровался с Джонни, не сделав никакого замечания по поводу шрама у него под глазом, и поцеловал руку Эстер, не упомянув посылку с тюльпанами и запиской, спрятанной среди них.

— Рад видеть, что ваш мальчик вернулся домой, — только и сказал он.

— Спасибо, — ответила она. — А я рада, что вы теперь лорд Ламберт.

— Ну, разве я не великолепен? — спросил он с улыбкой, потом повернулся и пошел вместе с Джоном прогуляться среди цветочных клумб.

— Это вы занимались садом королевы в Уимблдоне? — поинтересовался он, когда они уселись на террасе, любуясь хризантемами, густо высаженными на клумбах перед домом, что придавало яркость осеннему саду.

— Да, я, — ответил Джон. — Мы придумали планировку, я сам сажал клумбы у дворца, регулярный сад, занимался посадками у всех водоемов. Но времени оказалось очень мало. Она хотела сделать там уединенное убежище, у реки я собирался сделать цветущий луг. Боюсь, что сейчас там сено косят.

— А что вы думаете о почве и о том, в каком состоянии сады и парк сейчас? Там ведь наверняка еще остались хорошие посадки?

— Там бы наверняка получился самый прелестный сад, — сказал Джон. — У меня все еще сохранились планы посадок. А Джонни навещает Уимблдон каждое лето.

— Я купил его для себя. Хочу загородный дом недалеко от Лондона. И я бы взглянул на ваши задумки.

— Вы купили его? Что ж, это…

Джон осекся.

— Сюрприз, — дипломатично закончил вместо него Джон Ламберт. — Я тоже так думаю. Конечно, я никогда не ожидал, что жизнь приведет меня в дом королевы, но думаю, что мне там будет очень даже неплохо. Мне было бы интересно узнать, что из ваших посадок еще живо. Было бы очень жаль, если бы я по собственному невежеству уничтожил клумбу с какими-нибудь из ваших редкостей.

— Джонни говорил мне, что кое-что еще живо. Я знаю, деревья чувствуют себя вполне сносно, и Джонни говорил, что каштаны растут, и деревья во фруктовом саду тоже целы.

— Каштаны? — просияв, переспросил Джон Ламберт.

— Ну да.

— Большие?

Джон ненадолго задумался.

— Им будет, пожалуй, уже лет пятнадцать.

Он рассмеялся.

— Наверняка они в расцвете своей красоты. Думаю, что с садом вы не прогадали. А еще я посадил там сливы и мушмулу, айву и груши, ну и, кроме того, великолепные вишни Традескантов и персики на шпалерах.

На террасу, неся бутылку вина и два стакана, вышла Эстер. За ней шел умытый и причесанный Джонни.

— Вы останетесь у нас пообедать, лорд Ламберт? — спросила она. — У нас как раз гостят Элиас Эшмол с женой, и мы ожидаем еще несколько человек гостей.

— Спасибо, буду рад, — ответил он.

— Его светлость приобрел поместье Уимблдон, — сообщил ей Джон. — Джонни, пойди поищи мои чертежи по тамошнему саду. Они где-то среди документов в зале с редкостями.

Он смотрел прямо на сына.

— Мы должны быть рады, что один из наших садов приобрел человек, который будет его любить, — с особым значением, твердо закончил Джон.

Но юноша как будто не слышал его.

— Это дом королевы, — резко произнес он.

Ламберт за этими словами расслышал подавленную страстность и ответил очень спокойно:

— Он был конфискован вместе со всеми другими королевскими домами и дворцами. И теперь я купил его. Я заплатил за него хорошие деньги, Джонни. И покупка была совершенно законная, я не получил его как трофей. Я не украл его.

— Это был дом не короля, а королевы, — настаивал Джонни. — Ее никогда не судили за измену, ее собственность не подлежала конфискации. Как вообще ее дом можно отдать кому-то другому? Это поместье не имеет ничего общего с королевскими дворцами. Это ее собственный дом.

Эстер взглянула на Джона.

— С ее состоянием поступили точно так же, как и с состоянием ее мужа, — ответил Ламберт. — Таков закон, Джонни. Все роялисты потеряли свои дома.

— Принеси мне планы, — попытался утихомирить сына Джон.

— Неси свои проклятые бумажки сам! — взорвался Джонни. — Я не буду участвовать в грабеже королевы! Я не буду притворяться, что жить во дворце королевы и воровать ее фрукты — это не называется грабежом! Ничуть не лучше мародерства! Там все принадлежит погибшему королю!

Он вылетел из дома и сбежал по невысоким ступеням в сад. Они увидели, как он пронесся по аллее и выскочил через калитку к озеру.

Наступило ужасающее молчание.

— Я прошу прощения, — произнес Джон. — Он будет наказан, ваша светлость. Он сам попросит у вас прощения. Он не понимает серьезности того, что говорит.

Джон бросил быстрый взгляд на Эстер, прося о помощи. По меньшей мере, Джонни был виновен в ужасающей грубости, а по большому счету — в измене.

— Мне очень жаль, — еле слышно прошептала Эстер. — Вы же видите, он еще так молод. Он так страдает. Я никак не ожидала, что он может такое сказать, а уж вам — меньше всего. Он прекрасно понимает, что война окончена. Он не активный роялист. Мы все здесь преданы парламенту.

Ламберт откинулся в кресле и взял бокал вина.

— О, нет никакой нужды извиняться, — мягко сказал он. — Много народу по всей стране думают сейчас так же, как и он. Потребуется время, чтобы улеглись эмоции. И хватит, достаточно уже судов по обвинениям в измене. У мальчика сильные чувства, тяжело проиграть целых два сражения, когда тебе нет еще и — сколько ему? — двадцати? Он получил этот шрам в битве при Вустере?

— Да, задело пикой, — сказала Эстер. — Слава богу, глаз остался цел. К тому времени, когда он вернулся домой, почти все зажило. Ему только восемнадцать. Простите, ваша светлость. Его юность прошла в тени войны.

— Он как раз в том возрасте, когда мир видится черно-белым, — спокойно заметил Ламберт. — В настоящей жизни не все так просто. Если бы Карл Стюарт пообещал нам хотя бы половину того, что он наобещал шотландцам, он мог бы спокойно вернуться домой, на свой трон. Но мы не можем доверять ему. Те из нас, кому пришлось иметь дело с его отцом, прекрасно помнят, что Стюарту гораздо легче пообещать, чем потом выполнить обещанное. А сын еще хуже отца по части отказов от обещаний и нарушений обязательств. Он совсем неподходящий пример для Джонни, и уж вовсе недостоин того, чтобы мальчик посвятил ему свою жизнь.

— Я знаю, — печально заключила Эстер. — Но, боюсь, я не в силах переубедить его.

Джонни не вернулся к обеду. Эстер накрыла стол, проследила за тем, как подавали обед, потом сама поела на кухне и наконец вышла в сад поискать сына.

Она знала, куда идти. Он лежал в маленькой весельной лодке, перекинув длинные ноги через корму, глядя в небо, на бледно-голубом фоне которого уже появились первые серебряные звезды.

Эстер села под тем самым деревом, куда они с Джонни приходили кормить уток, когда он был таким счастливым маленьким мальчиком. Прежде чем заговорить, она какое-то время наблюдала за еле двигающейся лодкой.

— Плохо ты поступил, Джонни. Тебе придется извиниться перед лордом Ламбертом. Он — хороший человек, он был добр ко мне.

Лодка слегка покачнулась, когда он приподнялся, увидел ее и снова лег на днище.

— Я знаю, что не прав. Я попрошу у него прощения за свои слова.

— Глупо было вдруг наброситься на него с бранью. Того, что ты наговорил, хватило бы для обвинения в измене.

— Не только меня, но и тысячи других.

— От этого не легче.

Лодка стала раскачиваться тише и медленнее.

— Знаю, — сказал Джонни. — Я сожалею. Я скажу, что сожалею о своих словах, и отцу скажу, и его светлости. Я больше так не буду.

Она ждала. Где-то в саду монотонно покрикивала сова.

— Ты не замерз?

— Нет.

— Проголодался?

— Нет.

— Ты пойдешь домой?

— Немного погодя.

Эстер помолчала.

— Видишь ли, Джонни, сомневаюсь, что даже сам Карл Стюарт переживает больше тебя. Из того, что я о нем слышала, он — легкомысленный человек, который шутя переходит от политических интриг к танцам и, пожалуй, предпочитает танцы. Он проигрывает деньги, собранные для него людьми, рисковавшими своими жизнями. Его друзья пожертвовали ради него и всеми своими состояниями, и даже жизнями. А он по-прежнему наряжается в самые роскошные одежды, отправляется на балы и бесстыдно гоняется за женщинами. Он — пьяница, игрок и распутник. Он — молодой человек, и ты — молодой человек. Но он к своему делу относится крайне легкомысленно. Разве ты должен печалиться о нем? Зачем грустить больше, чем он сам?

— Дело не в этом.

Голос Джонни разнесся над неподвижной водой. Она едва могла рассмотреть силуэт лодки в сгущавшихся сумерках.

— Все, что ты о нем говоришь, правда. Я провел с ним под Вустером достаточно времени, чтобы понять, что он действительно легковесен, как ты говоришь. Легкомысленный и легковесный. Но я печалюсь не о том, что потерял его как человека. Я печалюсь о потере всего, что мы понимаем под монархией. Потеря двора, потеря нации под одним правителем, потеря красоты Церкви, музыки и цвета, потеря уверенности в том, что у каждого человека есть хозяин. Потеря садов, потеря дворцов. Потеря наших садов.

— Но у нас все-таки есть Ковчег, — сказала она.

— Всего лишь один маленький сад, скорее ферма, чем сад, — сказал он пренебрежительно. — Да, наша репутация как великолепных специалистов по выращиванию лука неоспорима. Но что это значит для семьи, которая делала Отлендс, или Хэтфилд, или Теобальдс. Да даже Уимблдон. А все, что у нас есть сейчас, — это крохотная полоска земли, и никто больше не собирается разбивать великие парки.

— Люди снова будут заниматься парками, — сказала она. — В стране наступил мир, и люди снова будут сажать сады и парки.

— Репу они будут сажать, — предсказал Джонни. — И кабачки. Точно так же, как сейчас отец для них эти сорта выращивает. Видел я, что сотворили с дворцом в Отлендсе, видел, как там весь парк выкопали под корень, розу за розой. Теперь и само здание снесут, а канал засыплют камнями. И ведь даже никто не попытается построить на этом месте что-нибудь другое, такое же красивое. Мне больше нечего делать со своей жизнью, мне больше нечего делать в этой стране. Я — садовник. Садовник, которому нужны великолепные дворцы. Медицинский сад и грядка с овощами для меня недостаточно.

— Ты найдешь что-нибудь, — попыталась увещевать его Эстер. — Найдешь свое место в жизни. Пусть даже не в нашем саду и не в саду, достойном короля. Ты молод, ты найдешь свое место.

— Но я никогда уже не стану королевским садовником в Англии, — медленно сказал он. — Это было мое наследство, а теперь я не могу получить его. Для меня ничего не осталось.

Лодка слегка дрейфовала к другой стороне озера. Эстер помолчала, вбирая покой и умиротворенность, царившие вокруг: небо медленно становилось из голубого синим, цвета виргинской традесканции. Звезды были похожи на головки серебряных булавок, разбросанных по темно-синей ткани. Вечерний воздух, напоенный ароматом сбитых ветром яблок и поздних желтофиолей, прохладно касался ее щеки.

— Помню, когда ты был маленьким, мы проводили здесь с тобой целые дни, — нежно сказала она. — Ты, бывало, просто умолял, чтобы мы пошли сюда кормить уток.

— Помню, — сказал он, и голос его был едва громче шепота. — Помню, мы кормили уток.

Она подождала еще. И когда он больше ничего не сказал, встала на ноги.

— Может, мне еще побыть с тобой? — мягко спросила она. — Хочешь, чтобы я осталась?

— Нет, — сказал он, и казалось, что голос его доносился издалека. — Я немного хочу побыть один, мама. Я вернусь, когда снова смогу быть веселым.

Джонни не вышел к завтраку.

— Где он? — потребовал Джон. — Я думал, он извинится перед лордом Ламбертом еще вчера вечером.

— Может, он ушел в Ламбет и задержался там допоздна? — дипломатично ответила Эстер и приказала кухарке поискать Джонни.

Мэри Эшмол, на весь сезон снявшая у них комнату со столом, потянулась за ломтиком бекона.

— Ох уж мне эта молодежь, — снисходительно заметила она.

Они слышали, как кухарка с трудом взбиралась по лестнице, потом скрип половиц над головами, когда она открыла дверь в комнату Джонни, потом ее шаги, потом она спустилась по лестнице обратно. Когда кухарка появилась в комнате, лицо ее светилось озорством.

— Его там нет! — объявила она, улыбаясь. — И спать он не ложился.

Первая мысль Эстер была совершенно не о тавернах Ламбета, а о том, что он решил сбежать ко двору Карла Стюарта и сейчас скачет в доки, где собирается сесть на корабль и плыть в Европу, чтобы присоединиться к принцу.

— А его конь на конюшне? — с тревогой спросила она.

Джон бросил взгляд на ее побелевшее лицо и быстро вышел из комнаты.

Мэри Эшмол нерешительно поднялась из-за стола.

— Прошу вас, не беспокойтесь, госпожа Эшмол, — сказала Эстер, приходя в себя. — Завтракайте, не торопитесь. Думаю, что сын остался с друзьями и забыл сообщить нам об этом.

Она пошла вслед за Джоном на конный двор. Голова Цезаря кивала из-за двери стойла. Джон разговаривал с конюхом.

— Коня он прошлой ночью не брал, — сказал он Эстер. — Со вчерашнего вечера его никто не видел.

— Пошли мальчишку в Ламбет, пусть он поищет его там, — сказала Эстер.

— Смотри, чтобы не получилось много шума из ничего, — предостерег ее Джон. — Если он валяется пьяным где-нибудь под столом в таверне, он нам спасибо не скажет за то, что мы отправили на поиски целый отряд.

Она замешкалась в нерешительности.

— Если он не вернется к полудню, я сам отправлюсь в Ламбет, — решил Джон.

В полдень Джон взял Цезаря и поскакал в деревню, но скоро вернулся домой. Джонни не было в таверне, и он не оставался у друзей.

— Может, он пошел в Ламбет пешком и по дороге с ним что-то приключилось? — предположила Эстер.

— Он не ребенок, — сказал Джон. — Он умеет драться. И бегать. И, кроме того, ты же знаешь Джонни. Он всегда предпочтет ехать верхом, а не топать пешком. Если бы он хотел отправиться куда-то, он взял бы лошадь.

— А если на него напала банда воров? — предположила Эстер. — Или рекрутеры?

— Рекрутеры его не забрали бы, сразу видно, что он — джентльмен, — возразил Джон.

— Тогда где же он может быть? — настаивала Эстер.

— Ты же виделась с ним после обеда, — сказал Джон. — Он говорил что-нибудь?

— Он был в лодке, — ответила она. — Он всегда идет туда, если хочет побыть один и подумать. Он понимал, что с его стороны было ошибкой так набрасываться на лорда Ламбета, он пообещал, что извинится перед тобой и перед его светлостью. Я спросила, может, он хочет, чтобы я осталась с ним, но он сказал, что вернется домой попозже.

Она замолчала.

— Он сказал, что вернется домой, — сказала она.

Голос ее звучал все неувереннее и неувереннее.

— Он сказал, что вернется домой, когда снова сможет быть веселым.

Джон вдруг скривился, будто его пронзила острая боль. Он перешел через двор и взял Эстер за руку.

— Пойди, посиди с Мэри Эшмол, — распорядился он.

— Почему?

— Я просто собираюсь осмотреться в округе, вот и все.

— Ты пойдешь на озеро, — сказала она безжизненным голосом.

— Да. Я собираюсь проверить, привязал ли он лодку, на месте ли весла. Тогда мы поймем, причалил ли он к берегу, произошел ли с ним несчастный случай, или он просто передумал возвращаться домой.

— Я тоже пойду, — сказала Эстер.

Джон понял, что невозможно заставить Эстер сидеть дома, и пошел к аллее. Эстер шла рядом.

Даже осенью фруктовый сад был слишком густым, так что увидеть озеро с главной аллеи было невозможно. Эстер и Джону пришлось сначала повернуть от каштановых деревьев к тропинке, что вела в западном направлении, прежде чем они смогли увидеть непотревоженную, оловянную поверхность воды.

Вокруг было очень тихо. При звуке их шагов с кромки воды взлетела цапля и, хлопая крыльями, полетела прочь. Ее нелепо длинные ноги волочились по воде, а длинная шея при каждом энергичном взмахе крыльев работала, как ручка от насоса. Поверхность озера была гладкой, как зеркало, отражающее голубое небо. Ничто не тревожило ее, только кое-где над самой водой толклась мошкара и время от времени расходились круги от играющей рыбы. Лодка дрейфовала на середине озера, весла были подняты, носовой фалинь волочился в воде, связывая лодку наверху с ее отражением, покачивающимся внизу.

На мгновение Эстер подумала, что Джонни уснул в лодке, свернулся, поджав длинные ноги на дне маленькой гребной лодочки, и что, когда они окликнут его по имени, он сядет, протрет глаза и посмеется собственному безрассудству. Но лодка была пуста.

Джон приостановился, потом прошел вдоль небольшого причала и посмотрел в воду. Он увидел только зеленые водоросли и блеснувшую форель, больше ничего. Он повернулся и уверенным шагом направился к дому.

— Что ты думаешь? Что ты делаешь?

Эстер оторвала взгляд от неподвижной лодки и мирной водной глади и пошла за ним.

— Ты куда, Джон?

— Хочу взять багор и подтянуть лодку к берегу, — сказал он, не замедляя шаг. — Потом я собираюсь взять шест и проверить дно озера. Потом мне, может быть, придется взять сеть, а потом, может быть, осушить озеро.

— Зачем? — воскликнула она. — Почему? Что ты такое говоришь?

Он не остановился, не повернул головы.

— Эстер, ты знаешь почему.

— Нет, — настаивала она.

— Жди меня дома, — сказал он. — Пойди посиди с Мэри Эшмол. Я приду и все тебе скажу, как только узнаю.

— Что? Что узнаешь? — настаивала она. — Что ты мне скажешь?

Они дошли до террасы. Там их поджидала Мэри Эшмол. Джон посмотрел на нее, и она отшатнулась от мрачной жестокости, написанной на его лице.

— Уведите Эстер в дом, — твердо сказал он. — Я приду за ней, как только узнаю, где Джонни.

— Но ты же не собираешься искать его в озере? — спросила Эстер.

Она засмеялась странным невеселым смехом.

— Ты же не думаешь, что он выпал из лодки?!

Он не ответил ей. Все той же усталой походкой он пошел, склонив голову, на конный двор. Мэри и Эстер услышали, как он позвал конюха, и в абсолютном молчании ждали, пока те двое не показались на аллее снова. Джон нес длинный шест для обрезания деревьев с кривым ножом на конце. Конюх нес сеть, которой они обычно закрепляли горшки в повозке. Ещё у него в руках был моток веревки.

Мэри Эшмол протянула руку и положила ее на ледяную руку Эстер.

— Держитесь, моя дорогая, — неубедительно проговорила она.

Джон промаршировал к озеру, как будто ему там предстояло выполнить неприятную и тяжелую, но важную работу по саду, к примеру, подстричь живые изгороди или выкопать канаву. Подручный конюха только раз искоса глянул на его суровый профиль и ничего не сказал.

Джон подошел к самой оконечности причала и протянул к лодке шест с крючком на конце. Лезвие почти дотянулось до фалиня, и со второй попытки Джон смог подтянуть конец к себе.

— Жди здесь, — сказал он помощнику и вошел в лодку.

Он выгреб на середину озера, там поднял весла в лодку, а сам стал смотреть вниз. Очень бережно, с огромной тщательностью он перевернул свой шест ножом вверх и опустил его в воду, стараясь прощупать дно. Ничего не обнаружив, он сделал гребок в сторону и повторил весь процесс, расширяя круг.

Паренек-помощник, который сначала был охвачен ужасом от такой работы, скоро заскучал и начал беспокойно ерзать, но ничто не могло нарушить напряженную сосредоточенность Джона. Он не думал о том, что может обнаружить. Он даже не думал о том, что, собственно, он делает. Он просто заканчивал круг, потом сдвигал лодку и расширял исследуемую площадь, будто выполняя некое духовное упражнение, как католик, перебирающий четки, будто то, что он делал, могло каким-то образом отогнать беду. Будто выполняемое действие само по себе не несло никакого смысла, но тем не менее его следовало выполнить в качестве охраняющей предосторожности.

Снова и снова он делал гребок, потом осторожно опускал в воду свой шест. Где-то в глубине души он не переставал надеяться, что вот-вот Джонни окажется дома после ночной гулянки в Сити, или вскоре принесут записку от его сестры, в которой будет сказано, что он вдруг решил навестить ее дом, или он появится со старым другом по проигранной битве при Вустере. Было так много других объяснений, гораздо более вероятных, нежели то, из-за которого Джон прочесывал воды озера, не позволяя себе думать о том, что делает, отгораживаясь от беспокойства, находя даже удовольствие в гребле и движении мокрой рукояти шеста.

Когда Джон осторожным прикосновением шеста нащупал что-то, он пережил мгновение тихого сожаления, что придется прерваться, что теперь придется заняться чем-то другим. Очень аккуратно, с бесконечной бережностью он снова прощупал дно и почувствовал, что предмет на дне перекатывается, передвигается с места на место.

— Мешок с тряпками, — прошептал он себе под нос, пытаясь определить размер и вес находки. — Выкинули старый хлам, — пытался он уверить себя.

Он повернулся к парню.

— Брось мне веревку, — сказал Джон.

Голос его звучал спокойно и уверенно.

Конюх, ссутулившийся на причале, вскочил на ноги и неопытной рукой попытался докинуть веревку до Джона. В первый раз она упала в воду и забрызгала его, но на второй раз парень угодил мокрой веревкой прямо в Джона.

— Вот олух. — Джон насладился нормальной неумелостью парня. — Как есть болван.

Он закрепил веревку через кольцо на носу лодки.

— Когда скажу, осторожно подтягивай, — велел он.

Парень кивнул и схватился за веревку.

Джон вытащил шест из воды и поднес к лицу кривой нож на его конце. Из большого кармана своей куртки он вытащил кожаную рукавицу и натянул ее на острое лезвие. Потом снова опустил шест в воду, но на сей раз закутанным лезвием вниз. Шест уперся в предмет на дне, потом соскользнул, потом зацепился.

— Давай, — крикнул Джон парню. — Тащи, только аккуратно.

