Дэниэл Абрахам

Путь Дракона

Пролог. Отступник

Отступник вжался в тени скалы, молясь неизвестно кому, чтобы существа на мулах, в ущелье внизу, его не заметили. Руки болели, мускулы ног и спины дрожали от усталости. Тонкая ткань его церемониальных одежд трепетала на холодном ветру, пропахшем пылью. Он рискнул взглянуть вниз на тропу.

Пять мулов остановились, но священники не спешились. Их одежды были более прочными и теплыми. Древние мечи, притороченные к спинам, сверкали ядовито-зеленым в лучах утреннего света. Лезвия, выкованные драконами. Они несли смерть любому, чьей коже нанесли хотя бы порез. Со временем, их яд убивал и владельцев мечей. Поэтому отступник не сомневался, что бывшие братья по-быстрому убьют его и отправятся домой. Никто не захотел бы долго носить с собой эти клинки, их использовали только в чрезвычайной ситуации или в состоянии крайнего гнева.

Хорошо. Ему польстило то, что они так серьезно к нему отнеслись.

Священник, возглавляющий поисковый отряд, поднялся в седле, щурясь от света. Отступник узнал голос.

— Выходи, сын мой, — прокричал первосвященник. — Тебе не убежать.

Все внутри отступника похолодело. Он уже двинулся, чтобы спуститься вниз. Но остановил себя.

Возможно, сказал он себе, возможно спасения нет. А вдруг есть.

На тропинке, фигуры в тёмных балахонах переминались, поворачивались, переговаривались друг с другом. Он не слышал слов. Он ждал, а его тело мёрзло и коченело, словно труп который никак не расстанется с жизнью. Казалось что прошло не меньше половины дня, пока преследователи внизу совещались, правда солнце за это время едва ли на градус переместилось в чистом голубом небе. И наконец, в паузе перед очередным вздохом, он почувствовал как мулы снова двинулись вперёд.

Он не решался пошевелиться, боясь задеть камни и столкнуть их вниз по крутому склону горы. Он еле сдержал усмешку. Существа, которые когда-то были людьми, медленно двинулись верхом на мулах вниз по тропе к краю долины и повернули на юг, следуя широкому изгибу дороги. Когда последний из них скрылся из виду, он выпрямился, уперев руки в бока, торжествуя. Он все еще жив. И они не знали, где его искать.

Несмотря на все, чему его учили и во что он верил, дары богини пауков не выдавали правды. Ее служители получали кое-что взамен, но только не правду. Казалось, вся его жизнь была оплетена паутиной убедительной лжи. Он должен был почувствовать растерянность. Опустошение. Но вместо этого он чувствовал себя так, словно вырвался из объятий смерти навстречу белому свету. И обнаружил улыбку на своем лице.

Оставшийся путь вверх по западному склону дался ему с трудом. Его сандалии скользили. Каждый уступ, за который он мог уцепиться, еще нужно было найти. Но все же, когда солнце оказалось в зените, он достиг вершины. На западе лежали горы, над ними вздымались густые облака и мягко стелилась серая вуаль грозовых туч. Но за дальним перевалом он разглядел землю. Равнину. На расстоянии она казалась серо-голубой. Ветер на вершине горы рвал его кожу будто когтями. На горизонте сверкнула молния. Словно в ответ прозвучал крик ястреба.

В одиночку, пешком, путь туда займет недели. У него не было еды и, что хуже, воды. Последние пять ночей он спал в пещерах или под кустами. Его бывшие братья и друзья — люди, которых он знал и любил все жизнь — прочесывали дороги и деревни, намереваясь убить его. Не говоря уже о том, что тут любили охотиться горные львы и волки.

Он провел рукой по своим густым, жестким волосам, вздохнул и начал спускаться. Возможно, он погибнет прежде, чем сумеет добраться до Кешета и достаточно крупного города, в котором удастся затеряться.

Всего лишь возможно.

С последним лучом заходящего солнца он нашел каменистый выступ рядом с мелким мутным ручьем. Он пожертвовал ремешком своей правой сандалии, чтобы смастерить грубый лук и разжечь огонь. Так как с неба спустился безжалостный холод, он присел на корточки вблизи высокого кольца камней, которые прятали его небольшой костер. Сухой кустарник горел жарко и почти не дымил, но прогорал слишком быстро. Он ритмично подкладывал один маленький прутик за другим в огонь, не позволяя ему разгореться слишком сильно и выдать его укрытие тем, кто охотился за ним, но и не давая ему угаснуть. Тепло не поднималось выше его локтей.

Где-то вдали послышался звериный рев. Он старался не обращать внимания. Его тело болело от истощения и перенапряжения, но разум, больше не занятый опасностями путешествия, мыслил невероятно быстро. Во тьме память его обострилась. Чувство свободы и открывшихся возможностей уступило ощущениям потери, одиночества и тоски. Которые, как он считал, могли убить его быстрее, чем хищная кошка.

Он родился среди холмов, похожих на эти. Юность его прошла в забавах с ветками деревьев и корой, которые заменяли ему меч и хлыст. Чувствовал ли он когда-нибудь желание присоединиться к монахам в их огромном скрытом от людских глаз храме? Вероятно, да, хотя теперь, сидя в своем каменном убежище и ежась от холода, он с трудом мог себе это вообразить. Он помнил, как задрав голову с восторгом смотрел на высокие каменные стены. На высеченные в камне статуи всех тринадцати рас, обдуваемые ветрами и омываемые дождями так, что в конце концов все они — синнай и тралгу, южане и первокровные, тимзинай и йемму и утопленные — обрели одинаковые лица, лишенные выражения, и сжатые кулаки. Они были неотличимы друг от друга. Лишь широкие крылья и острые зубы дракона, изогнувшегося над ними, оставались такими же четкими, как прежде. И черные буквы, выбитые на черном металле огромных ворот, на языке, которого не знал никто в деревне.

Став послушником, он узнал, что значили эти слова. "Согнут, но не сломлен". Когда-то ему казалось, что он понимает истинное значение этих слов.

Легкий ветерок взметнул искры, похожие на светлячков. Немного пепла попало ему в глаз, и он потер его тыльной стороной ладони. Кровь его ускорила течение, отзываясь на что-то чужеродное. Богиня, подумал он. Он пришел к огромным воротам с другими мальчишками из деревни. Он отдал себя — тело и душу — а взамен…

Взамен открылись тайны. Сначала только знания: буквы, чтобы читать священные книги; числа, чтобы вести храмовые записи. Он прочел истории об Империи Драконов и ее падении. О том, как богиня пауков придет в мир, чтобы воздать всем по заслугам.

Они говорили, что обман не имеет над ней силы.

Он проверил это, конечно. Он верил им, и до сих пор проверял. Он бы соврал жрецам, просто чтобы увидеть могло бы это закончиться. Он выбрал те вещи, которые мог бы знать только он: имя клана своего отца, любимые блюда своей сестры и свои собственные мечты. Жрецы пороли его когда он говорил неправду, и щадили его когда он был правдив, они никогда, никогда не ошибались. И его уверенность росла. Его вера росла. Когда жрецы выбрали его для посвящения в послушники, он был уверен, что его ждут великие дела, поскольку жрецы говорили ему, что это так.

Когда кошмар посвящения остался позади, он ощутил силу богини пауков в своей крови. Впервые он почувствовал чужую ложь, и словно новое чувство открылось ему. А когда он заговорил голосом богини, он почувствовал, как слова его, словно сотворенные из огня, побуждают верить.

И когда он лишился ее благословения, он почувствовал, что ему могли говорить и неправду. Ведь может и не быть места под названием Кешет. Он верил в его существование так сильно, что рискнул своей жизнью, чтобы слетать туда. Но он так и не побывал там. Метке на картах могли быть ложными. Из-за того, что могло и не быть драконов, империи и великой войны. Он никогда не видел океана, его могло и не быть. Он знал только то, что сам видел, слышал и чувствовал.

Он не знал ничего.

Повинуясь импульсу, он вонзил зубы в свою ладонь. Они тут же обагрились кровью. В неярком свете костра, она казалась почти черной. Черной, с маленькими, темными узелками. Один из этих узелков распустил свои хрупкие ножки. Паук полз без всякой мысли по его руке. Еще один присоединился к нему. Отступник смотрел на них: шпионы Богини, в которую он больше не верил. Осторожно, медленно, он наклонил свою руку над невысоким пламенем. И один из пауков упал в огонь, его ножки толщиной с волос мгновенно сгорели.

"Что ж…" — сказал он. — "По крайней мере, вы смертны. Уж это я знаю."

Казалось, что горы никогда не окончатся, каждая вершина представляла собой новое препятствие, и каждая низина была с опасностью. Он обогнул маленькие деревни, подходя достаточно близко, только чтобы набрать воды из каменных цистерн. Ему приходилось есть ящериц и маленькие орехи телесного цвета с ободранных деревьев. Он избегал мест где широкие когтистые лапы оставляли свой след в грязи. И однажды, он нашел круг стоящих столбов с маленькой камерой под ними, которая казалось даст укрытие и место, где можно восполнить силы, но его сон был потревожен такими жестокими и чуждыми снами, что он вместо этого решил продолжить свой путь.

Он похудел, ремень сполз на бедра. Подошвы сандалий истерлись, а лук для разжигания огня быстро приходил в негодность. Время утратило всякий смысл. Один день сменял другой. Каждое утро начиналось с мысли, что, возможно, этот день будет последним днем его жизни. Возможно.

Возможно — этого было достаточно. А потом, одним поздним утром он поднялся на вершину усеянного камнями холма и увидел, что за ним нет следующего. Перед ним лежала широкая западная равнина, река блестела в одеянии из зелени травы и деревьев. Но близость равнины была обманчива. Он прикинул, что понадобится идти еще два дня, чтобы добраться до нее. И все же он сел на широкий неровный камень, взглянул на мир, раскинувшийся перед ним, и позволил себе проплакать почти до полудня.

По мере того, как он приближался к реке, новый страх начал терзать его. В тот день, много недель назад, когда он выскользнул за стены храма и сбежал, с решением проблемы, как затеряться в городе, можно было не торопиться. Теперь из-за деревьев он видел дым сотен очагов. Следы диких животных почти не встречались. Дважды в отдалении он видел всадников на огромных лошадях. Жалкие тряпки, в которые превратилось его одеяние, развалившиеся сандалии, вонь собственного давно не мытого тела напоминали ему, что это будет также трудно и опасно, как и все его путешествие. Как люди Кешета встретят дикаря с гор? Не отвергнут ли они его наотрез?

Он обошел вокруг города, держась реки, и поразился его размерам. Ему не доводилось видеть ничего столь же огромного. Длинные деревянные здания с крытыми соломой крышами могли вместить, наверное, тысячу человек. Дороги были вымощены камнем. Он старался держаться в подлеске, как вор, наблюдая.

Он увидел женщину Йемму и решился. Ее вид и еще голод придали ему храбрости. Она работала в саду своего дома, одного из последних между рекой и дорогой, на окраине города. Ростом она была вполовину ниже его и широка в плечах, как бык. Ее длинные клыки торчали из челюсти так, что казалось, проткнут щеки, если она засмеется. Грудь ее вздымалась высоко над корсажем, почти таким же, как носили его мать и сестра, разве что ткани и кожи на него пошло раза в три больше.

Она была первой из когда-либо виденных им людей, кто не был Перворожденным. Первое настоящее доказательство, что 13 рас человечества действительно существовали. Прячась за кустами, смотря как она вытянулась на мягкой земле и выдергивает сорняки огромными пальцами, он почувствовал что-то вроде изумления.

Он шагнул вперед прежде, чем отговорил бы себя и струсил. Женщина резко подняла свою широкую голову, раздувая ноздри. Он поднял руку, как бы извиняясь.

"Простите меня" — сказал он- "Я… Я в беде. И я надеялся, что вы можете мне помочь.

Глаза женщины сузились. Она пригнулась как охотящаяся кошка, приготовившаяся к схватке. Ему пришло в голову, что было бы разумнее узнать говорит ли она на его наречии, до того как приближаться к ней.

"Я пришел с гор", сказал он, слыша в своем голосе отчаяние. И что-то еще. Его кровь говорила. Неслышно. Дар богини пауков приказывал женщине верить ему.

"Мы не торгуем с Перворожденными", прорычала женщина. "Только не со сраными горцами, во всяком случае. Убирайся отсюда вместе со своими людьми".

"У меня нет людей", — сказал он. Нечто в его крови стало усиливаться, взволнованное своим применением. Женщина качнула головой, словно магия в его крови ее убедила. "Я один. И безоружен. Я шел… неделями. Я мог бы поработать у вас. За еду и теплое место для ночлега. Всего на одну ночь".

"Один и без оружия. В горах?"

"Да."

Она фыркнула, и у него возникло ощущение, что его оценивают. Судят.

"Ты — идиот." — сказала она.

"Да", — ответил он. — "Идиот. Но дружелюбный. И безвредный".

Казалось, прошла целая жизнь прежде чем она засмеялась.

Она заставила его таскать воду в бак, пока сама заканчивала работу в саду. Ведро делали для рук Йемму, и он наполнял его лишь наполовину, иначе не смог бы его поднять. Но он мужественно тащил его от домика до грубой деревянной платформы и потом назад. Он старался не оцарапаться, по крайней мере не до крови. Его и так не особенно жаловали тут, не хватало еще объяснять появление пауков.

На закате она позвала его за стол. Огонь в яме казался слишком большим и ярким, и ему пришлось напомнить себе, что существ, которых он звал братьями, здесь не было и они не высматривали его костер. Хозяйка налила в миску похлебку из котелка, висевшего над огнем. У похлебки был глубокий, насыщенный, богатый аромат долго варившегося блюда — котелок никогда не снимался с огня, в него просто бросали новые порции мяса и овощей, когда они попадались под руку. Возможно вон те кусочки темного мяса, плавающие в жирном бульоне, варятся с тех времен, когда он был в храме.

"Мой муж сейчас в караван-сарае", — сказала она. — "Один из принцев должен скоро появиться, и они будут голодны. Забрал с собой всех свиней. Если повезет, он продаст их всех и заработает достаточно серебра, чтобы пережить время бурь."

Он слышал ее голос и волнение в своей крови. Последние ее слова были ложью. Она не была уверена, что серебра хватит надолго. Он подумал, не беспокоит ли ее это, и есть ли способ разузнать, было ли у нее все необходимое. Он мог хотя бы попытаться, перед тем как уйти.

"Как насчет тебя, несчастный ты кусок дерьма?" — мягко и тепло спросила она. "Чью овцу ты оттрахал, что выпрашиваешь у меня работу?"

Отступник усмехнулся. Теплая еда в желудке, огонь под боком и знание того, что снаружи его ждет соломенный тюфяк с шерстяным одеялом, дали передышку его напряженным плечам и животу. Женщина не спускала с него своих золотистых в крапинку глаз. Он пожал плечами.

"Как оказалось то, во что ты веришь, не обязательно правда,"- сказал он осторожно. — "Я считал правильными кое-какие вещи, верил в них всем сердцем, но я … ошибался."

"Обманут?" — спросила она.

"Обманут", — согласился он, ненадолго замолчав. "А может и нет. Не нарочно. Не имеет значения, насколько ты ошибаешься, если ты во что-то веришь, оно не может быть ложью".

Женщина присвистнула — что было довольно впечатляюще, учитывая ее клыки — и похлопала в притворном восхищении.

"Сложная философия от безмозглой рыбы", — сказала она. "В следующий раз ты будешь проповедовать и просить уплатить церковную десятину".

"Только не я" — ответил он, смеясь вместе с ней.

Она отхлебнула из своей чаши. Трещал огонь. Что-то — крысы или жуки — шуршали в соломе над их головами.

"Разругался с бабой, не так ли?" — спросила она.

"С богиней" — ответил он.

"Ага, вечно оно так, а?" — сказала она, глядя в огонь. "Так встречаешь новую любовь, думаешь, что с ними будет по-другому. Словно Бог с тобой говорит, когда они губенями шлепают. А потом… "

Она снова фыркнула, с радостью и горечью напополам.

"И что пошло не так с твоей богиней?" — спросила она.

Отступник отправил в рот что-то, похожее на картошку, прожевал нежную мякоть и жесткую кожицу. Ему стоило усилий сказать то, чего он никогда не произносил вслух. Голос его дрогнул.

"Она собирается пожрать мир".

Капитан Маркус Вестер

Маркус потер подбородок мозолистой рукой.

— Ярдем?

— Сэр? — прогромыхал Тралгу, появляясь перед ним.

— День, когда ты забросишь меня в канаву, и примешь командование на себя…

— Да, сэр.

— Он ведь не наступит сегодня?

Траглу перекрестил свои толстые руки и дернул звенящим ухом.

— Нет, сэр, — наконец сказал он. — Не сегодня.

— Жаль.

Общественная тюрьма племени Ванаи когда-то была зверинцем. В давние времена, драконы сами прилетали на широкую площадь и купались в огромном фонтане в ее центре. Внутри зверинца, по периметру большой ямы в три этажа располагались большие клетки. Фасад из драконьего нефрита был покрыт вырезанными фигурами животных, которые когда-либо находились за железными решетками. На фасаде были львы и грифоны, огромные шестиголовые змеи и волки, медведи и громадные птицы с женской грудью.

Между ними стояли колонны, которые соответствовали тринадцати человекоподобным расам: большеухий Траглу, покрытый хитином Тимзинаи, клыкастый Йемму, и десять других. В глазницах Дартинаи даже были установлены маленькие скрытые жаровни для придания подобия сияния их взгляду, правда никто их больше не зажигал. Фигуры не пострадали от времени и дождя, порченные только черными полосами в местах, где проржавели решетки — ничто не повредило нефрит драконов и ничто не сломало его. Но животных больше не было, их место заняли люди.

Угрюмые, обозленные или усталые, жертвы правосудия племени Ванаи были выставлены на всеобщее обозрение для насмешек и установления личности, пока они ожидали вынесения приговора. Добропорядочные, законопослушные граждане могли торжественно пройти через площадь и за пару бронзовых монет купить барахло, вывешенное на стойке, обмотанной разным тряпьем. Мальчишки развлекались забрасывая пленников навозом, дохлыми крысами и гнилыми овощами. Иногда то заплаканная жена, то скорбящий муж пытались перебросить через пропасть сыр и масло, но даже если подарок достигал рук того, кому он предназначался, этому заключенному вряд ли становилось от легче. Маркус увидел одного из таких "счастливчиков" — человека из расы Куртадам, с постукивающими бусинами, вплетенными в его густую, гладкую как у выдры шерсть. Его избивали за каравай белого хлеба, в то время как группка Первокровок смеялась, тыкала в него пальцем и выкрикивала: "Стукач, стукач" и другие расистские оскорбления.

В самом нижнем ряду клеток сидели семеро. Телосложение и шрамы большинства из них говорили, что это были солдаты, но один человек держался в стороне, тощие ноги торчали между прутьев, пятки раскачивались над ямой. Солдаты были людьми Маркуса. Человек, державшийся особняком, — магом. Теперь все они принадлежали принцу.

— За нами следят, — сказал Траглу.

— Я знаю.

Маг уныло помахал рукой. Маркус ответил фальшивой улыбкой и менее вежливым жестом. Человек, бывший прежде его магом, отвернулся.

— Не он, сэр. Другой.

Маркус отвлекся от клеток. Хватило лишь мгновения, чтобы увидеть того, кого Ярдем имел в виду. Неподалеку от широкого пространства, где улицы переходили в площадь, расслабленно стоял молодой парень в позолоченных доспехах стражи принца. В памяти Маркуса всплыло имя этого человека.

— Смотри-ка, Бог нам улыбнулся, — съязвил Маркус.

Стражник, увидев, что его заметили, небрежно отсалютовал и направился к ним. Лицо у него было отъевшимся, а мускулы плеч одрябли. От него разило кедровым маслом, каким пользуются в банях, словно он целиком в него окунулся. Маркус расправил плечи, как он обычно делал это перед боем.

— Капитан Вестер, — стражник сопроводил свое приветствие кивком. — И Ярдем Хейн. Я вижу, Вы все так же повсюду сопровождаете капитана.

— Сержант Доссен, если не ошибаюсь? — спросил Маркус.

— Терциан Доссен. Принц предпочитает старые звания. Ваши люди?

— Кто, эти? — спросил Маркус с деланной невинностью. — Я работал со многими, и не удивлюсь, если выяснится, что знаком с узниками всех тюрем Вольных Городов.

— Вон та шайка. Мы арестовали их накануне за пьяный дебош.

— Такое случается.

— Вам что-нибудь об этом известно?

— Я бы предпочел не говорить ничего, что может достигнуть ушей магистрата, — сказал Маркус. — Он может неверно истолковать мои слова.

Доссен плюнул в канаву.

— Я уважаю Ваше желание уберечь их, капитан. Но это ничего не меняет. Грядет война, и принцу нужны люди. По крайней мере, эти — тренированные. У них есть опыт. Их заставят служить в армии. Может, даже дадут какое-нибудь звание.

Маркус почувствовал, как его охватывает гнев, в груди и в животе разгорается пламя, он словно бы стал на дюйм выше. Вещам, которые выглядели слишком правильными и хорошими, он не доверял

— Похоже, Вы хотите еще что-то сказать.

На лице Доссена появилась змеиная улыбка.

— Как ни крути, у Вас есть репутация. Капитан Вестер, герой Градиса и Водфорда. Принц бы это отметил. Вам назначили бы справедливое вознаграждение.

— Принцы, бароны, герцоги. Все они — просто маленькие короли, — сказал Маркус, немного более пылко, чем намеревался. — А на королей я не работаю.

— А на этого — будете, — сказал Доссен.

Ярдем почесал живот и зевнул. Таким образом он напоминал Маркусу о необходимости держать себя в руках. Маркус убрал руку с рукояти своего клинка.

— Доссен, старый друг, — сказал Маркус, — Добрая половина защитников этого города — наемники. Я видел Кароля Данниана и его парней. Меррисан Коук. Твой принц потеряет их всех, если пройдет слух, что он силой вербует профессиональных военных, которые уже состоят на службе…

Рот Доссена приоткрылся от удивления.

— Но Вы не состоите ни у кого на службе, — сказал он.

— Состою, — сказал Маркус. — Мы охраняем караван, отправляющийся в Карс, что на Северном побережье. Мы уже взяли деньги.

Стражник взглянул через провал ямы на людей в клетках, на мага и покрытый потеками ржавчины нефрит. На высеченную из камня лапу грифона присел голубь, встряхнул жемчужно-серыми перьями и нагадил на колено мага. Старик позади него расхохотался.

— У вас нет людей, — сказал Доссен. — Люди, которые должны охранять караван, сидят сейчас вон там. Вы и ваш пес не можете охранять караван в одиночку. В документах говорится о восьми людях, владеющих мечом и луком, и об одном маге.

— Не знал, что ты читал наш контракт, — сказал Ярдем. — И не называй меня псом.

Доссен поджал губы, его глаза сузились от досады. Его доспехи зазвенели, когда он пожал плечами, при этом звук, издаваемый ими, говорил, что это были не боевые доспехи, а парадная жестянка.

— Да, я его видел.

— Но, я уверен, между чтением контракта и арестом этих людей нет никакой связи, — сказал Маркус.

— Лучше присоединяйтесь к нам, капитан. Вы нужны городу Ванаи.

— Караван отправится в путь через три дня, — сказал Маркус. — И я уйду вместе с ним. Согласно контракту.

Доссен не шевельнулся, но лицо его побагровело. Маркус подозревал, что члены стражи принца не привыкли к тому, что им отказывают.

— Вы считаете себя лучше таких, как я? — спросил Доссен. — Вы думаете, что вправе диктовать условия и мир к Вам прислушается? Очнитесь, Вестер. Вы не в полях Эллиса.

Ярдем заворчал, словно его пнули в живот, и потряс большой головой.

— Я бы не упоминал Эллис, — пророкотал он.

Доссен презрительно смерил взглядом Тралгу, затем посмотрел на Маркуса, потом отвел глаза в сторону. Чувствовалось, что он нервничает.

— Я не хотел оскорбить твою семью, капитан, — сказал он.

— Уходи отсюда, — сказал Маркус — Сейчас.

Доссен подался назад. А когда отошел на безопасное расстояние, остановился.

— Караван отправляется через три дня, — сказал он.

Остальное было понятно. Нарушишь условия контракта и будешь отвечать перед принцем. Нравится тебе это или нет. Маркус не ответил. Доссен развернулся и зашагал на площадь.

— Это проблема, — сказал Ярдем.

— Да уж.

— Нам нужны люди, сэр.

— Нужны.

— Есть идеи, где бы нам их найти?

— Нет.

Маркус бросил последний отчаянный взгляд на людей, когда-то служивших с ним, покачал головой и покинул зверинец.

Город Ванаи когда-то был морским портом в устье реки Танеиш, но за столетия из-за отложений ила устье сместилось к югу, и теперь, чтобы добраться до него, приходилось все утро провести в седле. Сеть каналов оплетала город, и плоскодонки, груженные зерном и шерстью, серебром и древесиной из северных стран все еще заходили в Ванаи по пути в Ньюпорт, город поменьше и помоложе, или из него.

Как и у всех Вольных Городов, история Ванаи пестрела войнами и столкновениями. Когда-то он был республикой, совет которой выбирался лотереей; собственностью монарха; союзником или противником Биранкура или Расколотого Трона, смотря откуда ветер дул. Он был центром религии и восстания против религии. Каждая перемена оставила свой след на зданиях из белой древесины, грязных каналах, узких улочках и открытых площадях.

Тут древние ворота все также неподвижно висели, готовые защитить залы Общинного совета, хотя века прошли со смерти последних советников. Там бронзовая статуя епископа с мудрым и торжественным лицом, в полном одеянии и митре, покрылась бело-зелеными потеками медянки и голубиного помета. За тысячу лет история оставила свои следы на улицах города в камне и дереве, один и тот же переулок мог носить дюжину имен. Чугунные ворота разграничивали двадцать крохотных политических округов, это позволяло принцу менять свой маршрут, повинуясь прихоти, и защищало его от бунтов и заговоров.

Но еще больше чем в архитектуре, прошлое Ванаи отразилось на характере людей.

Самыми многочисленными были тимзинаи и первокровные, но и у безволосых сияющеглазых дартинай, и у тонких, как тростник, бледных синнай, и у покрытых бронзовой чешуей ясуру был свой уголок внутри широких белых стен города. Время и опыт развили в них искушенность и цинизм. Маркус видел мельчайшие приметы этого, пока гулял по узким улицам вдоль густо-зеленых каналов. Купцы-первокровки, преданные принцу, предлагали солдатам скидку на товары, прежде завысив соответственно цену. Пивные, врачи, кожевенники, сапожники и прочие ремесленники обзавелись новыми вывесками, написанными имперским антеанским шрифтом, чтобы бизнес мог беспрепятственно продолжаться, когда война будет проиграна. Старики-тимзинай с посеревшей, потрескавшейся чешуей сидели, скрестив ноги, за столиками на пристани и обсуждали последнюю революцию, когда отец нынешнего принца захватил власть в республике. Их внучки гуляли группками, их ноги в черной чешуе тенью мелькали сквозь тонкую белую ткань юбок почти имперского покроя.

Да, часть солдат умрет. Да, часть зданий сгорит. Часть женщин изнасилуют. Часть состояний будут потеряны. Город переживет это зло, как случалось и раньше, так что никто не ждал, что беда приключится именно с ним. Лучшим символом души города могло бы стать безразличное пожатие плечами.

На заросшей зеленой травой общинной земле стояла старая театральная повозка. Один ее борт был откинут, образуя неглубокую сцену, увешанную желтыми лентами. Собравшаяся у сцены небольшая толпа выглядела одновременно заинтригованной и ждущей подвоха. Когда Маркус поравнялся с повозкой, из-за лент на сцену вышел старик с волосами, стоящими колом, и бородой торчком.

— Остановитесь! — воскликнул мужчина глубоким звучным голосом. — Остановитесь и подойдите поближе! Услышьте сказание об Алерене Убийце и Мече Драконов! Или пройдите мимо, если сердце ваше трусливо. Ибо наше сказание о великом приключении. Любовь, война, коварство и месть выплеснутся через миг на эти бедные доски, и, предупреждаю вас…

Голос актера казалось упал до шепота, хотя он по-прежнему звучал так же разборчиво, как крик.

— …не всех героев ждет счастливая развязка. Не все злодеи будут наказаны. Подойдите же, друзья мои, и знайте, что в нашей истории, как и в жизни, может случиться все.

Маркус не осознавал, что остановился, пока не услышал голос Ярдема.

— Он хорош.

— Согласен.

— Посмотрим немного, сэр?

Маркус не ответил, но вместе с остальными подошел поближе. Пьеса была обычной сказкой. Древнее пророчество, зло, восставшее из глубин ада, и реликвия Империи Драконов, попавшая в руки героя. Женщина, игравшая прекрасную деву, была старовата для роли, а речь мужчины, игравшего героя, пожалуй, чересчур мягка. Но строки отлично звучали, и видно было, что труппа хорошо отрепетировала пьесу. Маркус приметил в толпе длинноволосую женщину и долговязого юнца, которые осаживали зубоскалов и смеялись в нужных местах — не занятых в пьесе актеров, засланных к зрителям. Но каждый раз, когда на сцену выходил старик-зазывала, Маркус забывал обо всем.

Старик играл Оркуса Короля Демонов, так искусно передавая его порочность и пафос, что легко забывалось, что это просто представление. А когда Алерен Убийца взмахнул Драконьим мечом и кровь хлынула по груди Короля Демонов, Маркус с трудом удержался, чтобы не выхватить свой клинок.

В конце, несмотря на предостережения актера, добро восторжествовало, а зло было повержено, и артисты вышли на поклон. Маркус вздрогнул от аплодисментов; он и не заметил, как толпа удвоилась. Даже Ярдем хлопал своими широкими как тарелки ладонями и скалился. Маркус вытащил из кошелька, висевшего под рубашкой, серебряную монету и бросил ее на доски сцены. Она упала с тяжелым стуком, а миг спустя Оркус Король Демонов улыбался и кланялся под дождем из денег. Он так тепло поблагодарил зрителей за щедрость и доброту, что, даже уходя, Маркус некоторое время продолжал думать, что люди щедры и добры.

Осеннее солнце садилось, раскрашивая бледный город сияющим золотом. Пространство вокруг сцены пустело, зрители расходились группами по двое и по трое. Маркус сел на каменную скамью под пожелтевшим дубом и смотрел, как труппа собирает повозку. Стайка детей-первокровок, смеясь, окружила актеров, те с улыбками отгоняли их. Маркус откинулся на спинку скамьи и задумчиво глядел в темнеющее небо сквозь ветви дерева.