Парень так боялся сделать что-нибудь не так, что начал тащить слишком слабо. Какое-то время ничего не происходило, потом маленькая лодка начала двигаться по направлению к причалу, и Джон почувствовал вес затонувшего предмета на конце своего шеста. Потихоньку лодка продвигалась к причалу. Джон крепко держал шест и смотрел в воду, ожидая, когда пойманный предмет можно будет рассмотреть на мели.

Сначала он увидел куртку, совершенно промокшую и почерневшую от воды, потом белую рубашку Джонни, а потом его бледное лицо, его открытые темные глаза и облачко из завитков его светлых волос.

— Стой! — хрипло скомандовал Джон.

Парень мгновенно замер.

Лодка качнулась, движение воды, которое подняло Джонни на поверхность, успокоилось, и его лицо снова скрылось под водой. Только на мгновение Джону показалось, что именно сейчас он может приказать всему миру остановиться. Точно так же, как приказал своему помощнику. И тогда ничего из того, что должно произойти дальше, просто-напросто не случится. Он скажет «стой», и не будет утонувшего ребенка, не будет разбитого сердца, не закончится род Традескантов, не будет молчания вместо песен Джонни, не будет жуткой пустоты там, где должен быть живой юноша.

Невыносимо долгое мгновение Джон выжидал, стараясь осознать правду и ужасно зияющую пропасть потери. Первым шагом его горя было осознание того, что он не способен его измерить. Его потеря была слишком велика, чтобы понять.

Парень, державший веревку, стоял как статуя, над поверхностью воды со стрекотом взлетела стрекоза и на мгновение затихла.

— Ну что ж, продолжим, — прошептал Джон, будто он просто подчинялся кому-то. — Продолжим.

Парень всем своим весом навалился на веревку, и лодка вновь плавно двинулась к берегу, таща за собой кошмарный груз. Наконец она мягко стукнулась о причал.

— Привяжи покрепче, — тихо сказал Джон и подождал, пока парень выполнил его команду.

— Возьми, — Джон протянул шест.

Когда парень ухватился за его конец, Джон шагнул с лодки, погрузился по пояс в воду, на ощупь пробрался к корме и поднял тело своего сына на руки.

— Отойди в сторонку и подожди, — тихо сказал Джон конюху.

Парень с трудом оторвал испуганный взгляд от пропитанного водой тела и послушно убрался под прикрытие яблони, где осы пьяно пировали на падалице.

Джон побрел к берегу. Когда он уже выходил из воды, вес тела Джонни вынудил его споткнуться. Джон упал на колени и, баюкая в ладонях белое лицо, вгляделся в невидящие глаза и бледные губы.

— Джонни, мой Джонни, — прошептал он. — Мальчик мой.

Так они сидели долго, прежде чем Джон вспомнил, что Эстер ждет его в ужасном беспокойстве и что ему еще очень многое предстоит сделать.

Он положил тело и накрыл лицо сына своей курткой.

— Присмотри за ним, — просто сказал он конюху. — Я вернусь с тележкой.

Он медленно поднялся по поросшему травой склону и повернул по главной аллее к дому. Он увидел Эстер, меряющую шагами веранду. Но едва жена заметила его и увидела сгорбленные плечи, мокрую одежду и отсутствие куртки, она замерла на месте.

Джон подошел к ней, лицо окаменело, голос пропал. Наконец он откашлялся и сказал спокойным, будничным тоном:

— Я нашел его. Он утонул. Сейчас я подъеду туда с тележкой.

Она кивнула, такая же спокойная, как и он. Мэри Эшмол, наблюдавшая за ними, решила, что они совершенно бесчувственные люди, которые никогда не любили сына, раз настолько безразличны к его смерти.

— Я так и думала, — совсем тихо сказала Эстер. — Я знала, точно так же, как и ты. Как только увидела лодку. Я приготовлю ему гостиную.

Она помолчала.

— Нет. Он должен лежать в зале с редкостями. Он был самой драгоценной редкостью, которая когда-либо была в этом доме.

Джон кивнул и побрел медленными, неверными шагами на конюшню. Там, подчинившись мимолетной прихоти, он запряг не рабочую лошадь, а вывел из стойла Цезаря и поставил его между оглоблями, чтобы тот привез домой тело своего хозяина.

Его похоронили рядом с дедом и матерью на кладбище церкви Святой Марии в Ламбете. Новый викарий оказался достаточно добр, чтобы не спрашивать, каким образом здоровый и сильный молодой человек утонул, катаясь на лодке по собственному озеру. Считалось, что Джонни был пьян или ударился головой, когда выпал из лодки.

Только Джон знал, что лодка не была перевернута, а мирно покачивалась на воде, и весла лежали в ней. Только Джон знал, что карманы сына были набиты кусками цветочных горшков. Только Эстер знала, что Джонни был уверен — в Англии больше нет места для королевских садовников. Но ни один из них не сказал об этом другому. Оба они полагали, что у другого и без этого достаточно боли.

Весна 1653 года

Им нелегко было восстановиться.

Никакая семья не в состоянии полностью восстановиться от потери ребенка, особенно если он пережил годы чумы в младенчестве, провел детство и юность во время королевских войн, выжил в двух опасных битвах и потом умер, когда страна уже была в мире. Какое-то время они жили как потерявшиеся, они здоровались друг с другом, когда встречались за столом, они вместе ходили в церковь мимо красивого резного надгробия, под которым лежал отец Джона, и крестов поменьше над могилами Джонни и его матери. И почти совсем не разговаривали.

Встречи философов и ученых, сделавшие Ковчег центром интеллектуальной жизни, прекратились и переместились куда-то в другое место. Джон обнаружил, что не в состоянии сосредоточиться на одной мысли дольше нескольких секунд и в любом случае все кажется ему бессмысленным.

Даже тот восторг, с которым страна приветствовала окончание работы Долгого парламента и внезапное решение Кромвеля созвать «парламент святых», собрав в нем самых богобоязненных и безгрешных людей, способных осуществить перемены, в которых отчаянно нуждалась страна, не смог вырвать Джона из состояния пассивных грез.

Весной, чтобы заказать новые тюльпаны, приехал лорд Ламберт. Он сказал Джону, что над Англией занимается новый день и что в этой новой стране каждый гражданин будет иметь право голосовать за свой парламент. А правовая и судебная системы будут реформированы, чтобы сделать их более справедливыми, бедные получат поддержку, а землевладельцы больше не смогут огораживать общинные земли и выгонять овцеводов и бедняков на улицы. Но посередине своей речи он вдруг замолчал.

— Простите, господин Традескант, вы нездоровы? — спросил он.

— Я потерял сына, — тихо ответил Джон. — И теперь для меня ничего не имеет значения. Даже новый парламент.

На мгновение лорд Ламберт был ошеломлен.

— Джонни?! Я не знал! А что случилось?

— Он утонул в нашем маленьком озере, — Джон выговаривал слова, казалось, в тысячный раз. — В ту самую ночь, когда вы у нас обедали.

Ламберт отшатнулся.

— Когда его повергло в отчаяние известие о том, что я купил Уимблдон?

Джон кивнул:

— В ту самую ночь.

Лорд Ламберт был сражен ужасом.

— Но ведь не из-за того, что он сказал тогда? Он ведь не поэтому утонул?

Джон покачал головой.

— Потому что он знал, его дело проиграно. Если бы этого не произошло той ночью, это случилось бы в другой раз. Он не видел для себя места в том мире, который создали Кромвель, вы и я вместе с вами. Он хотел быть садовником короля и не мог слышать, что короли — никчемные создания. Джонни никак не мог с этим согласиться. А я не сумел объяснить ему.

Джон помолчал, переживая бесполезность сожалений.

— Я всегда был человеком без твердых убеждений. Поэтому, когда мой сын ошибочно уверился в чем-то, я не смог его поправить. Он уверовал в самого вздорного принца, сына самого несообразного короля. И мне не удалось объяснить ему, что, когда служишь королю, прежде всего нужно научиться не воспринимать его слишком серьезно, не любить его слишком пламенно. Джонни оказался слишком близко к королевской службе, но недостаточно близко, чтобы распознать, что она представляет собой на самом деле.

Он посмотрел на Ламберта. Генерал внимательно слушал. Джону удалось выдавить слабую улыбку.

— Но это мое личное горе, — сказал он. — И я не хотел бы обременять вас своими неприятностями, милорд. Давайте обойдем сад, вы сможете заказать все, что захотите. Моей жены сегодня нет дома, заказ примет Джозеф.

— Передайте ей, что я сожалею о случившемся, — сказал Ламберт, направляясь к калитке, ведущей в сад. — Скажите ей, что я глубоко и искренне сожалею о вашей потере. Такой прекрасный юноша. Он заслуживал лучшей участи.

— Да, он был прекрасным юношей, — повторил Джон, и лицо его на мгновение осветилось.

Ламберт кивнул и тихо удалился в сад, где прошелся по аллее, обсаженной каштанами, полюбовался на клумбы с изысканными тюльпанами, размышляя, сможет ли Джон когда-либо извлечь из этого хоть какую-нибудь радость, теперь, когда больше нет Традесканта, чтобы унаследовать этот сад после него.

Зима 1654 года

Новый парламент просуществовал недолго. Его программа социальной справедливости, по мнению многих влиятельных лиц, чья основная надежда на реформы заключалась в возможности урвать кусок пожирнее от богатства и власти короля, оказалась слишком радикальной. Они никогда не заходили так далеко, как солдаты армии, боровшейся за то, чтобы положить конец жадности и тирании, и действительно верившей в то, что в результате их борьбы может родиться новый мир.

Когда Кромвель увидел, что его новый парламент из отобранных богобоязненных людей, которые, как он надеялся, могли бы ввести в стране справедливость, оказался слишком инертным и неповоротливым для того, чтобы стать воистину парламентом безгрешных праведников, он попытался сотворить парламент, выбираемый избирателями. Но и этот парламент, как оказалось, не смог подняться над собственными интересами. И тогда Кромвель в какой-то степени утратил оптимизм. Разочаровавшись и ощущая собственное бессилие, он принял тяготы власти и титул лорда-протектора и уже больше никогда не верил в то, что узрит в Лондоне Новый Иерусалим.

— Не знаю, ради чего была вся эта война, если мы всего-навсего поменяли короля на лорда-протектора, — устало сказал Джон Эстер за обедом.

— Да уж, — тихо согласилась она.

Они сидели в молчании, которое теперь частенько царило за их столом. Получалось, что без Джонни им нечего было планировать на будущее, нечего было обсуждать. Выручка от посетителей была недурной, книги заказов заполнены. Но Эстер отошла от дел и потеряла интерес к саду. Она никогда не жаловалась, но чувствовала себя так, будто работала слишком долго и слишком много, а теперь вдруг оказалось, что все это было впустую.

— Я тут подумываю о Виргинии, — нерешительно сказал Джон. — Сегодня ко мне приходил мой старый друг по тем временам — Бертрам Хоберт.

Эстер подняла голову.

— Тот самый Хоберт, который был там близок к смерти?

Джон кивнул.

— У него наконец уродился хороший урожай табака, и он приехал сюда, чтобы продать его. А проделав это путешествие вместе с женой, он получает право еще на два бесплатных надела и хочет расширить свою плантацию. С собой он берет нескольких батраков, он планирует обрабатывать и их участки. Он просто полон уверенности в себе. Он возвращается в Америку вместе с семьей Остинов, и у них на корабле есть свободные места.

Джон сделал паузу.

— И я подумал, может, ты захочешь поехать со мной в Виргинию? Ты бы посмотрела на нашу землю, может, тебе бы понравилось, и если бы мы поехали вдвоем, то тоже получили бы два надела. Мы могли бы продать их или найти кого-то, чтобы обрабатывать нашу землю. А может, ты бы захотела построить дом и осесть там. Думаю, Джеймстаун стал гораздо лучше за те годы, что прошли с моего первого приезда туда, и теперь…

Он умолк.

Он почти что произнес: «Теперь нас здесь ничего не держит», но ему и не нужно было говорить это вслух. Из всех людей на земле никто лучше Эстер не знал, что в Ламбете ничего не осталось, кроме редкостей и растений.

— А что та женщина, которую ты оставил там? — спросила она без обиняков.

Он опустил голову.

— Я никогда больше не увижу ее, — сказал он.

В его словах не было обещания человека исправившегося. В его голосе слышалась уверенность человека, знающего, что что-то закончилось навсегда.

— Она будет со своими соплеменниками, а я — со своими. Давно прошли те времена, когда повхатаны мирно сосуществовали бок о бок с плантаторами.

Эстер ненадолго задумалась.

— А кто будет присматривать за нашим домом, пока нас не будет?

— Элиас Эшмол с радостью поживет здесь, — отметил Джон. — Он обещал мне помочь в составлении каталога нашей коллекции редкостей, и он очень интересуется нашим садом.

На лице Эстер отразилось сомнение.

— А вдруг что-то случится? — спросила она.

— Он справится. Он — человек опытный, ему доводилось управляться с имениями и побольше, чем наша маленькая обитель.

— А с чего это он такой услужливый? — спросила она напрямую. — Почему он так рвется помогать нам?

— Он увлекается редкостями, ему нравится сад, — сказал Джон. — Здесь он может продолжать заниматься и астрономией, и алхимией. А из моих трав он может делать свои лекарства.

— Жена его, Мэри, нравится мне больше, чем он сам, — без заметной связи с предыдущими словами сказала Эстер. — А он с ней очень дурно обращается. Она говорила мне, что он ее оскорбляет, и теперь, когда они уже не живут вместе, он не дает ей денег на жизнь. А ведь с самого начала все деньги были ее. У него ничегошеньки не было, когда он стал ее советником, а теперь все ее состояние принадлежит ему.

Джон покачал головой.

— Он — законник по образованию, — сказал он. — Ничего удивительного, что он не любит ничего выпускать из рук. Как враг, он может быть очень опасным. Но нам он хороший друг. И он будет охранять наш дом, пока мы в отъезде.

Она на мгновение задумалась.

— Нет, — нехотя сказала она. — Он будет нормально со всем управляться, пока все хорошо. Но если случится пожар, или снова начнется война, или вспыхнет бунт, он никогда не сможет позаботиться обо всем так, как мы сами. Господин Эшмол сначала подумает о собственной безопасности и только потом о коллекции.

— Но мы ведь можем запаковать ее и спрятать, — возразил Джон.

— Снова — ни за что, — сказала она. — Я этого не вынесу. И даже если мы спрячем коллекцию, что будем делать с садом?

— Но я на самом деле очень хочу поехать, — сказал Джон. — Я устал жить в этом доме без нашего мальчика, мне не хватает его в саду. Я ненавижу озеро. Я вообще не могу заставить себя пойти в тот конец сада. Мне не хватает энергии, чтобы полоть и сажать, подрезать и рассаживать цветы по горшкам. В каждом уголке я вижу дела, которые поручил бы ему, или работы, которые он делал особенно хорошо. Половина растений в саду — его, он их вырастил, пока меня не было. Я как будто встречаю его каждый день.

Эстер кивнула.

— Вот именно поэтому я и остаюсь, — спокойно сказала она. — Потому что я тоже чувствую, что повсюду встречаю его, и здесь я могу охранять то, что он любил, наблюдать за тем, как растения, которые он посадил, вырастают высокими и прекрасными. И получается, что он как будто все еще здесь.

Джон приподнял бровь.

— Так что, мне ехать одному? Ты не будешь возражать?

Она достойно встретила этот маленький вызов.

— А ты вернешься?

— Да. Там для меня жизни нет. Но я могу привезти новые диковинки, там столько всего интересного и неисследованного.

— Я буду тебя ждать, — пообещала она. — И сохраню твой сад и твою коллекцию.

Он склонил голову и поцеловал ее руку, лежавшую на столе.

— И ты не будешь винить меня в том, что я оставил тебя наедине с горем?

Другой рукою она дотронулась до его головы жестом благословения.

— Я даже хочу этого, — просто сказала она. — Я хочу какое-то время побыть одна. Возможно, я хоть как-то привыкну жить без него, если проведу какое-то время в одиночестве.

— Ну что ж, тогда хорошо, — мягко сказал он. — А я обещаю, что вернусь домой.

Весна 1654 года

Снова Джон оказался в открытом море, убегая от горя, и на сей раз он твердо знал, что выбрал правильное направление для бегства. Движение корабля баюкало его по ночам, а шум ветра в парусах и потрескивание шпангоутов были для него траурным плачем. Он постоянно думал о Джонни, вдалеке от берега и от Эстер он чувствовал себя свободным и мог думать о своей первой жене Джейн, зная, что если существует рай — место, где обитают святые, то она сейчас там, вместе с сыном. По мере того как длилось его семинедельное путешествие, все отчетливее становилось ощущение, что он уже способен отпустить Джонни, точно так же, как в свое время отпустил Джейн, и любить его в своем сердце только как воспоминание. Душераздирающее желание вернуть его обратно постепенно отступало.

Когда на корабле впервые увидели берег Виргинии, Джон спал. Его разбудили шум и волнение прибытия в Джеймстаун. Бертрам Хоберт барабанил по легким деревянным ставням, огораживающим койку Джона.

— Эй, парень, вставай! Мы прибыли в Джеймстаун! — кричал он.

Джон выбрался из койки. Корабль находился в обычном состоянии хаоса, матросы опускали паруса, впередсмотрящий выкрикивал направления, а пассажиры, все еще задраенные в трюме, пытались упаковать свои пожитки, разбросанные вокруг в беспорядке за время долгого пути.

— В этот раз все как-то получше, — оптимистично заметил Бертрам. — По крайней мере, теперь мы знаем, чего ждать, а, Джон?

Джон посмотрел старому другу в лицо. Ужасающее, изможденное лицо голодающего исчезло, взамен он смотрел на розовую, круглую, преуспевающую физиономию, но большинства зубов Бертраму не хватало, а во рту торчали остатки черных пеньков.

— Мы ведь были наивными молокососами, — сказал Джон. — И ничегошеньки не знали.

— Теперь-то знаем, — ухмыльнулся Бертрам. — Я еще стану в этой стране важной персоной, вот увидишь. Стану членом парламента и оставлю после себя плантацию в пятьсот акров.

— Интересно, что там поменялось с того времени, когда я был в Америке в последний раз?

— Все перемены только к лучшему, — бросила через плечо госпожа Хоберт, укладывая белье в мешок. — Я слышала, дикарей загнали далеко в глушь, а от Джеймстауна делают дорогу вниз по течению, к морю и вдоль реки на запад, в глубь материка.

Матрос поднял над ними люк и крикнул, что пора выходить на палубу. Джон пропихнул через люк свой сундучок и взял сверток с одеждой.

— Ты путешествуешь налегке, — заметил Бертрам.

— Надеюсь, домой буду возвращаться с поклажей.

Они с трудом выбрались на палубу и замерли в изумлении. На секунду Джону показалось, что произошло нечто невероятное и они оказались где-то совсем в другом месте. Но потом он разглядел, что просто старого деревянного форта больше не было и что соотношение между гарнизоном и городом изменилось. Перед ним был новый город — элегантный, красивый и солидный, выстроенный на долгие времена.

Линия каменных домов с небольшими орнаментальными садиками перед ними выстроилась вдоль береговой линии реки и смотрела на набережную. Огромные деревья были оставлены на своих местах, чтобы бросать тень на дорогу. И вокруг каждого дерева по кругу располагались изящные круговые скамейки, чтобы прохожий мог посидеть и отдохнуть в тени. Каждый дом был огорожен новеньким деревянным забором, а один или два дома даже имели низенькие каменные стенки, отгораживающие сад от улицы. Тротуар был несколько поднят на деревянных балках, чтобы туфли дам оставались сухими, а под ним располагались канавы, по которым дождевая вода и сточные воды уходили в реку.

Дома строились в два и даже в три этажа, так близко, что все они фактически примыкали друг к другу и выглядели как приличные лондонские дома, а не сляпанные абы как сооружения из дерева и грязи. Это были хорошо спланированные, почтенные дома с центральным входом, по бокам от которого располагались окна с застекленными рамами и аккуратно навешенными ставнями.

Люди, прогуливающиеся по дороге и вдоль набережной, тоже изменились. Резкое деление на одного-двух богачей и толпу остальных — голодных, изможденных тяжелым трудом нищих, исчезло. Градация между обладателями богатства и общественного положения и остальными стала теперь более щадящей, но тем не менее легко угадываемой при взгляде на рубахи и жилетки простых работяг, на домотканую одежду мастеровых и мелких плантаторов, сшитую из добротных темных тканей, и, наконец, шелка и атласы нарядов джентри.

И еще теперь в Джеймстауне были рабы. У Джона зарябило в глазах от бесчисленного множества темнокожих мужчин и женщин, что-то приносивших и уносивших, бежавших послушной рысцой за тележками, хватающих швартовы и взбегающих на борт корабля по сходням, разгружающих тележки и сбрасывающих вниз тюки с хлопком.

Женщины с подносами на головах пробирались сквозь толпу, предлагая купить свежие овощи и фрукты. У многих на щеке или на лбу виднелись клейма владельца. У многих на спине были застарелые шрамы от порки. Но некоторые, к примеру женщины-торговки, были явно свободны и продавали плоды собственного труда, вольно разгуливая со своим товаром и вызывающе покачивая бедрами под ярко раскрашенными платьями.

Матрос убрал релинг, убедился, что сходни надежно закреплены, и потом отступил в сторону. Джон сошел по мосткам на берег.

Он не надеялся найти ее снова, зная, что она даже не захочет посмотреть на него. Но он не ожидал, что в стране вообще исчезнут соплеменники Сакаханны.

Последняя война с индейцами оказалась действительно последней. Казнь Опечанканау означала гибель всего племени, а не просто смерть их последнего великого полководца. Часть индейцев ушла в глубь континента и там соединилась с другими племенами, согласившимися принять их к себе. Но потом и им тоже пришлось уходить, уходить на запад, прочь от береговой линии, от наступающих белых, от шума падающих срубленных деревьев и недостатка дичи. Кое-кто пошел в услужение, но это было больше похоже на рабство, потому что жалованья им не платили, никаких вольностей не допускалось, и они работали до самой смерти, так и не услышав ни слова благодарности. Некоторые попали в тюрьму за преступления, заключавшиеся в том, что они поднимались на защиту собственных деревень. Они пребывали в заключении, пока болезни и отчаяние не заканчивали работу, начатую войной.

Джон останавливал каждую из тех немногих женщин и детей повхатанов, которых встречал в Джеймстауне, и спрашивал о Сакаханне и Аттоне, называя их по имени. Но все только качали головой при встрече с этим странным белым мужчиной и притворялись, что не понимают, о чем он говорит, хотя он задавал свои вопросы и по-английски, и на языке повхатанов. Невежество и глухота были их последними средствами защиты, они изображали невежество и глухоту, надеясь, что выживут каким-то образом, цепляясь за самый краешек жизни на земле, которая некогда безоговорочно, целиком и полностью принадлежала им.