— У вас есть план, — сказал Ярдем.

— Разве?

— Да, сэр.

Представление было неплохим. Небольшая труппа. Аларен Убийца и его спутник. Прекрасная дева. Оркус — Король демонов. Актер, исполнявший роли малозначительных персонажей, будь то крестьянин, демон или дворянин, в зависимости от того, какая шляпа была на нем в данный момент. Пятеро актеров на все представление и еще двое чтобы привлечь и удержать внимание толпы….

Итого семеро.

— Да, — сказал Маркус. — Пожалуй, есть.

Семь человек сидели за большим круглым столом, уплетая сыр с колбасками, и запивая их пивом. За все было заплачено из стремительно худеющего кошелька Маркуса. Тощий Микел и длинноволосая Кэри работали на разогреве толпы. Паренька, игравшего героя, звали Сандр, престарелую прекрасную деву — Опал. Хорнет играл спутника героя, а Смит был мастером-на-все-роли. Ярдем сидел среди них, добродушно улыбаясь, как кошка в окружении котят.

Маркус уселся вместе с Оркусом Королем Демонов за отдельным столом.

— А меня, — сказал Оркус, — зовут Китап рол Кешмет, помимо всего прочего. Можно мастер Кит.

— Я не собираюсь запоминать все эти имена, — сказал Маркус.

— А мы их будем вам напоминать. Не думаю, что кто-то на это обидится, — продолжил Мастер Кит, — Особенно, если вы будете покупать выпивку.

— Что ж, верно подмечено.

— А это подводит нас к нашему вопросу, не так ли, капитан? Вряд ли вы привели нас сюда из-за переполняющей вас любви к искусству.

— Нет.

Мастер Кит вопросительно приподнял брови. Вне сцены и без грима, он обладал интересной внешностью. У него было вытянутое лицо и седые волосы. Насыщенный оливковый цвет его кожи напомнил Маркусу о первокровных, живших в пустыне за Внутренним морем, а темные глаза наводили на мысль о примеси крови южан у близкой родни.

— Принц хочет вынудить меня поступить к нему на службу, — сказал Маркус.

— Я понимаю, — сказал Мастер Кит, — Мы так потеряли двоих из труппы. Сандр наш дублер. Теперь он встает до восхода, чтобы повторить роль.

— Я не хотел бы работать на принца, — сказал Маркус, — И пока у меня есть законный контракт, проблема не возникнет.

— Проблема?

— Если отказываешь вербовщикам, они подстраивают так, что ты отправляешься или воевать, или в мир иной. Я не намерен воевать за Ванаи.

Мастер Кит помрачнел, его густые брови изогнулись, как гусеницы.

— Прошу прощения, капитан. Я правильно понимаю, что для вас это вопрос жизни и смерти?

— Да.

— Похоже, вы не особенно этим обеспокоены.

— Это уже не впервые.

Актер откинулся назад в кресле, он скрестил пальце на своем животе. Он выглядел задумчивым и рассудительным. Маркус сделал большой глоток пива. У него был привкус дрожжей и черной патоки.

— Не думаю, что смогу спрятать вас обоих, — сказал Мастер Кит, — Тебя, еще может быть. Мы умеем изменить внешность человека, но тралгу так далеко на западе? Если принц захочет вас найти, боюсь, твой друг привлечет слишком много внимания. Нас поймают.

— Я не собираюсь присоединяться к труппе, — сказал Маркус.

— Нет? — озадачился Мастер Кит. — Тогда о чем речь?

За другим столом длинноволосая женщина встала на стул и, приняв величественную позу, начала читать "Обряд святого Ансиана", намеренно шепелявя. Все остальные смеялись, кроме Ярдема: тот изумленно улыбался и прядал ушами. Кэри. Ее звали Кэри.

— Я хочу, чтобы твоя труппа присоединилась ко мне. Мы идем с караваном в Карс.

— Мы бродячая труппа, — сказал Мастер Кит. — Я думаю, Карс — хорошее место, и мы давно там не были. Но я не понимаю, как то, что мы отправимся с караваном, поможет вам?

— Принц забрал моих людей. Мне нужно их заменить. Вы будете играть охранников.

— Вы серьезно?

— Вполне.

Мастер Кит улыбнулся и покачал головой.

— Мы не воины, — сказал он. — То, что мы делаем на сцене, лишь танец и игра. В бою с настоящим солдатом мы вряд ли будем чего-то стоить.

— Мне не нужно, чтобы вы были охранниками, — сказал Маркус. — Просто ведите себя как охрана. Налетчики не дураки. Они прикидывают свои шансы, как и все остальные. На караваны нападают, потому что в них недостаточно людей в доспехах, или он везет что-то, ради чего стоит рискнуть. Если мы оденем ваших людей в кожу и дадим им луки, никто не узнает, умеют ли они стрелять или нет. А груз, который мы сопровождаем, не стоит риска.

— Не стоит?

— Олово, железо. Некрашеная шерсть. Выделанная кожа. — перечислил Маркус. — Человек по имени Мастер Уилл из Старого квартала собрал торговцев, они отправляют свой товар как можно ближе ко времени битвы и надеются, что сражение закончится прежде, чем придет плата. Караван маленький, и дело практически безопасное. На месте налетчиков, я бы из-за него даже не почесался.

— А вознаграждение?

— Очень щедрое, — сказал Маркус.

Мастер Кит нахмурился, скрестив руки.

— Ну, приличное, — сказал Маркус. — Учитывая работу. И ваших людей убережет от опасности. Даже в таких маленьких благородных войнах проливается кровь, а у вас в труппе женщины.

— Думаю, Кэри и Опал в состоянии о себе позаботиться, — сказал Мастер Кит.

— Нет, если город будут грабить. Принцам и империям плевать, если кто-то изнасилует и убьет пару актрис. Они не смотрят на таких, как вы, и пехоте это известно.

Актер взглянул на компанию за большим столом. Несколько разговоров, похоже, велось одновременно, и кто-то из актеров успевал поучаствовать в них всех. Взгляд старика потеплел.

— Я верю тебе, Капитан.

На некоторое время они замолчали, слышался только рев огня в очаге, беседующие о чем-то голоса, да стук зябкого вечернего ветра в двери и окна. Тяга в трубе была плохой, и время от времени очаг извергал клубы дыма прямо в зал. Актер покачал головой.

— Могу я кое о чем спросить тебя? — сказал Мастер Кит.

— Давай.

— Я знаю о вашей репутации. И я чувствую, что вы человек опытный. Много повидали на своем веку. Странно, что вы нанимаетесь охранять маленький караван в Вольных городах.

— Это не вопрос, — сказал Маркус.

— Зачем вы это делаете?

Маркус пожал плечами.

— Слишком упрям, чтобы умереть, — сказал он, стараясь, чтобы его слова были похожи на шутку.

Улыбка Мастера Кита была бы жалостливой, если бы не скрывала за собой его собственное страдание.

— Я тоже верю в это, Капитан. Хорошо. Вам нужно девять человек, чтобы защитить последний караван из свободного Ванаи?

— Восемь, — сказал Маркус. — Восемь солдат и маг.

Мастер Кит посмотрел на черный от копоти потолок.

— Всю жизнь мечтал сыграть мага, — сказал он.

Сир Гедер Паллиако, наследник виконта Ривенхалм

Если бы Гедер Паллиако не размышлял над переводом, он бы избежал беды. Книга, о которой идет речь, была отвлеченным рассуждением о топляках, написанное одним философом с сомнительной репутацией из Принсип К'Аннальде. Гедер отыскал ее в хранилище рукописей в Кэмниполе и, собираясь в долгий поход на юг к Вольным городам, выложил запасные сапоги, чтобы освободить для нее место. Наречие было древним и непонятным. Кожаный переплет книги когда-то был заменен. Страницы книги потемнели от времени, а чернила выцвели.

Он любил ее.

Его палатка из вощеной ткани стоила дешевле, чем хорошие походные доспехи, но она худо-бедно защищала от пронизывающего холода с залива. Ноги и спина болели от езды верхом. Внутреннюю сторону бедер натерло, и он развязал жилет, чтобы не давил на живот. У его отца было похожее телосложение. Семейное проклятие, говаривал он. До сна оставался примерно час, и Жедер провел его на складном стуле, скорчившись над книгой, выуживая из нее каждое слово, каждую фразу.

"В отличие от животных, людям нет нужды прибегать к абстрактному, мифическому Богу, чтобы узнать, зачем они существуют. За исключением не изменившихся, безнравственных первокровных, каждая человеческая раса имеет свое предназначение. Восточные расы — йемму, тралгу, ясуру — без сомнения созданы для войны; раушадамы — для увеселения и развлечения; тимзинаи, самая молодая раса, предназначены для пчеловодства и подобных необременительных занятий; синнаи, включая меня самого, созданы как мыслители, проводники мудрости и философии, и так далее.

Но что же топляки? Единственная из человеческих рас, раса топляков не имеет предназначения. Согласно бытующему мнению, эти наши братья меньшие сродни растениям или неторопливым зверям западных континентов. Их эпизодические скопления в оставленных приливом водоемах скорее являются признаком океанских течений, чем проявлений человеческой воли. Некоторые романтики предполагают, что топляки суть осуществление некоего замысла драконов, который продолжает приводиться в жизнь даже после гибели его создателей. Мысль фантастическая и не стоящая внимания.

Я же считаю: совершенно ясно, что топляки очевиднейший пример человечества как художественного выражения, и как таковое — "

Или "эстетический замысел" будет точнее, чем "художественное выражение"? Гедер потер глаза. Было поздно. Очень поздно. Завтра ему предстояла долгая поездка верхом на юг, за ней еще одна послезавтра. Если Бог будет милостив, они достигнут границы через неделю, проведут день, максимум два, выбирая место для битвы, и еще день, чтобы разгромить местное войско, а затем он сможет спать в настоящей постели, есть настоящую еду и пить вино, от которого не воняет кожей бурдюка. Только бы дожить до этого.

Гедер отложил книгу. Он расчесал волосы, довольный, что в них не было вшей. Он умыл лицо и руки, затем зашнуровал жилет прежде чем прогуляться до уборной перед сном. Снаружи, свернувшись калачиком, как свойственно дартинаи, спал его оруженосец, еще один подарок отца. Глаза его под веками светились тускло-красным. За ним передвижным городом раскинулась армия.

Костры усеяли близлежащие холмы и наполнили воздух запахом чечевицы. Повозки поставили в центре лагеря, а мулов, лошадей и рабов загнали в коррали рядом с повозками. С севера дул холодный ветер. Хороший знак. Дождя не будет. Луна прошла полпути до высшей точки, полумесяц в небе давал скорее намек на свет, чем действительно светил, и Гедер продвигался к уборной осторожно.

Эссе крутилось у него в голове. Жаль, что в походе не было никого, с кем он мог бы его обсудить, написание эссе-размышления не считалось занятием, достойным мужчины. Поэзия — да. Верховая езда. Стрельба из лука. Фехтование. Даже история, если использовались достаточно удачные обороты речи. Но эссе-размышление было удовольствием, заслуживающим порицания, а потому это занятие следовало хранить в тайне от его компаньонов. Они и так смеялись на его животом. Незачем давать им еще один повод. Но если не "эстетическое намерение"… Неужели автор-синнаи пытался сказать, что единственная цель появления в мире топляков — украсить побережья?

Уборная, небольшая палатка над двумя досками, переброшенными через яму, была свободна. Все еще размышляя над тонкостями книги, Гедер спустил рейтузы. Он заметил сладковатый запах, примешивающийся к вони испражнений, но не придал ему значения. Он уселся голым задом на доски, вздохнул и запоздало подумал, почему в уборной пахло опилками.

Доски подались, и Гедер вскрикнул, когда повалился назад и вниз, в дурно пахнущую жижу из дерьма и мочи. Одна из досок отскочила, стукнувшись о край ямы, и ушибла ему руку. Удар вышиб из него дух. Ошарашенный, он лежал в вонючей темноте, куртка и рейтузы пропитались мерзкой влагой, ему стало холодно.

Сверху послышался смех. Затем появился свет.

Четыре фонаря, защищенные колпаками, сияли, освещая небо над ним. Из-за света не было видно лиц людей, державших фонари, но он узнал голоса. Это были его так называемые друзья, братья по оружию. Джори Каллиам, сын барона Остерлингских Падей. Сэр Госпи Эллинтот. Содай Карвеналлин, секретарь Верховного Маршала. И, самое худшее, сэр Алан Клин, капитан роты и непосредственный командир Гедера, человек которому он должен был бы доложить о неподобающим поведении своих товарищей. Гедер встал, его голова и плечи показались над ямой под радостный хохот мужчин.

— Очень смешно, — сказал Гедер и протянул к ним измазанные дерьмом руки. — Теперь вытаскивайте меня отсюда.

Джори взял его за руку и вытянул наверх. Гедеру пришлось отдать ему должное, что тот не побоялся запачкать руки в говне, в которое они свалили Гедера. Рейтузы Гедера болтались у колен, мокрые и грязные. Он стоял в свете фонарей, раздумывая, надевать ли их или идти совсем без штанов. Со вздохом, он натянул рейтузы.

— На тебя была вся надежда, — сказал Клин, хлопая Гедера по плечу. По его щекам все еще катились слезы смеха. — Остальные заметили бы подвох. Ну, кроме Содая, но он слишком тощий, чтобы сломать доски.

— Да уж, отличная шутка, — кисло протянул Гедер, — Мне нужно найти что-нибудь чистое, чтобы -

— О, нет, — сказал Содай в нос, акцентом Верхнего Города. — Пожалуйста, друг мой. Не порти ночь. Это просто шутка! Не принимай ее на свой счет, прими ее так, как она задумывалась.

— Это правда, — сказал Клин, кладя свою руку на плечо Гедера. — Вы должны позволить нам, принести вам свои извинения. Давайте друзья! По палаткам!

Четыре человека хромая шли через темноту, волоча с собой Гедера. Из всех четверых, только Джори, казалось, искренне сочувствует, и то молча.

В детстве Гедер часто представлял себе, как это — служить королю, нестись в битву, доказывать свой ум и умение обращаться с оружием. Он читал истории о великих древних воинах, слушал пропитанные винными парами байки своего отца о дружбе и братстве по оружию.

Действительность разочаровала его.

Палатка капитана была из тяжелой кожи нанизанной на железный каркас. Внутри она была более роскошной, чем дом Гедера. Шелковый висел с потолка, а большой пожар ревел в яме, дым направлялся вверх и наружу по висящей трубе, с мелко коваными цепями и почерневшей кожей. Тепло как будто вы вышли в самое жаркое время лета, но по крайней мере здесь был душ, и Гедер не дрожал, когда он снимал грязную одежду. Другие сбрасывали перчатки и куртки, которые изгрязнились, когда они касались Гедера, и мальчик-раб Тимзинаи забрал их все.

— Мы, друзья мои, гордость и надежда Антеи, — сказал Клин, наполняя вином большую флягу.

— За короля Симеона! — сказал Госпи.

Клин сунул флягу в руки Гедеру, а сам стоял с бурдюком.

— За королевство и империю, — сказал он, — И поражение выскочки из Ванаи!

Другие встали. Гедер стоял в своей ванной, вода стекала по ними, потому, что оставаться сидя было бы немного изменой. Это был первый тост из многих. Сир Алан Клин в свое жизни делал многое, но он никогда не скупился угощать своим вином. И если бы у Гедера было чувство, что его графин был всего лишь немного более полон, чем у старшего, это было бы знаком раскаяния капитана и извинением за вечернюю шутку.

Содай декламировал свой последний сонет, похабное дань одной из наиболее популярных придорожных шлюх, следовавшей за его компанией. Клайн превысила исполнение импровизирующий речи о мужественной добродетели силы рук, культурных искусств и подвигов на постельном поприще. Джори и Госпи простучали веселую песню на барабанах и тростниковом органе, их голоса отлично гармонировали друг с другом. Когда пришла очередь Гедера, он встал из прохладной ванны, читая открытую рифму и немного пританцовывая под такт музыки. Этому его научил однажды отец, когда они влезли глубоко в свои чашки, и Гедер никогда не делился этим вне своей семьи. Это было до того как он закончил, другие люди были беспомощными от смеха, и ему пришло в голову, насколько же он должен быть пьян, чтобы самому так смеяться. Он улыбнулся, чтобы скрыть внезапный укол тревоги. Стал ли он только помогать себя унижать? Его улыбка побуждала их продолжать веселье, до того как Клин, бездыханно, со стуком встал на пол и показал жестом Гедеру, что он должен сидеть.

Там был сыр и сосиска, больше вина, лепешки и соленья, и еще больше вина. Они говорили о тех вещах, которые Гедер вряд ли мог бы соблюдать к этому моменту, и о которых он намного меньше будет вспоминать потом. В некоторый момент он обнаружил, что продолжает сонливо бормотать о Топляках, как о артистическом выражении или, возможно, о эстетическом намерении.

Он проснулся в своей палатке из вощеной ткани, замерзнув и чихая и не помня как он туда вернулся. Узкий, недобрый свет приходящего рассвета проходил сквозь ткань. Ветер свистел. Гедер обернул свое одеяло вокруг головы, как платок и торговки рыбкой и приказал себе поспать еще несколько минут. Сон окутал его разум, но рев общей побудки не оставил надежды отдохнуть. Его внутренности бастовали. Внутри его головы боролись между собой боль и болезнь. Если бы его вырвало внутри палатки, никто бы это не увидел, но его оруженосец должен был бы отчистить ее до того как они сорвались с места на дневной переход. Если бы он вышел наружу, его бы почти наверняка увидели. Он удивился, сколько он выпил вчера вечером. Второй сигнал общей побудки протрубил. На сны не оставалось времени. Он стиснул зубы и отправился в палатку капитана снова.

Компания стояла по порядку, Каллиам, Аллинтот, и две дюжины других рыцарей, многие из них были уже в доспехах и кольчугах. За ними всеми их сержанты и вооруженные люди выстроились в пять рядов глубиной. Гедер Паллиако попытался держаться прямо и открыто, зная, что люди за ним считали, что их шансы на победу и выживание были в его руках. Так как он зависел от капитана, и над ним Лорд Терниган, Старший Маршал, который командовал всей армией.

Сэр Алан Клин вышел из своей палатки. В прохладном утреннем свете он выглядел идеальным бойцом. Его тусклые волосы были перекинуты на спину. Его форма была такой черной, словно ее соткали прямо из ночного неба. Его широкие плечи и выдающийся подбородок напоминали ожившую статую. Два раба из лагеря принесли трибуну и поставили ее у ног мужчины. Капитан сделал шаг вперед.

— Воины, — сказал он. — Вчера Лорд Терниган отдал новые приказания. Ванаи создал альянс с Максией. Нам сообщили, что шесть сотен бойцов, вооруженных мечами и луками, находятся на границе, защищая Ванаи, как раз, пока мы здесь разговариваем.

Капитан остановился, чтобы слушатели осмыслили услышанное, и Джедер нахмурился. Максия странный союзник для Ванаи. Эти два города стояли друг другу поперек горла из-за торговли специями и табаком в течение не одного поколения. Он читал, что Ванаи построен из дерева, главным образом из-за того, что Максия контролировал каменоломни, в то время, как дерево поступало по реке с севера. Но, возможно, были еще какие-то причины, которых он не знал.

— Это подкрепление не спасёт Ванаи — сказал Алан — Так как, когда они подойдут, то обнаружат нас контролирующими город.

Гедер нахмурился ещё больше и предчувствие неприятностей зашевелилось в его животе. Путь от Максии до Ванаи занимал где-то пять дней по воде и они находились по крайней мере в семи днях от границы. Добраться до Ванаи раньше подкрепления означало…

— Сегодня мы начнём трудный марш, — сказал Алан. — Мы будем спать в наших сёдлах. Мы будем есть во время марша. И через четыре дня мы застанем Ванаи врасплох и покажем им, какова мощь Расколотого Престола! За короля!

— За короля! — Гедер присоединился к хору восклицаний остальных, поднимая руку для салюта, стараясь при этом сдержать слёзы.

Они знали. Со вчерашней ночи они знали. Уже сейчас Гедер мог чувствовать растущую боль в его спине и бёдрах. Пульсация в его голове удвоилась. Когда строй сломался, Джори Каллиам встретился с ним глазами и отвёл взгляд.

Дело было в шалости. Скидывание в грязь отхожего место было только началом. После этого были настаивания на принятии шутовских извинений. Его облили тёплой водой. Напоили вином. Заставили танцевать. Воспоминания о чтение грязных отцовских рифм и танец джиги вернулись ударом ножа в спину. И всё ради того, что бы они могли объявить форсированный марш, во время которого толстый идиот Паллиако пытался бы не облевать себя в строю. И всё это было в последнюю ночь, что бы потом они могли в последующие дни с удовольствием наблюдать за его страданиями.

Братья по оружию. Братство похода. Тёплые, бессмысленные слова. Это место не отличалось от его дома. Сильный издевался над слабым. Красивый жалел невзрачного. Везде и всегда, сила определяла, кто был фаворитом и кем могли пренебрегать. Гедер повернулся и побрёл к своей палатке. Его рабы оруженосцы были готовы нанести удар. Он проигнорировал их и воспользовался последними моментами уединения перед битвой, что предстояла в грядущие дни. Он потянулся за своей книгой.

Её не было там, где он её оставил.

Холод, который не имел ничего общего с осенней погодой, пробежал по его спине.

Он был пьян, когда вернулся. Он мог переложить её. Он мог попытаться читать её перед сном. Гедер обыскал свою койку, затем поискал под койкой. Он просмотрел его униформу и деревянный оббитый кожей сундук, где хранил все остальные свои вещи. Книги не было. Его дыхание участилось. Его лицо покрылось потом, но был ли это стыд или гнев, он не мог себе позволить думать. Он вышел из палатки и рабы вскочили полные внимания. Остальной лагерь уже загружал телеги и мулов. Времени не было. Гедер кивнул своему оруженосцу Дартину и раб приступил к складыванию его вещей. Гедер снова пошел через лагерь, его шаги были медленны от страха. Но он должен был вернуть его книгу обратно.

Палатка капитана уже была сложена, кожа отсоединена от рамы, рама разобрана и сложена. Голый участок земли, где Гедер плясал прошлой ночью как в детском рассказе, сказочный замок, который исчезает с рассветом. Кроме того, Сэр Алан Клин был здесь, его кожаный ездовой плащ свисал с плеч, а на бедре висел меч. Ответственный за фураж, наполовину горец Йемму слушал приказы капитана. Технически ранг Гедера давал ему право перебить его, но он не сделал этого. Он ждал.

— Паллиако, — сказал Клин. Тепла прошлой ночи уже не было.

— Милорд, — сказал Гедер, — Прошу прощение за беспокойство, но когда я проснулся этим утром… после вчерашней ночи…

— Сплюнь, парень.

— У меня была книга, сэр.

Сер Алан Клин прикрыл благородные глаза с длинными ресницами.

— Я думал, мы закончили с этим.

— Закончили, сэр? Так вы знаете книгу? Я показывал вам её?

Капитан открыл глаза, мельком разглядывая упорядоченный хаос собирающегося лагеря. Гедер чувствовал себя как мальчишка, загнанный в угол наставником.

— Эссе-размышление, — сказал Клин. — Паллиако, на самом деле? Эссе-размышление?

— Больше для упражнений в переводе, — Гедер лгал, внезапно устыдившись своего истинного стремления.

— Это было… смело для тебя признать недостаток — сказал Клин. — И я думаю ты принял правильно решение уничтожив её.

Сердце Гедера колотилось о рёбра.

— Уничтожив её, сер?

Алан посмотрел на него с удивлением на лице. Или, возможно, с притворным удивлением.

— Мы сожгли её прошлой ночью, — сказал капитан. — Мы вдвоем вместе, сразу как я проводил тебя в твою палатку. Ты не помнишь?

Гедер не знал, лжет ли этот человек или нет. Ночь вспоминалась смутно. Он так мало помнил. Было ли это возможным, потеряться в пьянстве, отречься от своей невеликой мудрости и позволить её сжечь? Или сэр Алан Клин, его капитан и командир, лгал ему в лицо? Ни то, ни другое не казалось вероятным, но что то должно было быть истинной. И он не знал, мог ли он всё таки признаться, что не мог удержаться от вина, что ещё раз доказывало, что он был посмешищем этой компании.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Гедер. — У меня была путаница в голове. Теперь я всё понял.

— Будь осторожен с этим.

— Это не повторится вновь.

Гедер отсалютовал, и, прежде, чем Клин смог ответить, пошел к своей лошади. Это был серый мерин, лучшее, что могла позволить себе его семья. Он взобрался на лошадь и сильно дёрнул вожжи. Лошадь резко развернулась, удивлённая его жесткостью и Гедер почувствовал укол сожаления из-за вспышки гнева. Это не была ошибка животного. Он пообещал себе дать животному стебель сахарного тростника на привале. Если привал будет. Если эта дважды проклятая компания не будет продолжатся до конца дней и возвращения драконов.

Они вышли на дорогу, армия двигалась неторопливым темпом людей знающих, что походу не будет конца. Тяжелый марш начался, отряды шли по рангу по дороге цвета нефритового дракона. Гедер выпрямился в седле, держа спину прямо и гордо благодаря чистой силе воли и гнева. Он был унижен. Скорее всего будет унижен снова. Но сер Алан Клин сжег его книгу. И с восходом солнца, теплом нагревающего свисающий с плеч плащ, ярко освещающего чудесные осенние листья вокруг него, Гедер понял, что уже дал клятву мести. И он сделал это стоя перед своим новым смертельным врагом.

Это не повторится вновь, сказал он.

И это не повторится.

Ситрин Бел Саркур

Единственное яркое воспоминание Ситрин о родителях было связано с известием о их смерти. До этого были лишь обрывки, даже меньше чем очертания самих людей. Отец у нее ассоциировался с теплым объятием во время дождя и запахом табака. Мать со вкусом меда на хлебе и тонкой изящной рукой синнайской женщины, нежно поглаживающей ногу Ситрин. Она не помнила их лица и тем более звучание голосов, но хранила в памяти их потерю.

Тогда ей было четыре года. Ее детская была выкрашена в бело-сливовый цвет. Сидя у окна, она пила чай вместе с игрушечным чучелом тралгу, сделанным из коричневой мешковины и наполненный сушеными бобами. Она как раз расправляла его уши, когда вошла ее нанне с лицом бледнее обычного и сообщила, что чума унесла хозяина с хозяйкой, и Ситрин нужно готовится к отъезду. Теперь она будет жить где-то еще.

Она толком ничего не понимала. Смерть была для нее чем-то обыденным на тот момент, будь то лента которую нравится или нет носить в волосах, или количество сладкой овсянки, съедаемой по утрам. Ситрин не столько плакала, сколько чувствовала раздражение от перемен в ее планах.

Только позже, в своих новых более темных комнатах над банком, она осознала, что не имеет значения, как громко она кричала или рыдала. Родители никогда не придут к ней, потому что мертвы и им теперь все равно.

— Ты слишком переживаешь, — сказал Безель.

С довольным видом он неуклюже развалился на истоптанных деревянных ступенях. Довольным он выглядел в любом месте. В свое двадцать первое лето он был на четыре года старше Ситрин, его темные вьющиеся волосы и скуластое лицо, казалось, созданы, для улыбки. Будучи широкоплечим, словно работяга, он имел мягкие руки. Его туника, так же как и ее, украшена красно-коричневыми цветами банка. Но на нем она смотрится намного лучше. Ситрин знала, что у него полдюжины возлюбленных, и она им тайно завидовала.

Они сидели на деревянной скамейке выше Арочной площади, взирая на суматоху и неразбериху еженедельной продуктовой ярмарки, сотни тесно наставленных палаток из ярких тканей и тонких кольев вырастали из строений по краю площади, подобно молодым побегам на старом дереве. Главный канал Ванаи с пристанью находился справа от них, в зеленой воде которого суетились узкие лодки и отпорные крюки. Ярмарка гудела голосами торговцев рыбой и мясников, фермеров и травников, распродающих свой последний урожай лета.

Большинство из них были первокровными и черно-хитиновыми тимзинаи, но то тут, то там Ситрин замечала белое тонкое тело чистокровного синнаи, широкую голову и подвижные, как у гончей, уши тралгу, крепкую, вразвалку походку йемму. Ситрин выросла в Ванаи, и видела представителей практически всех рас хотя бы однажды. Как-то ей даже довелось увидеть топляка в канале, и он посмотрел на нее печальными черными глазами.

— Не пойму, как банк может примкнуть к Имперскому Антею, — сказала она.

— Мы не примыкаем к ним, — сказал Безель.

— Мы не примыкаем к принцу. Это — война.

Безель засмеялся. У него был милый смех. В тот момент Ситрин почувствовала гнев, но затем сразу же простила, как только он коснулся ее руки.

— Это просто театр, — сказал он. — Кучка людей встретятся на поле за городом, погрозят друг другу палками и мечами, поубивают сколько требует честь, потом мы откроем ворота антейской армии и позволим им тут несколько лет похозяйничать.

— Но принц…

— Отправят в изгнание. Ну или его пленят, хотя скорее отправят в изгнание. Так постоянно происходит. Баронесса в Гилее выходит замуж за принца в Астерихолде, и король Симеон решает, что Антее нужен противовес в Вольных городах. А потому он находит причину объявить войну Ванаи.

Ситрин нахмурилась. Безель выглядел таким довольным, таким беспечным. Ее страх ему показался наивным. Глупец. Она стояла на своем.

— Я читала о войнах. И учитель истории рассказывает о войнах совсем иначе.

— Может настоящие войны и ведутся иначе, — сказал Безель, пожимая плечами. — Если Антея пойдет на Биранкур или Кешет, я бы не взялся держать пари. Но в данном случае? Это не страшнее весеннего шторма, скажу по секрету.

Женский голос окликнул Безеля по имени. Это была купеческая дочь, одетая в темно-коричневый корсаж и пышную юбку из некрашеного полотна. Безель поднялся со своего места подле Ситрин.

— Моя работа передо мной, — сказал он с блеском в глазах. — Ты должна вернутся в здание пока старушка Кэм не начала волноваться. А если серьезно, доверься Магистру Иманиэлю. Он занимается этим дольше, чем любой из нас, и знает, что вокруг происходит.

Ситрин кивнула и стала наблюдать, поскольку Безель в это время, перепрыгнув через две ступеньки, спустился к темноволосой девушке. Он поклонился ей, а она присела в ответ, что показалась Ситрин весьма наигранным. Формальность была — прелюдий. Вероятно, Безель не думал о том, что Ситрин догадывается об их любовной игре. С неприязнью Ситрин наблюдала, как он взял женщину под руку и повел прочь по тусклым улицам и мостам города. Она дернула себя за рукав, мечтая, не в первый раз, о там, что бы банк Медиан выбрал себе цвета более подходящие Ситрин. Что-то зеленое, например.

Были бы оба родителя первокровками или синаями, возможно бы ее приютила семья. Вместо этого, королева лишила ее отца титула в Биранкуре и даровала кому-то еще. А клан матери в Принсип К'Аннальде не захотел воспитывать полукровку.

Если бы не банк, она возможно бы бродила по улочкам и аллеям Ванаи. Но её отец вложил в банк часть семейного состояния благодаря Магистру Иманиэлю, и как наследница Ситрин находится под опекой банка до тех пор, пока не повзрослеет для того, что бы скрепить кровью договора на свою собственность. Еще около двух лет, и это станет возможным. Ей хотелось бы увидеть свое девятнадцатое солнцестояние, как собственнице, и переехать из небольших апартаментов вблизи Главной площади, где ванайское отделение банка Медиан ведет дела.

Предполагается, конечно, что вторгнувшаяся армия оставит город в надлежащем виде.

Идя через продуктовую ярмарку, она не увидела никаких особых признаков страха на лицах вокруг нее. Так что возможно Безель был прав. Видит Бог, этот мужчина выглядит таким уверенным в себе. И потом, он всегда так поступает.

Позволив себе помечтать, она представила, будто бы Безель увидит ее в ином свете, когда она перестанет быть просто девчонкой под опекой банка. Она остановилась у лотка женщины — первокровки, торгующей парфюмерией, маслами и разноцветными украшениями для волос. Висевшее на грубой деревянной стойке зеркало приглашало клиентов полюбоваться собой. На мгновение Ситрин глянула на себя, приподняв подбородок, будто девушка у которой есть семья.

— Ах, ты бедняжка, — сказала женщина. — Ты больна, не так ли? Нужно что-то для твоих губ?

Ситрин покачала головой, отступая назад. Женщина схватила ее за рукав.

— Не убегай. Я не боюсь. Половина моих клиентов здесь потому что больны. Дорогая, в наших силах избавить тебя от этой бледности.

— Я и не думала, — сказала Ситрин, обретя дар речи.

— Разве? — сказала женщина, указывая на табурет в углу лотка. Запах роз и вспаханной земли делали воздух едва ли не слишком удушающим.

— Я не больна, — сказала она. — Моя мать-синнайка. Это… это нормально.

Женщина бросила жалостливый взгляд на нее. Это правда. У Ситрин не было ни утонченности, присущей изысканно-хрупкой красоте народа ее матери, ни здорового, теплого, земного очарования девушки-первокровки. Она была чем-то средним. Белым мулом, как называли ее другие дети. Ни тем и не другим, по сути.

— Ну, тогда тем более, — утешающе произнесла женщина. — Только присядьте и мы посмотрим что можно сделать.

В итоге, Ситрин приобрела баночку помады для губ, лишь так ей удалось покинуть лоток.

— Просто предоставьте ему небольшой заем, — сказала Кэм. — Он — принц. Это не тот случай, когда не знаешь где его потом искать.

Магистр Иманиель оторвал взгляд от тарелки, выражение его лица было приятным, но не совсем понятным. Свет свечи отражался в его глазах. Это был небольшой человек с грубой кожей и тонкими волосами, который мог быть очень ласковым, словно котенок, которому что-то нужно, и походить на злого и холодного демона. За все годы, Ситрин так и не смогла понять, какая его часть была маской. Его голос в тот момент был так же спокоен, как и взгляд.

— Ситрин? — сказал он. — Почему я не хочу предоставлять займы принцу?

— Потому что если он не захочет их вернуть, вы не сможете его заставить.

Магистр пожал плечами Кэм. — Вот видишь. Девчонка знает. Это — политика банка: никогда не давать займы людям, который считают ниже своего достоинства их возвращать. Кроме того, кто сказал что у нас есть свободные монеты?

С притворным отчаянием Кэм покачала головой и потянулась через стол за солонкой. Магистр Иманиэль взял очередной кусочек ягненка.

Почему он не обратится к баронам и герцогам, одолжил бы у них? — спросил Магистр Иманиэль.

— Он не может, — сказала Ситрин.

— Почему нет?

— Оставь бедную девочку в покое на этот раз, — сказала Кэм. — Можем хоть раз поговорить, не превращая беседу в экзамен?

— У нас все их золото, — сказала Ситрин. — Оно все здесь.

— О, дорогая, — сказал Магистр Иманиель, широко открыв глаза, изображая ложный шок. — В самом деле?

— Они приходят к нам в течении нескольких месяцев. Мы продали векселя половине благородных семейств города. В начале за золото, но после за драгоценности или шелк или табак… что-то имеющее ценность при сделке.

— Ты уверена?

Ситрин закатила глаза.

— В этом все уверены, — ответила она. — Все при дворе только об этом и говорят. Знать разбегается, как крысы с тонущего корабля, а в это время банки обворовывают их по-темному. Когда аккредитивы будут доставлены Карсу или Киарию или Столбоурну, они и половины из уплаченного за них не вернут.

— Правильно, это рынок спроса (Правильно, спрос превышает предложение), — сказал магистр Имануэль с довольным видом. — Но встает проблема инвентарной описи.

После обеда Ситрин поднялась в свою комнату и открыла окна, чтобы понаблюдать туман, поднимающийся над каналами. Воздух пах осенью, льняным маслом красили деревянные здания и мосты, чтобы защитить их от снега и дождя. А внизу на поверхности воды ярко-зеленые цветки водорослей. Иногда она представляла, что все дома — это огромные корабли, которые плывут по великой реке, каналы которой соединяются в один и текут так далеко, куда Ситрин на могла заглянуть.

В конце улицы, одни из железных ворот расшатались от времени и поскрипывали, раскачиваясь (вперед и назад) на ветру. Ситрин вздрогнула, закрыла ставни, переоделась ко сну и задула свечу.

Крики разбудили её. И затем раздался стук от свинцового наконечника приклада по двери.

Она распахнула ставни и выглянула. Туман достаточно рассеялся и перед ней ясно открывалась улица. Дюжина мужчин в ливреях (войск) принца, пятеро из них державшие разящие смолой факелы обступили дверь. Их голоса звучали громко, весело и зловеще. Один из них посмотрел вверх, его темные глаза встретились с ее. Солдат оскалился. Не ведая о том, что происходит Ситрин беспокойно улыбнулась в ответ и попятилась. Кровь в её венах застыла еще до того, как она услышала голоса — недоверчивую речь магистра Иманиэля, смех капитана стражи, а после вопль убитой горем Кэм.

Ситрин сбежала по лестнице, от тусклого света отдаленного фонаря коридоры казались черного цвета бледного тона (бледно черными). Часть её знала, что бег к входной двери — безумие и что ей следует бежать в обратном направлении. Но она слышала голос Кэма, она должна знать.

Когда она подошла к двери стражников уже не было. Магистр Иманиэль стоял все так же неподвижно, держа в руке светящийся фонарь из олова и стекла. У него было отсутствующее выражение лица. Кэм опустилась на колени рядом с ним, зажимая себе рот кулаком. А Безель — безупречный Безель, прекрасный Безель — лежит на каменном полу, окровавленный, но уже не истекающий кровью. Ситрин почувствовала как пронзительный вопль, поднимается из глубины горла, но она не смогла издать ни звука.

— Пригласите мага, — сказал Магистр Иманиель.

— Слишком поздно, — произнесла Кэм своим хриплым, наполненным слезами голосом.

— Я об этом не спрашивал. Пригласите мага. Ситрин иди сюда. Помоги мне его поднять.

Не было никакой надежды, но они сделали так, как им было велено. Кэм натянула шерстяной плащ и поспешно ушла во мрак. Ситрин взяла Безеля за пятки, а Магистр Иманиель за плечи. Вместе они перетащили тело в столовую и положили его на широкий деревянный стол. Лицо и руки Безеля были изрезаны. Глубокая рана шла от запястья почти до локтя, а рукав был разодран проникшим лезвием. Он не дышал, не истекал кровью, и выглядел как мирно спящий человек.

Пришел маг, втер порошки в пустые глаза Безеля, прижал ладони к его безмолвной груди, и призвал духов и ангелов. Безель сделал один долгий, неровный вздох, но магия было недостаточной. Магистр Иманиель заплатил магу три толстых серебряных монеты и отослал его прочь. Кэм зажгла огонь в камине, пламя придавало Безелю жуткую иллюзию движения.

Магистр Иманиель опустив глаза, стоял во главе стола. Ситрин подошла и взяла холодную, коченеющую руку Безеля. Она ужасно хотела плакать, но не могла. Страх, боль и страшное недоверие бушевали в ней, не находя выхода. Когда она подняла взгляд, Магистр Иманиель пристально смотрен на нее.

— Мы должны были дать ему. — Сказала Кэм. — Позволить принцу взять то, что он хочет. Это всего лишь деньги.

— Принеси мне его одежду, — сказал Магистр Иманиель. — Чистую рубашку. И красный пиджак, который он не любил.

Сейчас его глаза двигались стремительно, как будто читая слова, написанные в воздухе. Кэм и Ситрин обменялись взглядом. Первая, безумная мысль Ситрин была то, что он хотел вымыть и украсить тело для похорон.

— Кэм? — Спросил Магистр Иманиель. — Ты слышишь меня? Иди!

Старая женщина с усилием оторвала себя от очага и быстро ушла в глубину дома. Магистр Иманиель повернулся к Ситрин. Его щеки покраснели, но она не могла сказать, было ли это от гнева, позора или от чего-то более глубокого.

— Ты можешь управлять телегой? — Спросил он. — Небольшой упряжкой? Двумя мулами.

— Я не знаю, — ответила Ситрин. — Может быть.

— Раздевайся, — сказал Магистр.

Она часто заморгала.

— Раздевайся, сними ночную сорочку. Я должен видеть, с чем работаю.

Неуверенно, Ситрин подняла руки и развязала завязки, позволив ткани упасть на пол. От холодного воздуха она вся покрылась гусиной кожей. Магистр Иманиель издавал тихие звуки в глубине горла, обходя вокруг нее, делая какие-то вычисления, которые она не могла понять. Труп Безеля оставался бездвижен. Она чувствовала отголоски стыда, осознавая, что прежде, ни один мужчина не видел ее обнаженной.

Когда Кэм вернулась, ее глаза округлились, а рот раскрылся от удивления, став похожим на букву О. Затем, мгновенье спустя, лицо ее стало каменным.

— Нет, — сказала Кэм.

— Подай мне рубашку, — попросил Магистр Иманиель.

Кэм ничего не делала. Он подошел и забрал у нее рубашку и пиджак Безела. Она не остановила его. Не говоря ни слова, Магистр через голову надел рубашку на Ситрин. Ткань была мягкой и теплой, и пахла кожей мертвеца. Подол опустился достаточно низко, чтобы вернуть некое приличие. Магистр Иманиель отступил, и мрачное удовольствие появились в уголках глаз. Он бросил Ситрин пиджак и кивнул, чтобы она надела его.

— Нам нужно немного подшить его, — он сказал. — однако это вполне осуществимо.

— Вы не должны это делать, сэр, — сказала Кэм. — Она всего лишь девушка.

Не обратив не нее внимания, Магистр Иманиель снова близко подошел к Ситрин, и убрал волосы с ее лица, собрав их сзади. Соединив пальцы вместе, как будто стараясь что-то вспомнить, он наклонился на камином, натер сажей свой большой палец, и измазал щеки и подбородок Ситрин. Она почувствовала запах старого дыма.

— Нам нужно что-нибудь получше, но… — сказал он, разговаривая сам с собой. — Теперь… как тебя зовут?

— Ситрин? — спросила она.

Магистр Иманиель рявкнул смеясь.

— Что это за имя, для прекрасного, рослого мальчика, как ты? Тэг. Твое имя Тэг. Скажи это.

— Меня зовут Тэг, — сказала она

Лицо Магистра Иманиеля исказилось в презрении. — Ты говоришь, как девчонка, Тэг.

— Меня зовут Тэг, — сказала Ситрин, делая голос грубым и невнятным.

— Посредственно, — сказал он. — Всего-навсего посредственно. Но мы поработаем над этим.

— Вы не можете это сделать, — сказал Кэм

Магистр Иманиель улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз.

— Принц перешел границу, — сказал он. — Политика банка непреклонна. Он ничего не получит.

— Политика банка, это Вы, — Сказала Кэм

— Я чист перед ними. Тэг, мой мальчик? Через неделю ты поедешь к Мастеру Уиллу, вниз в Старый Квартал. Он собирается нанять тебя, чтобы управлять повозкой в караване, направляющимся в Норткост. Он перевозит неокрашенную шерстяную ткань, чтобы оградить ее от потери во время войны.

Ситрин не кивала и не качала головой. Мир немного кружился, и все вокруг ощущалось частью страшного сна.

— Когда ты доберешься до Карсы, — продолжил Магистр Иманиель, — возьмешь повозку до холдинговой компании. Я дам тебе карту и указания. И письмо которое все объяснит.

— Это недели в дороге! — Закричала Кэм, — Месяцы, если выпадет снег.

Магистр Иманиель повернулся, гнев светился в его глазах, а голос был низким и холодным.

— Что по твоему я должен делать? Держать ее здесь? В наших кроватях она не в большей безопасности, чем извозчик в идущем караване. И я не просто смирился с потерей.

— Я не понимаю, — сказал Ситрин. Ее голос в ушах звучал таким далеким, как будто она кричала над прибоем.

— Люди принца следят за нами, — сказал Магистр Иманиель. — Я обязан допускать, что они следят за любым служащим банка. Я полагаю, что и за подопечной банка, полусинайкой Ситрин. С другой стороны Тэг Извозчик…

— Извозчик? — сказала Ситрин, скорее повторяя слова Магистра, чем высказывая собственные мысли.

— Фальшивый груз, — сказала Кэм, голосом полным отчаяния. — Безель собирался взяться за это. Вывезти контрабандой все деньги, какие возможно.

"Золото?" — Спросила Ситрин. — "Вы хотите, что бы я отвезла золото в Карсу?"

— Да, немного, — сказал Магистр Иманиель. — Но, золото тяжело, поэтому мы лучше отправим драгоценные камни и ювелирные изделия. Они стоят дороже. Специи. Табачный лист. Шелк. Вещи достаточно лёгкие, что бы их плотно упаковать, и они не сломают оси. И бухгалтерские книги. Настоящие. Что же касается монет и слитков… ну что же, я что-нибудь придумаю.

Он улыбнулся, но улыбка его была искусственной. В мерцающем свете казалось, что Безель движет плечами. Дуновение холодного воздуха вновь коснулось её обнаженных бёдер, и живот скрутило так, что она почувствовала вкус рвоты подступающей ко рту

"Ты можешь это сделать, моя милая." — Сказал Магистр Иманиел. — "Я верю в тебя."

"Спасибо," — сглатывая ответила она.

Всю дорогу по улицам Ванаи, у Ситрин стоял ком в животе. Фальшивые усы были такими жидкими и нескладными, что только неоперившийся юнец мог вырастить и гордиться ими. Одежда ее была смесью из тайно перешитых в банке рубашки и пиджака Безеля и дешевого, залатанного тряпья, какое можно было раздобыть. Они не решились купить что-нибудь новое. Ее волосы окрашенные чайной краской, были бледно коричневыми и зачесаны вперед, чтобы скрыть ее лицо. Ситрин шла широкой походкой, как учил Магистр Иманиель, а узел неудобной ткани, крепко прижатый к ее половым органам, напоминал, что у нее, как предполагалось, был член.

Она чувствовала себя хуже, чем просто глупой. Она чувствовала себя как шут с клоунским лицом и комичными ботинками. Она чувствовала, как будто в городе или мире произошло наиболее очевидное мошенничество. И каждый раз, когда она закрывала свои глаза, труп Безеля ждал ее. Каждый звук голоса, который вырывался, заставлял ее сердце биться быстрее. Она ждала нож, стрелу и дубинку с наконечником на конце. Но улицы Ванаи ее не замечали.

C другой, процесс приготовления к войне подошел к финальной стадии. Торговцы забили гвоздями свои окна. Вагончики заполнили улицы, как и семьи, которые выбрали не убегать из города, они изменили свое мнение и вернулись. Глашатаи на службе принца объявил тысяче огромной толпе из тысячи марширующих людей из своих новых союзников и старых людей Тимзинаи на пристани, улыбались и говорили, что все станет лучше, если Антеан потом женится на Мации. Прессующие банды поджимали людей перед ними, как волки, дерущие кур. И, в старом квартале, длинные, темные, богато обставленные двери Мастера Уилла широко раскрыли. Улицы были забиты фургонами и каретами, мулами, лошадями и волами. Форма каравана составляла квадрат, и Ситрин проложила свой путь через давящую толпу, прямо на широкое тело, с головой покрытой кожаной шапкой Мастера Уилла.

— Сэр, — сказала она спокойным, низким голосом. Мастер Вилл не ответил, и немного неуверенно она дернула его за рукав.

— Что? — спросил пожилой мужчина.

— Меня зовут Тэг, сэр. Я прибыл, чтобы доставить повозку Магистра Иманиэля.

Глаза Мастера Уилла на мгновение расширились и он оглянул взором вокруг, чтобы увидеть, как приняли их слова. Ситрин тихо изрек проклятье. Она не вела повозку Магистра Иманила. У банка ее не было. Она вела повозку, везущую шерсть. Это было ее первой ошибкой. Мастер Уилл чихнул на нее и схватил ее за плечо.

Ты опоздал, парень. Я думал ты уже и не придешь.

"Извините, сир."

— Во имя всего святого, дитя, старайся не болтать.

Он повел его быстро сквозь толпу в глубокую узкую повозку. Побитые погодой деревянные доски выглядели достаточно крепкими и полотно брезента на крыше сберегло бы от дождя и плотно упакованных серых тканей. Оси были из плотного железа, и колеса были соединены сталью. Повозка смотрела на Ситрин и очевидно было, что места в фургоне больше, чем просто нужно для ткани. Двух мулов в упряжке с трудом казалось достаточно, чтобы тащить такую большую поклажу. Конечно, конечно они все могли бы видеть, что это подстроено. У стражи принца вряд ли была нужда глядеть на нее, чтобы все понимать. Ее внутренности свело еще сильнее, и она поблагодарила ангелов, что она не могла есть с утра. Она не знала насколько хорошо ее фальшивые усы выдержат рвоту. Мастер Уилл наклонился близко к ней, его губы задевали ее ухо.

— Первые два слоя — шерсть, — сказал он. — Все что ниже — запечатано в коробки и бочки. Если брезент не выдержит и вещи намокнут, просто позволь им обсохнуть.

— Книги… — пробурчала она.

— Книги в достаточном количестве овчины и воска, эту бодягу можно хоть по- морю везти. Не волнуйся о них. Не думай о тем что перевозишь. И ни при каких обстоятельствах не копайся и не рассматривай.

Мгновенно она почувствовала раздражение. Он думает она идиотка?

— Можешь спать на верху, — продолжил Мастер Вилл. — Никому это не покажется странным. Делай что говорит управляющий караваном, следи за мулами, корми, и береги себя на сколько это возможно.

— Да, сэр, — сказала она.

— Тогда отправляйся, — сказал старик. Он отошел и хлопнул ее по плечу. Его улыбка была натянутой и безрадостной. — Удачи!

Он развернулся и потопал обратно по направлению к магазину. У Cитрин было сильное желание пойти за ним вдогонку. Это не могло быть тем всем, что здесь было.

— Я — Таг, — сказала она в их длинные, мягкие уши. И затем, шепча, — По правде, я — Ситрин. — Ей было жаль, что она не знает их кличек.

Она не замечала солдат, пока она не поднялась вверх к скамье водителя. Мужчины и женщины в кожаных доспехах, с мечами по бокам. Все они были первокровными, кроме одного тралгу с кольцами в ушах и огромном луком, висящим на плече. Капитан отряда, тралгу и пожилой человека в длинных одеждах и туго затянутых узлом волосах оживленно разговаривали с владельцем автоприцепа — тимзинаем. Ситрин схватила поводья своими ноющими и бескровными суставами пальцев. Капитан кивнул в ее сторону, и владелец автоприцепа пожал плечами. В ужасе она наблюдала, как эти три солдата приближаются к ней. Ей нужно побежать. Она приготовилась быть убитой.

— Пацан! — сказал капитан, уставившись на нее своими бледными глазами. Он был суровым человеком, моложе чем магистр Иманиэль и старше чем Безель. У него были песочного цвета волосы, слишком короткие для стиля антеан, слишком длинными для Свободных городов. Он наклонялся вперед, подняв брови. — Парень? Ты меня слышишь?

Ситрин кивнула.

— Ты нормально соображаешь? Я не нанимался охранять мальчишек, которые, скорей всего, заблудятся и на своих двоих.

— Нет, — прохрипела Ситрин. Она кашлянула посильней, чтобы поддерживать свой голос хриплым и низким. — Нет, я не такой, сэр.

— Ладно тогда, — сказал капитан. — Ты управлял повозкой?

Ситрин кивнула.

— Отлично. Ты прибыл последним, так что пропустил инструктаж. Вкратце повторюсь. Я капитан Вэстер. Это Ярдам. Он мой заместитель. А это наш маг, мастер Кит. Мы охранники этого каравана, и я был бы признателен, если ты сделаешь все что мы скажем, когда это понадобится. Мы доберемся в Карс в целости и сохранности.

Ситрин вновь кивнула. Капитал глянул на нее еще раз убедится, что она не слабоумная.

— Ладно, — сказал он, отворачиваясь. — Давай выдвигаться.

— Как скажите, сэр. — сказал тралгу глубоким, сиплым голосом.

Капитан и тралгу развернулись и пошли обратно к ведущему караваном, их голоса быстро затерялись в какофонии улицы. Маг, мастер Кит, подошел ближе. Он был намного старше с волосами скорее серыми, чем черными. Лицо вытянутым, овальной формы. Улыбка на удивление теплой.

— Ты в порядке, сынок? — спросил он.

— Нервничаю, — сказала Ситрин.

— Впервые передвигаешься в фургоне?

Ситрин кивнула. Она чувствовала себя, как идиотка, кивая все время, как немой на улицах. Улыбка мага была одобрительной и нежной, как у жреца.

— Подозреваю, что скука покажется худшей вещью. После трех дней пути, видя перед собой только тележку, зрелище может показаться немного унылым.

Ситрин улыбнулась и почти искренне.

— Как тебя зовут? — спросил маг.

— Таг, — сказала она.

Он моргнул, и она подумала его улыбка потерял долю тепла. Она наклонила голову вперед, ее волосы чуть прикрыли глаза, а сердце бешено забилось. Мастер Кит только чихнул и покачал головой. Когда он заговорил, его голос был все еще утешающим, как мягкая фланель.

— Добро пожаловать в фургон, Таг.

Она снова кивнул, и маг ушел. Ее сердце замедлилось до более человеческих темпов. Она сглотнула, закрыла глаза, и расправила плечи и шею, чтобы расслабиться. Ее не раскусили. Это хорошо.

Вагончики в повозке стартовали в течении часа, большой широкий вагон снабжения неуклюже двигался один спереди, потом покрытый вагон, который лязгнул достаточно громко, чтобы Ситрин могла слышать его со своего места три вагона назад. Мастер каравана Тимзинаи ехал туда и обратно на большой белой кобыле, таща за собой вагончики и зверей с длинной гибким прутом, наполовину палкой, наполовину кнутом. Когда он подошел к ней она встряхнула свои вожжи и дала команду мулам вернутся, как ее учил Безель, когда он был жив и улыбался и флиртовал с бедными людьми, находящимися под опекой банка. Мулы стали двигаться вперед и мастер каравана злобно на нее прикрикнул.

— Не спеши, парень. Ты здесь не на чертовой гонке!

"Извини", сказала Ситрин, отступая от повозок. Один из мулов всхрапнул и повернул свою голову назад в ее сторону. В тот момент как он наклонил уши, она не представляла, что он чувствует досаду. Мастер каравана потряс головой и потихоньку поехал назад к следующему вагончику. Ситрин крепко взяла в свои руки бразды правления отрядом, но ей ничего не нужно было делать. Мулы знали свою работу, следуя за повозкой, которая ехала впереди них. Медленно, с большим числом криков и проклятий, караван принял правильную форму. Они двигались из широких улиц Старого Квартала, оставив позади каналы, что лежали вниз по реке, напротив, через мост Патрон, перед ними возвышался дворец принца.

Мимо нее проскользнул Ванаи, город ее детства. Там была дорога, которая вела на рынок, где Кам купил ей на день рождения медовый коржик. Здесь, где было стойло лошадей, в котором ученик сапожника выкрал у нее поцелуй и его выпорол Магистр Иманиел за возникшее беспокойство. Она и забыла это, до тех пор пока вид города ей это не напомнил. Они прошли мимо дома учителя, куда ее направили для изучения писем, когда она была еще девчонкой. Где-то в городе были могилы ее матери и отца. Она никогда не посещала их и теперь об этом жалела.

Когда она вернулась, она сказала себе. Когда война закончилась и на земле был мир, она вернулась, чтобы увидеть как сожгли ее семью.

Слишком рано, городские стены стали маячить перед ними, их тусклый камень был виден так высоко, как будто бы стояло два человека. Ворота были открыты, но поток людей, повозок и животных их замедлял. Казалось, что мулы ожидали их, когда мастер каравана прискакал вперед на свободную дорогу, подстегивая их встать на путь следования фургонов. Высоко на башенных воротах, стоял человек в сияющих доспехах стражи принца. В момент приступа болезни, Ситрин думала, что это то же лицо с ухмылкой, что смотрело на нее вверх, в ночь, когда умер Безель. Когда страж крикнул, такое же лицо было у капитана.

— Ты — трус, Вестер!

У Ситрин перехватило дыхание, в шоке от невольного оскорбления.

"Сдохни от оспы, Доссен," — пропел капитан ухмыляясь, поэтому, возможно, они оба были друзьями. Эта идея уменьшила привлекательность капитана Вестера в ее глазах. По крайней мере их не остановила охрана принца. Тележки катились, ударялись и скрепили всю дорогу по пути из города, переходя на дорогу, где они оставили каменные булыжники для широкого зеленого нефрита дракона позади. Карс находился далеко на северо-запад, но дорога по которой они двигались следовала на юг, изгибаясь как кривая побережья моря. Мимо прошли некоторые другие повозки, двигаясь по направлению в город. Низкие холмы были покрыты деревьями с величественной осенней листвой красной, желтой и золотой. Когда солнце осветило их под правильным углом, они выглядели как будто бы горели. Ситрин, сгорбилась на скамейке, ноги становились все холоднее, ее руки коченели.

За долгие мили медленного перехода ее тревога улеглась, убаюканная шумом и тряской повозки. Она почти забыла, кто она, что оставила позади и какой груз везет с собой. Пока мир принадлежал ей, мулы, повозка впереди и деревья вокруг нее, она ощущала почти одиночество. Солнце опустилось, его слепящие лучи били прямо в глаза. По команде начальника каравана повозки замедлили ход, а затем остановились. Тимзанай проехал вдоль череды фургонов, как он делал это в Ванаи, указывая место каждого в открытой низине. Лагерь. Место Ситрин, по счастью, оказалось возле дороги, и ей не пришлось ничего изобретать. Она развернула мулов, отвела повозку туда, куда ей указали, и слезла на землю. Затем, отстегнув мулов, она отвела их к заливу, где те немедленно опустили морды к воде и не поднимали их так долго, что она начала беспокоиться. Может ли мул выпить столько, что его стошнит? Может, ей попытаться их остановить? Но другие животные вели себя точно так же. Она наблюдала за тем, что делают остальные возчики, и старалась не выделяться.

Ночь наступила быстро. Стало холодно. Пока она накормила животных, почистила их и отвела во временный загон, поднялся туман. Глава каравана развел огонь, и запах дыма и жареной рыбы заставил желудок Ситрин внезапно и болезненно напомнить о себе. Она присоединилась к смеющимся извозчикам и стала в очередь за едой, держа голову пригнутой и потупив глаза. Когда кто-то пытался вовлечь ее в разговор, она бормотала что-то или отвечала односложно. Поваром была низкая женщина Тимзинай, такая толстая, что хитин на ее чешуе был готов лопнуть на ее мясистых руках. Когда подошла очередь Ситрин, повариха дала ей оловянный поднос с маленьким кусочком бледной форели, ложкой бобов и корочкой черствого хлеба. Ситрин кивнула в знак благодарности и пошла присесть возле огня. Сырость пропитала ее брюки и куртку, однако на рискнула подвинуться ближе к огню. лучше держаться позади.

Пока они ели, хозяин каравана достал из своего фургона низкий табурет, взобрался на него и начал читать святую книгу при свете костра. Ситрин слушала вполуха. Магистр Иманиель тоже был религиозен, либо же считал, что разумно казаться таковым. Ситрин слышала священное писание множество раз, но ее ни разу не тронула история о Боге и ангелах.

Тихонько, она отставила тарелку и нож, и спустилась к реке. Ее преследовал неотступный страх выдать себя при посещении уборной, а уклончивые ответы Магистра Иманиела — все мужчины присаживаются на корточки — ее не убеждали. Одна в тумане и темноте, со спущенными штанами и зажатым в руке гульфиком, она почувствовала не только физическое облегчение. Один раз. Она справилась один раз. Теперь если б только она смогла продолжать маскарад и дальше, все те недели, что остались до Карсе.

Вернувшись к огню она обнаружила человека, сидящего у ее подноса. Один из охранников, но к счастью не капитан или его заместитель Тралгу. Ситрин села на свое место, охранник кивнул ей и улыбнулся. Она надеялась, что он не будет разговаривать.

— Каков оратор наш начальник, — сказал охранник. — Как выступает. Мог бы стать хорошим актером, однако для Тимзинаев не так много хороших ролей. Орман в Цикле Огня как раз для него.

Ситрин кивнула и взяла немного холодных бобов.

— Сандр, — сказал охранник. — Это я. меня зовут Сандр.

— Таг, — ответила Ситрин, надеясь, что бормотание с полным ртом, звучит в ее устах по-мужски.