Джон вместе с другими мужчинами, прибывшими на корабле, отправился в контору губернатора, где хранились карты территории, и там заявил права на земельный надел, который тут же продал Уильяму Ли вместе с землей, которой он уже владел раньше.

— А вам самим земля не нужна? — спросил Ли.

Джон покачал головой.

— Я — не плантатор, — сказал он. — Я уже пробовал это дело и понял, что у меня нет ни умения, ни терпения. Я — садовник. Вы оплатили мое путешествие, кое-что даже еще и осталось, и я рад этому, но я собираюсь провести здесь время в лесах, собирая самые интересные растения, какие только смогу найти. И с этим грузом отправлюсь в обратный путь.

С ними в конторе был еще один джентльмен, который обернулся, услышав разговор о растениях, и заинтересованно посмотрел на Джона.

— Ага! Теперь я знаю, кто вы! — воскликнул он. — Уверен, вы не кто иной, как Джон Традескант. Не знал, что вы собрались снова навестить нас.

Джон почувствовал маленький всплеск гордости при мысли о том, что слава бежала впереди него.

— Здравствуйте, господин…

— Простите, — ответствовал плантатор. — Меня зовут сэр Джосайя Эшли. Я видел ваш сад, когда последний раз был в Лондоне. И заказал несколько растений для своего сада здесь.

— Вы занимаетесь садоводством? — недоверчиво спросил Джон. — В Виргинии?

Плантатор рассмеялся.

— Конечно, вы сами увидите, что со времени вашего последнего приезда здесь многое изменилось. У меня дом, а перед домом к реке спускается сад. Разумеется, его нельзя сравнивать с теми великолепными садами, в которых доводилось работать вам. Но я лично получаю массу удовольствия от этой пары акров.

— И у вас там растут только английские растения? — поинтересовался Джон, памятуя о другой безнадежной попытке вырастить английский сад на чужой земле, на Барбадосе.

— У меня растут цветы и деревья и из здешних лесов, — ответил сэр Джосайя. — Конечно, я очень люблю английские растения. Они напоминают нам о доброй старой родине. Но здесь я нашел столько совершенно потрясающих цветов и кустарников! Я посадил их в своем саду, и они великолепно себя чувствуют.

— Мне бы так хотелось их увидеть. И если у вас есть какие-то лишние экземпляры, я бы предложил вам за них очень приемлемую цену.

Сэр Джосайя поклонился.

— Вы должны остановиться у нас.

— Я не осмелюсь навязывать вам свое общество, — робко начал Джон.

— Это Виргиния, — напомнил ему собеседник. — Гости у нас отнюдь не обуза, а скорее единственный источник развлечения. Ваш приезд будет для нас истинным удовольствием. Уверен, что вы в курсе последних событий в Лондоне.

— Что ж, тогда с превеликим наслаждением.

— Я еду домой завтра, — сказал сэр Джосайя. — Я заберу вас прямо из гостиницы.

— Едете? — переспросил Джон.

— О да, теперь у нас есть дорога вдоль реки. Конечно, табак по-прежнему перевозят по воде, но я обычно приезжаю в город в своем экипаже.

Джон вытаращил глаза.

— Да, я вижу, все и в самом деле изменилось.

Он помолчал.

— Могу я задать вам один вопрос? Когда я был здесь в последний раз, еще перед войной, я провел какое-то время с повхатанами. Они помогали мне в лесах, когда я занимался сбором растений.

— Неужели?

Сэр Джосайя натянул перчатки и надел шляпу. Джон понял, что вера жителей Виргинии в то, что сам местный воздух таил в себе опасность, была по-прежнему жива.

— Я вот думал, куда они могли подеваться?

— В основном умерли, — ответил сэр Джосайя без малейшего сожаления в голосе. — Нехорошо получилось. Могли бы жить с нами в полной гармонии. Но они предпочли другой путь. Очень печально все вышло.

— Все умерли?

— Осталась тут одна деревня.

— Деревня?

— Где-то милях в десяти в глубь континента сохранилась деревня повхатанов. Можете отправиться туда и навестить ее, если хотите. Но сомневаюсь, что даже если вы узнаете там кого-то, ему разрешат оттуда уйти. Только если вы заявите, что берете этого человека в услужение и будете нести ответственность за его поведение.

— А я могу это сделать?

Сэр Джосайя помялся в нерешительности.

— Прошу прощения, но вы не сможете привести дикаря в мой дом.

— У вас нет рабов?

Сэр Джосайя рассмеялся:

— Конечно, есть. Как еще здесь можно выращивать табак? Но я не хочу видеть местных туземцев вблизи границ своих земель. Мои рабы — африканцы, других мне не надо.

— Но я могу навестить деревню и посмотреть, не найду ли я там кого-нибудь из тех, кого я знал?

— Конечно.

Сэр Джосайя дал знак клерку.

— Джордж, выдайте господину Традесканту разрешение на посещение деревни дикарей. Я подпишу его. Вы сходите туда сегодня?

— Да, — тихо ответил Джон. — Сегодня. Сразу же.

Хозяйке в гостинице он сказал, что вернется к обеду, а на следующий день уедет.

— А куда вы сейчас собираетесь? — спросила она с той свободой в обращении, которая была вполне допустима в новой колонии.

— Хочу найти тут кое-кого, — объяснил Джон. — В деревне повхатанов.

— Старую служанку? — фыркнула она. — Если нужна служанка, лучше купите черную девчонку. Вам обойдется немногим дороже семи фунтов. И служить она будет гораздо лучше, чем любая индианка. Черные и живут дольше, и в общении они приятнее. На вашем месте я обзавелась бы чернокожей служанкой.

— Я хочу найти конкретного человека, — уточнил Джон, тщательно подбирая слова. — Не раба. Вы можете показать мне дорогу?

— Конечно, — сказала она. — У нас ведь всего одна дорога и есть. Отсюда на восток, в глубь страны, и еще есть дорога на запад, к побережью. Деревня индейцев к северу отсюда. Пойдете по дороге вверх по реке и спросите первого встречного. Каждый вам покажет.

— Спасибо, — поблагодарил Джон и отправился в путь.

Он надеялся, что по пути удастся собрать образцы растений, но пока шел вдоль реки, увидел, что леса в прибрежной полосе почти не осталось. Дорога шла мимо вереницы больших домов, стоявших посреди полей, засеянных табаком. Некоторые дома были все еще старыми деревянными сооружениями в стиле, который так хорошо помнил Джон. Но и они разрастались ввысь и вширь, к ним пристраивались новые помещения, рядом строились конюшни. Высокие колонны и красивые террасы украшали дома побогаче, они стояли как миниатюрные дворцы, а за ними теснились маленькие хижины из дерева, крытые тростником. Это были хижины рабов — хуже, чем конюшни. Лошади были гораздо ценнее рабов.

Вдоль дороги росли самые обычные растения, но постоянное вспахивание и перепахивание земли под табак с корнем уничтожило все более-менее крупные экземпляры. Джону показалось невероятным, что леса, в которых Сакаханна бегала маленькой девочкой, удалось обуздать и приручить, заставить вести себя так же скромно, как растительность по берегам рек в Суррее.

Он миновал группу рабов, заполнявших рытвины на дороге битым камнем. Они указали ему дорогу. Нужно было пройти дальше, потом после следующего большого дома повернуть направо, а там и будет деревня дикарей. Когда Джон отошел, к нему подъехал надсмотрщик, прикоснулся к шляпе, приветствуя Джона, и подтвердил то, что объяснили ему рабы. Потом надсмотрщик направился к работающим. Джон услышал вскрик боли от небрежного удара и, не оборачиваясь, зашагал вперед.

Он повернул направо и обнаружил, что тропа ведет его через болото со зловонной водой. Земля, на которой он оказался, была землей никому не нужной, далеко от дороги и от реки, ее следовало бы осушить и очистить. На эту работу могли уйти годы, болото победить было бы сложно. Глубоко в болоте утопали гниющие стволы деревьев, в их тени распускались влаголюбивые растения. Боясь промокнуть, Джон помедлил, не решаясь сойти с узенькой дорожки, поднимающейся над болотом, на которой двоим было не разминуться. Но потом пообещал себе, что на обратном пути остановится и соберет побеги.

Он снова повернул и увидел маленький деревянный домик, построенный точно так же, как его собственная виргинская хижина. По обе стороны от домика разбегался высокий деревянный забор. Казалось, он огораживал огромное поле. Маленькая хижина была не чем иным, как сторожкой у ворот, открывавших единственный вход на огороженную территорию. На крыльце, лениво вытянув ноги на солнышке, расположились двое мужчин, одетых в некогда хорошие куртки. Они жевали табак и сплевывали в медную миску, удобно стоявшую между ними. Они смотрели на Джона, пока тот подходил к ним, Джон почувствовал себя неловко и без вины виноватым, пока они пристально таращились на него, шагающего по пустынной дороге в деревню, в которую никто никогда не ходит.

— Добрый день, — поздоровался Джон.

Один из сидевших на крылечке поднялся на ноги и кивнул в ответ на приветствие.

— Я ищу свою служанку, — сказал Джон, подчиняясь местным предрассудкам. — Я долго жил в Англии. Вот думаю, может, она здесь?

— Может, — не выказывая ни малейшего желания помочь, ответил стражник. — У нас их тут сто шестьдесят два.

— А где я могу найти остальных? — Джон огляделся по сторонам, полагая, что неподалеку может быть еще одна деревня.

— Здесь все, — сказал мужчина. — Пропуск у вас есть?

Джон протянул письмо сэра Джосайи.

— Я имею в виду других повхатанов. Где остальные?

Стражник едва умел читать, он просто посмотрел на бумагу и на печать.

— А их всего столько и осталось, — просто ответил он.

Джон замер, ошеломленный невероятностью того, что сказал этот человек.

— Но ведь наверняка где-то в колонии есть и другая деревня, где еще больше людей? — спросил он. — Когда я в последний раз был здесь, их были тысячи, тысячи!

Стражник покачал головой.

— Все, что осталось от повхатанов, — это сто шестьдесят два человека, — сказал он. — Может, конечно, они снова начнут рожать детей. Но пока что они не выказывают ни малейшего желания к этому.

Другой стражник хихикнул:

— Ни малейшего.

— Я могу войти? — спросил Джон.

— Я провожу, — предложил стражник.

Он зажег фитиль мушкета и повесил ружье на груди, держа горящий фитиль между пальцами. Потом он пошел впереди, показывая путь в огороженную деревню.

Джон прошел через ворота, потом остановился и протер глаза. Деревня была похожа на ту, которую он знал когда-то, но в миниатюре. Больших вигвамов было мало, да и большими их назвать было трудно. Танцевальный круг был, но он прижимался к одной из глухих деревянных стен, опоясывающих поселок. Была там и центральная улица, ведущая к дому вождя, но всю ее можно было пройти шагов за сорок. Нигде не было видно парильни. Повсюду вокруг домов росли кормовые культуры, посаженные с безукоризненной тщательностью повхатанских женщин. Джон сразу же узнал стебли маиса, между которыми была аккуратно посажена маракуйя. На краю поля был построен небольшой навес, под которым дети могли ждать, пока матери закончат работу.

— Я могу поговорить с ними один? — спросил Джон у солдата.

— Они не говорят по-английски. Вы просто походите и поищите вашу служанку. Я могу выстроить их для вас. Они понимают команду «Встали в ряд».

— Нет, нет, — запротестовал Джон. — Я знаю язык повхатанов. Позвольте мне поговорить с ними.

Солдат помешкал.

— Тогда кричите, если понадобится помощь, — сказал он и вернулся туда, где сидел.

Женщины, работавшие в поле, не поднимали глаз, пока мужчины разговаривали. На Джона они взглянули только мельком, но он знал, что они разглядели его в мельчайших деталях и что если Сакаханна, или Аттон, или хоть кто-нибудь из его племени были еще живы в этой клетке, то через несколько минут они уже будут оповещены о его приходе.

Он подошел к маленькому изолированному полю и заговорил на языке повхатанов.

— Сестра, — сказал он, — я был мужем Сакаханны и другом Аттона. Когда меня приняли в племя, то дали мне имя Орел.

Она не прекратила работу, руки ее по-прежнему двигались в земле, устанавливая маленькие ростки, опуская семена. Она не посмотрела на него, она могла с тем же успехом быть глухой.

— Я пришел, чтобы найти Сакаханну, или Аттона, или кого-нибудь из своего племени, — сказал Джон. — Или узнать, что с ними сталось.

Она кивнула, не замедляя плавные, монотонные движения рук.

— Ты знакома с ними? — спросил Джон. — Сакаханна, Аттон, кто-нибудь? У нее был маленький сын…

Женщина повернула голову и произнесла одно-единственное слово. Она назвала имя Попанау, дитя зимы, и вперед выступила молоденькая девушка.

— Я знала Сакаханну, — сказала она просто. — Ты, наверное, Орел. Я бы тебя не узнала. Говорили об охотнике, а ты слишком толстый и старый.

Джон постарался не показать, что тщеславие его было уязвлено, и посмотрел на девушку.

— Я тебя не помню.

— Я родилась в деревне на плохой воде, — сказала она. — Тебя уже давно не было.

— Сакаханна?

Она помолчала.

— Зачем тебе знать, белый человек?

Джон помедлил.

— Я — белый, я знаю, — сказал он смиренно. — Но когда-то я был повхатаном. Сакаханна была моей женой, а Аттон был моим другом. Скажи мне, Попанау, что сталось с моей женой, с моим другом и с моим племенем? Я не был с ними потому, что они прогнали меня. Я вернулся, чтобы узнать, что с ними сталось. Скажи мне, Попанау.

Она кивнула.

— Дело было так. Солдаты охотились на нас. Каждый месяц они подступали все ближе. Для них это было охотой, они выступали весной. Зимой нас оставляли в покое, голодать и замерзать, но весной и летом они выходили на охоту, разоряли наши посевы, когда находили их, ломали ловушки для рыбы и преследовали нас с собаками.

Джон поморщился от прозаичной осязаемости ее описания.

— Аттон хотел вести нас вверх по реке, на север, прочь от белых. Мы надеялись, что нас может принять другое племя, а если они не захотят, то мы можем сразиться с белыми и погибнуть в бою. И это будет лучше, чем гибнуть один за другим. Другие же надеялись, что белым надоест охотиться на нас и они начнут охотиться за дичью. И тогда они оставят нас в покое. Мне кажется, Сакаханна была на стороне Аттона. Она сказала, что мы должны идти. Мы отправились в путь зимой. У нас не было запасов еды, и было опасно разводить костры. Нас увидел раб.

Она вдруг вспыхнула от гнева, негодование вдохнуло в нее жизнь.

— Черный раб, который больше всего на свете думал о своем хозяине, — верный пес белого человека, шут белого человека, — он побежал и донес своему хозяину, а тот собрал других плантаторов, и они охотились на нас по снегу. Нас было очень легко выследить по следам в глубоком снегу. А мы шли медленно, ведь с нами были старики и младенцы.

Джон кивнул.

— Я помню. Я был с ними, когда племя уходило на болота.

— Мы оставили тех, кто не поспевал за нами. Мы надеялись, охотники схватят их и отошлют в Джеймстаун, сделают из них слуг. Они убили всех, убили в снегу, там, где они лежали. Белые перерезали им глотки и сняли скальпы. Это было…

Она поискала слово, чтобы описать это, и не нашла.

— …ужасно. Аттон сказал, что мы должны остановиться и сразиться с охотниками, а потом мы пойдем дальше. Старых женщин и детей послали вперед, а остальные приготовили ловушку — яму на дороге, мы спрятались за деревьями и ждали.

Она снова помолчала.

— Это было очень трудно — копать, стараться скрыть яму, засыпав ее сверху ветками и свежим снегом, зная, что они уже совсем близко.

— Ты была там?

— Да. У меня был лук и колчан со стрелами. Я была готова убивать.

— И?

— У них были лошади, ружья и собаки, — продолжила она. — Охотничьи собаки, они продолжали нападать даже со стрелой в глазу. Они схватили меня за плечо и бросили наземь. Я была уверена, что они съедят меня живьем. Я слышала, как хрустели мои кости у них в зубах, и чувствовала их дыхание.

Она откинула волосы, и Джон увидел рваные шрамы от глубокого укуса на шее и плече.

— Странное это было ощущение — когда зверь лижет твою кровь.

— Боже мой, — прошептал Джон.

— В живых нас осталось где-то с полдюжины, и они заставили нас идти назад в Джеймстаун.

— Сакаханна?

— Погибла.

Слово ударило как удар под дых, оно не прозвучало легче оттого, что он ожидал его услышать. Он знал, что Сакаханна не сдастся живой. Он с самого начала знал, что в этой странной, уменьшенной деревне он искал известие о ее смерти.

— А Аттон?

— Мертв.

— Сын Сакаханны?

— Он убежал. Он может быть где угодно. Может быть, умер в лесу.

— А ребенок? Маленькая девочка?

— Умерла то ли от голода, то ли от лихорадки. Еще до того, как мы ушли из деревни плохой воды.

Наступило молчание. Джон посмотрел на девушку, которая видела так много, которая и в самом деле была дитя зимы.

— Я пойду.

Он помолчал.

— Могу я что-нибудь сделать для тебя или для племени?

— Они отпустят нас на волю, если ты попросишь?

— Нет, — сказал Джон. — Они не станут меня слушать.

— Ты думаешь, они вечно будут держать нас здесь? — спросила она. — Ты видишь, они оставили нам достаточно земли для того, чтобы выращивать урожай, но отобрали у нас возможность наслаждаться жизнью, отняли у нас свободу. Они думают, мы вечно только и будем заниматься тем, что цепляться за жизнь на самом краешке земли белых людей?

— Нет, — сказал Джон. — Я уверен, что это не так. В Англии сейчас новое правительство, и оно заверяет, что будет заботиться о бедняках, о тех мужчинах и женщинах, которых согнали с их земель огораживанием. Правительство собирается дать права арендаторам и тем, кто живет на земле. Я уверен, что и вам здесь дадут те же самые права.

Она посмотрела на него, на мгновение он увидел в ее глазах Сакаханну с ее очаровательной смешливостью, которой она так часто и с такой любовью радовала Джона.

— Ты действительно в этом уверен? — спросила она.

Потом отвернулась и пошла к своей работе.

Джон шел в сухих английских сапогах по деревянному настилу, не сходя с него на землю, позабыв о болотных цветах, не видя перед собой ничего, кроме битвы в снегу и Сакаханны, сражающейся до последнего… потом падающей в снег, и Аттона, падающего рядом с ней.

Ничего вокруг себя он не видел и во время долгого пути назад, в Джеймстаун. Ни новых и красивых домов, ни симпатичных парусных корабликов, которыми плантаторы предпочитали пользоваться теперь вместо каноэ. Он не видел упорядоченное процветание полей, расчерченных квадратами, будто кто-то набросил на ландшафт сетку, игнорируя при этом контуры холмов, склонов и ручьев, накладывая свой собственный порядок на дикую природу. Он не заметил ни пригороды Джеймстауна, сами по себе составлявшие небольшой городишко из бедных деревянных хибарок. Не заметил и центр города с красивым домом губернатора и новым зданием городского совета, где собирались члены городского совета, чтобы наилучшим образом, в меру собственной просвещенности, строить в этом новом месте новую страну.

Той ночью, когда он лег спать, он ожидал, что во сне ему будет сниться схватка и поражение повхатанов, ужасная гибель Сакаханны в холодном снегу, с собаками, вонзающими зубы в ее горло.

Но все оказалось по-иному. Вместо этого он увидел во сне Великого Зайца, скачущего по зимним снегам, в белоснежной зимней шубке, лишь кончики ушей тронуты шоколадным мехом. Великий Заяц нежно берет в рот его возлюбленную Сакаханну и его друга Аттона и уносит их назад, во тьму, прочь от мира, который больше не безопасен для его народа.

Дом сэра Джосайи был одним из самых величественных каменных домов, и его сад был богаче, чем Джон мог себе представить. Жена сэра Джосайи приветствовала Джона и, невзирая на жару, приказала принести ром, лимоны и горячую воду. Потом сэр Джосайя, держа в руке стакан с пуншем, сошел с Джоном по ступенькам в сад.

Это был сад на границе двух миров. Во многом это был загородный английский сад, в дальнем конце его росли травы для кухни, для сушки на зиму и для медицинских целей, тесня друг друга в буйном изобилии. Джон подошел поближе и увидел знакомые английские травы и цветы, роскошно разросшиеся по весне в этой девственной почве.

Сразу же перед домом сэр Джосайя, в попытке соблюсти установленные нормы и правила английских великих садов, разбил небольшой регулярный сад с причудливо изогнутыми арабесками дорожек. По периметру партера росли лавры, а газон был усеян нарциссами. Между нарциссами там и сям были разбросаны белые маргаритки. Джон восхитился цветным ковром и почувствовал, как при виде весенних бутонов в сердце нарастает знакомое восхищение. Но потом он присмотрелся поближе.

— Вы привезли эти маргаритки из Англии?

— Нет, — сказал сэр Джосайя. — Я нашел их здесь. Там, у реки, есть такое местечко, просто кусок луга, их там видимо-невидимо. Я выкопал их и посадил здесь, они прекрасно растут и размножаются.

Джон, не обращая внимания на леди Эшли, фыркнувшую от смеха на террасе, опустился на колени и посмотрел поближе.

— Полагаю, это новый вид маргаритки, — сказал он. — Маргаритка виргинская.

— А я-то думал, это обычная маргаритка, просто пришлось чуток потрудиться, чтобы раздобыть ее.

— И какая она прелестная! — восхитился Джон. — Когда буду уезжать, я возьму с собой парочку. Я бы хотел, чтобы они росли и в Лондоне. У меня там неплохая коллекция маргариток. Не могли бы вы показать мне, где она растет на природе?

— Конечно, — жизнерадостно ответил сэр Джосайя. — Можем пойти туда завтра. Вы должны как следует побродить по моим лесам. А когда вы закончите у меня, я дам вам рекомендательное письмо, вы сможете отправиться вверх по реке и остановиться у моих соседей, посмотреть, что там может привлечь ваше внимание.

Леди Эшли плавно подплыла к ним по траве.

— Вы в первый раз в Виргинии? — спросила она с манерной медлительностью в речи, с которой говорили все плантаторы.

— Нет, — ответил Джон. — Я был здесь более десяти лет назад и пробыл достаточно долго.

— Вы и в тот раз тоже собирали растения?

— Да, — осторожно подтвердил Джон. — Но тогда все было по-другому.

Сэр Джосайя хотел одолжить ему лошадь, но Джон предпочел идти по лесу пешком.

— Я многое не увижу, если буду ехать слишком быстро и сидеть слишком высоко.

— Я боюсь, там могут быть змеи, — заметила леди Эшли.

— У меня хорошие крепкие сапоги, — сказал Джон. — Да и лес я хорошо изучил, когда был здесь в прошлый раз.