— Приятно познакомится, Таг, — продолжил Сандр. Он потянулся в темноту и достал бурдюк. — Выпьешь?

Ситрин пожала плечами так, как мог бы сделать извозчик в ее представлении, Сандр усмехнулся выдернул пробку Ситрин пила вино храме и на фестивалях, но всегда с водой, и никогда в больших количествах. Жидкость же, которая лилась теперь в ее рот, была совсем другой. Она жгла ее нежные губы и язык, скользила по ее горлу горла, и оставила чувство, как будто Ситрин очистилась. Тепло, которые разлилось в ее груди, походило на прилив крови.

— Хорошее, да? — спросил Сандр — Я позаимствовал его у мастера Кита. Он не заметит.

Ситрин сделала еще один глоток и неохотно возвратила бурдюк. Сандр пил пока начальник каравана не закончил читать и полдюжины голосов не повысились в заключительном ритуале. Луна казалась мягкой, туман рассеивал ее свет. К ее удивлению, вино убило ощущение комка в ее желудке. Не совсем, но достаточно, чтобы она почувствовала. Тепло, помимо желудка, теперь было и в животе. Она задалась вопросом, сколько нужно выпить, чтобы такое же ощущение распространилось на плечи и шею

Она не будет дурой и не напьется. Кто-то выкрикнул имя Сандра и он поднялся на ноги. Он не забрал бурдюк.

— Я здесь, сэр, — ответил Сандр и поел к огню. Вестер и его Тралгу собирали своих солдат. Ситрин посмотрела в серую дрожащую темноту, в сторону огня, осторожно подтащила бурдюк и спрятала его в куртку.

Она пошла обратно к своей повозке, при этом избегая остальных. Кто-то пел, и другой голос подхватил песню. Закричала ночная птица. Ситрин взобралась наверх. Шерстяная ткань промокла от росы, маленькие капельки блестели в лунном свете. Она подумала не опустить ли брезент, но было темно, и ей не особенно этого хотелось. Вместо этого она уютно устроилась среди тюков, достала из куртки бурдюк и сделала еще глоток. Всего один и небольшой.

Ей следует быть осторожней.

барон Доусон Каллиам

В последний миг дуга, которую вычерчивал меч, прервалась, и клинок устремился к его лицу. Если бы Доусон был также молод, как его противник, эта хитрость бы сработала, заставила его уклониться, повернуться и открыться. Однако годы поединков наградили его изрядным опытом. Он сместил свой клинок на дюйм в сторону и отразил неожиданный удар, когда тот был на волосок от цели.

Противник Доусона в этом небольшом сражении — а также во многом другом — Фелдин Маас, барон Эббинбоу, сплюнул на землю и ухмыльнулся.

Изначально оскорбление было пустяковым. Хотя поместье Доусона больше, три дня назад Маас потребовал, чтобы ему подали еду за королевским столом прежде Доусона на том основании, что Маас носит титул Хранителя Южного Предела. Доусон объяснил ошибку Мааса. Тогда тот сделал из своей уступки оскорбление. Они едва не подрались тогда в зале. Спор должно было разрешить теперь, следуя старой традиции.

Площадка для поединков была сухой и пыльной, достаточно длинной для конного поединка на копьях и достаточно узкой для сражения на коротких мечах в кожаной броне, как сейчас. По одну сторону от площадки высились стены и башни Королевского Шпиля. По другую Раздел, глубиной в тысячу футов, что разбивал город надвое и в честь которого получил свое имя Расколотый Престол.

Они разошлись и снова начали медленно обходить друг друга по кругу. Правая рука Доусона горела от напряжения и усталости, но кончик его меча не шелохнулся. Он гордился, что спустя тридцать лет сражений был все так же силен, как в день своего первого поединка чести. Его молодой противник держал клинок менее твердо, а приемы Маас проводил заметно небрежнее. Но это была лишь видимость, Доусон знал, что верить нельзя.

Кожаные подошвы их обуви шаркали по земле. Фелдин сделал выпад. Доусон парировал, нанес ответный удар, и теперь Фелдину пришлось отступить. Ухмылка его была уже не такой уверенной, но Доусон не стал отвлекаться, чтобы позлорадствовать. Потом, когда у ублюдка появится шрам от меча Каллиама. Фелдин Маас нанес низкий, тяжелый удар, быстрым движением запястья крутнув меч. Доусон отразил его, сделал вид, что собирается ударить справа, и атаковал слева. Прием был проведен превосходно, но противник уже ушел в сторону. Они оба были слишком опытны в поединках, чтобы поддаться на старые уловки.

Требовалось что-то неожиданное.

В настоящем бою выпад Доусона был бы самоубийственным. Он открывал его, заставлял потерять равновесие и далеко вытянуться. Удар был безыскусный, и именно потому он сработал, как Доусон того и хотел. Фелдин отпрыгнул, но слишком медленно. Через меч Доусону передалось сопротивление металла, разрезающего кожу.

— Кровь! — объявил он.

Доусон увидел, как удивление на лице Фелдина в мгновение ока сменилось яростью, ярость превратилась в расчет, а расчет в свою очередь скрылся за спокойной, ироничной маской. Значит, он целый миг колебался, не нанести ли ответный удар — удар, который не удалось бы парировать. Доусон понял: молодой Фелдин почти поддался искушению убить его, забыв про честь, свидетелей и закон. И от того победа была еще слаще. Фелдин отступил назад, прикоснулся к ребрам и поднял вверх окровавленные пальцы. Врачи подбежали, чтобы оценить серьезность раны. Доусон вложил меч в ножны.

— Хорошо разыграно, старик, — сказал Фелдин, пока с него снимали рубашку. — Воспользовались моей честью, как щитом? Сочту за комплимент. Вы поставили свою жизнь на мое благородство.

— Скорее на ваш страх перед нарушением правил.

Глаза Фелдина опасно сверкнули.

— Тише, мы только что закончили одну дуэль, — вмешался старший врач, — Не будем затевать новую.

Доусон отсалютовал ему кинжалом. Фелдин оттолкнул слуг и вытащил свой кинжал. Кровь текла по его боку. Хороший признак. Значит, этот новый шрам будет глубоким. Доусон убрал кинжал в ножны, повернулся и покинул площадку для поединков, не посрамив чести.

Кэмнипол. Разделенный город, город Расколотого Престола.

Со времен драконов здесь был оплот власти первокровных. Потом мрачные, опаленные великой войной века низвели бывших правителей мира и освободили порабощенные расы. Тогда Кэмнипол стал маяком надежды. Черно-золотой, гордо раскинувшийся на холме город звал разбросанных по свету первокровных домой. Богатства возникали и исчезали, а город стоял, вечный, расколотый надвое Разделом, поддерживаемый мощью Королевского Шпиля, теперь служившего домом королю Симеону и юному принцу Астеру.

Серебряный мост через Раздел соединял Королевский Шпиль и квартал знати, возвышавшийся на западной стороне. Древние камни покоились на опорах из драконьего нефрита всего в руку толщиной, извечных, как солнце или море. Доусон ехал в небольшом конном экипаже — ему не нравилось последнее веяние моды, когда повозку тянули рабы. Колеса грохотали, и стаи голубей взмывали в воздух под мостом. Он высунулся из окна и посмотрел вниз, на обломки и камни, образующие стены Раздела. Говорили, что самые нижние из старых зданий, там, в огромной куче у основания каньона, были древнее, чем сами драконы. Кэмнипол, вечный город. Его город и сердце его народа и расы. Ничто он не любил так сильно, кроме, пожалуй, своей семьи.

Затем они съехали с моста через пропасть, и возница свернул на неширокую площадь, принадлежащую Доусону. Перед ним предстал его особняк, который радовал глаза простотой и совершенством линий, в отличие от крикливой филиграни, которой украшали свои дома выскочки вроде Фелдина Мааса или Алана Клина, или Куртина Иссандриана. Прекрасным и строгим — таким был его дом, через пустоту выходящий фасадом на Королевский Шпиль и широкую равнину за ним, самый благородный дом в городе, уступающий только поместью лорда Банниена Эстинфордского.

Слуги опустили подножку, и Доусон, как всегда, отмахнулся от предложенных рук. Предложить руку было их долгом, а его достоинство не позволяло ее принять. Важен был сам ритуал. Раб-привратник, старый тралгу со светло-коричневой кожей и серебристой шерстью на кончиках ушей, стоял у входа. Серебряной цепью он был прикован к колонне из черного мрамора.

— Добро пожаловать домой, мой господин, — сказал раб. — Пришло письмо от вашего сына.

— Которого?

— Джорея, мой господин.

Доусон почувствовал, как что-то сжалось внутри него. Будь письмо от любого другого из его детей, он с нескрываемым удовольствием прочел бы его, но оно было от Джорея, а значит рассказывало о ненавистной Ванайской кампании. Встревоженный, он требовательно протянул руку. Раб-привратник повернул голову к двери.

— Госпожа взяла его, мой господин.

Темные гобелены и яркий хрусталь украшал особняк внутри. Собаки, привязанные у лестницы, радостно повизгивали — пять волкодавов с блестящей серой шерстью и молочно-белыми зубами. Доусон почесал их за ухом, похлопал по бокам и направился на застекленную террасу, где его ждала жена.

Эту стеклянную комнату он построил специально для Клары. Она нарушала гармонию линий с северной стороны, но в ней Клара могла выращивать анютины глазки и фиалки, обычные для холмов Остерлинга. Цветы напоминали ей о доме и помогали мириться с пребыванием в Кэмниполе, потому аромат фиалок витал в доме всю зиму. Теперь она сидела в глубоком кресле у небольшого стола, столы с темными цветами выстроились вокруг нее, как солдаты на параде. Она подняла взгляд, услышав его шаги, и улыбнулась.

Клара всегда была само совершенство. Да, румянец на ее щеках с годами поблек, да, в ее черных волосах теперь блестела седина, но когда он глядел на нее, он видел ту девчонку, которой она когда-то была. Немало было девушек красивее и поэтесс искуснее, когда отец Доусона выбирал, чье лоно выносит его внуков. Но он выбрал Клару, и Доусон очень скоро оценил мудрость этого выбора. У нее было доброе сердце. Даже если бы она была образцом совершенства во всем, без доброты все достоинства не имели бы смысла. Доусон наклонился и привычно поцеловал ее в губы. Это тоже был ритуал, как и отказ от руки при выходе из экипажа, как почесывание за ушами у охотничьих собак. Ритуалы придавали его жизни смысл.

— Есть новости от Джорея? — спросил он.

— Да, — ответила она, — у него все хорошо. Он отлично проводит время на поле боя. Его капитан — сын Адрии Клина, Алан. Говорит, что они неплохо ладят.

Доусон скрестил руки и прислонился к столику с цветами. Неприятное ощущение в желудке усилилось. Клин. Еще один из клики Фелдина Мааса. Когда Доусон узнал, что король поставил Джорея под командование Клина, известие привело его в ярость, и напоминание об этом все еще будило в нем гнев.

— О, и еще он пишет, что служит с Гедером Паллиако, но разве так может быть? Это ведь тот странный толстенький коротышка, обожающий географические карты и забавные стихи?

— Ты говоришь о Лерере Паллиако. Гедер его сын.

— Ой, — сказала Клара, взмахнув рукой. — Теперь понятно, а то я думала, как же он пойдет в бой в его-то возрасте. Думаю, нам всем это уже не по силам. А еще Джорей написал длинный отрывок о конях и сливах, явно какой-то шифр для тебя. Я не знала, с какой стороны к нему подступиться.

Немного порывшись в складках своего платья, она протянула ему сложенную бумагу.

— Ты выиграл свой поединок? — поинтересовалась она.

— Да.

— И тот ужасный человек извинился?

— Еще лучше, дорогая. Он проиграл.

Почерк Джорея, аккуратный и неряшливый одновременно, напоминал упорядоченное царапание по бумаге птичьей лапой. Доусон по диагонали просмотрел первые абзацы. Несколько фальшиво-восторженных фраз о трудностях жизни на марше, едкое высказывание об Алане Клине, который Клара то ли не заметила, то ли предпочла неверно истолковать, небольшой абзац о молодом Паллиако, который, судя по всему, служил у них объектом для шуток. А вот и важная часть. Он прочел ее внимательно, разбирая каждую строку, выискивая слова, которыми он и его сын договорились обозначать некоторых ключевых игроков и военные хитрости. Слив-паданцев в этом году нет. Значит, Сир Клин не был зависим от лорда Тернигана. Клин подчинялся приказам, потому что лорд Терниган был маршалом армии, а не из-за какого-то политического союза. Эти сведения были полезны. Мой конь, боюсь, может начать припадать на правую ногу. Конь, не скакун. Припадание, не хромота. Правая нога, не левая. Значит, людей Клина выбрали остаться в завоеванном Ванаи, а самого Клина скорее всего назначат временным губернатором. Терниган не собирался править городом сам. И что самое важное, армия задержится.

Только задержится, конечно. Не проиграет. Никогда не проиграет. Все станет на свои места, если войска Тернигана смогут просто удержать победу в течение нескольких месяцев. Это различие между задержкой и провалом не позволяло считать частные переговоры Доусона с Максией изменой. Раз завоевание Ванаи откладывалось до весны, у него было время устроить так, чтобы Клина отозвали ко двору, а Джорея поставили на его место. Пост губернатора Ванаи позволит Джорею оказаться при дворе, а Маас, Клин и им подобные будут чуть меньше заноситься.

Доусон задействовал самые тайные каналы, слал письма агентам в Столбурне, те пересылали их в Биранкур, купцам, которые вели дела в Максии. Осмотрительность была крайне важна, но ему все удалось. Шестьсот солдат укрепят гарнизон Вольного города Ванаи, пока не понадобится обратное. Весной они отступят, Ванаи падет, и к лету Доусон будет пить с королем Симеоном, вместе смеясь над его хитрой придумкой.

— Господин?

В дверях террасы склонился слуга. Доусон сложил письмо и вернул его Кларе.

— Что такое?

— Посетитель, сир. Барон Маас с женой.

Доусон фыркнул, но Клара поднялась и расправила рукава. Ее лицо было безмятежно спокойным. Она улыбнулась ему.

— Ну же, любовь моя, — сказала она, — ты поиграл в войну. Не сердись, если мы поиграем в мир.

Возражения пронеслись в голове, как собаки за лисой: дуэль не игра, это вопрос чести; Маас заработал и шрам, и унижение, которому подвергся, получив его; принять его сейчас — пустое следование этикету и только, и прочее, и прочее. Клара приподняла бровь и склонила голову набок. Все его раздражение как рукой сняло. Он рассмеялся.

— Любимая, — сказал он, — ты делаешь меня цивилизованным человеком.

— Это вовсе не так, — сказала она. — А теперь идем, и скажи что-нибудь приятное.

Комната для приемов утопала в гобеленах. На них были вытканы изображения Последней Битвы, где крылья драконов вышивались серебряной нитью, а Дракис Ворон Бури золотом. Солнечный свет лился через широкие окна из цветного стекла с геральдическими грифоном и секирой Каллиамов. Убранство комнаты было одним из самых элегантных в доме. Фелдин Маас стоял у двери словно на часах. Его темноволосая остролицая жена плавно двинулась навстречу Доусону и Кларе, как только те вошли в комнату.

— Кузина! — воскликнула она, беря руки Клары в свои. — Я так рада вас видеть.

— И я, Фелия, — сказала Клара. — Мне жаль, что мы видимся теперь, похоже, только когда наши мальчики нашалят.

— Остерлинг, — Фелдин Маас предпочел обратиться к Доусону по титулу.

— Эддинбоу, — ответил Доусон, кланяясь. Фелдин поклонился в ответ со скованностью, свидетельствовавшей, что боль от раны его все еще беспокоила.

— Да прекратите, вы оба, — сказала Клара, а жена Фелдина в тот же момент предложила:

— Сядьте и выпейте вина.

Мужчины повиновались. Спустя несколько минут светской болтовни Фелдин наклонился вперед и негромко заговорил.

— Не слышал, будете ли вы участвовать в королевском турнире.

— Конечно, буду. Вы сомневались?

— Я подумал, вы захотите оставить немного славы своим сыновьям, старина, — сказал Фелдин. — Вот и все. Без обид. Не думаю, что могу позволить себе вас обидеть. По крайней мере, пока не поправлюсь.

— Возможно, в другой раз нам стоит провести словесную дуэль. Оскорбительные куплеты с десяти шагов.

— О, лучше на мечах. Ваши куплеты наносят непоправимый урон. Люди все еще зовут сэра Лорена Рыцарем Кролика из-за вас.

— Из-за меня? Нет. Мне бы это никогда не удалось, если бы не его зубы и этот нелепый шлем. Я знаю, что это крылья, но Бог мне свидетель, выглядят они совсем как уши, — Доусон сделал глоток вина. — Вы отлично держитесь сегодня, мой мальчик. Не так хорошо, как я, но вы боец, в этом нет сомнения.

Клара наградила его улыбкой. Она была права, не так уж сложно быть великодушным. В великодушии даже была какая-то теплота. Вино было густым, слуги принесли тарелку с твердым сыром и солеными колбасками. Клара и ее кузина сплетничали, соприкасались руками при малейшей возможности, как заигрывающие дети. Он подумал, что все повторялось. Сначала оскорбление, потом применение силы, а после всего заверения. Только благодаря таким женщинам, как у них, королевство не развалилось, сотрясаемое войнами из-за мужской гордости и амбиций.

— Нам повезло, — сказал Доусон, — с нашими женами.

Фелдин Маас вздрогнул, посмотрел на двух женщин, увлеченных беседой о том, как сложно вести хозяйство в Кэмниполе и их родных поместьях, и усмехнулся.

— Думаю, что да, — сказал он. — Надолго вы в Кэмниполе?

— До турнира, и потом еще на неделю-другую. Я хочу снова вернуться домой прежде, чем ляжет снег.

— Понимаю. Зимой по Королевскому Шпилю гуляют все ветры равнины. Такое ощущение, что у его величества вместо архитектора был парусных дел мастер. Слышал, что король сам подумывает над поездкой в пределы, только чтобы немного пожить в теплом доме.

— Он едет на охоту, — сказал Доусон, — Он любил зимнюю охоту в пределах, еще когда мы были мальчишками.

— И все же, он становится слишком стар для нее, не считаете?

— Нет, я так не считаю.

— Склоняюсь перед вашим мнением, — сказал Фелдин, но улыбка его была неприятной и самодовольной. Доусон почувствовал гнев, и Клара, должно быть, заметила это. Как выяснилось, в миротворчестве важно знать, когда прекратить игру в друзей, пока иллюзия не рассеялась. Она позвала слуг, собрала букет фиалок в подарок кузине, и они все вместе прошли в вестибюль, чтобы попрощаться. Перед самым уходом Фелдин Маас нахмурился и поднял палец.

— Совсем забыл, господин мой. У вас есть родня в Вольных городах?

— Нет, — ответил Доусон, — По-моему, у Клары есть дальние родственники в Гилее.

— Через брак, — сказала Клара, — не кровные.

— Значит, в Максии никого. Ну и хорошо, — сказал Фелдин Маас.

Спина Доусона напряглась.

— В Максии? Нет, — сказал он, — а почему вы спрашиваете? Что с Максией?

— Похоже, Великий Дож решил встать на сторону Ванаи против его величества. "Единство перед лицом агрессии" или что-то в этом роде.

Фелдин знал о подкреплениях для Ванаи. А если знал он, значит, знал и Сир Алан Клин. Известно ли им наверняка, благодаря чьему влиянию Ванаи обрел своего союзника, или они только догадываются? Подозрения есть точно, иначе Фелдин не заговорил бы об этом. Доусон улыбнулся, как он надеялся, так, словно ему было безразлична эта новость.

— Единство Вольных городов? Маловероятно, — сказал он, — Полагаю, это просто слухи.

— Конечно, — сказал Фелдин Маас, — Конечно, вы правы, я уверен.

Этот псиномордый, мелкохренный, лицемерный ублюдочный сын горностая и шлюхи поклонился и вместе со своей женой вышел из дома. Доусон не сдвинулся с места, и Клара взяла его за руку.

— Ты здоров, дорогой? Что-то болит?

— Прошу меня извинить, — сказал он.

Оказавшись в библиотеке, он запер двери, зажег свечи и достал с полок карты. На них он уже отметил пути из Максии в Ванаи и те дороги, по которым должна была пройти армия. Он провел измерения и вычисления, ощущая, как гнев, подобно волне в бушующем море, поднимается в нем. Его предали. Где-то в цепочке, соединявшей его и Максию, кто-то проболтался, и все его планы рухнули. Он слишком далеко потянулся и этим открылся для удара. Его переиграли. И это сделал Фелдин Маас. Одна из собак заскулила и стала царапать дверь, пока Доусон, наконец, не отпер дверь и не впустил ее.

Пес взобрался на кушетку, подобрал лапы, и встревоженно посмотрел на Доусона. Барон Остерлингских Падей устало сел рядом с животным и почесал у него за ушами. Пес снова заскулил, подставляя голову под ладонь Доусона. Клара появилась в двери, руки сложены на груди, глаза такие же встревоженные, как и у собаки.

— Что-то пошло не так?

— Немного.

— Это чем-то грозит Джорею?

— Не знаю.

— Это чем-то грозит нам?

Доусон не ответил, поскольку ответ был утвердительным, а заставить себя солгать он не смог.

Гедер

Amist лежал в долине, белея в лучах утреннего солнца. Знамена дома Антеа обвисли и отсырели, краски стали темнее в плотном воздухе. Все вокруг пахло истоптанной грязью и холодом. Лошадь Гедера потрясла головой и всхрапнула. Паллиако протянул руку и похлопал ее по холке.

Ему достались отцовские доспехи, яркая латная сталь которых немного потускнела в местах, где кузнецу пришлось подогнать их под фигуру Гедера. Ремешки давили даже через кольчугу. Весь марш был длинным, утомительным предвкушением ада. Они ехали небыстро, но без остановок. С того самого первого похмельного утра он ехал и шел четыре дня, ни разу не отдохнув более двух часов. Ночью он заворачивался в одеяло и дрожал от холода. Днем — потел. Армия спускалась по широкой зеленой драконьей дороге, и топот ног по нефриту сначала раздражал, потом становился музыкальным, а затем превращался в особый вид тишины, чтобы вновь начать надоедать. У Гедера была всего одна лошадь, и приличный кусок дня ему приходилось идти пешком. Люди побогаче могли позволить себе двух или трех, даже четверых животных. И доспех, который не успел прослужить несколько десятилетий к тому времени, как он родился. И еще палатку, которая защищает от холода. И, пожалуй, немножко собственного достоинства и уважения окружающих.

Прочие именитые нобили ехали в группах либо каждый со своей личной свитой. Гедер рядом с ними, поближе к голове колонны, но был далек от присоединения к какой-либо группе. Обозные повозки следовали сразу за ним, а пехота и чужаки, прибившиеся к армии, позади, хотя последних в эти дни практически не было. Это о многом говорило — переход был слишком тяжелым, и не стоил для шлюх потраченного времени.

Приказ остановиться последовал прошлым вечером за час до заката. Оруженосец Гедера расставил его тесную палатку, принес небольшую миску с чечевицей и сыром, и свернулся в маленький дартинайский шарик у порога палатки. Гедер пробрался на свою койку, зажмурил глаза и взмолился об отдыхе. Все его сны были о переходе. С первыми лучами рассвета прозвучал приказ: готовься.

Будучи ребенком, он постоянно представлял себе этот день. Свое первое всамделишное сражение. Гедер представлял ветер битвы, жар и скорость коня под ним, отчаянный боевой крик, который бы рвался из глотки. Ему не приходила мысль об онемевшем от многих часов в седле теле, когда доспех остывал на нем, а пехота формировалась, передвигалась и расформировывалась. Строй благородных рыцарей, готовые к бою мечники и пикейщики оказались толпой людей, которые ржали над грязными шутками и жаловались на то, что их мало либо плохо кормили. Все это было похоже скорее на девятый день восьмидневной охоты, чем на благородное поле брани. Хребет Гедера был охвачен сплошной жгучей болью от кобчика до головы (снизу доверху?). Бедра были стерты до крови, челюсть щелкала от каждого зевка, вкус прокисшего сыра не покидал его рта. Его оруженосец стоял рядом с ним, с боевым копьем Гедера в руках, щитом заброшенным за спину, и обеспокоенным выражением безволосого лица.

— Паллиако!

Гедер дернулся. Сир Алан Клин ехал на огромном черном боевом коне, закованном в красный конский доспех. Доспех всадника, сверкающий камнями и серебром, был сработан под крыло дракона. Клин как будто сошел со страниц древних легенд.

Мой лорд? — сказал Гедер.

— Ты отвечаешь за западный край. Разведчики донесли, что там базируются наемники, купленные Ванаи, поэтому бой будет самым легким.

Гедер нахмурился. Это казалось неправильным, но усталость не давала ему все тщательно обдумать. Наемники были профессиональными бойцами, все как один — ветераны. И это с ними бой будет легким? Клин прочел по лицу его мысли, склонился набок и сплюнул.

— Они не защищают свои дома и жен, — сказал Клин. — Просто следуй за Каллиамом и старайся не натолкнуть ни на кого свою лошадь — она может сломать колено.

— Я знаю это.

Светлые брови Клина взметнулись вверх.

— Я имею в виду… я имею в виду, что я буду осторожен, мой лорд.

Клин прищелкнул, и его прекрасный боевой конь тряхнул головой и повернулся. Сквайр Гедера посмотрел на него с почтением. Если какое-то удивление и было в пылающих глазах Дартина, то он его умело скрыл.

Пошли, — сказал Гедер. — Давай займем позицию.

Как ни странно, похоже, слова Клина были правдой. Возможно, он действительно отправлял Жедера и младшего сира Каллиама на самый легкий участок грядущего сражения. Стремительный бросок вперед, несколько ударов мечом в разные стороны — и наемники сдались до того, как кто-то успел получить серьезные ранения. Клин бы доказал свои способности, если б, не потеряв ни одного рыцаря, добыл славу, сберегая самые жестокие стычки для себя. Все что угодно, чтоб впечатлить лорда Тернигана и выделиться среди остальных капитанов маршала. Или может быть, Клин хотел чтоб Жедер пал в бою. Жедер решил, что готов умереть, если это позволит ему слезть, наконец, с лошади.

Джори Каллиам высоко сидел в седле, разговаривая со своим вассалом (знаменосцем?). Его доспех был из простой стали, не изукрашенный но элегантный. Его сопровождали шестеро рыцарей и их оруженосцы, в сборе и наготове. Каллиам серьезно кивнул Гедеру, и тот ответил приветствием.

"Подойдите ближе", — сказал он, — "Все. Ко мне".

Рыцари повернули своих лошадей. Сэр Макиос из Айнсбау. Сожлу Верен и его брат-близнец Сесиль. Дариус Сокэк, граф Гирен. Фаллон Брут, барон Садерлинских высот, и его сын Дейвд. Все, довольно грустная компания. Он видел по их лицам, что они сделали те же выводы по поводу его прибытия.

— Долина сужается примерно в лиге отсюда. — сказал Каллиам. — Ванаи здесь. и они укреплены. Разведчики доносят, что флаги тут, на западном крае принадлежат наемникам под командой капитана Карола Данниана.

— Сколько у него людей?

— Двести, но в основном мечники, вооруженные луками, — ответил Каллиам.

— Прекрасно! — сказал Фаллон Брут, поглаживая усы, которые опускались ниже безвольного подбородка. — Этого на всех хватит.

У Гедера не было уверенности в том, что тот пошутил.

— Наша задача, — сказал Каллиам, — держаться поближе к краю долины. Главный удар придется на восточный край, где сосредоточены силы Ванаи. С Лордом Терниганом все его рыцари и половина наших. Все что от нас требуется — обеспечить им отсутствие атак с фланга. Сир Клин дает нам три дюжины луков и вдвое больше мечей. Я отправил лучников вперед. По сигналу они начнут атаку и попытаются вытянуть на себя их кавалерию. Когда мы услышим атаку, мы с мечниками присоединимся к битве.

Почему они здесь? — спросил Гедер. — ТО есть, если бы я был на их месте, я бы попробовал спрятаться за какими-нибудь стенами. Превратить бой в осаду.

— Потому что они не могут нанять наемников для осады, — сказал один из людей сэра Верена тоном, показывающим презрение к вопросу. — Они заключили контракт на сезон, и у Ванаи нет денег, чтобы продлить его.

— Город отсюда меньше чем в часе езды — сказал Каллиам, — и до самого города нет места которое бы лучше годилось для обороны, чем это. Если они надеются не дать нам достигнуть Ванаи, это — первый и последний оборонительный рубеж.

Вдали пропел рог. Две восходящие ноты, и одна нисходящая. Сердце Гедера забилось чуть быстрее. Каллиам усмехнулся, но глаза его остались холодными.

Мои лорды, — сказал Каллиам. — Это, должно быть, первый сигнал. Если у вас еще остались какие-то последние дела, для них уже слишком поздно.

Туман не исчез, но развеялся достаточно для того, чтобы они видели ландшафт впереди. Непривычный взгляд Гедера не отличал эту долину от небольших долин, которые они прошли на своем пути по низким и неровным холмам к северу от Вольных городов. Враг стоял темной, копошащейся линией, напоминающей с холма муравьиную тропу. Оруженосцы других рыцарей начали последние приготовления, прикрепляя ремнями щиты к руке рыцарей, передавая им копья со стальным наконечниками. То же самое делал с Гедером его оруженосец. Закончив с ним, Дартинаи наклонился и приготовил к битве свое снаряжение, доспехи из легкой кожи и длинный смертоносный нож. И меньше чем в полулиге от них другой оруженосец или солдат чистил другой нож, такой же смертоносный, что бы проткнуть глотку Гедера, если предоставится шанс. Снова пропел рог. Не команда, лишь напоминание.

"Удачи, мой лорд", сказал его оруженосец. Гедер неловко кивнул головой в своем шлеме, повернул коня вслед за остальными и помчался навстречу битве. Его небольшой мерин нервно ржал. Муравьи становились больше, стали видны вражеские знамена. Он увидел укрытия из дерева и кожи, в которых находились лучники Каллиама. Каллиам поднял свой щит, и рыцари остановились. Гедер попытался развернуться, чтобы увидеть мечников за ними, но его оружие не позволило ему это сделать. Он крепко закрыл глаза. Все было как будто на турнире. Сначала схватка, затем ближний бой. Даже у богатой компании наемников вряд ли будет много тяжелой кавалерии. С ним все будет в порядке. Ему захотелось облегчиться.