В северной части своего поместья сэр Джосайя оставил недурной участок леса. Именно оттуда Джон начал свой путь. Вскоре он уже шел вдоль ручья, который уводил его все глубже и глубже в лес.

Он шел как всегда, так же, как делал его отец, — иногда бросая взгляд на горизонт и на тропу перед собой, а все остальное время внимательно глядя на носки собственных сапог и на маленькие растения под ногами. Он шел уже целое утро, когда вдруг вскрикнул и упал на колени — обычный щавель, но его внимание привлекли крошечные зазубрины на листьях. Это была американская версия хорошо знакомого растения. Джон снял с плеча мешок, вынул лопатку, аккуратно выкопал растеньице из влажной темной почвы, завернул его в широкий лист и уложил в карман своего мешка.

Он распрямился и пошел дальше, глаза его постоянно перебегали с деревьев вниз, на тропу. Спустя какое-то время посреди гула и общего шевеления виргинской весны, пения птиц, громких криков пролетающей стаи уток и перелетных гусей послышался новый звук — тихое и немелодичное насвистывание. Джон был счастлив.

1655 год

Джон провел в Виргинии два года, путешествуя от одного красивого дома к другому и проводя иногда по несколько месяцев в одном месте, наслаждаясь знаменитым виргинским гостеприимством. Чем дальше в глушь он забирался, тем меньше встречалось ему каменных домов с хижинами рабов на задворках. Теперь он останавливался у более скромных плантаторов, строивших жилища из дерева, но в будущем надеявшихся на лучшее.

Джон понял, что предпочитает этих скромных людей — невозможно было не восхищаться их решимостью пересечь такое широкое море, чтобы найти новую землю. Джон знал, какой борьбой оборачивается простое желание добыть кусок хлеба в этой новой стране.

Иногда он спал перед очагом на земляном полу, а в теплые влажные летние дни ночевал под деревом в лесу. Он никогда не испытывал искушения сбросить английскую одежду и сделать себе набедренную повязку и фартучек из оленьей кожи. Он чувствовал, что это было бы издевательством над племенем, если бы он одевался, как они, и жил, как они, в то время как их держали словно хорьков в клетке. Но он не мог забыть все то, чему у них научился, и не хотел забыть их самих. Даже в своих тяжелых сапогах он передвигался по лесу тише, чем любой другой англичанин. Своим тренированным взглядом садовника Традесканта он прекрасно видел деревья и растения, но примечал все гораздо острее, потому что эти леса он когда-то знал и любил, когда-то они служили ему домом.

— Вы не боитесь леса? — с любопытством спросила его как-то жена одного из плантаторов, увидев, что он собирается отправиться пешком на соседнюю плантацию.

Джон покачал головой:

— Там нечего бояться.

— Но там же волки, иногда по ночам я слышу, как они воют.

Джон улыбнулся, вспомнив свой былой ужас, когда он сам, запертый в своем маленьком домике, слышал волчий вой и думал, что, когда в очаге погаснет огонь, они придут и доберутся до него сквозь щели в стенах.

— Я когда-то жил здесь, давным-давно, — сказал он. — И еще тогда я научился любить эту страну. Теперь она мне кажется такой же знакомой, как мой сад в Ламбете.

Женщина кивнула.

— Что ж, если будете придерживаться тропы, то не собьетесь с пути, — заверила она. — До следующей плантации мили три по дороге. И между их полями с табаком и нашими леса осталось совсем немного.

Прощаясь, Джон снял шляпу и ушел.

Она была права — по всей стране между плантациями, расположенными по берегу реки, деревьев оставалось немного. Чтобы найти редкие растения, ему приходилось углубляться далеко в глубь леса, взбираться на высокие холмы, идти по течению рек и при этом питаться тем, что мог найти. На несколько месяцев он нанял каноэ, спустился вниз по реке к побережью, в ту болотистую местность, которую Сакаханна показала ему, когда была маленькой девочкой. Он даже побывал там, на плохой воде, где племя пыталось построить деревню и выжить, когда на них началась охота. Там он нашел маленькое растеньице, изящную валериану, завернул ее в листья и осторожно упаковал во влажную землю, чтобы забрать с собой в Джеймстаун. Он надеялся, что ему удастся уговорить этот росток прижиться в Ламбете, и тогда он будет напоминать ему о племени, даже если исчезнут все остальные их следы на земле.

За все время пребывания он несколько раз возвращался в Джеймстаун, чтобы упаковать несколько бочонков с растениями и отправить их в Ковчег. Во время своего второго визита он получил письмо от Эстер.

Сентябрь 1655 года

Дорогой муж!

Твой новый клен прибыл благополучно и теперь растет в саду рядом с твоим первым виргинским кленом, так что посетители могут сравнить оба экземпляра и убедиться, что они немного отличаются друг от друга. Я напишу тебе и сообщу, меняет ли этот клен цвет листьев осенью и тоже ли становится алым.

Из-за небрежности матросов некоторые маргаритки пострадали от соленой воды, но Френсис посадила остальные в вазоны и уверяет, что жить будут. А еще она говорит, что твой виргинский вьюнок нужно назвать традесканцией. Этим летом он расцвел и выглядел совершенно прелестно, с огромными цветами, очень симпатичными и пестренькими. Цветы живут всего один день, но на следующий день распускается много новых. Ты не написал, переживут ли они зиму, на всякий случай мы поместили вьюнок в оранжерею, собрали семена и набрали отводков. Лорд Ламберт умолял продать ему немного семян для его необыкновенного сада, и мы согласились — по шиллингу за полдюжины.

Френсис чувствует себя хорошо, летом она жила со мной, было много и других гостей, которые приезжали, чтобы посмотреть редкости, и оставались, чтобы насладиться отдыхом в нашем саду. Элиас Эшмол был у нас постоянным гостем, и многие другие твои друзья передают тебе приветы.

Может быть, ты еще не слышал, но лорд-протектор назначил генерал-майоров — по одному на каждое графство, чтобы они следили за работой мировых судей, церковных старост и духовных лиц. В Ламбете это нововведение не приветствуется, но в письме я воздержусь от дальнейших комментариев.

Как всегда, я ухаживаю за твоими редкостями и твоим садом, и у меня все в порядке.

Твоя любящая жена,

Эстер.

Март 1656 года

В марте, когда затихли самые страшные зимние бури, Джон загрузил свои виргинские сокровища на корабль, направлявшийся в Лондон. Пара плантаторов пришли проводить его на причал и надавать поручений, чтобы он выполнил их в Лондоне. Джон принял от них пакеты и задания, но при этом не отрывал глаз от своих бочонков с растениями и ящиков с разными диковинами.

Он вез с дюжину молодых деревьев в кадках, которые собирался держать на палубе, прикрыв от соленых брызг маленьким навесом, сплетенным из тростника. Три деревца были совершенно новым виргинским орехом, таких никогда не видывали в Англии. Были там и неизвестные ранее тополя, и тоненькие хлыстики виргинских кипарисов. Он надежно упрятал корешки нескольких новых астр, гераней и нового вьюнка в кадки с сырым песком. В водонепроницаемом сундучке, запечатанном свечным воском, готовились к путешествию семена, собранные Джоном прошлой осенью, — морозник, американцы называют его «башмачки», виргинская петрушка, изящный, прелестный виргинский водосбор, американский дороникум — цветок, похожий на маргаритку, но с лепестками огненно-оранжевого цвета и черной сердцевиной, такой же яркий, как бархатцы.

Джон взирал на свои сокровища с радостью богатея-купца, везущего домой золото. Он рассовал письма и пакеты по глубоким карманам куртки и отошел от релинга, когда сходни отдали на берег.

— До свидания! — крикнул он.

— Когда мы увидим вас снова? — прокричал сэр Джосайя.

— Через несколько лет! — прокричал над расширяющейся полосой воды Джон. — Когда мои запасы снова подойдут к концу. Когда мне понадобятся новые чудеса.

— Тогда вы точно вернетесь! — крикнул сэр Джосайя. — Это земля чудес.

Джон рассмеялся и помахал на прощанье рукой, встав на палубе так, чтобы видеть, как город постепенно исчезает из виду. Ветер и течение подхватили небольшой корабль и понесли вниз по реке, к морю.

«Никогда бы не подумал, — подумал про себя Джон. — С того самого времени, когда я приехал сюда в первый раз. Никогда бы не подумал, что они выживут и построят в лесу такой город, почти столицу».

Новые ухоженные берега реки быстро скользили мимо. Джон посмотрел назад, туда, где отсвет на воде создавал обманчивое впечатление, что ничего не изменилось.

— До свидания, — тихо сказал он стране и женщине, которую когда-то любил.

Апрель 1656 года

Когда тюльпаны начали набирать цвет и приготовились распустить бутоны, Джон вернулся в свой сад, в Ковчег и к своей жене. Повозка прогрохотала через знакомый мостик и въехала на конный двор. Заслышав шум, Эстер выглянула в окно из зала с редкостями, увидела Джона, восседающего рядом с возницей, и бегом бросилась вниз по ступеням, в объятия мужа.

— Конечно, могла бы догадаться, что не пропустишь еще одной весны! Но, по правде говоря, не ожидала тебя раньше середины лета.

— Я уже был готов остаться, да тут подвернулся корабль, который шел прямо домой, — пояснил Джон.

Они разомкнули объятия и взглянули друг на друга, как старые друзья после долгой разлуки. Волосы Эстер под аккуратным чепцом стали почти такими же белыми, как и полотно. Лицо похудело и стало жестче. На нем появились линии горя, которые уже навсегда останутся там. Джон в свои сорок восемь лет выглядел поджарым и в лучшей форме, чем перед путешествием. За дни, проведенные в седле и в пеших походах, он загорел до черноты и сбросил жирок, накопленный за годы спокойного существования.

— Выглядишь прекрасно, вот только волосы поседели, — отметил он.

Она слегка улыбнулась.

— Начала седеть еще до того, как ты уехал, — сказала она. — После смерти Джонни.

Джон кивнул.

— Я заехал навестить его могилу по пути домой. Хотел сказать ему, что вернулся. Я всегда обещал ему, что в следующий раз мы поедем вместе. Кто-то посадил там маленькие нарциссы.

— Френсис, — сказала она. — А когда вырастет вьюнок, она хочет посадить его рядом с могилой твоего отца, чтобы он обвил надгробный камень. Она сказала, они оба должны видеть его.

Они оставили возчика и помощника садовника разгружать повозку и рука об руку пошли к дому. Взойдя на террасу, Джон оперся на перила и осмотрел свой сад.

Клумбы перед домом сверкали цветом ранних тюльпанов, за ними в саду простирался ковер из желтых, белых и оранжевых нарциссов. Над ними на ветвях вишневых и персиковых деревьев начали проклевываться маленькие розовые бутоны. Ветвились мощные каштаны, на них набухали и лопались, вырываясь из бледно-зеленых чешуек, толстые клейкие почки.

— Как хорошо дома, — с удовольствием сказал Джон. — Что тут нового?

— Я тебе писала, что Кромвель распустил парламент и поставил армию управлять нами?

Он кивнул.

— Ну и как оно?

Эстер пожала плечами:

— Не знаю, как насчет всей страны, но у нас в Ламбете все идет неплохо. Теперь они выполняют работу мировых судей и делают это справедливо и непредвзято. Позакрывали много распивочных, а это только к лучшему. Строже теперь относятся к нищим, попрошайкам и праздношатающимся, а значит, улицы стали чище. Но налоги!

Она покачала головой.

— Выше, чем когда-либо, и теперь они не забывают собирать их. Они — упрямые ребята, и это их погубит. Никто не возражает против запрета субботних игр и плясок вокруг майского шеста, даже против закрытия публичных домов особо не протестуют. Но налоги!

— А мы с прибылью? — Джон любовался обильным цветением сада.

— В растениях — да. — Она проследила за его взглядом. — И если честно, то дела у нас идут совсем недурно. Нам пошло только на пользу, что членов парламента отправили по домам. Сквайрам и сельским жителям делать особо нечего, разве что садами своими заниматься. Генерал-майоры Кромвеля руководят страной, а дворяне в Лондоне сидят без дела, да и в графствах работы для них не осталось. Все, что раньше делали сквайры и мировые судьи, теперь делают офицеры. Все, что им осталось, — это сады.

Джон хмыкнул:

— Нет худа без добра.

— Верно, — напомнила она. — Ведь Кромвель дал стране мир.

Он кивнул.

— Ты видела лорда Ламберта? Что он говорит?

— Был здесь пару недель тому назад, посетил нашу выставку нарциссов. Ему захотелось сделать сад в оранжевом, золотом и желтом цвете, и он решил купить ярко-желтый морозник. Счастливым он не выглядел. Он работал над новой конституцией для страны. Он хотел, чтобы Кромвель стал лордом-протектором с избираемым парламентом. А потом Кромвель назначил генерал-майоров и распустил парламент. Мне кажется, он считает, что все это попахивает тиранией. Но он абсолютно ничего по этому поводу не говорил. Он хранит верность Кромвелю…

— Он всегда остается лояльным, — прервал ее Джон.

— Но заметно, что он в напряжении, — сказала она. — Ему не нравится, что армия поставлена над народом. Он хочет, чтобы правил избранный парламент, а не военные.

Джон обнял жену за талию.

— А ты? — нежно спросил он, коснувшись губами ее чистого чепца. — Ты в порядке?

Она молча кивнула. Он не стал требовать ответа. Они оба знали, что и сейчас, и всегда ответ будет один и тот же — она тоскует по Джонни. Они оба всегда будут тосковать по Джонни.

— Пока тебя не было, наведывались твои друзья, — с напускной бодростью сказала она. — Господин Эшмол и другие. Как ты и просил, господин Эшмол очень много работал над каталогом коллекции. Он практически закончил. Там все на латыни. Он показывал мне несколько страниц. Выглядит очень изысканно. Думаю, тебе понравится. Он говорит, что мы можем продавать этот каталог у входа, тогда люди смогут осматривать экспозицию и сад, руководствуясь каталогом. А потом посетители могут забрать его с собой и изучить дома. Садовники смогут увидеть, что мы выращиваем, и сделать заказы. Он говорит, что мы вполне можем запросить по два шиллинга за экземпляр.

— А как дела у Френсис?

Эстер кивнула.

— Александр зимой приболел. Никак кашель не проходил. Она о нем очень беспокоилась. Но вроде бы с приходом тепла ему стало лучше.

Джон постарался сдержать раздражение при мысли о том, что его молодой дочери приходится ухаживать за больным стариком.

— Второго ребенка они не думают заводить?

— Пока не похоже, — мягко заметила Эстер.

Джон кивнул, еще раз бросил взгляд на залитую солнцем красоту своего сада и вошел в дом.

Лето 1657 года

В самом начале лета Джон загрузил повозку и телегу луковицами и саженцами для лорда Ламберта и отправился в Уимблдон. Он нашел лорда в саду с экзотическими растениями — огороженный участок, обращенный на юг и запад, специально предназначенный для редких экземпляров. Перед Ламбертом стоял мольберт, на столе рядом — краски и изысканный белый тюльпан в фарфоровом голубом вазоне. В центре сада высилась недавно посаженная акация, незамедлительно привлекшая внимание Джона.

— А это откуда? От меня?

— Нет, — сказал Ламберт. — Мне прислали прошлой осенью из Парижа, из сада Робинсов.

— Очень хороша, — отметил Джон.

В его голосе проскользнула нотка зависти, и Ламберт тут же расслышал ее.

— Вы получите черенок, — пообещал он. — Знаю-знаю. У вас ведь так мало всего. И сад такой бедный.

Джон горестно ухмыльнулся.

— Настоящий садовник всегда найдет место, чтобы втиснуть еще одно растение. Ну да ладно, на сей раз я привез несколько оранжевых растений, вы просили именно такие. То, что в Виргинии называют леопардова отрава — дороникум, цветет осенью. Великолепные ярко-оранжевые цветы с темно-шоколадной сердцевиной. Луковицы лилий, вы хотели такие. И несколько молоденьких апельсиновых деревьев.

— Мне пришла в голову фантазия сделать весь сад в желтых и оранжевых оттенках, — объяснил Ламберт. — В центре, на клумбах будут расти апельсиновые деревья в кадках. А вокруг — просто взрыв цвета. Что вы думаете? Хватит мне оранжевых цветов?

— Бархатцы? — предположил Джон. — Лютики? Подсолнухи? Турецкая настурция? Есть у меня и тюльпаны, которые могут сойти за оранжевые, и нарциссы с оранжевой сердцевиной. Много лет назад мой отец делал золотой сад в Хэтфилде. По берегам водоемов он посадил калужницу и лютики, а еще желтые ирисы. Да и кампсис у меня тоже настоящего ярко-оранжевого цвета.

— Беру все, — объявил Ламберт. — А какие луковицы лилий вы привезли? Я хочу поставить большущие вазоны, а в них на самую глубину, почти у дна, положить луковицы лилий, потом где-то посередине — тюльпаны, а сверху подснежники, так чтобы они шли друг за другом с весны до середины лета.

Джон покачал головой.

— Вам придется это все пересаживать каждые три-четыре года. Они не будут хорошо чувствовать себя в таком ограниченном пространстве. Они выпьют из земли все соки. Но на первые года два вы можете их там оставить, и они действительно будут цвести друг за другом, до тех пор, пока будете поливать водой, настоянной на окопнике.

— Есть еще что-нибудь новенькое? — спросил Ламберт, пока они шли из экзотического сада на конный двор, где Джон оставил повозку.

— Привез вам краснодев рыжий, белые лилии, ну, и парочку лилий, которые вы вполне можете посадить в своем саду — ликорис и огненная лилия-глориоза. Они вполне сойдут за оранжевые, а потом вы сможете заняться селекцией и выбирать самые оранжевые оттенки.

Ламберт кивком велел своему работнику разгружать телегу.

— Слышал я, что вы сейчас много времени проводите дома, — тактично сказал Джон, обходя стороной слухи о разногласиях между Ламбертом и Кромвелем, которые теперь привели к открытому разрыву.

Правление генерал-майоров было заменено новым парламентом, который снова не сумел прийти к согласию. Ламберт стал рупором радикальных старых солдат той армии, которая все еще сопротивлялась любой попытке восстановить власть аристократии и лордов. Все крепло подозрение, что Кромвель, стремясь обеспечить мир в стране, пошел по пути Стюартов — Иакова, а следом за ним и Карла. Он шел к созданию парламента, принадлежавшего исключительно лордам и джентри, к навязанной церкви, служащей нуждам одного-единственного правителя — его самого, которого с тем же успехом можно было бы назвать и королем.

Джон Ламберт внес парламенту петицию от армии, в которой оглашались старые требования свободных выборов, правосудия для всех и более справедливых шансов для трудового народа. Как будто левеллеры все еще сохраняли прежнее влияние на баланс сил во власти и могли себе позволить выдвигать подобные требования. Поскольку Кромвель был когда-то военным человеком, а Ламберт все еще оставался таковым, Ламберт ожидал от Кромвеля беспристрастного отношения.

Но Кромвель больше не был военным. Он отошел от ясных, богобоязненных определенностей, диктуемых четкой структурой воинской службы, к сложным махинациям политических деятелей. Когда Ламберт представил петицию, запрашивающую политические изменения, за которые сражалась и погибала армия, Кромвель отреагировал немедленно. Он реорганизовал армию, заплатил просроченное жалованье, одних повысил, других отправил в отставку и тем самым развалил всю оппозицию. Ламберт видел, как самых радикальных лидеров отправили служить в колонии, на Ямайку или в Ирландию, а некоторых попросту убрали с их постов.

Потом удар пал на него. Кромвель убрал Ламберта из его собственного полка, от людей, которые сражались под его командованием во всех королевских войнах и никогда прежде не оставались без своего командира. Ламберт беспрекословно подчинился приказу Кромвеля, поскольку не мог ослушаться своего командира. Но он не принес Кромвелю клятву верности и не восхищался Кромвелем, когда лидер республиканцев появился в пышном облачении и со скипетром в руке.

Мгновение Ламберт хмуро смотрел на Джона, не видя его.

— Да, по большей части я дома, — согласился он. — Так уж получается, что мне не оставили выбора. Как оказалось, в Вестминстере для меня места нет. В моем полку тоже места для меня не осталось. Теперь там вместо меня лорд Факонберг.

— В вашем полку? — недоверчиво переспросил Джон.

Ламберт сердито насупился и кивнул.

— А кто такой лорд Факонберг? Никогда о таком не слышал.

— Благородный лорд. Роялист, ставший сторонником Кромвеля. Думаю, мой полк — его приданое, — криво усмехнулся Ламберт. — Он собирается жениться на Мэри, дочери Кромвеля. Как я вижу, Кромвель создает собственную маленькую династию. Причем с человеком, который был роялистом и снова станет роялистом, особенно если королем будет его тесть.

— Вот уж никогда бы не подумал, что он сможет управлять страной без вас, — высказал свое мнение Джон. — И уж совсем никогда не думал, что он выступит против армии.

— Он нервничает, — объяснил Ламберт. — Ему не нужен парламент, полный новых идей, ему не нужна армия, которая может с ним не согласиться. Поэтому он и распустил парламент, и отнял у меня полк.

— А вы разве не могли возразить? — спросил Джон. — Наверное, у вас больше влияния, чем у него, особенно в армии.

Ламберт печально улыбнулся.

— И дальше что? — сказал он. — Повести своих солдат против него? Еще одна война по тому же поводу и с теми же людьми? Еще с полдюжины лет жестоких разочарований? Я никогда не был сторонником распрей и раздоров. Моей задачей всегда было объединить страну, и я никогда не пойду на то, чтобы снова разорвать ее на части из-за собственных амбиций. Я пообещал, что не буду поднимать бучу, если он оставит мой полк в покое. Я торговался — я готов был отдать свою работу и репутацию в обмен на то, чтобы не трогали моих людей. Кромвель согласился. Они теперь под командованием другого человека, но никого из моих людей не выбросили на улицу только за то, что они думали своей головой. Это была честная сделка, и я выполняю свою часть контракта.

— Я не мог поверить своим ушам, когда начались разговоры о том, чтобы Кромвеля сделать королем, — сказал Джон. — Я думал, здесь собираются строить новую страну, а получается, что мы просто меняем одного короля на другого. Семью Стюартов на семью Кромвелей.

— Личность ничего не значит, — твердо сказал Ламберт. — Да и имя тоже. Важен только баланс сил. Воля людей, которую выражает парламент, реформа законодательства, чтобы каждый мог добиться правосудия, и, наконец, ограничение власти короля, или лорда-протектора, или Государственного совета. Не имеет значения, как называется третья власть, но важно, чтобы вся система работала в равновесии. Одна часть с другой. Стул на трех ножках.

— А что же делать, если лорд-протектор не захочет находиться в равновесии? — поинтересовался Джон. — Что, если он захочет нарушить баланс в свою пользу? Что, если молочница, сидящая на вашем трехногом стуле, упадет и молоко разольется?

Ламберт посмотрел на апельсиновые деревья в кадках, подготовленные для переноски. Но в тот момент он их не видел.

— Не знаю, — задумчиво проговорил он. — Нам остается только молиться, чтобы он не забыл всего того, о чем мы когда-то мечтали.

Настроение его внезапно изменилось, и он широко улыбнулся Джону.

— Но будь я проклят, если когда-нибудь соглашусь назвать его ваше величество! — жизнерадостно сказал он. — Клянусь, Традескант. Я просто не смогу этого выговорить. Я подавлюсь этими словами!

Френсис с Александром всю весну провели в Ковчеге. Кашель Александра не проходил, и Френсис хотела, чтобы муж находился подальше от шума и вони городских улиц.

Как-то ночью Джон, разбуженный кашлем в их комнате, проснулся и услышал, что Френсис тихонько спустилась по лестнице. Он выскользнул из своей постели, накинул халат прямо на ночную рубаху и пошел за ней в кухню.

Френсис помешивала что-то в блюдце над угольками, тлеющими в очаге.

— Делаю для Александра медовое питье, — сказал она. — Его очень беспокоит кашель.

— Добавлю туда капельку рома, — сказал Джон и пошел за бутылкой, стоявшей в буфете в столовой.

Когда он вернулся, то увидел, что Френсис без сил опустилась на кухонный стул, оставив блюдце на каминной полке. Он снял блюдце, добавил туда изрядную порцию рома и налил смесь в чашку.

— Попробуй, — посоветовал он.

Она начала было отказываться, но он настоял.

— Очень сладко, — сказала она.

— Глотни еще разочек, — сказал он. — Добавит тебе бодрости духа.

Она подчинилась, и действительно, он увидел, как ее щеки зарумянились.

— Мне очень жаль, — сказал он.

Она открыто встретила его взгляд.

— Ему шестьдесят семь, — ответила она напрямик. — У нас было двенадцать хороших лет. Мы никогда даже не надеялись прожить столько.

Джон положил свою руку на руку дочери.

— А ты никогда не хотел, чтобы я вышла за него, — вдруг чуть раздраженно выпалила она.

Джон сухо улыбнулся.

— Только потому, что не желал тебе такой ночи, как эта. И впереди тебя ждут такие же, тебе придется ухаживать за ним.

Она покачала головой.

— Ничего не имею против, — сказала она. — Я забочусь о нем сейчас, но он заботился обо мне всю мою жизнь, сколько я помню. И я совсем не возражаю ради разнообразия тоже побыть ответственной. Мне нравится возвращать свой долг любви. Он всегда баловал меня, ты же знаешь. Баловал так нежно. И теперь мне даже как-то нравится ухаживать за ним.

Джон налил ей еще глоточек рома с медом.

— Посиди немного у огня и выпей это, — распорядился он. — А я поднимусь наверх и отнесу ему питье.

Френсис кивнула и отпустила его. Джон взял одну из кухонных свечей, зажег ее от угольков из очага и тихо поднялся по ступеням в спальню Александра.

Александр сидел, опираясь на высокие подушки, дыхание у него было хриплым. Когда он увидел входящего, ему даже удалось улыбкой поприветствовать Джона.

— С Френсис все в порядке? Я не хотел, чтобы она ухаживала за мной.

— Она присела у камина с рюмочкой медового рома, — сказал Джон. — А я, если не возражаешь, посижу немного с тобой.

Александр кивнул.

— Вот, принес тебе выпить, — сказал Джон. — Если ты не уснешь после этого, то, значит, голова у тебя крепче, чем клык моего кита-нарвала.

Александр чуть слышно рассмеялся и отпил горячего напитка.

— Боже мой, Джон, хорошая штука. Что там?

— Настой из трав моего собственного изобретения, — невинно сказал Джон. — А по правде говоря, ром с Ямайки.

— С моим имуществом я все устроил, — неожиданно заявил Александр. — Когда меня не станет, она будет хорошо обеспечена.

— Да?

— Бондарное производство отойдет моему управляющему, но я оговорил цену, которую он ей выплатит, мы подписали юридический документ. Там все оговорено. Если она захочет, дом останется ей. Но мне кажется, она не захочет оставаться в Минориз, а предпочтет жить где-нибудь в другом месте.

— Я присмотрю за ней, — сказал Джон. — Все будет так, как она захочет.

— Она должна снова выйти замуж, — сказал Александр. — За более молодого. Сейчас наконец наступили лучшие времена. И она сможет выбирать. Она будет богатой молодой вдовой.

Джон осторожно взглянул на него, но Александр говорил без малейшей горечи.

— Я о ней позабочусь, — повторил Джон. — Она не совершит ошибку в выборе.

Он помолчал мгновение.

— Она и в прошлый раз не ошиблась. Хотя я и был тогда против. Она не ошиблась, когда выбрала тебя.

Александр коротко рассмеялся, но смех перешел в кашель. Джон подержал чашку, пока не прошел приступ, и потом дал ему попить еще.

— Очень любезно с твоей стороны, — выдохнул Александр. — Я знал, что это не было тебе по душе. Но, пожалуй, это был шанс обеспечить ей самую лучшую жизнь, которая тогда была возможна.

— Знаю, — признал Джон. — Теперь и я это знаю.

В дружеском молчании мужчины посидели еще немного.

— Ну что? Между нами все совершенно ясно? — спросил Александр.

Джон протянул ладонь и пожал руку Александра.

— Все ясно, — честно ответил он.

Лето 1657 года

В первое воскресенье каждого летнего месяца Элиас Эшмол, а с ним и другие врачи, математики, астрономы, химики, географы, ботаники и инженеры возвращались в Ковчег, чтобы спорить, дискутировать и обмениваться идеями.

По общему согласию, они избегали политических вопросов. Большинству из них казалось, что Кромвель собирается провозгласить себя королем. Оппозицию в основном разогнали, проплатили или запугали до молчания. Генерал Джордж Монк, еще один роялист-ренегат, тяжелой рукой держал в повиновении Шотландию с суровой эффективностью профессионального солдата. Сын Кромвеля Генри держал в подчинении Ирландию. Кромвели становились мощной династией, а старый идеализм был утерян среди трудностей правления страной, где немногие, обладавшие властью, боялись любой свободы для многих.

Основной опасностью была даже не политическая оппозиция, а религиозный фанатизм. Росло число мужчин и женщин, веривших, что их форма богослужения пронизывает все вокруг, лежит в основе самого их существования, поэтому даже не нуждается ни в каком особом названии. Оппоненты называли их квакерами,[47] потому что они тряслись и дрожали в религиозном экстазе. Враги называли их богохульниками, особенно после того, как один из них, Джеймс Нейлер, въехал в город Бристоль, как Иисус, на осле, а женщины разбрасывали перед ним пальмовые листья.

Палата общин предала его суду за богохульство, и он был сурово наказан. Но искалечить одного, отдельно взятого человека было недостаточно для того, чтобы остановить движение, адепты которого возникали повсюду, подобно макам на пшеничном поле. Очень скоро посетители Джона решили отказаться и от дискуссий на религиозные темы как от отвлекающих от непосредственной работы.

Пару раз из своего поместья в Уимблдоне приезжал лорд Ламберт, взглянуть, что нового появилось в саду или в зале с редкостями. Иногда он оставался к обеду, поговорить с другими гостями. Иногда гости привозили разные диковины или вещи, которые сами сконструировали и построили. Часто во время таких встреч Эшмол руководил дискуссиями, классическое образование и острый ум подсказывали ему брать на себя в доме Джона обязанности хозяина.

— Не нравится мне, как господин Эшмол выставляет себя на первый план, — заметила Эстер, неся в столовую еще пару бутылок вина.

— Не больше всех остальных.

— А вот и нет, — настаивала она на своем. — С тех пор, как он закончил каталог коллекции, можно подумать, он решил, что коллекция уже принадлежит ему. Хотела бы я, чтобы ты напомнил ему — он всего-навсего твой помощник. Да Френсис лучше его разбирается в коллекции. Даже я лучше разбираюсь. Мы с Френсис сберегли ее в тяжелые годы всех трех войн. А он в это время жил себе припеваючи при дворе в Оксфорде.

— Но ни Френсис, ни я не знаем латынь так хорошо, как господин Эшмол, — мягко напомнил ей Джон. — И он очень много сделал только за спасибо. Я бы не смог завершить эту задачу без его помощи, ты же знаешь, Эстер. У него большое будущее, попомни мои слова. Его ждут великие дела.

Эстер бросила на Джона быстрый скептический взгляд, ничего больше не сказала и вернулась на кухню.

— Александр сегодня сойдет вниз? — спросил Джон.

У Александра вошло в привычку после обеда присоединяться к беседующим, чтобы послушать их разговоры. Чтобы уберечься от холодного вечернего воздуха, поверх домашней одежды он набрасывал на плечи толстую шаль. Часто ему не хватало дыхания, чтобы участвовать в беседе, но он любил слушать, как гости обсуждают самые разные темы, следить за ходом их рассуждений, особенно когда предметом дискуссии выступали астрономия и новые открытия на звездном небе.

Эстер покачала головой.

— Он говорит, что слишком устал. Френсис посидит с ним наверху.

Норманы провели в Ковчеге все лето, но Александру так и не стало лучше. Все в доме поддерживали невинный обман, что ему уж наверняка станет легче, когда погода будет прохладнее, точно так же, как раньше притворялись, что ему полегчает на солнышке.

Когда в августе он сказал, что хочет вернуться домой, Френсис не стала с ним спорить, хотя чума в Сити свирепствовала сильнее всего именно в летние месяцы. Она просто послала помощника садовника к реке нанять лодку, чтобы та отвезла их к Тауэру, и приказала конюху заложить экипаж.

— Он очень болен, — предостерегла ее Эстер. — Он слишком болен для таких путешествий. Вы должны остаться здесь.

— Я знаю, — просто сказала Френсис. — Но он хочет домой.

— Устрой его там как следует и, как только ему станет лучше, возвращайся сюда, — сказала Эстер. — В городе чума, лучше бы тебе быть здесь.

Френсис покачала головой.

— Ты не хуже меня знаешь, что лучше ему не станет, даже если он будет дома. И я останусь с ним до конца.

— Ох, Френсис.

— Я знала, что рано или поздно так все и будет, еще когда выходила за него, — сказала Френсис.

Глаза ее наполнились слезами, но голос не дрожал.

— И он это знал. Мы оба не дураки, и оба прекрасно понимали, что я его потеряю. Мы готовились к этому со дня свадьбы. Он меня предупреждал. Я ни о чем не жалею.

— Я поеду с тобой, — решила Эстер. — Кто-то должен помогать тебе по дому, пока ты ухаживаешь за ним.

— Спасибо, — сказала Френсис. — Мне очень нужно, чтобы ты была рядом.

Александр умер в своей постели, как и хотел. Эстер стояла в ногах, а Френсис держала его за руку. Он прошептал что-то, но она не расслышала, что он сказал. Она наклонилась поближе, чтобы услышать слова.

— Что ты сказал, мой любимый? Повтори.

— Ты была самым дивным цветком…

Он замолчал, чтобы перевести дух, и Френсис наклонилась еще ближе.

— …самым дивным цветком в саду Джона.

Он улыбнулся ей на мгновение, потом закрыл глаза и уснул.

Френсис похоронила мужа в той самой церкви, где они венчались, и пошла домой рука об руку с отцом и мачехой.

Эстер заказала обед из соседней пекарни. Подмастерья Александра, его родственники из Херефордшира и друзья из Сити помянули его, съели обед и потом ушли.

Без постоянного стука молотков и непрерывного повизгивания пил во дворе в доме воцарилась странная тишина.

— Ты уже подумала о том, чем хочешь заниматься? — мягко спросил Джон у дочери. — Ты решила, где хочешь жить? Александр очень хорошо тебя обеспечил, и ты можешь теперь продать этот дом. А продажа его предприятия уже оговорена.

— Я думала обо всем об этом, — сказала она. — И если бы ты разрешил… я бы хотела вернуться домой.

— В Ковчег?

— Да.

Джон вдруг обнаружил, что сияет от удовольствия.

— Это принесло бы мне много радости, — просто сказал он.

Осень 1658 года

Рано утром в начале сентября Джона разбудил свист усиливающегося ветра.

— Рад, что я сегодня не в море, — сказал он Эстер.

Он подошел к окну и увидел, что на фоне неба, по которому несутся тучи, деревья в саду и на аллее бешено машут ветвями.

— Иди в постель, — сонным голосом пробормотала Эстер.

С конюшни донесся какой-то стук и грохот.

— Я уже проснулся, — сказал Джон. — Встану, посмотрю, все ли там в порядке. Тут у нас настоящая буря.

Он провел день вместе с конюхом и Джозефом, возвращая на место свалившиеся вьющиеся растения и укрепляя деревья, шатавшиеся в земле и ненадежно удерживаемые корнями. Френсис с острым ножом обходила сад, безжалостно обрезая вьющиеся розы так, чтобы их длинные побеги не выдернули из земли корни. Она пришла к обеду, в середине дня, руки над перчатками исцарапаны, волосы разметались по плечам.

— Френсис Норман, — укоризненно произнесла Эстер.

— Там ужас что творится, — оправдывалась Френсис. — Мой чепец просто сдуло с головы.

— Вижу, — сказала Эстер.

— У нас половина яблок пропадет, — раздраженно заметил Джон. — Что за скверный ветер.

— А сливы? — подхватила Френсис. — Попозже я попробую выйти, собрать все, что смогу.

— Я тоже помогу, — сказала Эстер. — Вряд ли кто-нибудь соберется к нам сегодня. Без особой нужды никто в лодку не сядет.

Джон надеялся, что ветер к ночи стихнет. Но он становился все сильнее, все яростнее. Начал накрапывать дождь. Эстер обошла дом и закрепила все ставни. Но удары порывов ветра в застекленные рамы все равно были слышны в доме. И в зале с редкостями было видно, как большие стекла двигались в рамах, потрескивая под напором ветра.

— Остается надеяться только на Бога, что они не треснут, — сказал Джон. — Мы сейчас закроем ставни, и даже если стекла разобьются, то, по крайней мере, наша выставка будет хоть под какой-то защитой. Если бы я мог такое предвидеть, я бы с утра досками все окна позабивал.

Они съели плохо приготовленный ужин. Мощный порыв ветра дунул вниз по трубе и разнес сажу по всей кухне. Ужиная, они услышали, как кусок кровли с грохотом рухнул во двор конюшни.

Френсис заявила, что пойдет спать рано и сунет голову под подушку. Эстер последовала ее примеру. Джон же половину ночи расхаживал по дому, где все поскрипывало и пошатывалось, с ощущением, что его Ковчег и в самом деле отправился в плавание в открытое море и капитан должен нести вахту.

Утром выяснилось, что нанесенный ущерб все-таки меньше, чем они боялись. Виргинский дикий виноград потерял свои розовые листья и теперь вряд ли смог бы привлечь внимание покупателей. По всему саду валялись упавшие фрукты и сломанные ветки. Ветер слишком рано посбивал с деревьев каштаны, и они могли не вызреть. Почти весь урожай яблок и слив был потерян. Но дом стоял на месте, и окна были целы. Только с крыши сдуло несколько шиферных плиток.

— Я съезжу в Ламбет, приглашу строителя, — сказал Джон. — Боюсь, у него сегодня будет очень занятой день.

Он сел на Цезаря и отправился по дороге на Ламбет, полагая, что толпа на рынке сегодня будет с жаром обсуждать новости об ущербе, нанесенном бурей. Однако когда он подъехал поближе, то услышал, что говорили там совсем о другом.

— Что? Что такое? — Он соскочил с седла. — Что вы говорите, сэр?

— А разве вы не знаете?

Говоривший повернулся к нему, довольный, что нашелся слушатель, которому он первый расскажет новость.

— Разве вы не слышали? Он умер!

— Кто?

— Лорд-протектор! Оливер Кромвель! Умер в своей постели, пока над его головой бушевала буря. Как будто сам Господь сердился, — благочестиво добавил человек. — Это был знак.

— Очень странный знак, сказал бы я, да и поздновато он появился, — сварливо заметил Джон. — Если Господь не любил Оливера Кромвеля, у него было достаточно времени показать это раньше.

К нему обернулось недружелюбное лицо.

— А вы — один из его старых солдат? — спросил кто-то противным голосом. — Или слуга кого-нибудь из генерал-майоров? Или сами из проклятых сборщиков налогов?

— Я — человек, у которого есть своя голова на плечах, — твердо сказал Джон. — У меня нет господина, и я никому ничего не должен. Я абсолютно уверен, что Господь сдувал шифер с моей крыши сегодня ночью вовсе не для того, чтобы показать мне, что умирает Оливер Кромвель. И если уж Он такой премудрый, то мог бы найти другой способ сказать мне это, без того, чтобы дождь заливался внутрь.

Весна 1659 года

Буря, унесшая Оливера Кромвеля то ли на небеса за наградой, то ли к чертям в ад, не оказала услугу оставшимся на земле и не указала на его преемника. Многие уверяли, будто на смертном одре он назначил своим преемником сына Ричарда. Но Джон, памятуя рассказы отца о том, как власть переходила от одного короля к другому, считал, что нельзя слишком доверять россказням придворных о признаниях, прозвучавших на смертном одре, и что верховная власть в Англии вполне может попасть в руки любого, у кого хватит смелости захватить ее.

Наиболее вероятным кандидатом представлялся Джон Ламберт, обожаемый армией, которая все еще оставалась самой мощной силой в стране, и зарекомендовавший себя преданным сторонником мира, терпимости и реформ. Но наследником назвали Ричарда, и был созван новый парламент, дабы управлять вместе с новым лордом-протектором.

Отношение парламента к этой работе было весьма жестким. Ричарда даже не признавали лордом-протектором до тех пор, пока парламент не был вынужден признать это для того, чтобы в феврале Ричард мог послать флот на Балтику, защищать английских моряков от пиратских нападений голландцев. Но уже в апреле армия, в раздражении из-за того, что петиции по поводу невыплат жалованья игнорировались, и в ярости от все возрастающего и вызывающего поведения роялистов, выгнала членов парламента из палаты общин. И Ричарда вместе с ними.

Хотя он и был Кромвелем, но старым солдатом он уж точно не был. Армия подозревала, что новая порода политиков и лидеров нации потеряла набожность и республиканский запал тех, кто был вынужден сражаться за свои убеждения.

Джон пообещал Эстер, что весной возьмет ее с собой, чтобы показать оранжевый сад Ламберта в Уимблдоне. Они взяли лодку, добрались до причала перед замком и прошли через свежие лесопосадки к регулярному саду перед домом. Джон помедлил в нерешительности, когда увидел на террасе самого лорда Ламберта, его жена была рядом с ним. Перед ними стояли несколько солдат со штандартом былого полка Ламберта, потом переданного зятю Кромвеля.

— Что происходит? — тихо спросила Эстер.

Джон покачал головой.

— Может, нам лучше просто помахать рукой и вернуться обратно? — тактично предложила Эстер. — У них тут могут быть личные дела.

— Он зовет нас, — сказал Джон. — Пошли.

Традесканты подошли к ступеням на террасу. Джон Ламберт улыбнулся Эстер той улыбкой, которая болезненно напомнила ей Джонни, когда тот побеждал в каком-нибудь споре.

— Вы приехали в хороший момент, — сказал он им обоим. — Видите, вот штандарт моего полка. Мне его вернули.

— Вернули? — Эстер поднялась по ступеням, присев в неглубоком реверансе перед леди Ламберт.

— Факонберга и прочих сместили с их постов, и мои парни примчались сюда, чтобы вернуть мне штандарт. Мы снова вместе.

— Рад за вас, — сказал Джон. — Мои поздравления, лорд Ламберт.

— Генерал-майор! — Ламберт сиял. — Лучше быть генерал-майором, командиром самого лучшего полка во всей армии, чем лордом у собственного камина.

Лето 1659 года

Парламент в очередной раз был распущен, и в мае на его место пришел новый парламент, возглавляемый Государственным советом. В новый совет входил и Джон Ламберт, проголосовавший за то, чтобы Ричарда Кромвеля отправили в отставку с хорошим денежным содержанием, армии заплатили все долги по жалованью, а школы и университеты очистили от нечестивых священнослужителей, и за то, чтобы государство проявляло терпимость ко всем религиям, за исключением католичества и тех, кто выступает за возвращение в Англию епископов.

Правление семьи Кромвелей закончилось, Англия снова стала настоящей республикой.

— Он попросил позаботиться этой осенью о его тюльпанах, — мимоходом обронил Джон, когда они с Эстер мирно работали бок о бок в розарии Ковчега. — Он думает, что проведет весь этот год в Уайтхолле. Было бы странно снова вернуться в Уимблдон.

— Но ты же никогда не согласишься стать его садовником? — удивленно спросила Эстер.

— Нет, у него есть свои садовники. Но я пообещал, что осенью выкопаю у него луковицы тюльпанов. Он хочет, чтобы я выбрал цвета для его оранжевого сада, и доверяет мне свои темные тюльпаны-виолетты.

Эстер улыбнулась.

— Значит, никогда-никогда не пойдешь ни к кому в услужение, Джон?

— Ни за что, — сказал он. — Даже к нему. Я поклялся, что у меня никогда больше не будет хозяина, но тогда моему отцу и мне приказывал сам король, и мы не могли ослушаться. Любому другому я бы отказал.

— А что, если Ламберт станет королем? — спросил она. — Его в стране любят больше других. Многие поговаривают, что ему можно было бы доверить управление. Да и армия пойдет только за ним.

— Хотел бы я увидеть на троне садовника, — мечтательно протянул Джон. — Только подумай, какие тогда были бы дворцовые сады.

Эстер фыркнула от смеха:

— И это твой основной довод?

Джон нехотя усмехнулся:

— Самый главный, это уж точно.

Они услышали, что Френсис зовет их, и взглянули на террасу. Рядом с Френсис стоял какой-то джентльмен. Она поманила Джона рукой.

— Кто это? — тревожно спросила Эстер. — Я его не узнаю.

— Может, хочет что-то продать? — предположил Джон, осторожно пробираясь между кустами роз.

Он подобрал корзину, полную ароматных лепестков нежного цвета, и пошел к террасе. Там он передал корзину Френсис.

— Этот джентльмен сказал, что у него к тебе личное дело, которое он хотел бы обсудить, — коротко сказала она.

С обостренной интуицией отца Джон уловил, что его дочь глубоко оскорблена и преисполнена решимости никак этого не показать.

— Джентльмен отказался назвать себя, — продолжила Френсис теми же самыми рублеными фразами. — Мне отнести корзину на конный двор?

Джон умиротворяюще улыбнулся ей.

— Если не возражаешь, — сказал он.