Рог протрубил дважды, что на войне означало сигнал к атаке. Каллиам и остальные пришпорили лошадей, понукая их криками. Гедер сделал то же самое, и старый уставший мерин, тащивший его в течение дней и недель, превратился в зверя, быстрого как ветер. Он чувствовал, что кричит, но мир вокруг него превратился в один сплошной шум. Рядом с ним мелькнуло заграждение лучников и исчезло, и теперь только враги были впереди; не рыцари и не тяжелая кавалерия, а пикинёры, выставившие перед собой огромные копья. Сэр Макиос врезался в эту линию, разбив ее, Гедер изменил направление атаки, чтобы воспользоваться возникшим беспорядком.

Кричала чья-то лошадь. Гедера проткнул копьем какого-то пикейщика, в порыве вывихнув плечо, миновал линию и оказался посреди рукопашной. Он уронил копье, вытащил меч и стал рубить направо и налево все, что попадалось ему под руку. Справа от него пятеро мечников-наемников стаскивали с седла одного из близнецов Верен. Гедер рывком направил лошадь к падающему рыцарю, но его собственные мечники уже вливались в рукопашную через брешь в строю. Гедер увидел своего оруженосца, несущегося размашистыми прыжками с опущенной головой и ножом наизготовку, но рядом не оказалось людей в доспехах, которых можно было бы сбросить на землю и позволить Дартинай прикончить их. Масса дерущихся людей сместилась к югу. Гедер снова развернулся, готовый столкнуться с кем-то, но наемники, казалось, очень неохотно сдерживали атаку.

Он не видел, откуда прилетел арбалетный болт. Только что он осматривал поле боя в поисках подходящей цели — и в следующий миг в его ноге уже укоренялось маленькое дерево, толстое черное древко пробило латы и застряло в бедре. Жедер уронил меч и закричал, лихорадочно дергая за болт. Что-то ударилось в щит, отбросив его назад. Барабанный бой донесся с юга, громоподобно низкий и глубокий. Мерин неожиданно взбрыкнул, и Жедер начал соскальзывать с седла. Рука, удержавшая его, принадлежала Джори Каллиаму.

— Откуда ты взялся? — спросил Жедер

Каллиам не ответил. На лице человека была кровь, щит тоже был забрызган кровью, но он, казалось, не пострадал. Его глаза были прикованы к бою, или к чему-то за ним, выражение лица у него казалось вырезанным из льда. Пытаясь совладать с болью, Гедер следил за пристальным взглядом мальчика. Там, танцуя над схваткой, реяли новые знамена. Пять синих кругов Максии.

— Неважно, откуда ты, — взвизгнул Гедер, — Откуда взялись они?!

— Можешь ехать?

Гедер посмотрел вниз. Светлая сторона его мерина была красной от крови, и поток, текущий из болта в ноге, выглядел широким, как река. Волна головокружения заставил его схватиться за седло. Человек может умереть от такой раны в ногу. Он был уверен, что слышал, как люди умирают от раны в ногу. Не был ли он на пороге смерти?

— Паллиако!

Он поднял глаза. Мир, казалось, слегка покачивался. Джори Каллиам переводил взгляд с линии боя, которая подкатывалась все ближе к ним, на лицо Гедера.

— Мне больно, — сказал Гедер.

— Ты — рыцарь империи, — сказал Каллиам, с силой, но без злости в голосе.

— Вы можете ехать, сэр?

Гедер ощутил, как часть силы другого мужчины передается ему. Мир обретал устойчивость, и Гедер обретал устойчивость вместе с ним.

— Я могу… Я могу ехать.

— Тогда езжай. Найди лорда Тернигана. Скажи ему, что знамена Максии развиваются на западном фланге. Скажи ему, что нам нужна помощь.

— Я найду, — сказал он и поднял свои поводья. Лошадь Каллимана повернулась к битве, фыркнув, но юный рыцарь медлил.

— Паллиакио! Скачи немедленно к лорду Тернигану. Немедленно.

— Господин?

— Не к Клину.

Их глаза встретились на мгновение, они поняли друг друга. Каллиам доверял их капитану не больше него. Облегчение и благодарность нахлынули на Гедера. Это удивило его.

— Я понимаю, — сказал он, — я приведу помощь.

Каллиам кивнул, повернулся и приготовился к рукопашной. Гедер пришпоривал коня, пока скакал на восток через поле. С усилием он отстегнул щит, пальцы в латной рукавице и трясущийся конь делали кожу и пряжки неудобными. Ему наконец-то удалось освободить свою руку, и наклонится вперед, подгоняя лошадь. Час назад долина была покрыта травой и осенними цветами. Теперь ее наполнял рев дерущихся и грязное месиво.

Гедер прищурился. Туман развеялся, но мокрые знамена все еще были затемненными и цеплялись за свои древки. Он должен был найти золотые и кроваво-красные цвета дома Терниганов. Он должен был сделать это сейчас. Везде в грязи валялись люди, мертвые или раненые. Крики солдат и лошадей прорезали воздух. Но знамени королевского маршала нигде не было.

Гедер выкрикивал проклятия, вглядываясь то в одну сторону, то в другую. Он чувствовал холод. Его кровоточащая нога была тяжелой, кровь просачивалась сквозь кольчугу так же быстро, как силы покидали его. Каждая прошедшая минута уменьшала шансы на то, что Каллиам и другие выживут, на периферии его зрения начали танцевать золота и тьма. Он попытался встать выше в стременах, но его поврежденная нога не могла держать его. Он погнал лошадь вперед. К знаменам Флора и Риверкорта, Масонхельма и Клина…

Клин. Там, не дальше пятидесяти ярдов от него, мокрое знамя сэра Алана Клина безвольно трепетало над группой дерущихся воинов. Среди них был огромный черный боевой конь в красном барде. Гедер напрягся. Если бы это было ошибкой, если Клин не хотел отправить их на бойню, то помощь была здесь. Именно здесь. Но если бы это было его намерением, и Гедер подошел бы к нему сейчас, Каллиам и другие были мертвы. Он поехал дальше. Его нога онемела. Во рту пересохло. Там, знамена Эстинфорда, Коренхола, Данника.

Терниган.

Он пришпорил коня, и мерин рванул вперед, в самый клубок битвы, которая кипела у флага. Гедер проклял Тернигана за то что тот возглавил атаку вместо того чтобы болтаться позади, отдавая приказы. Он проклял сира Алана Клина за то что тот отправил его и Каллиама в ловушку врага. И сам себя он тоже проклял — за то что сбросил щит, и за то что получил рану, и что двигался недостаточно быстро. Вражеский мечник поскользнулся в грязи, и Гедер переехал его лошадью. Запахло сосновым дымом. Где-то что-то горело. Мерина трясло под ним, измученного и дрожащего. Он извинился про себя перед животным и снова пришпорил его.

Он влетел в клубок дерущихся, как камень, брошенный в окно. Мечники бросились от него врассыпную, как антеаны, так и как ванаи. В десяти футах от знаменосца стоял высоко в седле лорд Терниган, меч сиял в его руках, и строй солдат глубиной пять человек мешал врагу достичь его.

— Лорд Терниган! — кричал Гедер, — Терниган!

Рев битвы заглушил его. Маршал двинулся вперед, к линии, на которой была самая гуща боя. Кровавая ярость застлала Гедеру глаза. Каллиам и другие сражались и умирали ради этого человека. Уделить внимание — самое меньше, что мог сделать для них этот ублюдок. Гедер толкнул своего дрожащего коня вперед, протискиваясь сквозь охрану маршала с неукротимой решимостью. Поле боя сократилось до лорда на своем жеребце. Область видимости Гедера сократились, как будто он ехал через туннель, ведущий к миру. Когда до маршала оставалось меньше трех ярдов, он крикнул еще раз.

— Максия, мой лорд Терниган, Максия наступают на западном фланге, они убивают нас!

В этот раз маршал услышал. Его голова повернулась к Гедеру, высокий благородный лоб покрылся морщинами. Гедер махнул своими руками и показал на запад. Не смотри на меня. Смотри на Максию.

— Кто ты, сэр? — спросил лорд Терниган. Его голос был глубоким как стук барабана и имел едва заметное эхо. Мир вокруг него казался тише, чем должен был быть.

— Сэр Гедер Паллиако. Джори Каллаим послал меня. На западном фланге не только торговцы, мой господин. Там Максия. Мы не можем удержать их. Каллиам… Каллиам послал меня. Вы должны помочь ему.

Терниган что-то крикнул через плечо, и рога снова загремели, близкие и мощные как удар в челюсть. Гедер снова открыл глаза, с удивлением обнаружив, что закрыл их. Люди двигались вокруг него. Рыцари ехали мимо него, направляясь на запад. По крайней мере, он думал, что это запад. Лорд Терниган был рядом с ним, жестко поддерживая его за один локоть.

— Можешь ли ты сражаться, сэр? — спросил его маршал королевства Антеи откуда-то издалека.

— Я могу, — сказал Гедер, поворачиваясь в седле. Скользкая от крови, его нога выскочила из стремени. Грязное месиво поднималось, но мир почернел до того, как оно достигло рыцаря.

Маркус

В полдень караван остановился на привал на поляне с широким неторопливым ручейком. Худой мальчишка, которого звали Микель, сел на поваленное дерево рядом с Ярдемом. Как и тралгу, он был в кожаной куртке с открытым горлом. Они оба склонились над своими мисками с бобами и колбасой. Мальчик расправил плечи так, словно они обладали мускулатурой, движения его были плавными, как будто полные силы, которой с таким телосложением он не мог обладать. Ярдем чуть повернул голову, чтобы взглянуть на Микеля. Мальчик проделал тоже самое.

"Капитан" — воскликнул Ярдем, его уши сдвинулись назад. "прикажите ему прекратить!"

Маркус, сидевший скрестив ноги, с трудом подавил улыбку:

— Что прекратить?"

Он делает это уже много дней, сэр!

— Копирует солдат, ты хочешь сказать?

"Копирует меня!" — сказал Ярдем.

Майкл поперхнулся. Маркус закашлялся, стараясь скрыть смех.

"Мы наняли этих людей, чтобы они вели себя как охрана" — сказал Маркус. "Они и ведут себя так. Это нормально, что они смотрят на нас, чтобы перенять детали".

Ярдем крякнул и повернулся к мальчику. Когда мальчик взглянул на него, Тралгу щелкнул по уху.

Теперь лес вокруг них состоял из дубов и ясеней, в высоту деревья десятикратно превышали человеческий рост. Судя по опаленной коре, несколько лет назад здесь прошел низовой пожар, сжигая кусты и подлесок, но не достигнув широких крон высоких деревьев. Маркус представил себе, как дым поднимается вверх и проходит сквозь зеленую листву. По обочинам дороги лежали опавшие ветви и сгнившие до черноты прелые листья, которые в следующем году превратятся в хорошее удобрение для бурьяна. И только листья, лежавшие на дороге, оставались сухими. В восточной части поляны находилось наполовину вросшее в дуб каменное изваяние какого-то сауслингского короля, застывшего в боевом облачении и с шестиконечной короной на голове. Наросты старой коры закрыли половину величественного лица, корни дерева чуть наклонили постамент. Каменные плечи короля опутали лозы дикого винограда. Маркус не знал, кому посвящен этот монумент.

Почти неделю караван споро продвигался вперед. Дорога была исхоженной, местные фермеры содержали большую ее часть в чистоте, но попадались и целые лиги, где путь был устлан недавно опавшей листвой. Звуков шуршания конских копыт и потрескивания колес повозок было достаточно, чтоб заглушить беседу. Начальник каравана не слишком рьяно ратовал за религиозность. Большую часть времени Маркус мог игнорировать ежевечерние чтения Священного писания за ужином. Если Тимзинай случайно выбирал кусок, слушать который было очень тяжело — проповедь о семье или детях, либо уверения, что Бог был справедлив, что угодно, что слишком близко касалось бы судьбы его жены и дочери — Маркус быстро доедал и надолго уходил в одиночестве вперед по дороге. Он называл это разведкой, начальник каравана не возражал. Другие путники присоединялись к каравану и уходили, простого взгляда его или Ярдема хватало им, чтобы не нарушать покоя. Помимо того, что они не прошли еще и четверти пути до дороги, отмечавшей границы Биранкура, дела шли лучше, чем могли бы.

Маркус медленно прожевал последний кусок колбасы. Дюжина повозок была наполовину разгружена, лошадей и мулов с мешками с корма на шеях водили к ручью на водопой и обратно. Погонщики большей частью знали свое дело. Старик, везущий оловянную руду, был слегка глуховат, а мальчишка с высокой повозкой шерстяной одежды был либо новичок в торговле, либо идиот, либо и то, и другое, — но эти двое были худшими. Его актерская труппа справлялась великолепно. Если он рассматривал деревья, даже не глядя на людей, все равно краем глаза он мог отличить стражей по их важному виду.

У края дороги длинноволосая Керри стояла со скрещенными руками и огромным луком из рога и сухожилий на спине. Скорее всего, она не смогла бы даже натянуть проклятую тетиву — но выглядела так, будто не расставалась с ним много лет. Сандр, молодой парень, расхаживал между повозок с высоко поднятой головой и насупленными бровями. Он наплел погонщикам историй о том, как сломал ногу в поединке на турнире в Антеане, и так свыкся со своей выдумкой, что начал еле заметно прихрамывать. И наконец, рядом с женой начальника каравана сидел его мудрый Мастер Кит, без которого Ярдем даже сейчас безуспешно удерживал бы Ванаи от падения. Без которого Маркус был бы либо в тюрьме либо на виселице.

От звука свистка начальника колонны Маркус пришел в себя. Прищурившись, он посмотрел сквозь узкий просвет в кронах деревьев на белое облако, которое показалось над ними. В тени леса время было трудно определить, но он догадался, что привал занял много времени. Что ж, по контракту он должен был доставить их всех в Карсу в сохранности, а расписание не его забота. Маркус очистил свою свою тарелку кусочком хлеба и поднялся.

— Задний или передний? — спросил Ярдем.

— Я пойду в передний, — ответил Маркус.

Тралгу кивнул и неуклюже поковылял к железному фургону купца, который замыкал колонну. Это было бы последним, чтобы уйти. Маркус проверил свой меч и доспехи с такой же усердием, как делал это раньше, прежде чем идти в бой — старая привычка — и отправился в первый широкий фургон, в котором перевозили провиант. Он взобрался наверх и разместился рядом с женой начальника каравана для послобеденного перехода. Женщина тимзинайка кивнула ему и подморгнула своими прозрачными внутренними веками.

— Еда была вкусной, мадам, — поблагодарил Маркус.

— Любезно с вашей стороны, капитан.

Их беседа окончилась, она крикнула на лошадей, слегка стегая их кнутом по спине и крупу, чтобы направлять их. Фургон, пошатываясь, выехал на дорогу и взял курс на запад. Вновь оказавшись в тени деревьев, Маркус задумался о том, пал ли уже Ванаи, и если нет, сколько еще дней осталось свободному городу. Не много. Еще одна проблема, но не его.

Расположение было простым. Сзади или впереди ехали Ярдем или Маркус. Мастер Кит вел свою ярко разукрашенную повозку сам в центре колонны Другие трое по обе стороны от фургонов, следя за деревьями. Если кто-то видел что-то подозрительное, он звал и Ярдем или Маркус шли посмотреть. Через неделю их звал только Смит, мастер на все роли, запугавший себя историями о диких ассасинах-дартинайцах. Маркус прикрыл глаза, и расслабился, упершись спиной в деревянный корпус фургона. Воздух пах гниющими листьями и приближающейся непогодой, но он не мог решить будет ли это дождь или снег.

Дорога слегка повернула к основанию густо поросшего лесом холма. Поперек дороги было повалено дерево, его ствол был еще белыми там где по нему прошлись топором. Маркус напрягся еще до того как узнал почему.

— Подай сигнал остановиться, — сказал он.

Прежде чем тимзинайка смогла спросить зачем, закричали Смит, Сандр и Опал. Маркус изготовился и полез наверх фургона. Это не должны быть бандиты. У них не было ничего ценного. Белая кобыла начальника колонны проскакала вперед вдоль фургона. Он увидел четыре фигуры в коже и легкой кольчуге, вышедших из деревьев, с луками наизготове. На них были шлемы, закрывавшие их, но по их строению Маркус предположил, что это ясуру или куртадам. Эти четверо, на первый взгляд, могли сойти за всех бандитов и обмануть насчет их общего числа, хотя еще дюжина могла прятаться за деревьями.

По крайней мере они не заявили о себе стрельбой.

— Хаи, — сказал резкий голос с дороги. — Кто у вас главный?

Четверо мужчин на лошадях появились перед упавшим дубом. Трое были либо плохо ухоженные Синаи, либо голодающие первокровные не клячах, но один из них впереди, в хорошей форме и явно сильный, ехал на сером жеребце. Он носил стальной нагрудник и был одет в кольчугу. Его лук был из рога, меч изогнут в южном стиле, а его лицо его было широким с массивной челюстью и в бронзовой чешуей как у Ясуру.

Тимзинаец — начальник каравана вывел сою лошадь перед фургоном с провиантом.

— Я главный, — прокричал он. — Что все это значит?

Маркус пожал плечами, чтобы снять напряжение. Их было восемь. Половина на лошадях. У него было тоже восемь и шестеро на лошадях. Это чертовски маленькое преимущество, и если дойдет до драки, они не выстоят. Он надеялся тимзинаец не будет слишком злить бандитов.

— Я Благородный лорд Тиерентоис, — сказал предводитель бандитов, достаточно громко, чтобы быть услышанным. — Вы едете по моей дороге и я пришел забрать мою законную оплату.

Маркус скользнул назад к упряжке, махнув было рукой, но у него засосало под ложечкой. Всадник мог оказаться фальшивым хвастуном, но в его распоряжении были клинки и луки.

— Это дороги дракона, — прокричал в ответ начальник колонны. — А ты самоуверенный недоумок, вырядившийся в украденные доспехи. У Биранкура нет никаких рыцарей из ясуру.

Что ж, это не так вежливо как ожидал Маркус. Смех предводителя бандитов был громким, но фальшивым. Маркус положил руку на рукоятку своего меча и попытался обдумать способ выйти из положения с наименьшими жертвами. Если актеры атакуют стрелков со стороны колонны, они могут пуститься в бегство. Для него останутся только четыре всадника. Ярдем присоединился к нему, тихий словно тень. С луком траглу в руках. Ага, значит по два всадника на каждого. Если конечно в деревьях не было больше.

— Может взбунтуешься и захватишь власть? — прошептал Маркус

— Не сегодня, сэр.

Начальник каравана перешел на крик, а лицо притворного рыцаря принимало зелено-бронзовый оттенок, который говорил о приступе гнева у ярусу. Маркус слез с фургона и пошел вперед. Люди на лошадях, казалось, не замечали его, пока почти не сравнялся с лошадью начальника колонны.

— Сколько вы хотите? — спросил Маркус.

Тимзинаец и ярусу оба повернулись и уставились на него с одинаковой злостью.

— Извините, что прерываю вашу утонченную и живую дискуссию, но все же сколько вы хотите?

— Тебе следует явить мне некоторое уважение, — сказал ярусу.

— Сколько вы хотите, милорд, — повторил Маркус. — Потому что если вы посмотрите на фургоны, у нас нет много. Если конечно его светлость и его благородные спутники не пожелают принять плату оловом или железом, все то немногое что мы можем предложить.

— Не говори за меня, — прошипел тимзинаец.

— Так вы нас убьете, — сказал Маркус, так же тихо.

— А ты кто такой, первокровный? — спросил ярусу.

— Маркус Вестер. Я начальник охраны этого каравана.

На этот раз смех был менее притворным, и к нему присоединились другие всадники. Ярусу покачал своей широкой головой и широко ухмыльнулся. Его язык был черным, а зубы как острые как иголки.

"Ты Маркус Вестер?"

"Да, я."

— Ну-ну. Тогда этот тип позади — Лорд Хартон, восставший из мертвых. А я, пожалуй, буду Дракисом Буревестником.

— Не менее вероятно, чем Благородный Лорд Кем-бы-он-ни-был, — ответил начальник каравана.

Маркус проигнорировал его.

— Значит вы слышали обо мне

— Я бывал в Уотфорде, и я устал от оскорблений. — сказал Ясуру. — Все ваши деньги. И всю вашу еду. Половину ваших женщин. Остальные могут ползти обратно в Ванаи.

— Ешь дерьмо, — выпалил начальник колонны.

Ясуру потянулся за мечом, но новый голос раздался за ними.

— Мы. Пройдем.

Мастер Кит стоял на крыше фургона с едой. Черно-пурпурная роба Оркуса Короля Демонов, ниспадавшая тенью, придавала ему веса, в руках он держал посох, увенчанный черепом. Когда актер вновь заговорил, его голос донесся будто из ниоткуда.

— Эти люди под моей защитой. Вы не можете причинить им вред.

— Это что еще к черту такое? — сказал ясуру, но в его голосе появилась тревога.

— Вы не можете причинить нам вред, — сказал Мастер Кит. — Ваши стрелы не возьмут нас. Ваши мечи не ранят нас. У вас нет здесь силы.

Маркус повернулся назад к ясуру. Смятение и страх появилось на лице разбойника.

— Это дерьмо, — сказал один из троицы позади него, но его голос был неуверенным.

— Кто это? — спросил Ясуру.

— Мой маг, — сказал Маркус.

— Послушайте меня, — крикнул Мастер Кит, и сам лес казалось притих. — Деревья наши друзья и тень дуба защищает нас. Ты не сможешь навредить нам, мальчик. И мы пройдем.

Мороз пробежал по позвоночнику Маркуса. Он видел, что Оркус Король Демон производил такой же эффект на разбойников. Он почувствовал маленькую, неуверенную надежду. Ясуру снял лук и вставил в тетиву ужасную на вид стрелу.

— А ну ка повтори это снова, ты ублюдок, — прокричал предводитель разбойников.

Даже сквозь дымку Маркус разглядел улыбку Мастера Кита. Актер поднял руки, темные складки костюма, казалось, жили отдельной жизнью, точно как на представлении в Ванаи. Это было как-то связано с неплотными стежками, но в сочетании с замогильным голосом и вызывающей позой Мастера Кита, они производили тревожное впечатление. Мастер Кит заговорил вновь, медленно, четко и крайне уверенно.

— Ты не сможешь причинить мне вред. Твоя стрела не достигнет цели.

Ясуру нахмурился и натянул тетиву. Лук скрипнул.

"Ну, — подумал Маркус, — попытаться все-равно стоило". И затем, миг спустя: "Проклятье! Он действительно промахнется."

Стрела пронзила мрак. Мастер Кит даже не дрогнул, когда она пролетела мимо его уха. Ясуру облизал губы своим широким черным языком. Его взгляд бегал между Маркусом и Мастером Китом. Теперь в его глазах был настоящий страх.

— И я действительно тот самый Маркус Вестер, в полном смысле этих слов.

Молчание продолжалось четыре долгих вдоха, прежде чем ярусу развернул коня в сторону и поднял руку:

— Здесь нам нечего ловить, парни, — крикнул разбойник. — Это жалкое дерьмо не стоит усилий.

Всадники поскакали назад в лес. Маркус стоял на дороге, прислушиваясь как стихали их копыта, и понимая, что сегодня он все же не умрет. Он сложил руки за спиной, чтобы они не дрожали, и посмотрел на начальника колонны. Тимзиная тоже трясло. По крайней мере Маркус был не единственным. Он пошел к краю дороги, убедиться, что лучники тоже исчезли.

Ярдем подошел к ним:

— Это было нечто, — сказал тралгу.

— Было., — ответил Маркус. — Думаете у нас есть лебедка? Нам нужно сдвинуть то дерево.

Тем вечером жена начальника каравана готовила мясо. Не колбасы, не солонину, а свежего ягненка, которого начальник принес с фермы на опушке леса. Мясо было темным и жирным, приправленное изюмом и резким желтым соусом. Погонщики и возчики, и большая часть охранников Маркуса уселись вокруг костра, ревущего на обочине. Все, кроме перевозчика шерсти, Тага, который, казалось, никогда ни с кем не разделял трапезу. И, сидя у отдельного костра, в отдалении от других, ужинали Маркус с Мастером Китом.

— Вот так я жил с тех пор… ну, правда не задолго до того, как ты родился. — сказал актер. — Я стою перед людьми, обычно на крыше фургона, и убеждаю их в чем-то. Я говорю им, что я — павший король, или моряк, потерпевший крушение на неведомом берегу. Я полагаю, они знают, что это неправда, но вижу свою работу в том, чтоб заставить их поверить, даже когда они точно знают.

— Что ты там сделал, тогда? — спросил Маркус. — Заговорил ублюдка с луком до того, что он потерял уверенность? Это не было магией?

— Я думаю, заставить человека поверить в свое собственное поражение, это достаточно близко к магии. Вы так не думаете?

— Не совсем, нет.

— Ну тогда мы, возможно, расходимся во взглядах. Еще вина?

Маркус взял предложенный бурдюк и влил в рот вино, яркое на вкус. В свете двух костров — маленького у их ног, и большого в пятнадцати ярдах от них — тени лежали на щеках старого актера и в провалах его глаз.

— Капитан. Если это как-то успокоит вас, я поклянусь. Я могу быть очень убедительным, и могу определить, когда кто-то пытается убедить меня. Но это вся магия, которой я обладаю.

— Даешь руку на отсечение? — спросил Маркус, и Мастер Кит рассмеялся.

— Лучше не надо. Если я перепачкаю костюмы в крови, вывести ее будет тяжело. Ну а ты? Что именно ты собирался делать, так запугивая этого человека?

Маркус пожал плечами.

— Ничего. Во всяком случае, ничего конкретного, — сказал он. — Просто я подумал, что дела начальника каравана плохи.

— Ты бы сражался? — спросил Мастер Кит. — Если бы дошло до мечей и стрел?

— Конечно, — сказал Маркус. — Наверное, не слишком долго, учитывая наши шансы, но я бы сражался. Ярдем тоже, и, я надеюсь, твои люди были бы с нами. Это то, за что нам платят.

— Даже зная, что мы не сможем победить?

— Да.

Мастер Кит кивнул. Маркусу показалось, что улыбка пряталась в уголках губ актера, но в мерцающем свете точно сказать было невозможно. Это вполне могло оказаться чем-то другим.

— Я хочу начать тренировать твоих людей, — сказал Маркус. — Час до выезда утром, и час после того, как мы остановимся. Многого нам не достичь, но должны же они знать о мече больше, чем где у него рукоять.

— Думаю, это мудро, — сказал Мастер Кит.

Маркус посмотрел вверх на небо. Звезды сверкали снегопадом, и предметы в свете новой луны оставляли длинные бледные тени на черной земле. Лес остался позади, но в воздухе до сих пор пахло непогодой. Дождь, решил Маркус. Наверняка, будет дождь. Мастер Кит жевал своего ягненка, с отсутствующим лицом глядя в огонь.

— Не беспокойся. Самое плохое уже случилось сегодня. — Сказал Маркус. — Наши волнения позади.

Мастер Кит не взглянул на него, вместо этого адресуя вежливую улыбку костру. На мгновение Маркус подумал, что старик не собирается говорить. Но он заговорил, низким и отстраненным голосом.

— Может быть, — сказал Мастер Кит.

Гедер

Гедер воображал, что Ванаи будет похож на Камнипол или Эстинпорт: большой город из камня и нефрита. Тесно прижавшиеся друг к другу деревянные постройки и широкие каналы казались одновременно и меньше, и больше, чем он ожидал. Даже Великая площадь завоеванного города был а невелика по сравнению с широкими площадями Камнипола, Самые богатые районы Ванаи были так же многолюдны, как лучшие трущобы у него дома. Камнипол был городом. Ванаи был разросшимся детским домиком из деревянных обрезок. Он был по-своему красив, странный, чужеземный и неправдоподобный. Гедер еще не был уверен, нравится ли ему город.

Он хромал вниз по укрытых дождем улицам оккупированного Ванаи, опираясь на каждом шагу на трость, сделанную из серебра и черного дерева. Скоро должно было начаться выступление лорда Тернигана, и, хотя рана оправдывала его отсутствие, Гедер уже пропустил слишком много. Перспектива возвращения домой для того, что бы развлекать отца историями о том, как он свалился на поле боя и провел двухдневное увольнение с человеком, ухаживающим за его ногой, была достаточно неприятной.

Канал на восточном краю скромной Великой площади забили опавшие листья. Золотые, красные и желтые, они переделывали поверхность темных вод. Пока Гедер смотрел, из глубины поднялась черепаха, ее черная голова торчала из воды. Яркий красный лист прилип к ее панцирю. Черепаха проделала свой величественный путь мимо того, что выглядело как бревно, но на самом деле было трупом, одетым в промокшие цвета бывшего принца: солдат Валаи тащил телегу с поля боя и уронил труп в реку как напоминание местным. Другие тела висели на деревьях парков и вдоль колоннад. Они лежали на ступенях дворцов и рынков, квадрата общественной тюрьмы, где бывший принц теперь ел, гадил и дрожал перед своими подданными. Запах гниющей плоти сдерживала только прохладная погода.

Когда принц отправится в ссылку, мертвецов поднимут и придадут огню. Они когда-то были людьми. Теперь они — политические cкульптуры.

— Паллиако!

Гедер оглянулся на звук. Посреди Большой Площади он увидел Джорея Каллиама, тот нахмурился и махнул ему поторапливаться. Гедер отвернулся от черепахи с трупом, и мужественно хромая, пересек тротуар. Дворяне Антии стояли в боевом построении, ожидая только нескольких отстающих, вроде него. Перед ними, прямо на голой земле, сидели высокопоставленные лица города, выступающие в качестве резерва. Тимзанайские купцы и члены гильдий, перворожденные из ремесленников и влиятельных дворян. Они носили собственную одежду, — большей частью исключительно наперекор империи, — и держались скорее как учтивые слушатели религиозных собраний, чем униженные и побежденные. Содай Карвеналлин, секретарь лорда Тернигана, скрестив руки и уставившись вперед, возвышался на каменной трибуне, к которой были обращены все взгляды. Гедер не видел выступавшего с той ночи, когда они пьянствовали вместе, в то время как Клин сжигал его книгу… Гедер отбросил воспоминания, и занял свое место.