— Джентльмен попросил принести ему стакан вина, — с каменным выражением лица продолжила Френсис. — Тебе, отец, принести чего-нибудь?

— Да нет, — сказал Джон. — Но будь добра, попроси кухарку обслужить джентльмена. Ты и так слишком занята, Френсис.

Он заслужил ее короткую улыбку, и дочь ушла, с очень прямой спиной, очень высоко держа голову. Джон обратил свое внимание на таинственного гостя, который ухитрился за такое короткое время смертельно оскорбить его дочь.

— Я приношу свои извинения. Она была так просто одета, что я принял ее за горничную.

Тут он посмотрел на грязные домотканые штаны Джона, на его полотняную рубаху, кожаную жилетку и исцарапанные, грязные руки.

— Мы — садовники, — мягко сказал Джон. — Это грязная работа. И она требует простой одежды.

— Конечно… — торопливо сказал посетитель. — Я не хотел огорчить мисс Традескант.

Джон кивнул, не тратя времени на то, чтобы исправить его ошибку.

— Слишком много женщин сейчас, и молодых и старых, пытаются вмешиваться в мужские дела, — старался поправить положение гость. — Правильно вы поступаете, что держите ее дома и что она у вас занимается делом. Для всех нас в этой стране было бы лучше, если бы женщинам не давали думать, выступать в судах, молиться, проповедовать и прочее, и прочее. Страна была бы куда более уютным местом, если бы женщины снова вернулись на кухни, и каждый снова оказался бы на своем месте. Мне нравится, когда молодая леди одета просто, как посудомойка. Это показывает, что она обладает должным смирением.

— Что вам от меня нужно, сэр? — напомнил ему о деле Джон. — Мне нужно возвращаться в розарий, заниматься лепестками, они должны попасть к парфюмерам свежими.

Мужчина осмотрел пустую террасу, словно боялся, что их могут подслушивать.

— Мы можем поговорить здесь?

— Вы можете говорить на любую подобающую тему в рамках законности, — коротко сказал Джон.

— Меня зовут Мордаунт. Я прибыл от короля.

Джон кивнул, ничего не говоря.

— Виконт Джон Мордаунт, — подчеркнул джентльмен, будто думал, что титул произведет на Джона впечатление. — Планируется восстание. Страной не может править совет, состоящий из ничтожеств, и парламент, созданный на пустом месте. Мы долго выжидали, и теперь король назначил день.

— Я не хочу ничего знать, — внезапно прервал его Джон.

— Мы рассчитываем на вас, вы должны склонить Ламбет на сторону короля, — серьезно продолжал Мордаунт. — Я знаю, на чьей стороне ваши симпатии. Вы не должны думать, что речь идет о мелком заговоре, который не приведет нас никуда, разве что в Тауэр. В первый день августа начнется великое восстание. И ваша задача — обеспечить нам поддержку в Ламбете и по эту сторону реки. Нужно будет подготовить для нас конный паром и потом путь вниз по реке.

— Я ничего не хочу знать, — повторил Джон. — Мои симпатии на стороне мира и порядка. Я не собираюсь признавать Карла Стюарта, пока он не станет коронованным королем Англии. Я потерял сына…

Голос его прервался.

— Значит, вы хотите отомстить! — воскликнул Мордаунт, будто это решало все. — Ваш сын ведь сражался за короля?!

— Дважды, — сказал Джон. — Дважды был ранен. Ни разу ему не заплатили, ни разу не сказали спасибо, и ни единой победы он не одержал. Я не хочу знать о восстании. И не посвящайте меня в ваши секреты, которые я не хочу знать. Я не желаю участвовать в заговорах, ни в малых, ни в больших. Не говорите мне ничего, тогда я не смогу предать вас.

Мордаунт вдруг резко отшатнулся — по ступеням на маленькую деревянную террасу поднималась Эстер.

— Шшшш! Ни слова! — прошипел он.

Эстер вопросительно посмотрела на Джона.

— Этот джентльмен покидает нас, — сказал Джон. — Я провожу его.

Мордаунт медлил.

— Когда тот, о котором мы говорили, вернется в Лондон, вы пожалеете, что отказались мне помочь, — предостерег он.

Джон кивнул.

— Очень может быть. — И он вывел гостя через двойную дверь с террасы в холл.

Из кухни появилась Френсис и встала рядом с Эстер. Джон провожал незваного гостя к входной двери.

— Когда тот, о ком мы говорили, снова вернется на свое законное место, он сурово сочтется со всеми, — пригрозил Мордаунт. — Когда он окажется там, где ему и полагается быть, тогда он захочет знать, где вы были в тот день, о котором я говорил.

— Если вы имеете в виду Карла Стюарта, — голос Френсис ясно и отчетливо прозвенел в холле, — тогда словосочетание «тот, о ком мы говорили» едва ли можно назвать гениальной маскировкой. И если ваше представление об умелом сокрытии тайны не лучше этого, то я не предвижу ваших блестящих успехов ни в тот день, о котором вы говорили, ни в какой-либо иной.

Мордаунт обменялся с ней сердитым взглядом, пониже нахлобучил на лоб шляпу и настежь распахнул дверь.

— Когда тот, о ком мы говорили, снова вернется на свое законное место, тогда он поставит на место всех женщин, а особо — докучных старых дев, — сердито бросил он Френсис и вылетел из двери.

Френсис подхватила юбки, выбежала вслед за ним и остановилась на пороге.

— Уж нам-то всем прекрасно известно, куда Карл Стюарт поставил бы женщин! — заорала она на всю улицу вслед его быстро удаляющейся спине. — К стенке он их поставил бы!

— Как ты думаешь, мне нужно предупредить генерал-майора Ламберта? — спросил Джон у Эстер, когда они готовились ко сну.

— Что Карл Стюарт готовит восстание? — спросила она.

Она завернула волосы свободным узлом и повязала на голове чепец.

— Да он наверняка уже знает. С самой смерти Кромвеля только и разговоров о том, что король вот-вот снова попытается высадиться в Англии.

— Мне не хотелось бы быть доносчиком, — неловко сказал Джон. — Но, с другой стороны, мне вовсе не хочется, чтобы меня втянули в это дело.

Эстер сдавленно фыркнула от смеха.

— Боюсь, после того, что сказала Френсис, они к тебе во второй раз не обратятся.

Джон улыбнулся и покачал головой.

— Ну надо же, она ругается, как извозчик! — сказал он. — Что сказал бы Александр?

— Он прекрасно знал ее, — сказала Эстер. — Он бы не удивился. Она никогда не была послушной девочкой.

— Да она — настоящий боец, — сказал Джон. — Боюсь, ты плохо ее воспитала, жена моя.

Эстер просияла и улеглась в постель.

— Да уж, — сказала она. — Но зато она выросла женщиной, которая знает, чего хочет. Хотя бы за это ты должен сказать мне спасибо.

Утром Джон написал Джону Ламберту записку и отослал ее в Уайтхолл.

Ваша светлость.

До меня дошла информация, что 1 августа начнется восстание в поддержку Карла Стюарта. Я знаю не больше, чем это, всем сердцем желал бы и этого не знать.

Джон Традескант

Ответ доставил один из солдат Ламберта, человек с головой как пушечное ядро и широкой беззубой улыбкой.

Господин Традескант.

Если вы впервые услышали о восстании, значит, вы там у себя в Ламбете очень отстаете от событий. Меня они пытались завербовать еще в июне.

В любом случае благодарю вас за лояльность нашей великой республике.

Ламберт

Ламберт мог позволить себе шутить по поводу роялистского неосмотрительного отношения к военной тайне, тем не менее их предприятие получило поддержку достаточную, чтобы вызвать роялистские выступления по всей стране.

Каждая деревня, каждый город раскололись надвое между теми, кто сражался за свою свободу, и теми, кто готов был сражаться за своего короля. Среди последних были и те, кто хотел бы для страны более долговечного решения, нежели череда скандальных парламентов. Некоторым хотелось возврата былых дней, когда налоги собирались через пень-колоду, а по воскресеньям в церковных дворах устраивались народные гулянья. Кое-кто надеялся на богатое вознаграждение после возвращения монарха, а некоторые ожидали возвращения своих прежних поместий.

Были среди них и католики, делавшие ставку на общепринятое мнение о склонности Стюартов к католицизму. Ну, и пара-тройка человек, может быть, даже искренне верили в то, что распутник из Гааги и в самом деле был единственной надеждой для страны. Ни один бунт не привел ни к чему большему, чем к паре разбитых окон и уличным дракам, за исключением дела сэра Джорджа Бута в Честере.

Парламент, страшно перепугавшись новостей о вооруженном восстании, отправил в Чешир пять полков под командованием генерал-майора Ламберта. Ламберт бросил свои ботанические рисунки, свое собрание редких растений и свой оранжевый сад. Он оставил декоративных фазанов, поцеловал на прощанье жену и поскакал на запад во главе вернувшегося к нему полка.

Он встретил армию сэра Джорджа Бута у Виннигтон-Бриджа. Под королевским штандартом Бут вывел тысячу человек. Личный состав армии Ламберта насчитывал четыре тысячи. Сомнений в исходе быть не могло. Сражение было недолгим, победоносным и прославилось своей экономичностью и дисциплиной. Погибли только тридцать человек, и восстание было подавлено. Ламберт содержал свои войска в строгом порядке, не могло быть и речи о жестокостях, мародерстве или о беспощадном отношении к пленным. С крайней вежливостью у роялистов отняли оружие и отправили по домам.

Сэр Джордж Бут бежал с поля боя, переодевшись женщиной, но позже, когда хозяин постоялого двора заметил, что его «постоялица» попросила прислать брадобрея и бритву, был арестован.

— Ну и конспиратор, — коротко прокомментировал Ламберт и приказал доставить сэра Джорджа Бута в Лондон и судить его там за измену.

Популярность Ламберта все возрастала, в каждой таверне и в каждом питейном заведении по всей Великой северной дороге его провозглашали спасителем нации. Особняком стояли благодарности от квакеров, которых он взял под защиту, когда обезвреживал последние роялистские выступления. К концу августа его признали величайшим человеком в королевстве, и благодарный парламент наградил его тысячей фунтов.

Осень 1659 года

В сентябре, возвращаясь в Лондон по Северной дороге, Ламберт послал Джону Традесканту записку.

Может быть, вы не слышали, но Джон Мордаунт покинул Англию, чтобы присоединиться ко двору Карла Стюарта в Гааге. Ему пришлось пережить множество разочарований, причем, смею вас заверить, каждое последующее было более памятным, нежели предыдущее. Что бы ни случилось в будущем, полагаю, вам не следует опасаться враждебного отношения со стороны Мордаунта.

Незадолго до возвращения Ламберта в Лондон его армия послала в палату общин еще одну петицию. Этот список ходатайств получил название «Великие благие цели», в нем были представлены доводы железнобоких, левеллеров и республиканцев. Сторонники благородного дела требовали богоугодных реформ, создания надлежащей структуры командования в армии, выборного парламента, работающего согласно рекомендациям сената, и введения в армии трибунала.

Палата общин, как всякий неверный друг после победы, решила, что армия скорее требует реформ, а не просит о них и, возможно, пойдет походом на парламент, чтобы захватить власть. В панике они приказали запереть двери и объявили, что недавнего героя генерал-майора Ламберта следует считать врагом парламента, подлежащего аресту за измену.

В начале октября Джон Традескант получил от Джона Ламберта великолепный заказ на весенние луковицы. Адресом был указан Уимблдон.

— Значит, он вновь в немилости, — обращаясь к Эстер, заметил Джон. — У них не хватает отваги засадить его в Тауэр, но они и не осмеливаются подпустить его близко к парламенту. Да они просто безумцы, что до сих пор не сделали его лордом-протектором.

— Они в ужасе, — сказала она. — Они думают только о том, чтобы спасти собственные шкуры. Парламент под управлением Ламберта всех их реформирует до полного исчезновения. Он не терпит приспособленцев. Он что, написал тебе об этом?

— Нет, всего лишь дал заказ на луковицы.

— Откуда же ты знаешь, что он в ссылке?

Джон широко улыбнулся.

— Когда его отлучают от власти, он всегда заказывает слишком много. Все эти луковицы ему не посадить, даже если он проведет три осени под домашним арестом.

Джон мог бы послать своего помощника отвезти три мешка луковиц, но любопытство было слишком велико. В итоге на облучке повозки, вкатившейся в конный двор Уимблдона, сидел он сам, и его направили в фазаний сад, где его светлость кормил своих птиц.

Декоративные фазаны, сверкая опереньем на осеннем солнце, окружили Ламберта, держащего в руках корзинку с зерном. Услышав позади себя шаги по гравию, он быстро обернулся, но, узнав Джона, лучезарно улыбнулся.

— Ага, господин Традескант, вы сами привезли мои луковицы?

— Да, милорд, — сказал Джон. — Мне было грустно услышать, что вы заперты здесь.

— А, — спокойно ответил Ламберт. — В политике взлеты и падения следуют друг за другом, как и на войне. В любом случае вы нашли меня в тот момент, когда я прощался со своими птицами. Я ожидаю, что как раз сегодня меня вызовут.

— На войну или в политику? — спросил Джон.

Ламберт усмехнулся:

— Да это практически одно и то же.

Он настороженно поднял голову.

— Прислушайтесь. Слышите что-нибудь?

Джон вслушался и расслышал равномерный топот лошадей, идущих рысью, и звон доспехов.

— Солдаты, — сказал он.

— Тогда я полагаю, это за мной, — заметил Ламберт, и в его голосе Джон услышал ликующую радость от возможности вернуться к активным действиям.

— Будьте добры, господин Традескант, распорядитесь там, на конюшне, оседлать моего боевого коня. Не думаю, что сегодня у меня будет время сажать луковицы.

— Можно поехать с вами? — спросил Джон.

Ламберт рассмеялся.

— Если хотите. Вы имеете хотя бы малейшее представление о том, куда мы, собственно, направляемся?

— Нет, — признался Джон.

— Значит, вы знаете ровно столько же, сколько и я.

Джон выпряг Цезаря из оглобель повозки, одолжил седло у хозяйского грума и, пока Ламберт не вышел из дома, какое-то время ждал рядом с его конем.

— Что происходит? — спросил Джон кавалериста.

— Против нас выставили другие полки! — коротко бросил солдат. — Драка между нашим генерал-майором и членами парламента. Они нарушили все свои обещания, которые когда-либо давали нам. А когда мы начали протестовать, объявили нас изменниками. А теперь они засели в здании парламента, окружили себя двумя полками и парламентской конной гвардией и говорят, что нас нужно расформировать. Требуют, чтобы мы сложили оружие как предатели. Это мы-то — те, кто побил ради них короля, потом побил ради них шотландцев, потом побил ради них Карла Стюарта, и только месяц тому назад мы побили ради них Джорджа Бута! Это чтобы мы разошлись?! Да еще нашего генерала отдали бы им?! Чтобы они могли бросить его в Тауэр вместе с Бутом, который сражался против нас?!

— И бежал с поля битвы в нижней юбке! — добавил кто-то среди раскатов хохота.

— Но что вы можете сделать? — спросил Джон. — Они ведь парламент, и у них конная гвардия…

— Тут вся загвоздка в том, что он может сделать. — Кавалерист указал на Ламберта, взлетевшего в седло и поскакавшего рысью во главе своего войска.

— А что он может сделать? — спросил Джон.

Кавалерист ухмыльнулся:

— Да все, что захочет, вот что я думаю.

Кавалеристы потянулись за генералом, удила позвякивали, копыта стучали по сухой дороге, и Джон, со сладостным ощущением, что ему не следовало бы тащиться за ними только как наблюдателю, поскакал позади. Цезарь натягивал поводья, выгибал шею и, предвкушая боевые действия, высоко держал хвост.

Когда они добрались до Скотланд-Ярда рядом с дворцом Уайтхолл, Джон увидел, что кавалерист был прав, и его собственное предчувствие того, что было бы гораздо безопаснее прямиком отправиться домой, тоже было справедливым. Сцена должна была разыграться в высшей степени неприятная — генеральное сражение между конной гвардией парламента и подразделениями Ламберта прямо у ворот, ведущих в здание парламента. Джон осадил Цезаря, закусившего мундштук, будто он тоже прекрасно понимал, что вот-вот разразится сражение, и был готов к атаке.

— Стой! — скомандовал Ламберт, и его личный штандарт был приспущен, чтобы передать команду. Копыта зацокали по булыжной мостовой, и отряд кавалерии встал на месте.

Охрана парламента покрепче сжала в руках пики, раздула фитили на мушкетах и замерла в ожидании приказа стрелять. Какая-то лошадь в отряде Ламберта беспокойно задвигалась из-за слишком туго натянутых поводьев, и звяканье уздечки в воцарившемся молчании показалось очень громким. Наступила продолжительная пауза, пока один английский отряд мерил взглядом другой, ожидая команды атаковать.

Сидя в седле, Джон слышал собственное легкое и быстрое дыхание. В любой момент, думал он, он увидит, как поднимут мушкеты, и услышит ужасный треск выстрелов. Возможно, где-то поблизости есть и пушки, и у парламентской гвардии преимущество в том, что они защищаются вблизи от мощных стен Уайтхолла, тогда как войско Ламберта стоит на дороге.

Молчание длилось и длилось, войска смотрели друг на друга. Вдруг Джон Ламберт соскользнул со своего коня и спрыгнул на землю, его шпоры зазвенели, коснувшись булыжника мостовой. Он бросил поводья своему знаменосцу и пошел вперед, как будто прогуливался по своему оранжевому саду. Он оставил позади защищающие его ряды своих солдат и пересек вымощенную булыжником пропасть, разделявшую оба отряда, точно солдаты на другой стороне не были готовы взять его на мушку, точно они и не ждали приказа застрелить его. Он улыбнулся им, как будто они были солдатами из его полка, его доверенными людьми. Он улыбался им непринужденно и любезно, словно рад был видеть их, словно приветствовал их, как своих старых друзей.

— Боже мой, что он собирается делать? — прошептал Джон самому себе.

Ламберт остановился прямо перед их командиром и взглянул наверх, на офицера, возвышавшегося над ним на высоченной лошади, рука которого крепко сжимала рукоять сабли, готовая выхватить ее из ножен и опустить вниз в смертоносном взмахе. Лошадь была действительно огромной. Офицер возвышался над Ламбертом ладоней[48] на шестнадцать. Генералу приходилось смотреть вверх, глаза его сощурились от вечернего солнца.

— Приказываю спешиться! — легко и непринужденно сказал Ламберт.

Наступила мгновенная тишина. Солдаты обоих полков задержали дыхание, ожидая, чем все это кончится. Офицер посмотрел сверху вниз на безоружного человека перед собой. Ламберт улыбнулся ему, глядя на него снизу вверх. И офицер бросил поводья и спрыгнул с седла.

Сразу же раздался одобрительный рев солдат Ламберта. Гвардейцы парламента сломали ряды и поскакали навстречу кавалеристам Ламберта, где их встречали улыбками, рукопожатиями и смехом. Ламберт пожал руку офицеру, обменялся с ним несколькими короткими фразами, неторопливо вернулся к своей лошади, вскочил в седло и повернулся к своим людям.

— Становись, — скомандовал он своим приятным голосом, будто командовал обычным парадом.

Ламберт кивнул своему знаменосцу.

— Передай привет членам палаты общин и сообщи им, что ключи от здания парламента находятся у меня и что они должны покинуть помещение. Их присутствие более нежелательно. Страной будет управлять Комитет безопасности. Мы намереваемся заложить в этой стране фундамент справедливости и свободы. И новая жизнь начинается с сегодняшнего дня.

Ламберт не учел реакцию генерала Джорджа Монка, находившегося в тот момент в Шотландии, ревнивого, как собака, к своему харизматичному сопернику. Как только Монк прослышал о триумфе в Уайтхолле, он известил Лондон, что как командир армии парламента в Шотландии он не принимает Комитет безопасности, объявляет войну и идет маршем на юг, дабы восстановить власть разогнанного парламента.

— Войну? — потребовала ответа Эстер. — Но почему?

— Он говорит, что собирается восстановить власть парламента, — Джон зачитал самый последний листок новостей.

— Тогда почему он не сделал этого раньше? — поинтересовалась Эстер. — Почему он не объявлял войну Кромвелю?

— Потому что он думает, что сам может стать Кромвелем, — проницательно заметил Джон. — Он думает, что сам может возглавить армию, а немного погодя и парламент тоже.

— Что, опять будем паковать наши редкости? — устало спросила Эстер.

Джон ненадолго задумался.

— Пока что нет, — сказал он. — Но может, и придется. Войска генерала Монка учились дисциплине, сжигая роялистов в Шотландии.

— Он же за парламент. Он сражался против Карла Стюарта, — продолжала Эстер. — Почему тогда он не желает, чтобы Ламберт и Комитет безопасности проводили реформы? Почему бы не дать народу нашей страны правительство и правосудие, которых они заслуживают?

— Да ни во что он не верит, он же профессиональный солдат, — горько сказал Джон. — Он сражался на стороне короля Карла, пока не увидел, что Кромвель приближается к победе, и тогда он перебежал на его сторону. Потом он увидел, что сделал Кромвель. Он увидел, что один человек получил власть, почти королевскую, и встал во главе армии. Он не доверяет Джону Ламберту, потому что ожидает от него того же. И думает, что и для него здесь может быть шанс.

— Джон Ламберт как раз единственный человек, которому можно доверить всю эту власть, — сказала Эстер. — Он ни разу не нарушил данное им слово, ни единого разочка, даже во все эти тяжелые времена.

— И заплатил нам за нарциссы, которые я ему доставил в тот самый день, — сказал Джон. — Уповаю на Господню волю, что он сможет их посадить.

Ламберту так и не довелось посадить нарциссы, привезенные Джоном. В ноябре, в самое подходящее для посадок время, он подчинился приказу Комитета безопасности защитить Англию от генерала Монка и во главе армии из восьми тысяч человек пошел на север, чтобы встретить генерала.

Он не бросился в атаку. Генерал Монк был его товарищем по оружию, и они оба были сторонниками парламента. Ламберт достаточно наивно верил, что наверняка произошло недоразумение. Он писал Монку, стараясь разъяснить ему планы Комитета безопасности, убедить его в том, что Англия наконец получила шанс превратиться в свободное и справедливое общество.

Пока Комитет в Лондоне пытался наскрести денег, чтобы заплатить солдатам под командованием Ламберта, Монк притворялся, что раздумывает, писал Ламберту ответные письма и выдвигал в свою очередь свои аргументы. Деньги так и не пришли. Ламберт оказался в западне между обманом генерала Монка и беспомощностью Комитета. Он не мог атаковать генерала Монка, пока они находились в процессе переговоров. А к тому времени, когда он понял, что генерал попросту раскручивал разговоры как тактическую уловку, его армия растаяла и Монк победил без единого выстрела.