Он старался не замечать новой роскоши вокруг, но это было невозможно. Плащ сэра Госпи Аллинтона был прихвачен искусной работы серебряной брошью со сверкающим рубином. Меч Созлу Вверена покоился в ножнах из драконьего нефрита и слоновой кости, которые вполне могли оказаться ровесниками тысячелетия. Месячная рента со всех имений Ривенхалм болталась вокруг шеи Джори Каллиама золотой цепью. Одежды были свежевыстиранными, обувь блестела даже в сером свете сумеречного дня. Военные аристократы Антеи с гордостью носили звание победителей. Гедер посмотрел вниз на свою тросточку. Она сейчас была его ближайшим военным трофеем, и он начал старательно ею гордиться.

— Вот это денек, — сказал Гедер, кивая на низкие серые тучи. — Утром даже снег шел. Хорошо, что мы не на марше. Хотя, наверное скоро будем, да? Повезем дань королю.

Джори Каллиам утвердительно промычал, но не встретил взгляд Гедера.

— Моя нога поправляется. Гной доброкачественный. — сказал Гедер. — Но ты слышал о Конте Хирене? Его раненная рука воспалилась. Прошлой ночью он умер, когда пытались ее ампутировать. Позорище. Он был хорошим человеком.

— Был. — согласился Джори.

Гедер попытался проследить за его взглядом, но Джори, казалось, ни на чем не задерживал внимания. Или нет. Его глаза шарили по толпе в неустанном поиске. Гедер тоже стал искать глазами, толком не зная, что именно.

— Что-то не так? — спросил Гедер, понизив голос.

— Клина нет.

Гедер обратил на толпу уже более пристальное внимание. Были прорехи в строю — убитые или раненные, или отсутствующие по делам лорда маршала. Каллиам был прав. Сэр Алан Клин должен бы быть во главе строя своих людей. Вместо него там стоял, задрав подбородок, сэр Госпи Аллинтот.

— Может он заболел? — сказал Гедер. Джори усмехнулся, как будто над шуткой.

Барабаны возвестили приход лорда маршала. Избранный цвет Антеи воздел руки в приветствии, и лорд Терниган помедлил с ответом, позволив им постоять в этой позе некоторое время. В своем кругу могущественные люди Ванаи принимали ритуальное унижение с вежливым молчанием. Джори что-то проворчал с кислым видом. Он перестал осматриваться. Гедер перевел взгляд туда, куда уставился Каллиам, и обнаружил Клина стоящим позади платформы рядом с секретарем маршала. Клин был в шелковой тунике, темно-красных рейтузах и черном шерстяном плаще. Покрой его одежды говорил скорее о власти, чем о клинках и битве.

У Гедера все внутри упало.

— Остаемся тут? — спросил он тихо.

Джори Каллиам не ответил.

— Лорды Антеи, — начал Терниган, его голос прокатился через площадь не так громко, как мог бы. Оказалось, лорд маршал простыл. — Благодарю вас всех от имени короля Симеона. Ваша доблесть вернула покой в империю. Я принял решение о возвращении в Камнипол с данью, которую Ванаи должен трону. Приближается зима, а марш предстоит длинный, и я бы не хотел, чтоб мы провели всю неделю, натягивая ботинки. Я попросил сэра Алана Клина оставаться протектором Ванаи до тех пор, пока король Симеон не назовет постоянного губернатора. Все, кто следовал за ним в битве, последуют за ним и сейчас.

Отдав приказания, Терниган пробурчал что-то себе под нос и обратил внимание на людей, сидящих на мостовой. Пока он пересказывал историю Антийских притязаний на Ванаи, оправдывая оккупацию войнами и соглашениями, подписанными сотни лет назад династиями и независимыми парламентами, которые давным-давно прекратили свое существование, Гедер оставался в замешательстве от того, что только что случилось с ним.

Для него не будет возвращения в Камнипол, не в этом году. Возможно, многие годы. Он оглядел плотно сколоченные деревянные дома с крутыми склонами крыш, толпившиеся между узких улиц, большой канал, по которому сновали из города к реке и обратно баржи и лодки, низкое серое небо. Экзотическое приключение завершилось. Он будет тут жить. Тысяча смутных планов на возвращение в Камнипол, Ривенхалм, в отцовский дом разваливались на глазах.

Терниган отошел от края платформы, взял у секретаря запечатанное письмо и вручил его Алану Клину, протектору Ванаи. Клин шагнул вперед, раскрыл письмо и зачитал вслух указ маршала. Гедер тряхнул головой. Отчаяние его росло с каждой фразой, и до него постепенно дошло, как сильно он ждал окончания кампании и освобождения от Алана Клина.

Нога Гедера запульсировала болью, когда Клин стал уверять людей Ванаи, что будет относиться ко всем расам одинаково спокойно, что преданность Антее будет вознаграждена, а предательство — покарано быстро и ужасно. Прославление Короля Симеона в частности и Антеи в целом заняло добрую часть часа. Даже в когорте Гедера к концу речи начались волнения. Затем Клин поблагодарил лорда маршала за свою службу под его началом, и формально принял свое новое назначение. Его прощальный жест люди встретили одобрительным гулом, в равной степени удовлетворенные и тем, что церемония окончена, и речью Клина, о чем бы она ни была. Граждане Ванаи поднялись, разминая затекшие руки и ноги, и болтая между собой как торговцы на базаре.

Гедер отметил смешанную реакцию граждан империи. Некоторые завидовали Клину и его людям в новой роли. Сэр Госпи Аллинтот аж светился от широченной ухмылки. Джори Каллиам уходил с задумчивым видом, и Гедер постарался поравняться с ним.

— Мы изгнаны, — сказал Гедер, когда они отошли достаточно далеко от основной массы своих товарищей. — Мы выиграли битву, а взамен нас изгнали, также надежно, как проклятого принца этого города.

Джори посмотрел на него с раздражением и жалостью.

— Клин с самого начала стремился к этому, — сказал он. — На это он всегда надеялся.

— Почему? — спросил Гедер.

— В том, что бы быть голосом короля, заключена власть, — сказал Джори, — даже в Ванаи. И если Клин станет полезным, то когда придет время снова продать город, то у него будет место за столом. Прости. Мне нужно написать своему отцу.

— Да, — сказал Гедер. — Мне тоже нужно рассказать моей семье. Я не знаю, что скажу.

Смех Джори был низким и горьким.

— Расскажи им, что после всего, что случилось, ты не потерял свой мешок.

Если и были вопросы, кому из своих людей благоволил Алан Клин, они отпали после того как лорд Терниган выехал за городские ворота. Новый секретарь Клина, сын важного торговца из тимзинай, забрал Гедера с койки в лазарете и отвел в новый дом: три тесные комнатушки в малом дворце — бывшем хранилище, которое до сих пор смердело крысиной мочой. Как бы то ни было, там был маленький очаг, и ветры не задували сквозь стены, как в походной палатке.

Каждый день приносил Гедеру новые приказания от лорда Клина. Решетку канала нужно было запереть и заблокировать, с каждого торговца на базаре потребовать платы за антийское разрешение на продолжение бизнеса, последователя свергнутого принца — упечь в тюремную камеру, чтоб послужил примером остальным. Провозглашать требования и приводить приговоры в исполнение могли и простые солдаты, но присутствие нобиля было обязательным, как демонстрация наличия и вовлеченности антийской верхушки в дела ее нового города. Природа этих заданий заставляла Гедера предположить, что весь Ванаи люто возненавидит его еще до конца зимы.

Закрыть популярный бордель? Гедер впереди. Выкинуть вдову и детей неугодного из их лачуги? Гедер. Арестовать видного члена местного купечества?

— В чем меня обвиняют, могу я поинтересоваться? — сказал магистр Иманиель, управляющий банка Медеан в Ванаи.

— Мне жаль, — сказал Гедер. — Мне приказано привести вас к лорду протектору, добровольно или нет.

— Приказано, — с кислой миной повторил маленький человечек. — А проводить меня по улицам в цепях?

— Часть моих инструкций. Я сожалею.

Здание банка Медеан на боковой улице Ванаи было немногим больше, чем обычный дом обеспеченной семьи. Но все равно оно почему-то казалось пустынным. Только маленький, иссушенный солнцем магистр, и одинокая полная женщина, заламывающая руки в дверном проеме. Магистр Иманиель поднялся из-за стола, оглядел солдат за спиной Гедера и поправил тунику.

— Я не тешу себя иллюзией, что вы в курсе, когда я смогу вернуться к моей работе, — сказал он.

— Мне не сообщили, — ответил Гедер.

— Вы не можете так поступить, — сказала женщина. — Мы ничего вам не сделали.

— Кэм, — резко оборвал ее банкир, — Не надо. Это все лишь бизнес, я уверен. Скажи любому, кто спросит, что произошла ошибка, и я говорю с очень благородным лордом протектором, чтоб ее исправить.

Женщина — Кэм, — кусая губы, отвела взгляд. Магистр Иманиель молча подошел к Гедеру, встал перед ним и поклонился.

— Вряд ли мы сможем избежать цепей? — спросил он. — Моя работа во многом зависит от репутации, и…

— Мне очень жаль, — сказал Гедер. — но лорд Клин -

— Приказы, — сказал банкир. — Я понимаю. Давайте покончим с этим, в таком случае.

На улице собралась толпа — молва о появлении Гедера в банке разлетелась быстрее ветра. Гедер шагал в окружении своих стражников, арестованный, бряцая железом, следовал за ним. Его дубленое лицо застыло маской изумления и снисходительности. Гедер не смог бы сказать, было ли бесстрашие этого человека притворным или истинным. Пока они шли мимо каналов и по улицам, прохожие глазели на банкира в цепях. Гедер шагал вперед, его трость уверено стучала по улицам. Он старался оставаться серьезным, скрывая, что на самом деле не представляет, зачем он проделывал все эти вещи. Гедер не сомневался — к утру весь город будет знать, что он арестовал этого человека. И то, что именно этого, со всей очевидностью, хотел добиться Клин, его не успокаивало.

Сэр Алан Клин встретил их в широком зале, где принимал когда-то принц. Все, что могло напомнить о старой власти, либо исчезло, либо было скрыто за антийскими знаменами короля Симеона и дома Клин. Несло дымом, дождем и мокрой псиной. Сэр Алан, улыбаясь, поднялся из-за стола.

— Магистр Иманиель из банка Медеан?

— Он самый, лорд протектор, — с поклоном, улыбаясь, сказал банкир. Его голос был само дружелюбие. Гедер мог бы решить, что Клин вовсе не унижал только что этого человека перед всем городом. — Должно быть, я каким-то образом нанес обиду вашей светлости. Я, конечно, должен просить прощения. Я бы желал знать природу моего нарушения, чтоб уберечься впредь от повторения подобного.

Клин небрежно махнул рукой.

— Вовсе нет, сэр, — сказал он. — Просто я побеседовал с вашим бывшим принцем перед тем, как тот отбыл в изгнание. Он сообщил мне, что вы отказались финансировать его кампанию.

— Он бы вряд-ли вернул долг, — сказал магистр Иманиель.

— Я понимаю, — ответил Клин.

Гедер переводил взгляд с одного на другого. Спокойный, почти товарищеский тон беседы смущал его. И, тем не менее, была твердость во взгляде Клина, которая, наряду с цепями на руках и ногах банкира, окрашивала угрозой все его слова. Клин медленно вернулся к столу, где остатки обеда все еще покоились на серебряном блюде.

— Я просматривал отчеты, — сказал Клин. — И обнаружил, что подать королю Симеону от вашего учреждения… Ну, оказалась удивительно небольшой.

— Мой бывший принц мог составить преувеличенное представление о моих ресурсах, — сказал магистр Иманиель.

Клин улыбнулся.

— Они закопаны или ты вывез их контрабандой?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, мой лорд, — сказал магистр Иманиель.

— В таком случае, вы не будете возражать, если мой доверенный человек проверит ваши книги?

— Конечно нет! Мы рады, что Антея обрела власть, которая принадлежит ей по праву, и надеемся продолжить вести дела в более дружественном и упорядоченном городе.

— А доступ к вашему дому?

— Безусловно.

Клин кивнул.

— Вы же понимаете, что я буду вынужден задержать вас, пока не докопаюсь до правды? Все средства вашего банка здесь подлежат антийской проверке.

— Примерно этого я и ожидал, — сказал магистр Иманиель, — но вы же не сочтете за оскорбление мои надежды на лучшее.

— Это пропащий мир. Мы делаем то, что должны, — сказал Клин, и обратился к капитану стражников по левую руку от Гедера, — Отведи его в общую тюрьму. Помести на нижнем уровне, чтоб все могли его видеть. Если кто-то попытается заговорить с ним, запомни, что они скажут и задержи.

Гедер смотрел как маленького человека уводят. Он не был уверен, следовало ли ему выйти за ними. Но Клин не глядел на него, так что, должно быть, нужно было дождаться, пока остальные уйдут.

— Ты все понял, Паллиако? — спросил Клин, когда банкир и стражник ушли.

— В банке оказалось меньше денег, чем ожидалось? — сказал Гедер.

Клин рассмеялся так, что Гедер почти почувствовал, что над ним издеваются.

— Нет, они тут, — сказал он. — Где-то тут. И из того, что сказал принц, ясно что их немало. Достаточно, чтоб заплатить наемным войскам за то, чтоб те выдерживали осаду. Достаточно чтоб удвоить купленные силы максианцев. А может быть и того больше.

— Но он держал их подальше от своего принца, — сказал Гедер.

— Не потому что он предан нам, — сказал Клин. — Банкиры не отвечают ни перед одним троном. Но если они утопили деньги, кто-то должен был помочь сбросить их в канал. Если они закопаны, лопата была в чьих-то руках. Если вывезены контрабандой — кто-то устроил это.

Гедер понимающе выдохнул.

— Ты — человек, которого связывают с арестом, значит, ты должен быть где-то поблизости следующие несколько дней, — сказал Клин. — Чтобы тебя смогли найти. И, что бы ты ни услышал, ты расскажешь об этом мне.

— Конечно, сэр.

— Великолепно, — сказал Клин. Молчание затянулось, и Гедер сообразил, что он свободен.

Он пошел обратно на площадь, отыскал каменную скамью под черным, почти облетевшим деревом и уселся. Его нога болела и горела в том месте, где сочилась кровью или гноем. На противоположной стороне улицы подростки — группа первокровок и тимзинай, которые смешались, будто расы их ничуть не заботили, — делали вид, что не смотрят на него. Стая ворон перекликалась на ветвях дерева, а затем поднялась в воздух крылатым дымом. Гедер постукивал тростью по мостовой, и странно успокаивался, чувствуя под пальцами легкие удары.

Ближайшие несколько дней ему предстояло работать наживкой. Гедер это понимал. Возможно, сообщники банкира воспользуются шансом купить расположение Антеи. Еще, возможно, они затаятся. Или, что тоже вполне возможно, они устроят несчастный случай с человеком, которого теснее всех связывают с проблемой. Клин навлек на него опасность, не потрудившись внести никакой ясности по поводу этой угрозы.

И, тем не менее, эти несколько дней щедрой рукой отсыпали Гедеру возможность прогуливаться по улицам и рынкам, прикрываясь приказом Клина. Его оруженосец шепнул, что в южном квартале есть продавец книг. Наконец, он мог туда добраться. Даже если он должен был ходить во всеоружии и под охраной — он хотя бы мог ходить.

Два дня Гедер слонялся по кафе и пивным Ванаи, но осторожно. В церкви, где голоса хора спиралью поднимались в воздухе над ним, он был все так же осторожен, не давая никому сесть на скамье слишком близко. На базаре он копался в прогнивших томиках из повозки продавца книг, но его спину охранял солдат. Затем, на третий день, возчик по имени Олфред пришел к нему домой и рассказал о караване, который организовал известный компаньон банка Медеан по имени мастер Уилл.

Так Гедер впервые услышал имя Маркуса Вестера.

Ситрин

Ситрин, отвлекаемая тщательной маскировкой и богатствами, скрытыми в ее телеге, была не внимательной.

— Ты о чем думал, парень? — Спросил требовательно владелец каравана. Ситрин смотрела себе под ноги, щеки ее горели, а в горле стоял ком от стыда. Красная пыль караван-сарая налипла на ее сапоги, а опавшие листья, застывшие от мороза, засыпали весь двор.

— Я сожалею. — Холод превращал ее слова в белый пар.

— Это мулы, — сказал владелец каравана. — Они нуждаются в заботе. Как долго это продолжается?

— Несколько дней, — ответила Ситрин, едва шевеля губами.

— Говори, парень! Как долго?

— Несколько дней, — сказала она.

Пауза

— Ну, хорошо. Фуражные повозки смогут обойтись тремя мулами в упряжке. Привяжи больного к дереву там, а я приведу другого, который займет его место.

— Но если мы оставим его, он же умрет, — сказала Ситрин.

— Думаю да.

— Но это не его вина. Вы не можете просто оставить его умирать, совершенно одного.

— Хорошо. Я принесу тебе нож, и ты сможешь пустить ему кровь.

Возмущенное молчание Ситрин было достаточно красноречивым. Владелец каравана, не отводя взгляда, смотрел на нее, а его ясные внутренние веки моргая скользили, закрываясь и вновь открываясь.

— Если ты хочешь уйти из каравана, пожалуйста, — сказал он. Мы и так движемся слишком уж медленно. Я не собираюсь останавливаться из-за того, что ты не можешь сохранить свою упряжку. Дай мне знать, что ты решишь.

— Я не оставлю его, — сказала она, удивляясь своим собственными словами, и страшась того, что они предвещали. Она не могла выпасть из каравана.

— Это мул.

— Я не оставлю его. — На этот раз слова прозвучали увереннее.

— Значит, ты идиот.

Владелец каравана плюнул и развернувшись ушел. Ситрин наблюдала за ним, пока он шел назад в жилище из каменных стен с тонкой соломенной крышей. Когда стало ясно, что он не вернется, она зашла обратно в конюшню. Больший из ее мулов, стоял в своем стойле, понурив голову. Дыхание его было тяжелым и прерывистым. Ситрин подойдя к нему, погладила его толстую, жесткую шерсть. Мул поднял голову, щелкнул ухом, и снова опустил голову вниз.

Она попыталась вообразить себя, привязывающей животное к дереву и оставляющей его там умирать от болезни и снега. Она попыталась представить перерезающей его теплое, ворсистое горло. Как ей теперь доставить деньги в Карс?

— Я сожалею, — сказала Ситрин. — Я не настоящий извозчик. Я не знаю.

Поначалу она думала, что медлительность ее повозки была ее собственной виной, что расстояние, появившиеся во второй половине дня между ней и впереди идущей повозкой, означало, что она не подгоняла упряжку, когда была должна, или что она не владеет тонкостями преодоления поворотов. И только, когда наиболее крупный мул закашлял, издавая влажные, хлюпающие звуки, она поняла, что он был болен. Магистр Иманиель вел домашнее хозяйство очень тщательно, но Ситрин молилась, чтобы животное выздоровело самостоятельно.

Он не выздоровел.

Караван-сарай — развалины, едва поддерживаемые теми, кто проходил через них — располагался на широком и покатом холме, у подножия высокого, увенчанного снегом горного хребта, который отмечал окончание территории Вольных Городов и начало Биранкура. Даже сейчас, далекие голубые вершины вырастали из горизонта. Перевал через них был кратчайшим путем между Ванаи и Карсом.

Карс. Само слово имело для нее почти религиозное значение. Карс, великий город Норткоста, выходящий на мирное море. Дом белых башен над меловой скалой, Совета Вечера, Могилы Драконов. Местонахождение банка Медиан, и окончание ее пути, как контрабандиста и беженца. Она никогда не была там, но ее стремление туда было сродни желанию вернуться домой.

Она могла пойти одна. Ей придется. Только она не знает дороги. Или как вылечить больного мула. Или что ей делать, если бандитская шайка выскочит из леса. Мул тяжело вздохнул, а затем глубоко и влажно закашлял. Ситрин подошла к нему и потерла широкие, мягкие уши.

— Мы сможем найти дорогу, — сказала она больше себе, чем животному. — Все будет хорошо.

— Возможно, будет, — сказал мужской голос.

Маг, Мастер Кит, стоял у двери конюшни, а рядом с ним женщина по имени Опал. Ситрин сдвинулась на полшага в сторону своего мула, обвив руками его пологую шею, словно защищая его. Или защищаясь сама. Тревожные, острые ощущения ускорили (участили) ее дыхание.

— Это и есть тот бедняга? — Спросила Опал, протискиваясь мимо мага. — Усталый, не правда ли?

Ситрин кивнула, глядя вниз, чтобы не встречаться с ними взглядом. Опал проскользнула в стойло, обошла мула один раз, останавливаясь, чтобы прижать ухо к боку животного. Затем, напевая песню низким голосом на языке, который Ситрин не узнала, она опустилась на колени перед его головой и мягко разжала губы.

— Опал заботится о наших животных, когда кто-нибудь заболевает, — сказал Мастер Кит. — Я уповаю на нее, когда дело доходит до существ с копытами.

Ситрин кивнула, разрываясь между приливом благодарности и дискомфорта от близкого присутствия охранников. Опал встала и осторожно понюхала уши мула.

— Тэг, не так ли? Спросила она. Ситрин снова кивнула. — Ну, Тэг, можешь ли ты сказать мне, накренялся ли старичок на одну сторону? Поправляла ли ты его?

Ситрин попыталась вспомнить, потом отрицательно покачала головой.

— Это нечто особенное, — сказала Опал, а затем через свое плечо обратилась к Мастеру Киту, — я не думаю, что это у него в ушах, так что это к лучшему. Он хрипит, но воды у него в легких нет. Примерно несколько дней, его нужно подержать в тепле, он будет стоять, как вкопанный. Однако потребуется много покрывал.

— Два дня, — сказал Мастер Кит. — Я был бы удивлен, если Капитан Вестер будет доволен этим.

Затрудненное дыхание мула и ропот утреннего ветра в ветвях нарушали тишину. Ситрин почувствовала, как узел в животе стягивался во что-то, вроде тошноты.

— Отсутствие одного охранника не будет играть никакой чертовой разницы, — сказала Опал. — Я останусь с Тэгом, и когда старичку станет лучше, мы догоним вас. Не больше дня или двух, и одна повозка с хорошей упряжкой перемещается быстрее, чем полный караван.

Маг, задумавшись, скрестил руки. Ситрин почувствовала прилив надежды.

— Можешь ли ты сделать это? — Спросил ее Мастер Кит. Его глаза были нежны, а голос столь же мягкий как старая фланель.

— Могу сир, — ответила Ситрин, стараясь говорить низким и мужественным голосом. Маг кивнул.

— Я не думаю, что это предложение, принесет какой-любой вред, — сказал он. — Но возможно, ты бы позволил мне обратится с ним, Тэг?

Она кивнула, и старик улыбнулся. Он повернулся и пошел обратно в сторону кварталов, оставляя Ситрин, Опал и животных.

Помощь притупила ее страх. И возможно, это было не так уж и плохо, по-своему. С Опал одевающейся в кожу и Ситрин, замаскированной под мужчину, они вряд ли будут вызывать подозрения. Будет несколько дней вдали от большой компании, так что ей лишь нужно постараться не быть разоблаченной Опал. А якобы их половые различия, дадут благовидный предлог для уединения.

И все же страх не исчез полностью. Он происходит, сказала она себе, от того, что она знает больше, чем люди окружавшие нее. Она сейчас почти слышала Магистра Иманиеля, сидя за ужином с Кэм и Беселем, раскрывающегося точно как купец или священник, который ведет себя иначе, чем ожидалось. Никто, кроме Ситрин не знал, что Тэг Извозчик перевозит достаточно богатства, чтобы купить небольшую армию. Опасности, грозившие ей, при отставании от каравана были бы не больше того, с чем бы она столкнулась, если бы она действительно везла груз неокрашенной шерсти. Ее шансы только казалось плохими, потому что она знала, что ставки были высоки. Ее не разоблачили. Никто не искал ее или то, что она везла, с мулом будет все хорошо, и ей не придется самостоятельно добираться до Карса. Все будет прекрасно.

— Впервые? — Спросила Опал.

Ситрин взглянула на нее и кивнула.

— Ну, не позволяй этому тревожить тебя, дорогой, — сказала Опал. — Мы заботимся о своих.

В течение многих часов Ситрин не приходило в голову, спросить себя, почему наемная охрана включает полу-компетентного извозчика в число своих, а к тому времени план был уже утвержден и караван с Капитаном Вестером, и Мастером Китом ушел вниз по дороге к горному перевалу на Карс.

Они провели день в заботе о больном животном, поддерживая тепло в конюшне, протирая мула, и вливая ему в рот необычное варево, которое пахло дегтем и лакрицей. К сумеркам мул держал уже голову повыше, а кашель его казался не таким сильным. Той ночью Ситрин и Опал спали в конюшнях, обернувшись в тонкие одеяла. Древняя железная жаровня, стоявшая между ними, давала тепло достаточное только лишь для того, чтобы в комнате не стоял дикий холод. Снаружи, в ночной темноте, однажды что-то завопило, но больше это не повторялось. Ситрин закрыла глаза, положив одну руку под голову, и пожелала себе спокойного сна. Она завидовала спокойному, ровному дыханию Опал. Ее собственное тело напрягалось и дрожало, ее мысли метались от одного страха к другому, заклиная сто возможных несчастий. Бандиты, которые напали на караван ранее, могли бы прибыть ночью, изнасиловав и убив их обоих, сбежать с деньгами банка. Опал мог бы обнаружить ее тайну, и обезумев от жадности, перерезать ей горло. Мул мог вновь заболеть и оставить ее в осеннем холоде.

Когда наконец-то пришел низкий, серый рассвет, Ситрин не спала. Голова болела, а ее спина чувствовала себя так, будто кто-то избил ее молотком. Опал, напевая про себя, вновь разожгла огонь, вскипятила кастрюлю с водой с добавлением листьев и проверила своего пациента. Когда Ситрин присоединилась к ней, жар у мула на ощупь стал меньше, глаза горели ярче, а голову он держал под своим привычным углом. В следующем стойле, другой мул прочистил глотку (откашлялся) и зафыркал.

— Она тоже заболела? — Спросили Ситрин. От одной только мысли ей захотелось плакать.

— Может, но пока еще нет, — ответила Опал. — Наверное, просто завидуют, что старичок получает все внимание.

— Должны ли мы идти? Я имею в виду, уже достаточно безопасно, чтобы вернуться в караван?

— Может быть, во второй половине дня, — сказала Опал. — Лучше, чтобы он набрался побольше сил. Для начала дадим ему половину дневной нагрузки.

— Но…

— Мы проходили этот путь прежде. Мы догоним их, перед тем как они пойдут через перевал. Они остановятся в Беллине, отправив вперед разведчиков.

Ситрин знала название этого места, но не знала, где оно располагается. Опал посмотрела на нее.

— Беллин, — сказала Опал. — Торговый город прямо перед перевалом. Ты на самом деле не знаешь многого о путешествии в караване, не так ли?"

— Нет, ответила Ситрин, сердясь и одновременно стесняясь этой сердитости.

— Беллин не большой, но дружественный к путешественникам. Однажды, Мастер Кит держал нас там, в течение месяца. Новые люди, приезжают по дороге раз в несколько дней, но никто не оставался надолго. Это было как путешествие компании без путешествий.

Дыхание холодного ветра шевелило солому. В жаровне разгорелись угли, и тонкое пламя заплясало. Разум Ситрин почувствовал замедление и отупение от усталости. Что группа охранников делала месяц с проходящими торговцами, купцами и миссионерами? Защищала их в городских стенах, где они нуждались в этом меньше всего?

— Я должна идти, — сказала Ситрин. — Проверить… проверить повозку.

— Убедись, что она никуда не делась, — ответила Опал, как будто бы соглашаясь.

В действительности, находится в обществе только одной Опал, было лучше, чем быть в полном караване. Следя только лишь за одним человеком, Ситрин могла найти моменты, чтобы сбросить защитную маскировку, и быть самой собой, а не Тэгом. Когда пришло время, и они запрягли мулов, это все ничем не отличалось от одиночества. В основном говорила Опал, и то по большей части о том, как управлять упряжкой. Ситрин знала, что Тэгу должно быть скучно выслушивать лекции, но она жадно впитывала их. В первой половине дня, она узнала о сотне вещей, которые она делала не правильно. Когда они легли спать той ночью, в широком лугу возле дороги, она была извозчиком, лучшим, чем в течение всех долгих недель, как выехала из Ванаи.

Она хотела бы поблагодарить охранницу, за все, что она сделала, но она боялась, что если она начнет, то не сможет остановиться. Благодарность перерастет в дружбу, а дружба в признания, и тогда ее тайны будут раскрыты. Вместо этого, она старалась, чтобы Опал получала лучшую еду и более мягкое место для сна.

В темноте, они обе лежали на мягкой шерсти. Луна и звезды исчезли, укутавшись облаками, и темнота была абсолютной. Мысли Ситрин метались и путались от истощения. А сон, по-прежнему не спешил приходить. Посреди ночи, почувствовав, что Опал навалилась на нее всем телом, она проснулась в панике, испугавшись, что охранница напала на нее или что их обоих пленили, но она всего-лишь замерзла и задремала. Оставшуюся часть ночи она потратила на то, чтобы выбраться из под теплого тела Опал, и старалась держаться в стороне боясь поставить под угрозу свою маскировку.

В темноте, недели между ней и Карсом казались вечными. Она представляла, что могла чувствовать бочки и ящики, скрытые прямо под ней. Книги, журналы, шелка, листья табака и специи. Драгоценные камни и ювелирные изделия. Груз ответственности и страха походили на что-то давящее на ее грудь. Когда, незадолго до рассвета, она наконец достаточно глубоко заснула, чтобы видеть сны, она оказалась на краю утеса, пытаясь остановить сотню младенцев, камнем падающих в пропасть.

Она проснулась с криком, и была окружена снегом.

Широкие, пушистые хлопья падали с неба, серого на фоне белых облаков. Деревья ловили снежинки, и на их контрасте, кора казалась черной. Драконья дорога, цвета нефрита, исчезла, их путь был отмечен только лишь свободным местом между стволами. Горизонт был стерт. Опал уже запрягала мулов.

— Мы что, пойдем в такую погоду?" Спросила Ситрин, забыв понизить голос.

— Лучше идти, если ты не предпочитаешь, поселиться здесь.

— Это, хотя бы безопасно?

— Безопаснее, чем оставаться, — сказала Опал. — Помоги мне с этой пряжкой. Моя рука почти (наполовину) замерзла.

Ситрин спустилась с повозки и сделала так, как ей сказали. Вскоре они двинулись вперед. Широкие, железные колеса покрылись мокрым снегом, а от мулов начал идти пар. Без обсуждения, Опал взяла вожжи и кнут. Ситрин, несчастная, уселась рядом с ней. Опал прищурился на погоду, и покачала головой.

— Хорошей новостью является то, что не будет бандитов.

— В самом деле? А плохая? — Сказала с горечью Ситрин.

Опал посмотрела на нее, широко раскрыв глаза от удивления и восторга. Ситрин поняла, что это походило на шутку, первую, с тех пор как караван покинул Ванай. Она покраснела, а охранница рядом с ней засмеялась.

В Беллине было только полдюжины зданий. Остальная часть города расположилась внутри широкой скалы, двери и окна, были вырезаны в сером камне, за тысячи лет до этого, нечеловеческой рукой. Сажа окрасила стены, там, где трубы выходили наружу. Снег цеплялся к огромным рунам, высеченным в скале, языком, которого Ситрин никогда не видела прежде. Вершины были невидимыми, но они порождали чувство надвигающейся тьмы в шторм. Знакомые повозки каравана были черными точками на белом фоне, лошади и возчики были уже укрыты в скале. Она помогла Опал поставить повозку на место, распрячь мулов, и направлять их благополучно в конюшню, где другие животные каравана уже были спрятаны.

Охранники были там, сидя вокруг накренившейся печи кузнеца, Микель и Хорнет, Мастер Кит и Смит. Сандр улыбнулся им обеим, как они вошли, а второй Тралгу в команде поднял широкую руку, не отвлекаясь от своего разговора с длинноволосой женщиной, Кэри. Удовольствие Опал, увидевшей их, передалось и Ситрин.

— Должно быть что-то, — заявила Кэри, и Ситрин могла сказать, это было произнесено уже не первый раз.

— Нет, — загрохотал Ярдем. — Женщины меньше и слабее. Нет такого оружия, которое может дать преимущество.

— О чем мы говорим? — спросила Опал, садясь у открытой печи. Ситрин села на скамью рядом с ней, только позже поняв, что это было то же самое положение, что они занимали в повозке. Мастер Кит усмехнулся и покачал головой.

— Я думаю, Кэри предпочитает тренироваться с оружием, которое поможет более эффективно использовать ее природные способности, — сказал Мастер Кит.

— Как быть маленьким и слабым, — сказал Сандр. Кэри, не глядя, шлепнула комом земли в его голову.

— Короткий лук, — сказала Кэри.

— Используют силу, чтобы натянуть лук, — сказал Ярдем. Казалось, он был на грани извинений (он готов извинится). — С пращей и камнем, сила имеет меньше значения, но все же имеет. Копье, далеко достает, но отнимает много сил. Нож требует меньше силы, но и расстояние меньше. Сильная, крупная женщина лучше, чем маленький, слабый мужчина, и нет такой вещи, как природное оружие женщины. — Тралгу порывисто пожал плечами.

— Должно быть что-то, — заявила Кэри.

— Нет, — сказал Ярдем.

— Секс, — предложил Сандр с усмешкой. Кэри бросила еще один ком в его голову.

— Как твой мул, Тэг? — спросил Мастер Кит.

— Лучше, — ответила Ситрин. — Намного лучше. Спасибо Опал.

— Ничего особенного, — сказала Опал.

— Я рад, что все получилось, — сказал Мастер Кит. — Я уже начал беспокоиться, что мы оставили вас позади.

— Ни чего бы не случилось, — сказал голос позади них.

Ситрин повернулась на своем месте, и ее грудь сдавило тревогой. Капитан Вестер вошел в комнату. Снег облепил его широкий плащ из кожи и спутанные волосы. Его лицо было таким ярким, как будто холод надавал ему пощечин. Хмурясь, он подошел к теплу.

— С возвращением, сир, — сказал Тралгу. Капитан едва заметно кивнул.

— Как я понимаю, разведка прошла плохо, — поинтересовался Мастер Кит.

— Не хуже, чем ожидалось, — сказал Маркус Вестер. — Владелец каравана сообщает это другим, прямо сейчас. Нет прохода через перевал. Не сейчас, а не в ближайшие несколько месяцев.

— Что? — спросила Ситрин, резким и неожиданным тоном. Она попыталась проглотить слова, как только она сказала это, но капитан не сделал особых заметок о ней (не обратил на нее внимания).

— Снег выпал рано, нам потребовалось слишком много времени, и нам не повезло, — сказал он. — Мы получим кое-какие склады для товаров и нары для всех нас. Не так много места, так что будет тесно. Мы доберемся до Карса весной.

Весна. Слово ударило Ситрин в кишечник. Она смотрела на языки пламени, танцующие в печи, почувствовала, как струйка растаявшего снега, проследовала вниз по ее спине. Отчаянный смех пузырилась в глубине ее горла. Если она позволит ему выйти, он превратится в слезы, и не остановится. Сезон провести в маскировке. Перемещение всего из ее повозки на склада и обратно без разоблачения. Месяцы до Карса, вместо недель.

— Я не смогу сделать это, — подумала она.

Маркус

Ночь спустилась рано. Только половина повозок была разгружена, и начальник каравана готов был кусать локти. Маркус не считал, что у них будут неприятности. Буря пришла с запада, и горы не пропустят самый сильный снегопад. В Биранкуре их могло бы и занести снегом, но Беллин находился в дождевой тени. С ними все будет в порядке. По крайней мере, когда дело касается снега.

Ярдем подыскал отдельное помещение для так называемых стражей. Две маленьких комнаты с общей решеткой для отопления, как положено в городе, встроенные прямо в живую скалу. Отблески огня играли на резных завитках и изгибах, и, казалось, что стены дышат и шевелятся. Маркус стянул промокшие кожаные ботинки и со вздохом сел, откинувшись. Остальные были рядом, отдыхая, переговариваясь и споря из-за лучших постелей. Актеры относились к такому тесному соседству с такой же непринужденностью, как настоящие вояки, а их шутки были лучше. Даже Ярдем похоже наполовину расслабился, а такое случалось нечасто.

Тем не менее, работа Маркуса не была сделана

— Собрание, — произнес он. — Теперь наша задача изменилась. Лучше обсудить это, чтобы избежать сюрпризов в дальнейшем.

Разговоры прекратились. Мастер Кит сидел у огня, его жесткие седые волосы поднимались как застывший дым.

— Не понимаю, как караван может позволить себе такие расходы, — сказал актер. — Даже если нам дали небольшие помещения, им дорого обойдется содержать и кормить нас целый сезон.

— Вероятно они потратятся, — сказал Маркус. — Но это проблемы караванщика, а не наши. Мы здесь не для того, чтобы подсчитывать выгоду. А просто, чтобы обеспечить безопасность для всех. Когда мы в пути, это значит бандиты. Если остановились переждать зиму, значит никто не должен делать глупостей или повадиться спать с кем-нибудь и вызвать чью-то ревность или начать чрезмерно мошенничать в картах.

Смит, мастер на все роли, скорчил недовольную гримасу. — Мы изображаем стражников или сиделок? — поинтересовался он.

— Мы делаем все необходимое, чтобы в целости сопроводить караван в Карс, — сказал Маркус. — Мы защитим их даже от самих себя, если понадобится.

— Хм. Хорошая реплика, — сказала худощавая Керри. — Защитим их от самих себя если понадобится.

Маркус сощурил глаза, хмурясь.

— Они пишут новую пьесу, — сказал Мастер Кит. — Комедию о странствующей труппе, которую наняли изображать будто они стражники каравана.

Ярдем заворчал и дернул ухом. Может быть раздраженно, а может удивленно. Скорее всего и то и другое. Маркус решил не обращать на это внимания.

— У нас полторы дюжины возчиков, — сказал Маркус. — Прибавьте еще караванщика с женой. Вы путешествуете с этими людьми много недель. Вы наблюдали за ними. Вы их знаете. С какими проблемами мы можем столкнуться?

— Человек, который перевозит оловянную руду, — сказал Смит. — Он напрашивается на драку с тех пор как мы встретились с теми налетчиками. Он точно подерется с кем-нибудь еще до конца сезона, если только кто-то не начнет делить с ним постель или не врежет ему хорошенько.

— Я тоже так думаю, — сказал Маркус, с удовлетворением. Актеры оказались более проницательными, чем люди, с которыми он обычно работал. При данных обстоятельствах, это будет полезно. — Что еще?

Дартинай-полукровка, — сказала Опал, старшая из актрис. — Он избегал проповедей начальника каравана, почти как вы сами, Капитан. Постоянная диета из священных текстов ему не по вкусу.

— Девочка с фальшивыми усами, — сказал худой мальчишка Микель. — Она выглядит очень хрупкой.

— Ах да. Она, — сказала Керри.

— И Бог знает, что она там везет, — добавила Опал, выражая своим тоном полное согласие. — Дергается будто кошка, едва кто-то приближается к ее повозке. И к тому же отказывается обсуждать это.

Маркус поднял руку, призывая к тишине.

— Кто? — спросил он.

— Девочка с фальшивыми усами, — сказал Мастер Кит. — Та, что называет себя Тэг.

Маркус посмотрел на Ярдема. На лице Тралгу отражалось такое же крайнее изумление как и у него. Маркус приподнял бровь. — Ты знал? — Ярдем мотнул головой, его серьги зазвенели. — Нет.

И Бог знает, что она на самом деле везет.

— За мной, Ярдем, — сказал Маркус, вновь натягивая сапоги.

— Да, сэр, — крикнул Тралгу.

Возчики и начальник каравана располагались в отдельной системе комнат и туннелей. Маркус прошел через задымленные залы и общие комнаты, Ярдем вырисовывался рядом. Другие стражники или актеры, или кем бы они ни были, тянулись за ними словно дети, играющие в ты за мной-я за тобой. После каждой комнаты в которой не оказывалось Тэга, Маркус чувствовал как поднимаются волоски у него на шее. Он вспоминал все что произошло на дороге, каждый свой разговор с мальчиком, все что говорил про него начальник каравана. Этого было мало. Почти ничего. Мальчик все, и главное свою повозку, всегда держал при себе.

Последняя из снятых комнат выходила на темные, покрытые снежным ковром холмы. За своей спиной Маркус слышал громкие, взволнованные голоса возчиков, спрашивающих в чем дело. Холодный, влажный воздух пах и дождем и снегом. На горизонте виднелись молнии.

— Его здесь нет, сэр.

— Я вижу.

— Она не могла уехать, — сказала Опал, стоявшая позади них. — Девочка едва ли знала как сдвинуть с места повозку, когда мулам не за чем следовать.

— Повозка, — сказал Маркус, выходя в темноту.

Неразгруженные повозки стояли возле низкого каменного склада. Они на целый фут были покрыты снегом, и поэтому казались выше, чем в действительности. Маркус прокрался мимо. Позади него, кто-то зажег факелы, огонь шипел встречаясь с падающим снегом. Тень Маркуса дрожала и плясала на повозке с шерстью. Толщина снега на ее скамье едва достигала дюйма. Маркус поставил ногу в железную петлю около колеса и подтянулся. Оказавшись наверху, он отдернул брезент. Тэг лежал, свернувшись клубком, как котенок. Теперь, когда ему об этом сказали, Маркус видел, что усики были наклеены криво, а волосы неравномерно окрашены. Недокормленный, глуповатый мальчишка из Первокровных оказался девочкой с кровью Синнай.

Ч-что… — начала девочка, и Маркус схватил ее за плечо и рывком поднял на ноги. Ее губы посинели от холода.

— Ярдем?

— Здесь, сэр, — отозвался Тралгу со стороны повозки.

— Лови, — сказал Маркус и толкнул ее. Девочка взвизгнула, падая, и тогда Ярдем захватил ее за шею. Она дико вопила, и Ярдем заворчал, когда один из ее ударов достиг цели. Маркус проигнорировал потасовку. Шерсть была влажной и пахла плесенью. Он поднимал тюки, один за другим, и швырял их на землю. Крики девочки стали пронзительнее, затем смолкли. Рука Маркуса нащупала что-то твердое.

— Передай мне факел, — окликнул он.

Вместо этого Мастер Кит вскарабкался к нему. Его лицо ничего не выражало. В свете факела Маркус поднял сундук. Из черного дерева с железным запором и прочными кожаными петлями. Маркус достал кинжал и кромсал петли до тех пор, пока не появилось достаточно пространства, чтобы протолкнуть клинок под крышку сундука.

— Осторожнее, — сказал Мастер Кит, когда Маркус надавил на кинжал.

— Уже поздно, — сказал Маркус, и замок поддался со щелчком. Сундук распахнулся, разбитый и сломанный. Внутри блестели и сверкали тысячи осколков битого стекла. Нет. Не стекло. Драгоценные камни. Гранаты и рубины, изумруды и бриллианты и жемчуг. Сундук был полон ими до краев. Маркус заглянул в отверстие, которое он проделал сквозь снег и шерсть. Там были еще сундуки. Целые дюжины.

Он посмотрел на Мастера Кита. Глаза старика расширились от удивления.

— Ладно, — бросил Маркус, захлопнув сундук. — Пойдем.

Остальные стражники столпились вокруг Ярдема и девочки. Ярдем все еще держал ее в своих больших руках, готовый придушить ее до потери сознания. По ее щекам текли слезы. Положение ее челюсти выражало вызов и скорбь. Маркус отщипнул кусочек усиков от ее щеки, растер их между пальцами и уронил на землю. Рядом с Тралгу она казалась почти ребенком. Она встретилась глазами с Маркусом, и он увидел в них мольбу. Что-то опасное шевельнулось у него в груди. Не гнев и не возмущение. И даже не печаль. Воспоминание, такое живое и яркое, причиняло боль. Он сказал себе отвернуться.

— Пожалуйста, — взмолилась девочка.

— Кит, — сказал он. — Отведи ее внутрь. В наши комнаты. Она не должна ни с кем разговаривать, даже с начальником каравана.

— Как скажете, Капитан, — сказал Мастер Кит. Ярдем ослабил хватку и отступил на полшага назад. Он пристально смотрел на девочку, готовый снова обездвижить ее, если она нападет. Мастер Кит протянул ей руку. — Идем, дорогая. Ты среди друзей.

Девочка колебалась, ее взгляд перескакивал от Маркуса к Ярдему, потом к Мастеру Киту и обратно. Ее глаза наполнились слезами, но она не всхлипывала. Однажды он был знаком с девочкой, которая плакала так же. Маркус отбросил эту мысль. Мастер Кит увел ее. Остальные, как по привычке, последовали за мастером актером и предоставили солдат самим себе.

— Повозка, — сказал Маркус.

— Никто и близко к ней не подойдет, сэр — сказал Ярдем.

Маркус, прищурившись, взглянул на падающий снег. — Сколько ей лет, как ты думаешь?

— Наполовину Синнай. Поэтому трудно сказать, — пророкотал Ярдем. — Шестнадцать весен. Или семнадцать.

— Я тоже так подумал.

— Мэриан сейчас было бы столько же.

— Около того.

Маркус повернулся к утесу. Свет мерцал в вырезанных в камне окнах, и древние, покрытые снегом письмена на боку утеса, сияли темно серой глубиной на черном фоне.

— Сэр?

Маркус оглянулся. Тралгу уже сидел на передке повозки и закутывался в шерсть наподобие кочевников Пут, чтобы держать тело в тепле, а правую руку наготове.

— Пусть то, что случилось в Эллисе, не повлияет на твое решение. Она не твоя дочь.

Чувство в груди Маркуса беспокойно шевельнулось как потревоженный во сне ребенок.

— У меня нет дочерей, — сказал он и ушел во мрак.

Чаши теплого сидра, благожелательно внимающего Мастера Кита и получаса было довольно, чтобы выведать всю ее историю. Медейский банк, смерть настоящего возчика, отчаянное стремление довезти контрабанду до Карса. Половину своего рассказа девочка плакала. Она оставила единственный дом, который она знала и людей, заменивших ей семью. Маркус слушал ее, скрестив руки на груди, на его лице застыло суровое выражение. Он замечал в ней маленькие детали — как ее голос стал сильнее, когда она говорила о деловой переписке и проблемах перевозки капитала, как она отбрасывала волосы с глаз, даже если их там не было, как напряглись ее плечи и шея. Тэг возчик был ему неинтересен. Ситрин бел Саркур другое дело.

После того, как она завершила рассказ, Маркус оставил ее с актерами, взял под локоть Мастера Кита и повёл его по узким каменным коридорам, окружающим скалы Беллина. Свечи, расположенные на каждом повороте, давали достаточно света, чтобы видеть, куда они двигались, несмотря на то, что собственно ступеней было не различить. Впрочем, медленный шаг в данный момент как раз был Маркусу кстати.

— Ты знал от этом? — спросил Маркус.

Я знал, что девочка путешествует под чужим именем.

— Ты никогда не упоминал об этом.

Я не видел в этом ничего странного. Я довольно часто видел как люди сначала играли одну роль, а потом ее отбрасывали. Подумай о моем собственном месте в этом караване.

Маркус сделал медленный глубокий вдох.

— Хорошо, — он сказал. — Я должен отнести это мастеру Ван. Мы не можем оставаться здесь.

"Не хотел вас обидеть, Капитан, но почему бы и нет? На мой взгляд, миссия каравана осталась неизменной. Теперь, когда мы разобрались в ситуации, возможно мы сможем помочь девушке поддержать собственные иллюзии. Мы могли бы припрятать ее груз до весны, и продолжать путь как ни в чём ни бывало."

"Так не сработает."

"Что именно не сработает, Капитан?" — спросил Мастер Кит. Маркус остановился на крутом повороте. Единственная свеча придавала живой и пугающий вид вырезанным на стене линиям. В приглушенном свете лицо актера казалось тускло-золотым и темным.

"Мир устроен иначе," — ответил Маркус. — "Нельзя заполучить столько денег, не пролив крови. Во-первых, кто-то из нас может пожадничать. Во-вторых, даже если этого не произойдет, некто ищет эту повозку."

"Но как они разыщут её, если они заодно не будут знать, что им следует искать и нас?" — уточнил Мастер Кит. Маркус отметил про себя, что возражений по поводу опасности жадности и предательства не последовало.

"Наугад? Они услышат рассказы о повозке, охраняемой героем Градиса и Водфорда. И про хитреца, способного отвращать стрелы и повелевать деревьями."

Усмешка на лице актёра утвердила Маркуса во мнении, что его намёк понят.

"Я нанял тебя не для этого" — заметил Маркус, — "но мне важно, чтобы ты остался со мной."

Мастер Кит поджал губы, поколебался некоторое время, затем свернул и продолжил путь сквозь прерываемую свечами тьму, направляясь к лагерю начальника каравана. Маркус последовал за ним. В течение минуты они слышали лишь собственные шаги.

"Каков твой план?" — настороженно поинтересовался Мастер Кит. Маркус мысленно похвалил себя. По крайней мере, это не было отказом.

"Направиться к югу," — ответил Маркус. — "Запад засыпало снегом, двигаясь на восток, мы идем навстречу тем, кто нас преследует. Север зимой — это сухие пустоши. Мы распустим слух, что везем товары в Маккию или Гилею, с целью продать их на рынке, вместо того, чтобы ждать Карса. Двигаем на восток, потом свернем на юг."

"Я не знаю дорог, идущих на юг, раньше чем — "

"Речь не о дорогах. Мы сойдем с дорог драконов и направимся по просёлкам и местным тропам к Внутреннему Морю. Существует проход вдоль побережья, который почти никогда не замерзает. Он приведет нас в Биранкур за 4 недели, если холод продержится. За 5 недель, если дорогу развезёт. Биранкурцы не слишком рады вооруженным бандам, пересекающим границу, поэтому кто-бы ни преследовал нас, возможно, встретит сопротивление. Ещё неделя, и мы достигнем Порте Олива. Этот город достаточно велик, чтобы затеряться в нём на зиму. Или, если состояние дороги позволит, мы сможем направиться к Северному побережью и Карсу."

"Это здорово удлинит наш путь," — сказал Мастер Кит. Коридор, по которому они шли, закончился широким залом, освещавшийся масляной лампой в кованой железной скобе. В зал вело несколько проходов. Мастер Кит остановился в свете лампы, повернувшись к нему. Лицо его было нежным и спокойным. "Любопытно, рассматривали ли вы другой вариант?"

"Не думаю, что он существует."

"Мы все могли бы навестить повозку, набить карманы и кошели, и испариться как туман. Все, что осталось, можно было бы сдать на хранение на склад и пусть кто-то другой решает эту проблему."

"Возможно, это было бы мудрым выбором," — согласился Маркус. "Но наша задача не в этом. Мы подрядились охранять повозку до тех пор, пока она не достигнет пункта назначения."

Маркус наблюдал, как на вытянутом лице актера отражался скептицизм и угрюмая весёлость. Это был момент, который определит дальнейшее развитие событий. Если актер откажется, выходов почти не останется.

Мастер Кит поёжился.

"Тогда, я полагаю, мы должны сообщить начальнику каравана, что его планы изменились."

Караван отправился в путь под низким серым небом незадолго до полудня. Маркус ехал впереди. Его голова всё ещё болела после ночи, полной снов знакомых и от этого особенно зловещих. Кровь и пламя. Крики умирающей женщины и ребёнка. Оба стали прахом 12 лет назад. Прошли годы, с тех пор, как он просыпался, зовя свою жену и дочь. Элис и Мириэн. Он надеялся. что кошмары миновали, но они явно вернулись вновь, по крайней мере на время.

Он уже справлялся с ними. Он снова сможет.

Начальник каравана сидел с ним рядом, в воздухе от их дыхания шел белый как перья пар. Вороны наблюдали за ними с заснеженных деревьев, разминая крылья как старики. Шел мокрый снег, но он покрывал дорогу не более чем на фут. Будет хуже, когда они свернут с пути дракона.

"Никак не могу поверить в это," — повторил начальник каравана в сто первый раз. "Они мне ничего не сказали."

"Они не думали, что из тебя выйдет контрабандист," — ответил Маркус.

— Считали, что я идиот.

— Как и я, — сказал Маркус. — И тут же в ответ на негодующий взгляд Тимзанайца, пояснил, — Нет, они и меня считали идиотом. А не я тоже думал, будто вы идиот.

Начальник каравана погрузился в угрюмое молчание. Утесы Беллина постепенно исчезали из вида позади них. Когда они остановились на ночлег, ставя палатки в быстро сгущающихся сумерках, Маркус вместе с Ярдемом прошел по лагерю. Разговоры прекращались, когда они подходили ближе. Улыбки становились фальшивыми и неубедительными. Недовольство пропитало караван, словно масло на фитиле. Он должен был проследить, чтобы не произошло ничего, что разожгло бы его. Было не хуже, чем он ожидал. Когда он подошел к своей палатке, она ожидала его.

Тэг возчик сгинул, исчез с лица земли будто его и не было. Актеры помогли ей отмыть большую часть краски с волос, и без напоминающих мох усиков ее лицо казалось почти неестественно чистым. Молодость и кровь Синнай придавали ей детскую игривость, но через несколько лет она расцветет в женщину.

— Капитан Вестер, — сказала она, и нервно сглотнула. — Я вам так и не сказала насколько я ценю то, что вы сделали.

— Это моя работа, — сказал Маркус.

— И все-таки, это больше, чем я могла бы попросить, и… Спасибо.

— Ты еще не в безопасности, — сказал Маркус более резко. чем намеревался. — До тех пор прибереги свою благодарность.

Девочка покраснела, ее щеки были словно лепестки розы на снегу. Она сделала полупоклон, повернулась и пошла прочь, снег хрустел под ее шагами. Маркус посмотрел как она уходит, покачал головой и сплюнул. Ярдем, по-прежнему стоящий рядом, откашлялся.

— Эта девочка не моя дочь, — сказал Маркус.

— Нет, сэр.

— Она не заслуживает моей защиты больше, чем любой другой мужчина или женщина из этого каравана.

— Не заслуживает, сэр.

Маркус взглянул в облака.

— Теперь у меня проблемы, — сказал он.

Да, сэр, — сказал Ярдем. — Действительно.

Доусон

Всадники пробирались через густо выпавший снег, звуки горнов становились все слабее и звучали зловеще в надвигающихся сумерках. Доусон Каллиам наклонился вперед к взмыленной шее своей лошади, чувствуя как могучее животное пытается выбраться из снега. Внизу он видел неясные очертания ледяной канавы, а затем все пропало и вновь ощущение твердой почвы под ногами сменилось стремительной погоней. Позади него послышались полдюжины голосов, но короля среди них не было. Доусон не обратил на них внимания. Слева от него из снега возник всадник на сером коне с красным кожаным бардом. Фелдин Маас. Остальные ехали недалеко позади, не более чем тени. Доусон сильнее прижался к лошади, подгоняя ее ударами шпор.

Олень бежал изо всех сил, дважды ему практически удалось провести охотников и их собак. Но Доусон, еще мальчишкой, объездил все холмы Остелинских падей, в любую погоду и знал все тропы наизусть. Олень свернул в глухой каньон и оттуда он уже не вернется. Он падет, конечно, от руки короля Симеона. Но погоня будет первой кто настигнет свою жертву.

По нижним ветвям сосны, поразительно зеленым на фоне общей пустоты, можно было определить где прошел олень. Доусон свернул, чувствуя как Фелдин Маас и остальные движутся толпою позади него. Кто-то кричал. Вой и лай собак становились все громче. Он стиснул зубы, заставляя себя двигаться вперед.

Кто-то вдруг возник справа от него. Белый конь без барда. На его всаднике не было шлема или шляпы, и его длинные золотисто-рыжие волосы сверкали как знамя, оповещая всех что их владелец никто иной как Кёртин Иссандриан. Доусон вновь пришпорил коня и тот помчался вперед. Слишком быстро. Он почувствовал как четкий ритм галопа вдруг сбился и животное попыталось устоять на ногах. Всадник на белом коне промчался вперед, а секунду спустя с ним поровнялся Фелдин Маас.

Если бы олень пробежал еще тысячу ярдов, Доусон мог бы снова стать первым, но обреченный загнанный зверь остановился слишком близко. У его ног лежали два мертвых пса и охотники подзывали назад остальных голосом и короткими хлыстами. Рога оленя были обломлены, весь бок в крови. На его левой задней ноге тоже была кровь, в том месте где слишком нетерпеливая гончая содрала ему кожу возле копыта. Его пятнистый зимний мех напоминал шубу бродяги после долгого путешествия. Он повернулся к ним, тяжело дыша, в тот момент когда Кёртин Иссандриан первым остановил коня, Доусон и Фелдин Маас сразу за ним.

"Молодец, Иссадриан", — с горечью сказал Доусон.

"Он прекрасен, не правда ли?", — проигнорировав его, заметил победитель. Доусон вынужден был признать, что олень действительно выглядел очень благородно. Обессиленный, израненный, на волосок от смерти, тем не менее в нем не чувствовалось страха. Смирение, возможно. Ненависть, несомненно. Иссандриан вытащил меч и поприветствовал зверя, и тот, как будто в ответ, наклонил голову. Тем временем на поляну ворвалась вторая группа всадников, всего шесть человек, каждый с сигиллом своего дома. Собаки прыгали и лаяли, охотники кричали и ругались.

А затем появился король.

Король Симеон въехал на поляну на огромном черном боевом коне, поводья из черной кожи украшены пурпуром и золотом. Принц Астер ехал на пони рядом с отцом, горделивый вид, прямая спина, вот только доспехи все еще немного велики. Позади него ехал его личный наставник, огромный Джасуру в золотисто-зеленых доспехах по стать его чешуе. Сам король был одет в темную кожу, украшенную серебром и черный шлем, защищающий скулы и его скошенный нос.

Доусон ездил с ним на охоту еще с тех пор как они оба были мальчишками, моложе чем Маас и Иссандриан, и он мог разглядеть усталость в спине короля, даже если никто другой этого не замечал. Все остальные участники охоты ехали за ним, все те, кого больше интересовали сплетни и конные прогулки на свежем воздухе, чем азарт самой охоты. Видны были флаги всех самых благородных домов, весь двор Кэмнипола собрался на поляне в Остерлингских падях.

Охотник Джасуру поднял копье и передал его королю Симеону. В руках короля оно казалось длиннее. Джасуру крикнул и собаки рванулись вперед, набрасываясь на оленя. Отвлекая его. Король Симеон поднял копье, размахнулся и бросил. В то же мгновение олень отшатнулся, копье попало ему прямо в шею. Когда он упал, Доусон почувствовал, что зверь был больше удивлен, чем напуган. Смерть, очевидно неминуемая, все равно наступила неожиданно. Рука короля Симеона была тверда как прежде, а взгляд такой же острый. Олень умер мгновенно и поэтому не пришлось полагаться на милость стелы, чтобы прекратить его мучения. Когда охотники отозвали собак и подняли кулаки в знак того, что зверь был мертв, вся знать разразилась приветственными криками, и голос Доусона звучал в их числе.

"Итак, кому же достались почести?", — спросил король Симеон, пока его охотники разделывали тушу. "Иссандриан? Или может это был ты, Каллиам?"

"Мы ехали наравне", — сказал Иссандриан, — "Можно сказать, что барон и я оба были первыми."

Фелдин Маас с ухмылкой соскочил с коня и пошел осматривать убитых псов.

"Это не правда," — сказал Доусон. "Иссандриан прискакал гораздо раньше меня. Вся честь достается ему."

И я не останусь в долгу перед тобой, даже в такой мелочи, подумал он, но не сказал этого вслух.

"Значит Иссандриану достанутся рога," — сказал король Симеон, и затем прокричал еще раз, — "Иссандриан!"

Все остальные подняли кулаки и мечи и, ухмыляясь, начали выкрикивать имя победителя. Зверя подадут на следующий день, оленину приготовили в доме Доусона и Иссандриану достанется почетное место. Эта мысль была ему словно кость в горле.

"Ты в порядке?" — спросил король, достаточно тихо, чтобы никто больше не услышал.

"Да, Ваше Высочество", — ответил Доусон. "Я в порядке."

Час спустя они ехали обратно к дому, Фелдин Маас ехал рядом с ним. После падения Ванаи и поражения Максианского подкрепления, Доусон делал вид, что новости из Вольных городов ничего для него не значат, но весь этот фарс его сильно раздражал.

"Лорд Каллиан," — сказал Маас. "У меня есть кое что для вас."

Он бросил Доусону ветку. Нет, не ветку. Это был обломок рога, красный от крови убитых псов.

"Небольшая награда лучше, чем никакой, а?" — усмехаясь, произнес Маас, затем пришпорил коня и умчался вперед.

"Небольшая награда", — с горечью сказал Доусон и вместе с его дыханием слова испарились белым туманом.