И вот, вместо того чтобы сажать в своем оранжевом саду в Уимблдоне нарциссы с оранжевыми сердцевинами, он смотрел вслед своей армии, уходящей по Великой северной дороге, зная, что Монк обманул его, а Лондон предал.

— Что теперь с ним будет? — спросила Эстер у Джона.

Джон сердито взглянул на нее.

— Монк обвинил его в измене, — ответил он глубоко несчастным голосом. — Измена по отношению к старому парламенту, который был таким неповоротливым и некомпетентным, что никому и дела не было, когда Ламберт разогнал их. А теперь уж точно они называют себя мучениками. А его назовут изменником. А как только он окажется в Тауэре, оттуда и до эшафота недалеко.

Весна 1660 года

В феврале Ламберт повернул остатки своей армии на юг, и они в изношенных сапогах пошли маршем домой. Денег не было ни на покупку провианта, ни на обмундирование. Монк быстро обогнал его и прибыл в Уайтхолл, где его встретили каменным молчанием.

Но Джордж Монк был не тот человек, которого могла расстроить непопулярность. Он расставил своих солдат по улицам Лондона, а они привыкли выполнять свою работу среди возмущенного населения. В Лондоне было гораздо легче разместить войска на постой, и вот уже спустя несколько дней на улицах не осталось никаких недовольных, выступающих в поддержку свободного парламента и Джона Ламберта. А после большого и бесплатного праздника в честь роспуска Комитета безопасности Ламберта стало возможным выпестовать и некоторый энтузиазм по поводу нового Государственного совета Монка, который он сам и возглавил.

К тому времени, когда Джон Ламберт со своей измученной армией вернулся домой, все было кончено. Он получил приказ отправиться в свое поместье в Уимблдоне и не приближаться к парламенту.

Он написал Джону Традесканту из Уимблдона. Записка прибыла, когда семья и гости сидели за обедом.

Пожалуйста, пришлите мне в этом году ваших лучших тюльпанов в горшках на сумму 300 фунтов.

— Что он пишет? — спросила Эстер у Джона, заглядывая ему через плечо, чтобы прочитать записку.

— Он пишет, что хочет купить у меня самые лучшие тюльпаны, — сказал Джон. — А вот имеет в виду что-то совсем другое.

— Он имеет в виду, что ему придется ограничиться занятиями садоводством и живописью, — жизнерадостно заметил Элиас Эшмол и взял с блюда еще кусочек запеченного окорока. — Он имеет в виду, что чаша весов склонилась в пользу Джорджа Монка, и теперь Монк будет решать, кто правит страной. И если я правильно прочитал предсказания планет, он призовет в страну короля или, по меньшей мере, назначит нового лорда-протектора.

Эстер посмотрела на Эшмола с неприязнью.

— Ну что ж, тогда нам остается уповать только на волю Божью, — резко сказала она. — Раз уж он из всех женщин в Англии ухитрился выбрать себе в жены сквернословящую прачку, то кого он выберет в короли?

Элиас Эшмол ни в коей мере не почувствовал себя подавленным.

— Я все-таки полагаю, он сумеет выбрать правильного наследника, — сказал он. — А уж тогда мы увидим, какие произойдут перемены.

— Боюсь, мы увидим как раз все то же самое, — горько возразила Эстер. — Только на сей раз все будут воевать безо всякого энтузиазма.

— Спокойно, жена, — тихо сказал Джон с другого конца стола. — Господин Эшмол — наш гость.

— Наш самый постоянный гость, — самым любезным голоском заключила Френсис, с притворной скромностью опустив голову над тарелкой.

Весной, когда Джону Ламберту самое время было наслаждаться красотой кивающих головками нарциссов и желтого морозника, ковром покрывающих клумбы его оранжевого сада, он видел только маленький квадратик голубого неба в окошечке своей камеры в Тауэре. Джордж Монк теперь был в Лондоне неоспоримым новым властелином. Ламберта судили ни за что и приговорили ни за что. На него наложили столь огромный штраф, что даже человек с таким состоянием, как он, и с такими друзьями, как у него, был не в состоянии выплатить всю сумму. Для Джорджа Монка, пока он решал во время своего последнего и самого великого взлета в жизни, кто же победит на этот раз, было крайне важно, чтобы его великий соперник был надежно убран с дороги.

Монк сражался наемником на стороне любого, кто готов был нанять беспринципный меч. Он сражался на стороне короля Карла, пока его не нанял Кромвель сражаться за парламент в Ирландии. С тех самых пор он сражался на стороне парламента. В отличие от Джона Ламберта, который жизнь положил на борьбу за написанную конституцию, защищающую права англичан, Монк провел жизнь, просто стараясь всегда быть на стороне победителя.

В апреле он решил, что победителем в итоге будут Стюарты. И, заручившись поддержкой переполненного парламента, отправил предложения Карлу Стюарту в Голландию, в город Бреда, где тот тогда находился.

— Значит, все кончено, — обратился Джон к Эстер, сидевшей на террасе, глядя в сад, где стояли свежие и зеленые деревья, а в воздухе парил чудесный аромат. — Все кончено. Они зовут Карла Стюарта назад, и вся наша борьба в течение всех этих лет не в счет. Когда будут писать историю наших дней, то время, когда жили мы с тобой, будет названо всего лишь паузой между Стюартами. И никто даже и не вспомнит, что на какое-то время мы подумали, что можно жить совсем по-другому.

— Лишь бы не было войны, — сказала Эстер. — Может быть, единственный способ достичь мира в этой стране — король на троне?

— Но мы достойны лучшего! — воскликнул Джон. — Мы должны стремиться к большему, чем просто комедия церемоний и красивых лиц. Ведь все эти годы мы только и занимались тем, что задавали вопросы, как нужно жить гражданам Англии! И не может быть, чтобы ответ был «как можно беззаботнее»!

— Народу хочется на что-то отвлечься, к примеру — на новую коронацию, — сказала Эстер. — Ты поспрашивай на рынке в Ламбете. Им нужен король. Они хотят увеселений и развлечений, они хотят алчных сборщиков налогов, которых можно подкупить, чтобы те посмотрели в другую сторону.

— Да и король хорош! — презрительно заметил Джон. — С полдюжины бастардов уже разбросаны по всей Европе, вкусы его сформировались при католическом дворе, англичан он совсем не знает, за исключением того, что успел узнать, пока был в бегах. Отец его погубил нас тем, что жестко следовал своим принципам, а сын продолжит его дело тем, что у него совсем нет принципов.

— Тогда, значит, ему будет легче править нами, чем его отцу, — сказала Эстер. — Человек без принципов не развязывает войны. Человек без принципов не вступает в споры.

— Ты права, — согласился Джон. — Думаю, героические времена закончены.

Наступило короткое молчание. Оба думали о сыне, который не дожил до этого дня, а если бы дожил, то, скорее всего, решил бы, что этому дню не хватает немножечко блеска.

— А что будет с Джоном Ламбертом? — спросила Эстер. — Его выпустят из Тауэра до того, как вернется Карл Стюарт?

— Да его наверняка казнят, — сказал Джон. — Думаю, Монк ждет не дождется, чтобы подписать приказ. Ламберт — слишком героическая фигура в глазах армии и народа. А когда новый король вернется домой, то понадобится козел отпущения для заклания.

— Не может быть, чтобы для него все так вот и закончилось, — растерянно сказала Эстер. — Он ведь ничего дурного не делал, он только боролся за свободу англичан.

— Боюсь, что именно так оно и будет, — уверил Джон. — Таков горький, горький финал всем нашим надеждам. Такой король, как Карл, возвращается на престол, а такой человек, как Ламберт, идет на эшафот.

Но в ту самую ночь Джон Ламберт выбрался из окна своей камеры в Тауэре, спустился вниз по связанным простыням, прыгнул в баржу, ждавшую на Темзе, и исчез в апрельской тьме.

— Я должен ехать к нему, — сказал Джон Эстер.

Он седлал в стойле Цезаря. Эстер стояла в дверях, загораживая выход.

— Я должен ехать. В этой битве решается судьба всего того, во что я наконец поверил, и я должен быть там.

— Откуда ты знаешь, что это не просто очередная байка или какая-то смехотворная сплетня? — Она требовала ответа. — Откуда ты знаешь, что он действительно поднял свой штандарт и собирает армию, чтобы бороться за свободу? Может, это просто чья-то выдумка?

— Потому, что только Джон Ламберт мог выбрать Эджхилл,[49] чтобы поднять свой штандарт. И, кроме того, если я приеду туда, а там ничего не происходит, я спокойно вернусь домой.

— А мне каково? Что мне делать, если все-таки там что-то происходит, если будет сражение, и ты окажешься в самой гуще, и тебя убьют? Мне так и сидеть тут вечно с этими редкостями и садами, но без сына и без мужа?

Джон отвернулся от лошади, подошел к двери в конюшню и взял холодные руки Эстер в свои.

— Эстер, жена моя, любовь моя, — сказал он. — Мы прожили свои жизни в самое дикое и невероятное время. Такого в этой стране никогда не было и не будет. Не отказывай мне в возможности хоть один-единственный раз сразиться на той стороне, в дело которой я верю. В дело, в которое так или иначе верил всегда. Я прожил жизнь, бросаясь от одних взглядов к другим, из одной страны в другую. Позволь же мне хотя бы сейчас довериться своему сердцу. Я знаю, что Ламберт прав. Я знаю, чего он хочет для нашей страны — баланса власти и справедливости для бедных — вот что нужно стране. Позволь мне поехать и сразиться под его штандартом.

— Ну почему всегда нужно сражаться? — страстно вскричала она. — Я не вынесу этого, Джон. Если ты пропадешь…

Он покачал головой.

— Я хочу вернуться, — просто сказал он. — Я хочу вернуться в Эджхилл, где король потерпел первое поражение в первой войне. Я никогда там не был. Я сбежал оттуда, точно так же, как сбежал от войны повхатанов в Виргинии.

Она хотела было прервать его заверениями, что это была вовсе и не война и что он не был человеком, спасавшимся от конфликтов бегством, но он остановил ее.

— Не потому, что я струсил. Я не говорю, что я бежал как трус. Но там не было ничего такого, что я ясно видел бы как весомую причину отдать жизнь. Я ведь знал, что король не прав, но я жалел его. Я знал, что королева дура, но она была очаровательной дурой. Я не хотел видеть, как ее отправляют в ссылку. И сейчас я иногда думаю о ней и не могу поверить, что она пала так низко. У многих женщин ветер в голове, но им не приходится так жестоко платить за свою ветреность. С самого начала это дело не казалось мне полностью верным. Далеко не все было мне абсолютно понятным. Вплоть до самого эшафота, когда короля вывели и отрубили ему голову, даже тогда не все было правильно.

Эстер хотела вырвать руки, но он держал ее крепко.

— Ты говоришь как роялист, — с жаром сказала она.

Он печально улыбнулся.

— Я знаю. В том-то и дело. Я всегда смотрел на события с двух сторон одновременно. Но на этот раз — и впервые в жизни — в первый раз, Эстер! — я вижу дело, в которое действительно верю. Я не думаю, что Карлу Стюарту нужно возвращаться. Я думаю, что народ нашей страны должен править здесь сам, без короля, без епископов и лордов. И я в самом деле верю — боже мой, наконец-то действительно верю, — что мы заработали свободу и заслуживаем того, чтобы быть свободными. И я хочу пойти и драться за эту свободу. Ламберт поднял свой штандарт во имя свободы, во имя славной цели. Я хочу быть там! Я хочу сражаться ради этого! И если придется погибнуть, я погибну.

На секунду показалось, что она готова громко запротестовать, но она отступила в сторону и открыла дверь конюшни. Цезарь, настоящий боевой конь, вышел, деликатно переступив через порог своими мощными копытами, и сразу же направился к скамеечке, откуда удобно было сесть в седло. Он замер, выгнув шею, как будто тоже жаждал отправиться в бой за права свободнорожденных англичан.

Джон улыбнулся, посмотрев на коня, потом перевел взгляд на Эстер.

— Ты сердишься?

— Нет, — нехотя призналась она. — Я горжусь тобой, даже если это против моих личных интересов. Я так рада видеть, что ты наконец знаешь, во что веришь, и готов сражаться за это. Я буду молиться за вашу победу. Я всегда думала, что для нас самое главное — выжить в эти тяжелые времена. И теперь мне внове думать, что есть на свете что-то такое, за что стоит бросаться в бой.

— Ты думаешь, стоит? — спросил он. — За то, чтобы короля здесь не было, чтобы парламент был свободен? За справедливость и правосудие для всех в нашей стране?

Она нехотя кивнула.

— Да, — сказала она. — И если хоть кто-нибудь способен этого добиться, то это Ламберт. Я уверена.

Джон снова взял ее руку, поцеловал, потом притянул Эстер к себе и крепко обнял.

— Я вернусь! — страстно сказал он. — Верь мне, Эстер! Я вернусь к тебе. С Божьей помощью мы сделаем эту страну местом, где даже бедняки будут свободными.

Он вернулся домой через пару недель. Все трое мужчин, игравшие такую важную роль в жизни Эстер, отправились по разным пунктам назначения: Джон Ламберт — в Тауэр по обвинению в государственной измене, Карл Стюарт — в Дувр и далее в Лондон, вдоль его пути толпились люди, стремившиеся дотронуться до его священной руки, а Джон с понурой головой отправился домой, в Ковчег.

С прижатыми ушами и опущенной головой, Цезарь процокал копытами в свое стойло. Джон слез с седла во дворе конюшни и упал на колени — у него подкосились ноги. Помощник садовника бросился к нему, чтобы помочь встать, и позвал кухарку. Она только выглянула из кухонной двери и тут же кликнула Френсис и Эстер, наводивших порядок в выставочном зале.

Эстер выбежала на террасу и помчалась вокруг дома к конюшне. А Джон уже сидел на скамеечке, растирая затекшие мышцы. Он снова попытался подняться, увидев ее, но она сама поспешила подойти к нему и обняла.

— Ты ранен?

— Прямо в сердце.

— А тело?

— Все в порядке.

— А что с ногами?

— Просто затекли. Я слишком стар, Эстер, чтобы проводить в седле дни и ночи.

— Было сражение?

— Стычка. Нас было безнадежно мало. В день, когда решалось все самое важное, не нашлось достаточного количества человек, готовых встать и сражаться за свою свободу.

Она обернула вокруг него руки и тесно прижала его усталую голову к своему сердцу. Она вдруг обнаружила, что баюкает его, как когда-то баюкала Джонни, когда тот просыпался от страшного сна.

— Да там вообще мало кто был, — безжизненным голосом сказал Джон. — Ламберта схватили почти сразу. А на нас даже и внимания особого никто не обращал. Им нужен был только он. Он бы ушел, но его конь обессилел, и мы все тоже обессилели. И все мы были обескуражены. Потому что, когда дошло до настоящего дела, не нашлось достаточного количества человек, готовых встать и сражаться за свою свободу.

Он отшатнулся и посмотрел ей прямо в лицо, будто она могла ответить на его вопрос.

— Почему все так вышло? — потребовал он. — Почему так получается, что люди очень ясно видят, когда опасность угрожает их богатству или их удобству? Но когда речь заходит об их свободе, они склонны передоверить ее защиту кому-нибудь другому. Они не понимают, что это значит — быть свободным. Они не понимают, что если баржи в Уоппинге облагают несправедливым налогом, а шахтеры в Форест-оф-Дин лишены своих прав, если простых людей вытесняют из палаты общин, а вместо них места там узурпируют богатые и влиятельные, значит, мы все под угрозой — даже если сады отбирают не лично у нас. Даже если пока что потеря прав угрожает не нам лично. Ну почему люди не хотят видеть этого? Когда правительство начинает преследовать больных, бедных, женщин, — тогда все мы должны подниматься на их защиту. Ну почему люди отказываются понять это?

Какое-то мгновение Эстер смотрела в его гневное лицо, потом снова притянула к себе и прижала к сердцу.

— Не знаю, — мягко сказала она. — Казалось, пора бы уже всем понять, что если начинается что-то злое, то остановить это нужно как можно скорее.

Лето 1660 года

Карл Стюарт, который отныне известен как Карл II, вернулся в страну, с ума сходившую от счастья.

Народ стремился вернуться обратно в систему, всем хорошо известную, причем многие надеялись выиграть от смены правления. Кто-то видел в этой перемене возможность свести старые счеты и вернуть утраченные позиции. Квакеры и разного рода сектанты, католики и старухи, которых злобные соседи называли ведьмами, тут же почувствовали гнет опасений, что возродятся былые гонения на них, равно как и былые свободы для богатых.

По всей стране простолюдины тащили хворост из королевских лесов и заброшенных парков, прокатилась волна грабежей пустых дворцов, перед тем как туда придут проводить инвентаризацию новые королевские слуги.

Новый король назначил новый Тайный совет, и жирный английский пирог наград и должностей был поделен между роялистами и их друзьями. Но Карл проследил за тем, чтобы на королевскую службу набирали людей опытных, из богатых и благородных семей, независимо от того, чем они занимались в годы войн против его отца. Те, кто участвовал в судебном процессе и казни его отца, просто потеряли свои места во власти, и если они убегали из Англии, тогда их штрафовали.

— Надеюсь, он выпустит Джона Ламберта, — Френсис склонилась над газетой, расстеленной на кухонном столе. — Здесь пишут, что палата лордов требует его смерти, но палата общин хочет его помилования.

— И его освободят? — Эстер подняла глаза от гороха, который она лущила.

Френсис покачала головой:

— Тут об этом ничего не написано. Но если бы я была Карлом Стюартом, не думаю, что мне бы понравилось, если бы Джон Ламберт снова встал во главе полка.

Месяц спустя после того, как король воцарился на троне, Элиас Эшмол попросил и получил место виндзорского герольда. В своем новом облачении он явился в Ковчег, предлагая Джону выпустить новое издание каталога.

— И оно должно быть посвящено его величеству, — убеждал Элиас Джона, сидя на веранде на солнышке и любуясь садом в пышном летнем цветении. — Подумай только, что, если он приедет сюда с визитом! Отец его ведь был здесь?

— Да, — ответил Джон. — Вместе с королевой.

— Я слышал, осенью она приедет из Франции, — с энтузиазмом продолжал Эшмол. — К тому времени нам надо будет уже выпустить новое издание. Если хочешь, я сам заплачу. Я отложил немного денег.

— Я сам могу заплатить! — сказал уязвленный Джон. — И сам составлю посвящение.

— У меня уже готово. — Элиас вытащил из глубоких карманов своей накидки сложенный лист. — Вот.

Джон развернул бумагу на столе.

Его священному величеству Карлу II.

Джон Традескант, самый покорный и самый преданный верноподданный Его Величества, со всей смиренностью предлагает вниманию эти коллекции.

Френсис, заглянув через плечо Джона, хихикнула.

— Уж и не знаю, можно ли назвать тебя самым покорным подданным, — заметила она. — Наверняка есть у него слуги, которые не стремились провести все эти военные годы так далеко отсюда, как только возможно.

Джон постарался замаскировать свой собственный смех кашлем.

— Френсис, пойди займись своими делами, — строго сказал он и повернулся к Элиасу: — Я прошу прощения.

— Ну что за взбалмошная женщина, — неодобрительно сказал Эшмол. — Даже если существуют какие-то сомнения по поводу твоей лояльности, не стоит говорить об этом слишком громко, Джон.

Джон кивнул.

— Все знают, как служил королю твой сын, — заметил Элиас. — Ты всегда можешь упомянуть, что он погиб при Вустере или умер здесь от ран.

Эстер, при этих словах входя на террасу с подносом, на котором стояли три стакана мадеры, отшатнулась и обменялась с мужем потрясенным взглядом.

— Никогда мы этого делать не будем, — коротко сказал Джон.

Он поднялся и взял поднос из рук Эстер.

— Вот посмотри, что подготовил за меня господин Эшмол для печатника. Новое посвящение для титульного листа каталога. Посвящение его величеству.

Она наклонилась над столом и внимательно прочитала строки посвящения. К его удивлению, когда она выпрямилась, в глазах у нее стояли слезы.

— Эстер?

Она чуть отвернулась от стола, чтобы Элиас Эшмол не видел ее лица. Джон последовал за ней.

— Что с тобой? — тихо спросил он.

— Я только подумала, как гордился бы Джонни, — просто сказала она. — Увидеть наше имя на одной странице с именем короля. Посвятить нашу коллекцию самому королю.

Джон кивнул.

— Ты права, он бы гордился, — сказал он. — Дело, за которое он сражался, в конце концов победило.

Он повернулся к Элиасу Эшмолу:

— Благодарю тебя за помощь, Элиас. Давай сразу же отдадим в печать.

Элиас кивнул.

— Завезу к печатникам по дороге домой, — бодро сказал он. — Нет проблем. Я рад, что тебе понравилось.

Эстер взяла свой стакан вина и села с мужчинами.

— У нас сегодня будут гости к обеду? — спросила она. — Придут доктор Вартон и остальные?

— Да, и об этом у меня тоже есть кое-что новенькое! — ликуя, возвестил Элиас. — Мы теперь под королевским патронажем. Король очень заинтересован в наших мыслях и открытиях. Теперь нас будут называть Королевским обществом! Только подумайте! Мы — члены Королевского общества! Что вы на это скажете?

— Это большая честь, — сказал Джон. — Хотя, если бы не республика, мы бы никогда и не начали собираться. Под властью епископов половину из того, о чем мы тут говорили, сочли бы ересью.

Элиас пренебрежительно замахал руками.

— Старые времена, — сказал он. — Старая история. А вот что важно сейчас, так это то, что у нас король, который сам любит разговаривать и размышлять и который готов продвигать людей образованных, занимающихся наукой.

— Тогда почему он лечит золотуху, налагая руки? — невинно поинтересовалась Френсис, внося блюдо с печеньем и ставя его у локтя Джона. — Разве это не суеверие невежественных людей? Ему понравится, если кто-то займется исследованием этой чепухи?

Элиас смутился, но только на короткое время.

— Он выполняет свой долг, он делает все, что правильно, учтиво и нравится людям, — произнес он с особенным пылом. — Нет ничего важнее хороших манер. Хорошие манеры, госпожа Норман, — вот хребет цивилизованного общества.

— Раз уж вы теперь Королевское общество, пойду распоряжусь насчет королевского обеда, — тактично вмешалась Эстер. — Пойдем, поможешь мне, Френсис.

Френсис сверкнула улыбкой в сторону отца и последовала в дом вслед за мачехой.

Лето выдалось для Ковчега удачным. Чувство безопасности и процветания означало, что все больше и больше посетителей стучалось к ним в двери. Исследовательский дух, который представляло Королевское общество, распространялся по всему Лондону. Мужчины и женщины приходили вначале взглянуть на диковины коллекции Традескантов, а затем погулять в роскошном саду и в парке.

Аллее конских каштанов, шедшей от террасы, куда выходил зал с редкостями, и до конца фруктового сада, исполнилось уже тридцать лет. Деревья вдоль нее были с мощными стволами и широко раскинувшимися качающимися ветвями. Никто из тех, кому повезло увидеть эти деревья в цвету, не мог устоять, чтобы не купить саженец.

— Скоро по всей стране, в каждом парке будет хотя бы одно каштановое дерево, — предсказывал Джон. — Мой отец всегда утверждал, что каштаны — самые красивые деревья из тех, которые он когда-либо выращивал.

Но и у каштанов в саду были соперники. Жарким летом 1660 года впервые зацвело тюльпановое дерево, привезенное Джоном из Виргинии. Ботаники и художники специально приезжали взглянуть на огромные чашевидные цветки на фоне темной блестящей листвы.

Были у Джона и новые розы, роза Уорнера и прекрасный новый сорт из Франции, который они назвали бархатной розой из-за глубокого, мягкого цвета лепестков. С фруктовых деревьев в саду уже осыпались лепестки цветения, и ветви сгибались под тяжестью зреющих фруктов. На рассвете Френсис, чтобы уберечь урожай от разнообразных певчих птичек, обирала ранние вишни. Потом помощник садовника продавал их у ворот. Часть фруктового сада Джон отвел под виноград. Ряд за рядом хорошо подстриженные виноградные лозы тянулись на низких шпалерах, точно так же, как, по рассказам его отца, они росли во Франции. Всего четырнадцать сортов винограда, включая мускатный виноград из Виргинии и виргинский дикий виноград.

На дынных грядках Джон пестовал с полдюжины сортов дынь. Одна дыня была у него под особым присмотром. Ее он называл королевской и выращивал из наследников тех семян, которые Джонни сажал в Уимблдоне. Когда в середине лета дыня вызрела, Джон послал роскошный, ароматный шар королю, охотившемуся в Ричмонде, с наилучшими пожеланиями от Джона Традесканта.

Иногда он задумывался над тем, получил ли Карл Стюарт первую дыню и оценит ли он когда-нибудь преданность, вложенную в ту самую дыню.

Осень 1660 года

Кастл-Корнер, Гернси.

Дорогой господин Традескант.

Не будете ли вы так добры прислать мне, как только выкопаете, шесть тюльпанов «Ирис Дейли», шесть трехцветных краун-тюльпанов и два или три тюльпана из вашей новой коллекции, которые, по вашему мнению, могли бы мне понравиться.

Если новые обитатели поместья в Уимблдоне не будут возражать, я бы хотел, чтобы вы забрали из моего сада все те растения, которые вам захотелось бы взять себе. Насколько мне помнится, я обещал вам акацию — как давно это было. Я очень хотел бы снова увидеть свои виолетты. Особенно один, думаю, он будет темно-фиолетовым, почти черным.

Если вас впустят в сад, я был бы счастлив получить обратно несколько луковиц лилий, особенно из оранжевого сада. Я очень надеюсь, что здесь мне удастся вывести новый сорт лилий, и тогда я пришлю вам весной несколько луковиц. Цветок я назову лилия Ламберта, и мои притязания на известность будут впредь связаны не с борьбой за свободу, а с одним-единственным ароматным изысканным цветком.

Леди Ламберт вместе с детьми присоединились ко мне, и теперь замок уже не кажется мне такой безысходной тюрьмой, а стал больше похож на дом. Все, что мне теперь нужно, — это тюльпаны!

С наилучшими пожеланиями госпоже Традескант и госпоже Норман,

Джон Ламберт.

Джон без комментариев передал письмо Эстер, и она молча прочитала его.

— Мы вернем его виолетты, — решительно сказала она. — Даже если мне придется в полночь перелезть через ограду сада в Уимблдоне.

Зима 1660 года

В середине зимы Элиас Эшмол, одетый в новую накидку на меху и преисполненный сознания собственной важности от своего нового статуса, навестил Ковчег. Он приехал в карете, привез с собой несколько новых приятелей и ящики мадеры, чтобы распить их с Джоном. Эстер зажгла свечи в зале с редкостями, заказала ужин на всех, подала его и потом сама поужинала в более спокойной компании кухарки на кухне.

— Мы прогуляемся в Ламбет, — Джон просунул голову в дверь. — Выпьем по стаканчику эля.

Эстер кивнула.

— Когда ты вернешься, я буду уже в постели, — сказала она. — Если господин Эшмол захочет остаться на ночь, постель для него приготовлена в его обычной комнате. На всякий случай я приказала постелить и для его друзей.

Джон вошел в кухню и поцеловал ее в лоб.

— Вернусь поздно, — объявил он довольным голосом. — И уж наверняка пьяным.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Эстер. — Спокойной ночи, муженек.

Они вернулись домой раньше, чем она ожидала. Она как раз гасила свечи в зале с редкостями и выгребала угли из камина, когда услышала, как открылась дверь и Джон, спотыкаясь, ввалился в холл с Эшмолом и его спутниками.

— А, Эстер, — счастливым голосом сказал Джон. — Я рад, что ты еще не спишь. Элиас и я провернули тут одно дельце, и я хотел бы, чтобы ты была свидетелем с моей стороны.

— А это дельце не может подождать до утра? — спросила Эстер.

— Да подпиши ты сейчас, тогда мы сможем отложить все дела и выпить по стаканчику портвейна, — сказал Джон.

Он разложил перед ней бумагу, на столике для рисования, у окна в зале с редкостями.

— Подпиши здесь.

Эстер колебалась.

— Что это?

— Это как раз часть нашей сделки, и нам нужен свидетель, — без запинки вставил Элиас. — Но если для вас это неудобно, госпожа Традескант, мы можем отложить все до утра. Если вы хотите прочитать каждый параграф и каждое предложение, забудем об этом. Мы найдем кого-нибудь другого, кто поможет нам, если вы не желаете.

— Нет-нет, — вежливо сказала Эстер. — Конечно, я могу подписать сейчас.

Она взяла ручку и подписала документ.

— А теперь я отправляюсь спать, — сказала она. — Спокойной ночи, джентльмены.

Джон кивнул, открывая сундучок с монетами.

— Вот, — сказал он. — В знак нашего доброго сотрудничества.

Эстер увидела, как он передал Элиасу старинный гуртованный[50] шиллинг.

— Ты отдаешь одну из наших монет? — удивленно осведомилась она.

Эшмол поклонился и спрятал монету в карман.

— Я очень благодарен, — сказал он.

Он казался гораздо трезвее, нежели Джон.

— Я буду хранить ее с величайшим тщанием, как драгоценный памятный подарок и как задаток.

Эстер медлила, будто хотела спросить, что же такого Джон ему наобещал. Но кто-то из мужчин открыл перед ней дверь и низко поклонился. Эстер присела в реверансе, вышла и поднялась наверх, в спальню.

Вначале ее разбудил грохот распахнувшейся двери в спальню. Джон неверными шагами ввалился в комнату, а затем тяжело рухнул на кровать. Она открыла глаза и увидела, что он сразу же заснул, на спине, даже не раздевшись. Эстер на секунду подумала, что надо бы встать, раздеть его и уложить в постель. Но потом улыбнулась и повернулась на бок. Джон редко напивался пьяным, и она не видела причины, почему бы ему не проснуться поутру, испытывая легкий дискомфорт.

Когда он проснулся в темноте, то на секунду вообразил, что находится в своем самом страшном сне — потеряв возможность унаследовать дело своего отца и продолжить его имя. Он выбрался из узкой кровати, не разбудив Эстер, которая повернулась и протянула руку на его подушку.

Он натянул туфли и пошел вниз. Гостиная, такая развеселая всего лишь несколько часов тому назад, была теперь темной и неприветливой. Пахло выдохшимся пивом и табачным дымом. Огонь прогорел до темных углей. Он дунул на угольки, и наградой ему стало красное сияние. Он подкинул в очаг горстку растопки, сухое дерево сразу занялось, и тени высоко заметались по стенам комнаты.

На столе лежал документ, внизу стояла его собственная разборчивая подпись, а рядом с ней — культурным округлым почерком подпись Элиаса Эшмола. Он дотронулся до восковой печати. Воск был твердым и холодным. Пути назад не было. Подпись на месте, печать на месте, документ на месте. В нем очень ясно говорилось, что после смерти Джона Традесканта Элиас Эшмол наследует все экспонаты коллекции и все растения в саду. Джон собственной рукой отдал свое родовое имущество, он отдал свое имя, он отдал свое наследство, и теперь вся его работа и работа его отца ничего не стоили.

— Я не хотел этого, — тихо прошептал Джон.

С дарственной в руке он вышел в холл. В белой ночной рубахе, как призрак, по ступеням спускалась Эстер.

— Ты заболел? — спросила она.

Он молча покачал головой.

— Я сделал нечто ужасное и страшное.

Ее глаза немедленно нацелились на контракт в руке мужа, подписанный ею по его повелению.

— Ваше дело с господином Эшмолом?

— Он сказал, это будет дарственная на редкости, чтобы они перешли университету в Оксфорде после нашей смерти. Он сказал, там коллекции присвоят наше имя, и все всегда будут знать, что мы были самые первые, кто открыл коллекцию для посетителей со всего мира, и что у нас были самые прелестные, самые редкие, самые прекрасные экспонаты. Он сказал, что я подписываю документ, по которому передаю ему редкости как опекуну. И он проследит за тем, чтобы университет получил всю коллекцию в целости и сохранности, и что назовут ее Музеем Традескантов.

Наверху послышался скрип приоткрываемой двери.

— Давай выйдем, — прошептала Эстер, как будто только в саду они могли чувствовать себя в безопасности.

Она открыла дверь на террасу и выскользнула в ледяную ночь, не обращая внимания на то, что босые ноги ступали по холодящим доскам пола.

— А там не так написано? В этом документе? Он, что, не обязан именно так и поступить?

— Я просто подписал, — тупо сказал Джон. — Я просто согласился с ним, было бы прекрасно, чтобы коллекция находилась под присмотром университета. И поэтому я подписал. И тебя заставил подписать.

— Но что же там написано на самом деле?

— Я прочитал невнимательно. А он — юрист. Он специально составил бумагу так, чтобы все было неясно. Там говорится, что коллекция полностью переходит к нему. И там нет ни слова об университете. Он — не опекун, он сам получает все. И когда мы умрем, все будет принадлежать ему. И он может делать с этим все, что захочет. Или отдать своим наследникам. Боже мой, Эстер, он вообще может разрознить коллекцию и продать ее по частям.

Она ничего не могла сказать, она была в ужасе. Лицо ее побелело, как ночной чепчик, как ночная рубашка.

— И я тоже это подписала. — Слова ее были еле слышны.

Джон снял с крючка накидку, в которой работал в саду, закутал в нее Эстер, потом повернулся и, опершись на перила террасы, взглянул на сад. Он думал о тех долгих часах, которые проводил его отец, опираясь на те же перила и глядя на деревья, на свою любимую каштановую аллею.

Ночь была добра к саду, деревья стояли красивые, как черное кружево на фоне неба, которое начинало медленно голубеть. Где-то в ветвях редких сливовых деревьев завела свою песню зарянка, и ее назойливо звучащая в ушах, призрачная песенка придавала еще большее очарование общему молчанию. В глубине сада, рядом с озером разочек коротко крякнула утка, потревоженная во сне, и снова стало тихо.

Джон уронил голову на руки, и образ сада исчез из его глаз.

— Когда я умру, все это будет принадлежать ему, Эстер. Он был таким умным и всегда готовым помочь, и я думал, что тоже поступаю очень умно. Теперь моя голова готова расколоться на части, и я знаю, что ты вышла замуж за полного кретина. И не будет больше коллекции Традескантов, которая понесла бы имя моего отца в будущие поколения, ее теперь назовут Эшмоловской[51] коллекцией, а о нас все позабудут.

На секунду ему показалось, что сейчас она набросится на него с бранью и кулаками, но она отвернулась и начала читать документ при свете уходящей луны. В бледном лунном свете она выглядела совершенно больной от потрясения.

— Я нарушила обещание, данное твоему отцу, — сказала она почти шепотом. — Я сказала ему, что буду беречь твоих детей и редкости. Я потеряла Джонни, а теперь я потеряла и редкости.

Джон покачал головой.

— Ты ничего не потеряла, — страстно выпалил он. — Джонни умер, думая, что короли — блистательные герои, а не приспособленцы-распутники. Он умер потому, что не смог вынести жизни в том новом мире, который эти приспособленцы строили. И это все случилось из-за меня. Ты здесь ни при чем. Я сделал все это по собственному недомыслию. Потому что я думал, что Эшмол умнее, чем я. И поэтому я радовался, что он — мой друг. И поэтому я хотел, чтобы он помог мне с каталогом нашей сокровищницы. А теперь я так жалею, что вместе с сокровищами отца я не унаследовал его осторожности. Потому что я не смог сохранить одно без другого.

— Все еще можно переделать, — сказала она. — Этот… документ. Мы можем сказать, что ты был пьян.

— Придется доказывать гораздо более серьезные вещи, чем нетрезвость. Чтобы этот документ потерял силу, мне придется доказывать, что я был не в себе. А быть идиотом — не то же самое, что быть сумасшедшим.

— Мы можем отрезать печать и подписи и все отрицать…

Он снова покачал головой, какое-то время не отвечая.

— Мы можем попытаться, но закон на его стороне, и он знаком со всеми юристами. Боюсь, что от моего безрассудства нам уже не избавиться. Я подвел тебя, я подвел своего отца.

Он на мгновение задумался.

— У меня нет наследника, — продолжил он с глубоким сожалением. — После меня здесь никого не будет. Впрочем, и ничего больше не будет. Я думал, что имя моего отца, мое имя, имя моего сына будет жить вечно, — с недоумением в голосе продолжал он, глядя на темный сад, думая о богатствах, надежно скрытых в замерзшей почве, в ожидании солнца. — Я думал, что каждый, кто когда-нибудь будет сажать сад, будет знать о нас троих, будет радоваться тому, что мы сделали. Я думал, каждый сад в Англии станет немного ярче и прекраснее благодаря тем растениям, что мы привезли сюда. Я думал, что, пока люди любят свои сады, и деревья, и кусты, и цветы, они будут помнить о нас. Но я выбросил это все своими собственными руками. Работа всей моей жизни, работа моего отца — все это потеряло всякое значение. Все достанется Элиасу Эшмолу, а о нас позабудут.

Эстер шагнула вперед, склонив голову ему на плечо. Тепло ее тела было таким знакомым и успокаивающим. Он обнял ее и тесно прижал к себе.

Слабый ветерок пронесся по саду, и деревья Традескантов — пятьдесят семь новых слив, сорок девять новых яблонь, сорок девять новых груш, двадцать четыре новые вишни зашевелили ветвями в плавном танце. Раскидистые ветви деревьев на каштановой аллее подпрыгнули, их направленные вверх ветки таили на себе спрятанные прелестные пики почек, гордые мощные стволы стояли прямо и неподвижно. В оранжерее, в тепле и безопасности, спали редкие и нежные растения — экзотические, драгоценные растения, которые Традесканты — отец и сын — привозили из своих далеких путешествий, чтобы ими могли восхищаться садовники в Англии.

— Нас забудут, — прошептал Джон.

Эстер отстранилась от него и сорвала с куста ароматный бутон зимостойкого жасмина, одного из первых, когда-либо выращенных в Англии. Еще не раскрывшиеся лепестки нежно белели в желтом лунном свете. Слезы жгли ей щеки, но голос оставался твердым.

— О нет, вас будут помнить, — сказала она. — Я уверена, что все садовники Англии будут вспоминать вас с благодарностью и через сто, и через двести, и даже через триста лет… и в каждом английском парке будет расти хотя бы одно из наших каштановых деревьев… и в каждом саду — хотя бы один из наших цветков.

Примечания

1

Корнелиус де Неве (1609–1678) — художник, автор портрета Джона Традесканта-старшего.

2

Непобедимая Армада — крупный военный флот (130 тяжелых кораблей), созданный и собранный Испанией в 1586–1588 годах для разгрома английского флота во время англо-испанской войны (1587–1604). В результате нескольких кровопролитных боев Непобедимая Армада была сильно потрепана англо-голландским флотом.

3

Томас Уэнтворт, граф Страффорд (1593–1641) — английский политический деятель; первый министр Карла I, был казнен по обвинению в государственной измене.

4

Индепенденты — религиозно-политическое движение в Англии XVI–XVII вв., объединявшее множество разных конгрегаций. Они считали, что каждая конгрегация должна быть свободна и независима от другой и от государства. Они решительно выступали против каких-либо обязательных молитв, гимнов или обрядов и предоставляли каждому участнику религиозного собрания право свободной проповеди и толкования Священного Писания.

5

Библия короля Иакова — перевод Библии на английский язык под патронажем короля Англии Иакова I и выпущенный в 1611 году.

6

В XV в. утвердилось право парламента прямо объявлять преступными те или иные злоупотребления. При этом издавался специальный акт, утверждаемый королем и получивший название «Билль об опале».

7

Джон Рут Пим (1584–1643) — выдающийся английский политический деятель, главный руководитель парламентской политики.

8

Уитби — город на побережье Северного Йоркшира, центр рыболовства и кораблестроения.

9

Тюдоры — английская королевская династия (1485–1603). В 1603 году Тюдоров сменила шотландская династия Стюартов.

10

Бен Джонсон (1572–1673) — английский поэт и драматург.

11

Непинаф — у племени повхатанов время сбора урожая кукурузы, с августа по сентябрь.

12

Округа Айл-оф-Уайт и Суррей названы в честь одноименных английских графств.

13

Майнориз — район восточного Лондона.

14

Эдмунд Уоллер (1608–1687) — английский поэт-кавалер, член палаты общин.

15

Опечанканау (1554(?)–1646) — вождь Повхатанской конфедерации индейских племен. Его имя на алгонкинском языке означало «Тот, чья душа бела».

16

Оливер Кромвель (1599–1658) — вождь английской революции, выдающийся военачальник и государственный деятель, в 1653–1658 годах — лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии.

17

Манчестер, граф, Монтегю Э. (1602–1671) — английский политический деятель начальных этапов Английской революции XVII в. Манчестер, будучи сторонником соглашения с королем, противился активным военным действиям против королевских войск.

18

Пресвитерианство — одно из направлений протестантской конфессии.

19

Джон Ламберт (1619–1683) — английский генерал. В начале гражданской войны встал на сторону парламента.

20

Кабестан — шпиль, лебедка с барабаном, насаженным на вертикальный вал, для подтягивания речных судов у причалов, выбирания судовых якорей и т. п.

21

Вацлав Холлар (1607, Прага — 1677, Лондон) — чешский график и рисовальщик.

22

1 фут — примерно 30 сантиметров.

23

«Aimez Loyaute» (фр.). — «Храним верность».

24

Каури — раковины, использовались в качестве валюты.

25

Хогсхед — большая бочка, емкостью от 240 до 530 литров.

26

Сван-Стэирс — первый общественный причал на Темзе выше Лондонского моста.

27

Ньюарк-он-Трент, Ноттингемшир — в годы гражданской войны служил оплотом роялистов.

28

Ковенантеры — сторонники «Национального ковенанта» 1638 года, манифеста шотландского национального движения в защиту пресвитерианской церкви.

29

Джеймс Грэм (1612–1650) — 5-й граф и 1-й маркиз Монтроз — выдающийся шотландский полководец, ковенантер, командующий войсками Карла I в период гражданской войны в Шотландии 1644–1646 годов.

30

В июне 1646 года маркиз Монтроз по приказу короля, сдавшегося на милость шотландцев, сложил оружие.

31

Ормонд, Джон, граф (1610–1688) — английский политический деятель; будучи вице-королем Ирландии, участвовал в борьбе с войсками Кромвеля.

32

Айртон, Генри (1611–1651) — деятель Английской буржуазной революции XVII века, идеолог умеренных индепендентов, сподвижник О. Кромвеля.

33

В начале XVII века итальянский историк и религиозный деятель Жакомо Босио описал цветок страстоцвета (пассифлоры) как наглядное воплощение страданий Христа. Три рыльца пестика символизировали гвозди, которыми были прибиты к кресту ступни и руки Христа. Внешняя корона олицетворяла терновый венец, тычинки — пять ран. 72 венечные нити внутренней короны были приняты за количество шипов тернового венца. Копьевидные листья обозначили пику, пронзившую Христа.

34

Меч и жезл — городские регалии, символы власти мэра и достоинства городского совета.

35

Благороднейший Орден Подвязки — высший рыцарский орден Великобритании. На знаках ордена изображен св. мученик Георгий, покровитель Англии. Является старейшим на сегодняшний день орденом в мире.

36

Прайдова чистка парламента — событие времен Английской буржуазной революции (6 декабря 1648 года), когда войска под командованием полковника Томаса Прайда выдворили из палаты общин противников индепендентов. В сущности, это был государственный переворот, в результате которого власть в Англии перешла к индепендентам, предводителем которых был Оливер Кромвель.

37

Банкетный зал, или Банкетинг-хауз, — единственная сохранившаяся часть дворца Уайтхолл. Выстроен в 1619–1625 годах первым крупным английским архитектором Иниго Джонсом.

38

Томас Вартон (1614–1673) — анатом, врач.

39

Понтефракт — город в Йоркшире, сильно пострадал во время гражданской войны в Англии. Замок Помфрет вблизи Понтефракта, оплот роялистов, был разрушен силами парламента весной 1649 года.

40

Белая роза — символ партии Йорков в годы Войны Алой и Белой розы (1455–1487).

41

Элиас Эшмол (1617–1692) — известный английский антиквар, политический деятель, собиратель древностей, алхимик и астролог, основатель музея Эшмола в Оксфорде.

42

Брейсноуз — один из старейших колледжей Оксфорда.

43

Джон Мильтон (1608–1674) — английский поэт, политический деятель, мыслитель.

44

Железнобокие — название, данное роялистами солдатам армии Кромвеля за их стойкость и мужество во время битвы при Марстон-Муре. Это название было потом распространено на всю кромвелевскую армию.

45

Библия. 2-я Книга Царств.

46

Монк, Джордж (1608–1670) — один из наиболее блестящих полководцев Великобритании.

47

Квакеры (от англ. to quake — трястись, трепетать) — конфессия, возникшая в среде радикальных пуритан в годы Английской революции в середине XVII века.

48

Ладонь — мера длины, равная четырем дюймам, или примерно 10,16 см. Употребляется в основном для описания высоты лошадей, пони и т. п.

49

Битва при Эджхилле (23 октября 1642 года) — первое сражение английской гражданской войны.

50

Гуртованная монета — монета с насечкой по краю.

51

Эшмоловский музей искусства и археологии — старейший общедоступный музей в Великобритании. Открылся музей Эшмола в 1683 году.

Content

Филиппа Грегори
Земля надежды

Примечания