На обратном пути вместо крупных пушистых хлопьев снег стал сыпать мелкими колючими песчинками, низкие облака рассеялись и на востоке снова стали видны горы. В воздухе запахло дымом, а на юге показались закрученные спиралями башни Остерлингский падей. Стены из гранита и драконового нефрита сияли на солнце, а венки, украшающие бойницы, создавали такое впечатление, словно сами здания отдавали дань великолепию момента.

Будучи хозяином Доусон должен был следить за приготовлением оленя. И хотя это означало не больше, чем просто проторчать полчаса на кухне с веселым видом, его разум протестовал. Он не мог найти в себе силы спуститься вниз, в беспорядочную суету, которую создавали слуги и собаки. Он поднялся по белым каменным ступеням рядом с печами и встал на площадке над разделочными столами. Вдоль стены остывали пироги и буханки хлеба, древняя старуха втыкала павлиньи перья в кусок свинины, так чтобы он напоминал птицу и поливала его сиропом, пока он не заблестел как стекло. Запах печеного изюма и курицы наполнил горячий воздух. Охотники принесли тушу и четыре молодых человека занялись приготовлением мяса, натирая его солью, мятными листьями и маслом, отделяя внутренности, оставшиеся после разделки. Доусон с хмурым видом наблюдал за происходящим. Раньше это был благородный олень, и посмотрите что стало с ним сейчас…

"Муж мой?"

Позади него стояла Клара, с приятным выражением лица, появлявшегося у нее при первых признаках усталости. Ее глаза блестели, ямочки на щеках казались чуть глубже чем обычно. Это заметил бы только тот, кто провел всю жизнь наблюдая за ней. Он оставил двор ради возможности смотреть в ее глаза.

"Жена," — сказал он.

"Можем мы?", — спросила она, делая шаг к заднему коридору. Его губы сжались от недовольства. Но не ею, а очередной домашней катастрофой, которая требовала сейчас его присутствия. Он кивнул и последовал за ней в тень и относительную уединенность. Но незнакомы голос заставил его остановиться.

"Сэр! Вы уронили вот это, милорд."

Один из охотников стоял на лестнице. Молодой мужчина с широким подбородком и открытым лицом, одетый в ливрею Каллиамов. Он протянул обломок потемневшего от крови рога. Слуга, окликнувший барона Каллиама, словно ребенка потерявшего игрушку.

Доусон почувствовал как лицо его наливается кровью, а руки сжимаются в кулаки.

"Как твое имя," — сказал он, и охотник побледнел от звука его голоса.

"Винсен, сэр. Винсен Коу."

"Ты больше не мой слуга, Винсен Коу. Забирай свои вещи и покинь мой дом до темноты."

"Но милорд?"

"Ты хочешь чтобы тебя вдобавок еще и высекли, мальчишка?" — закричал Доусон. Никто на кухне не издавал ни звука, лишь изредка бросали на них беглые взгляды.

"Нет, милорд," — сказал охотник.

Доусон повернулся и пошел по темному коридору, Клара рядом с ним. Она не упрекала его. В полумраке лестницы она наклонилась и прошептала ему в ухо.

"Симеон потребовал горячую ванну по приезде и вместо того, чтобы выгонять всех из голубых комнат, я приказала слугам приготовить дом Андра. Тот, что в восточном крыле. Там намного приятнее и вдобавок есть эти умные маленькие трубки, которые не дают воде остыть."

"Хорошо," — сказал Доусон.

"Я приказала, чтобы не впускали никого кроме тебя, разумеется. Потому что я знаю, что ты захочешь поговорить с ним наедине."

"Я не могу мешать, когда король принимает ванну," — сказал Доусон.

"Конечно можешь, дорогой. Просто скажи ему, что я забыла тебя предупредить. Я несколько раз упомянула, что это твое любимое место отдыха после охоты, поэтому все будет выглядеть правдоподобно. Если, конечно, он не спросит слуг и те не расскажут ему, что на самом деле ты предпочитаешь голубые комнаты. Но подобное любопытство было бы грубым с его стороны, а Симеон никогда не позволял себе ничего подобного, как ты думаешь?"

Доусон почувствовал, как с плеч его упала тяжесть о которой он и не подозревал.

"Чем я заслужил столь идеальную жену, как ты?"

"Тебе просто повезло," — сказала она и легкая улыбка промелькнула на ее изящном лице. "Теперь иди, пока он все еще принимает ванну. А я займусь этим беднягой охотником, которого ты только что выставил. Им действительно следует знать, что не стоит обращаться к тебе когда ты не в духе."

Дом Андра располагался в стенах поместья, рядом с часовней и тем самым в отдалении от основных зданий. Синнайский поэт, чье имя он носит, жил там когда в Остелнигских падях правил король почитавший искусство малых рас, а Антея была всего лишь именем для небольшой ветви знати, живших в полднях пути к северу. Ни одна из поэм Андра не сохранилась в веках. Единственное, что он оставил миру — это маленький дом, который носил его имя и слова, высеченные перед входом — DRACANI SANT DRACAS — чье значение было также забыто.

Король Симеон лежал в ванне из обработанной бронзы в форме огромной руки Дартинайца, длинные пальцы согнуты и из них льется горячая вода поступающая из труб скрытых под ванной. Каменная чаша с мылом находится на полке на большом пальце. А витражное стекло делает теплый воздух золотым и зеленым. Слуги стоят у задней стены с мягкими полотенцами, чтобы высушить короля и острыми мечами, чтобы защитить его. Король поднял голову, когда Доусон вошел в комнату.

"Простите меня, сир," — сказал Доусон. "Я не знал, что вы здесь."

"Все в порядке, мой друг," — сказал Симеон, жестом подзывая слуг. "Я знал, что вторгаюсь в твои личные владения. Садись. Наслаждайся теплом, а я уступлю тебе как только вновь почувствую свои пальцы на ногах."

"Спасибо, сир," — сказал Доусон, когда слуги принесли для него стул. "Раз уж так случилось, я хотел бы поговорить с вами наедине. Это касается Ванаи. Есть кое-что, что вам бы лучше услышать от меня."

Король Симеон сел и на мгновение они перестали быть лордом и его подданным дворянином, а снова стали Симеоном и Доусоном. Двумя мальчишками благородного происхождения, полными гордости и достоинства. Презрение Доусона к походу Ванаи и его недовольство по поводу того, что его собственный сын вынужден был служить у Алана Клина были всем известны. И все же, Доусон высказал их еще раз, вкладывая весь свой гнев и уверенность в себе в свое признание. Симеон слушал, а слуги игнорировали его с одинаковым усердием. Доусон видел как выражение знакомого лица меняется от любопытства к удивлению, разочарованию и, наконец, к своего рода, отчаянию.

"Тебе необходимо прекратить эти игры с интригами Иссандриана," — сказал король Великой Антеи, откинувшись назад в своей ванне. "И все же, я молю бога, чтобы это сработало. Избавило бы меня от половины моих проблем. Ты слышал о Хартии Эдфорда?"

"О чем?"

"Хартия Эдфорда. Это кусок пергамента, который был обнаружен священником в библиотеке Севенпола, в нем содержится имя главы фермерского совета при правлении короля Дуррена Белого. Исходя из этого на севере хотят созвать новый совет фермеров и любой землевладелец у которого достаточно урожая, чтобы войти в него, будет иметь право голоса при дворе."

"Вы должно быт шутите," — сказал Доусон. "Они что собираются разъезжать на мулах по дворцу? Держать коз в садах Королевского Шпиля?"

"Только не предлагай этого им," — сказал король, потянувшись за чашей с мылом.

"Это уловка," — сказал Доусон. "Они никогда на это не пойдут."

"Ты не понимаешь насколько расколот двор, мой друг. Мелкие дворяне обожают Иссандриана. Если они получат власть, он получит ее вместе с ними. А теперь, с таким кошельком как Клин из Ванаи, я не вижу способов что-либо изменить."

"Вы действительно думаете…"

"Нет, конечно же не будет никакого совета фермеров. Но нам необходимо установить мир. В середине лета я отправляю Астера под опеку Иссандриана."

Из огромных бронзовых пальцев каплями стекала вода. Набежали облака и комната погрузилась в полутьму. Король Симеон молча и отрешенно намыливал руки, а перед Доусоном вдруг раскрылся весь истинный смысл его решения.

"Он станет регентом," — приглушенно прошептал Доусон. "Если вы умрете до того, как Астер достигнет зрелости, Иссандриан станет регентом."

"Не обязательно, но он будет претендовать на это."

Он же попытается вас убить. Это измена."

"Это политика," — сказал Симеон. "Я надеялся, что Терниган оставит город себе, но старый ублюдок хочет усидеть на двух стульях. Он знает что заговор Иссандриана набирает силу. Теперь он оказал им услугу официально не примыкая к ним. Мне придется обхаживать его. И им тоже. А он будет сидеть в Кэвинполе и принимать поцелуи в обе щеки."

" Кертин Иссандриан убьет тебя, Симеон."

Король откинулся назад, вода стекала по его рукам и потемневшим волосам. Повсюду кружилась мыльная пена.

"Не убьет. Пока у него мой сын он может хозяйничать не обременяя себя королевскими обязанностями."

"Тогда остановите его,"- сказал Доусон. "Я помогу вам. Мы сами можем вступить в сговор. Есть еще люди, которые помнят былые времена. И очень тоскуют по ним. Мы можем сплотить их."

"Мы можем, конечно, но ради чего?"

"Симеон. Старый друг. Настал момент. Антее нужен настоящий король. Это ты. Не отправляй мальчика к Иссандриану."

"Не самое подходящее время. Иссандриан набирает силу, и противостоять ему сейчас значит только усилить раздор. Лучше подождать и он сам оступится. Моя задача убедиться, что мы не следуем драконьей тропой. Если я смогу оставить Астеру королевство без гражданской войны, это будет хорошим наследством."

"Даже если это не истинная Антея?" — спросил Доусон, в его глазах была боль. "Что за честь править королевством, которое утратило свое наследие из-за этих самовлюбленных, напыщенных детей."

"Если бы ты сказал это до того, как Терниган вручил ему Ванаи, я, возможно, и согласился бы. Но есть ли честь в том, чтобы вступать в битву, зная, что ты не сможешь победить?"

Доусон посмотрел на свои руки. С возрастом они окрепли, а холод огрубил кожу. Запах мыла щекотал нос. Его старый друг, его лорд и король, ворчал и вздыхал, ворочаясь в ванной, как старик. Где в Остерлингских падях Кертин Иссандриан и Фелдин Маас пили его вино, поднимая тосты в честь друг друга. Смеясь. Доусон до боли сжал челюсть, но потом заставил себя расслабиться.

Есть ли честь в том, чтобы вступать в битву, зная, что ты не сможешь победить? Это висело в воздухе между ними. Когда Доусон смог подавить в себе разочарование, он произнес.

"А в чем же тогда честь, милорд?"

Ситрин

Драконья дорога осталась позади них, мир превратился в снег и грязь. Повозка под ней пошатывалась в рытвинах и ямах, мулы, перед ней тужились и скользили, а колеса гремели и бились по колее оставленной впереди идущими повозками. Ситрин сидела, держа поводья онемевшими пальцами, дыханием создавая призраков, и наблюдала, как невысокие холмы уступали место равнинам, как небольшие леса и укутанные снежным покрывалом кустарники занимали их место. Весной, земли окружавшие Свободные Города, были бы зелёными и живым, но сейчас они казались пустыми и бесконечными.

Они миновали поле со стогами гниющего сена, что свидетельствовало о трагедии какого-то фермера. Виноградник, где растяжками или опорами поддерживались чёрные, мёртвые на вид виноградные лозы. То и дело, заяц-беляк скакал впереди, слишком далеко, чтобы видеть. Или олень блуждал рядом, пока один из извозчиков, или охранников не пускал стрелу в него, в надежде на свежую оленину. Она могла сказать, только то, что они никогда не попадали.

В основном было холодно. И дни по-прежнему становились короче.

Владелец каравана остановил их на ночь в заброшенной мельнице. Ситрин тянула свою повозку, остановившись лишь возле пруда, покрытого ледяной коркой, распрягла забрызганных грязью мулов, и почистила их, после того, как они поели. Кроваво-красное солнце низко висело на западе. Опал пришла, чтобы проверить её, и мягкие глаза женщины, казались довольными, тем, что она видела.

— Мы все же сделаем из тебя подлинного извозчика, моя дорогая, — сказала она.

Улыбка причиняла боль обожжённым холодом щекам Ситрин. — Извозчика, может быть, — сказала она. — Подлинного, это другой вопрос.

Брови старшей женщины поднялись. "Выше нос," — сказал Опал. — "Мир может прекратить вращаться. Ты пойдешь есть?"

— Не думаю, — ответила Ситрин, глядя на одно из копыт мулов. Небольшая рана, которую она видела накануне была все ещё на месте, но хуже не становилось. — Я не люблю, быть с ними.

— С ними?

— С другими. Я не думаю, что я им нравлюсь. Если бы не я, они все были бы в Беллине и сидели вокруг горящего камина. И капитан…

— Вестер? Да, он немного медведь, не так ли? Я до сих пор не совсем знаю, что самой с ним делать, — сказала Опал, голосом сухим и спекулятивным, на грани флирта. — Тем не менее, я уверена, что он не укусит, пока ты его не попросишь.

— Все равно, — сказала Ситрин. — Я думаю, что я останусь с повозкой.

— Тогда, я принесу тебе еду.

— Спасибо. И Опал?

— Да?

— Спасибо.

Охранница улыбнулась и присела в небольшом, ироничном реверансе. Ситрин наблюдал за ней, идущей обратно к мельнице. Кто-то разжёг там огонь, и тонкий дым поднимался из каменной трубы. Вокруг неё, снег засиял золотом, а затем красным, а затем мгновенье спустя, серым. Ситрин положила одеяла на своих мулов и разожгла небольшой, её собственный костёр. Опал вернулась с тарелкой тушёной зелени и пшеничных лепёшек, затем пошла назад к голосам и музыке. Ситрин встала, что бы последовать за ней, а затем снова опустилась.

Пока она ела, появились звезды. Снег заставил бледный синий свет неполной луны казаться более ярким, чем было в действительности. Становилось холоднее, и Ситрин теснее прижилась к своему небольшому костру. Холод просачивался внутрь, сдавливая её. Ограничивая её. Позже, когда капитан и Траглу вышли на разведку, а остальные ушли спать, она проникла на мельницу и найдя угол свернулась в нем. Во время завтрака, она, избегая взглядов и любопытства других извозчиков, вернулась к своим мулам быстро, как только смогла. Световой день был коротким, и владелец каравана не оставлял много времени для праздных разговоров. Эти длинные, тёмные, холодные часы между окончанием работы и сном была худшая часть её дня. Она пропускала их, погружаясь в свои мысли.

Она могла бы начать петь для себя песни или вспоминать пьесы и спектакли, на которые она ходила находясь под опекой банка. Однако, вскоре она поняла, что возвращается к Магистру Иманиелю и его постоянному тестированию за обеденным столом. Разница между подарком, сделанным в качестве вознаграждения и формальным займом, парадокс двух сторон на основании доводов и все же приходящий к решению ни в чью пользу, стратегии единичного контракта и стратегии постоянно обновляемого контракта. Головоломки были игрушками её детства, и она вернулась к ним сейчас для комфорта и утешения.

Она обнаружила, что оценивает стоимость всего каравана, сколько они могли получить в Карсе и насколько больше или меньше они бы предложили в Порте Олива, чтобы сделать две поездки неубыточными. Она думала о Беллине, сделает ли налог на проезд или на поселение городок богаче. В какой момент было бы столько же смысла, отказаться от повозки, как и сохранить её. Был ли Магистр Иманиель мудр, чтобы инвестировать в пивоваренный завод, а также застраховать его от пожара. В отсутствие реальной информации это была не больше, чем игра, но это была игра, которую она знала лучше всего.

Управление банком, говорил Магистр Иманиель, это знание не о золоте и серебре. А о том, кто знал что-то, чего не знал никто другой, о том, кому можно доверять, а кому нет, о том, что кажется одним, а является другим. Задавая себя вопросы, она могла вызвать в воображении его, Кэм и Безеля. Она могла снова видеть их лица, слышать их смех, и погружаться в другое время и место. Туда, где она была любима. Или нет, не по-настоящему. Но по крайней мере, которому она принадлежала.

Как раз когда ночь вокруг неё стала холоднее, узел в её животе ослаб. Её плотно скрученное тело стало более мягким и лёгким. Она подкинула побольше веток в огонь, наблюдая за пламенем, сначала тускнеющим под тяжестью дерева, а затем разгораясь становившимся ярким. Тепло коснулось её лица и рук, а шерсть обёрнутая вокруг неё, не допускала к ней худшее из ночи.

Что случится, подумала она, если банк предложит больше кредитов тем, кто бы погасил старые, раньше установленного времени? Заёмщики, по договорённости, получат больше золота, а банк получит прибыль быстрее. И все же, Магистр Иманиель сказал в её разуме, если все получают выгоду, значит ты что-то проглядела. Били какие-то последствия, которые она упустила…

— Ситрин.

Она подняла глаза. Сандр, наполовину согнувшись, вышел из тени между повозок. Один из мулов подняв голову, выдохнул большой шлейф белого пара, и вернулся к отдыху. Когда Сандр сел, она услышала странный лязг металла и предательский плеск вина в мехе.

— Ты не сделал этого, — сказала она, и Сандр усмехнулся.

— Мастер Кит не будет возражать. Как только мы достигнем Беллина, он снова пополнит запасы, готовясь к зиме. Только сейчас он должен тащить это через окраины мира. Мы делаем ему любезность, облегчая ношу.

— У тебя будет много проблем, — сказала она.

— Не будет.

Он открыл мех рукой, облачённой в перчатку, и протянул ей. Запах паров согрел её прежде самого вина. Богатое, сильное и мягкое, оно омыло её рот и язык, и потекло по горлу. Тепло вина осветило Ситрин, как будто она проглотила свечу. В нем была не сладость, а что-то более глубокое.

— О боже, — сказала она.

— Хорошее, правда? — Спросил Сандр.

Она улыбнулась и сделала ещё один большой глоток. Потом ещё. Тепло распространилось в её животе и начало двигаться к рукам и ногам. Нехотя, она вернула мех назад.

— Это ещё не все, — сказал он. — У меня есть кое-что для тебя.

Он достал холщовый мешок из-под плаща. Ткань воняла пылью и гнилью, и что-то в нем перемещалось и гремело, когда он положил его на снег. Его глаза сверкали в лунном свете.

— Они были в задней кладовой. И куча других вещей. На самом деле их нашёл Смит, но я подумал о тебе и выменял их у него.

Сандр вытащил потрескавшийся кожаный ботинок со шнурками. К его подошве была прицеплена сложная конструкция из металла, ржавого, грязного и тёмного, за исключением лезвия, словно нож, идущего по всей длине, вновь заточенного и ярко светящегося.

— Каталась когда-нибудь? — Спросил Сандр.

Ситрин покачала головой. Сандр вытащил из мешка две пары ботинок, старые, кожаные, серые в тусклом свете. Она сделала ещё один большой глоток вина.

— Они слишком большие, — сказал он, — но я положил немного песка внутрь. Песок хорош, потому что он перемещается, и принимает форму твоей ноги. Ткань просто сбивается в пучки. Вот, попробуй их.

Я не хочу, подумала Ситрин, но Сандр взял её ноги, и снимая с них ботинки, был очень собой доволен. Конёк был холодными, и изогнутой кожей крепился к голени, впрочем Сандр туго затянул шнурки и принялся за другую ногу.

— Я научился этому в Астерилхолде, — сказал Сандр. — Два… нет, о Боже, три года назад. Я только что присоединился к отряду и Мастер Кит оставил нас в Калтфеле на зиму. Так холодно, что твой плевок замерзал ещё до удара о землю, и ночи продолжались вечно. Но было озеро в центре города, и все это время мы были там, ты мог бы пересечь его в любом месте. Каждый год, на льду, они строили зимний городок. Дома и таверны, и всё-всё. Как настоящий город.

— Правда? — Спросила она.

— Оно было блестящим. Там. Я думаю, что закончил с этим. Позволь мне надеть мои.

Она сделала ещё глоток креплёного вина, и оно распространило тепло к пальцам её рук и ног. Так или иначе, они уже опустошили мех наполовину. Она чувствовала вино на своих щёках. А пары сделали её голову туманной и весёлой. Сандр напрягался и ворчал, лезвия коньков скрипели и гремели. Казалось невозможным, что все такое неловкое, на самом деле работает, пока он не застегнул последний ремень, дошёл шатаясь до пруда, а потом вытолкнул себя на лёд. В одно мгновенье он стал изяществом воплоти. Его ноги, словно ножницы, сходились и расходились, лезвия шипели, когда бороздили лёд. Его тело изворачивалось и металось, когда он скользил через пруд, а потом обратно, руки изящные, как у танцовщицы.

— Они не плохи, — позвал он. — Давай. Попробуй.

Ещё один глоток вина, а после ещё один на удачу, и Ситрин вывела себя наружу. Холодный воздух укусил её, но только тупыми зубами. Её лодыжки изворачивались, когда она старалась разобраться в этом новом способе держать равновесие. Она попыталась оттолкнуться, как это делал Сандр, и тяжело упала на лёд. Сандр рассмеялся от восторга.

— Трудно в первый раз, — сказал он, скользя в её сторону. — Дай мне твою руку. Я покажу тебе.

В течение нескольких минут, её колени были согнуты, руки широко расставлены, а ноги крепко стояли на льду. Но она не упала.

— Не пытайся ходить, — сказал Сандр. — Толкайся одной ногой, скользи на другой.

— Тебе легко, — отозвалась она. — Ты знаешь, что ты делаешь.

— Сейчас. Когда я начинал, у меня получалось хуже.

— Льстец.

— Может быть, ты заслуживаешь лести. Нет, вот так. Вот и все. Вот и все!

Тело Ситрин уловило особенности, и она поняла, что скользит. Не совсем изящно и уверенно как Сандр, но похоже. Лёд бежал под ней, белый, серый, чёрный в лунном свете. На вкус ночь была как креплёное вино, а двигалась как река, текущая вокруг неё. Сандр закричал и взял её за руку, и они вместе пересекли длинный мельничный пруд, оставляя своими коньками рисунок из белых линий в полумраке.

С берега, один из мулов прокомментировал ворчанием и взмахом задней ноги. Во время катания ветер свистел в ушах Ситрин. Она чувствовала, что широко улыбается и волнуется. Узел в её животе стал воспоминанием, сном, то, что случилось с другим человеком. Она падала в два раза больше, но это всего лишь казалось смешным. Лёд был облаками и небом, а она научилась летать. Он скрипел и стонал под её весом, а Сандр захлопал в ладоши, когда она сделала тщательно продуманный и неуклюжий реверанс в центре пруда.

— Беги за мной, — закричал он. — Туда и обратно.

Как стрела выпущенная из лука, Сандр понёсся к противоположному берегу, и Ситрин последовала за ним. Ноги её болели, а сердце билось, словно валун катящийся по холму, лицо её онемело, став словно маска. Сандр достиг кромки льда, оттолкнулся от снега, и промчался мимо неё, возвращаясь к её повозке. Ситрин тоже развернулась, отталкиваясь быстрее, сильнее. В середине пруда, лёд потемнел и выражал недовольство, но потом она была за ним, практически за спиной Сандра, катясь рядом с ним, мимо него. Почти мимо него.

Её конёк врезался в снег и мёртвый, замёрзший тростник. Земля, освещённая голубым светом луны, поднялась и ударила её так сильно, что она не могла дышать. Сандр лежал рядом с ней, его глаза были широко раскрыты, а щеки красные, как будто она ущипнула их. Удивление и интерес на его лице были настолько комичными, что как только она смогла, Ситрин начала смеяться.

Сандр засмеялся вместе с ней. Он подбросил горсть снега в воздух, и снежинки медленно опускались вниз кружа вокруг них, как пух одуванчика. И затем он перевернулся к ней, прижавшись к её телу. Его губы прильнули к её губам.

Ох, подумала она. А потом, мгновение спустя, она попыталась поцеловать его в ответ.

Это было не так неуклюже, как она ожидала. Его руки обвились вокруг, а тело теперь лежало полностью на ней, вжимая в снег, который казался совсем не холодным. Его рука нащупала её куртку, а затем толстый шерстяной свитер. Его пальцы нашли её кожу. Она почувствовала, что выгибается вверх, тянется к прикосновению, почти как если бы она видела, как это делается. Она слышала, как её дыхание становится прерывистым.

— Ситрин, — сказал Сандр. — Ты должна… Ты должна знать…

— Нет, — сказала она.

Он остановился, отпрянув назад, и убирая руку от её груди. Раскаяние вытянуло его лицо. Она почувствовала вспышку раздражения.

— Я имею в виду, не болтай, — сказала она.

Она всегда знала о сексе в общих чертах. Кэм говорила об этом в суровых, строгих и предупреждающих тонах. На весеннем карнавале, она видела ряженых, танцующих на полутёмной улице в масках, и ничего более. Пожалуй, в этом нет никакой тайны. И все же, когда она расстегнула ремень и опустила вниз грубые штаны, она хотела бы знать, было ли это то, что Безель делал со всеми другими девушками. Всеми теми, которые не были ею. Будет ли это так же как с ними? Она слышала, что больно в первый раз. Ей было интересно, на что это будет похоже. Обнажённые бока Сандра сияли почти так же, как снег. Он был крайне сосредоточен, когда, не вставая, пытался сорвать свои коньки.

Я надеюсь, все в порядке, что я не люблю его, подумала она.

Рёв появился из ниоткуда, глубокий, сильный, внезапный. Сандр поднялся в воздух, его вес ушёл, а глаза округлились от удивления. Ситрин схватилась за свой пояс. Её первой мыслью было, что чудовищная птица спустилась с неба и сорвала его.

Капитан Вестер бросил Сандра на лёд, где тот неуклюже приземлился и заскользил. Капитана со свистом вынул из ножен меч, и двинулся к Сандру, ругаясь на трёх языках. Ситрин встала на колени, натягивая свою одежду. Сандр отшатнулся и поскользнулся, а его все ещё возбуждённый член комично подпрыгивал.

— Я не заставлял её, — пискнул Сандр. — Я не заставлял.

— Меня это должно беспокоить? — Закричал Вестер, указывая мечом на бурдюк припорошённый снегом. — Ты спаиваешь эту глупышку, раздвигаешь её колени, и хочешь медаль за хорошее поведение?"

— Я не пьяна, — сказал Ситрин, понимая, что она, скорее всего, это не так. Вестер проигнорировал её.

— Прикоснёшься к ней снова, сынок, и я вырежу кое-что у тебя. Лучше молись, чтобы это был палец.

Сандр открыл рот, но вышел только высокий жалобный вой.

— Прекратите! — Закричала Ситрин. — Оставьте его в покое!

Вестер повернулся к ней, с яростью в глазах. Выше её, в два раза шире, и с обнажённой сталью в руке, он сделал не много, однако часть её разума говорила ей быть тихой. Вино, смущение и гнев выплеснулись из неё.

— Кто Вы такой, чтобы говорить ему, что он может и не может? Сказала она. — Кто Вы такой, чтобы говорить мне?

— Я человек, который спасает твою жизнь. И ты будешь делать, как я говорю, — закричал Вестер, но ей показалось, что в его глазах было новое смятение. — Я не позволю тебе превратиться в шлюху".

Слово ранило. Ситрин сжала кулаки, пока её пальцы не заболели. Кровь осветила щеки и ревела в ушах. Когда она заговорила, она визжала.

— Я не собираюсь обвинять его!

Вестер посмотрел на неё, как будто видел её впервые. Смятение углубилось, нахмурив его брови, и что-то вроде веселья сорвалось с его рта. А затем-необъяснимо-тоска.

— Капитан, — зарычал новый голос, и Тралгу вырисовывался из темноты.

— Не вовремя, Ярдем, — сказал Вестер.

— Пришёл на крики, сир. Солдаты.

Вестер изменился в одно мгновение. Его лицо прояснилось, а тело приняло прежнею стать. Их конфронтация испарилась, и Ситрин почувствовала себя встревоженной внезапной переменой. Казалось несправедливо, что капитан отбросил их конфликт, с вопросами, до сих пор нерешёнными.

— Где? — Спросил Вестер.

— Расположились над хребтом на востоке, — сказал Тралгу. — Две дюжины. Знамя Антина, палатки Ванаи.

— Ну, Бог благоволит, — сказал Вестер. — Есть ли шанс, что их разведчики проглядели нас?

— Нет.

— Они видели тебя?

— Нет.

Ярость Ситрин рухнула, когда слова пробирались сквозь винные пары и остатки гнева. Вестер уже шагал вдоль её повозки. Он рассматривал Сандра, всё ещё качающегося на его коньках, припорошённый бурдюк, пруд с белыми следами лезвий оставшимися на льду.

— Сандр, — сказал он. — Найди Мастера Кита.

— Да, сир, — сказал Сандр и неуклюже убежал к мельнице.

Вестер рассеянно вложил меч в ножны, и перевёл взгляд на пейзаж, в поисках чего-то. Ситрин ждала, чувствуя сердце у себя в горле. Они не могли бежать. Против двух дюжин, они не могли воевать. Могла ли она ожидать какой-либо доброй воли от Вестера, конечно, уже нет.

Секунды растягивались до бесконечности. Вестер сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Нам нужна метла, — сказал он.

Гедер

Обжигающий холодом предрассветный бриз с тихим шепотом продувал стенки шатра Гедера, и заставлял плясать пламя в лампе. Он наклонился поближе, тихо выругался, и подкрутил фитиль. Пламя стало ярче, а потом закоптило. Он медленно наклонял лампу, пока дым не исчез. При более ярком свете бледные письмена стали если и не более понятными, то, по крайней мере, разборчивыми. Он сунул ладони подмышки, чтобы согреть их, и придвинулся ближе.

И так случилось, что в эти последние дни три великие армии начали войну с кровавыми битвами и хитростями, внушающими ужас: это неисчислимое множество каменных кораблей, пролетающих по небу с огромными железными шипами, которые убивали драконов в полете; а также глубоко залегающие стручки, которые прятались от врагов, пока те не забудут о возможности атаки на них с тыла; а также мечи, покрытые ядом, смертельным и для хозяина, и для жертвы. Могущественный Морад с серебряной чешуей, самый бешеный и сильный из противоборствующих воинов, изобрел способ, лживейший из всех, что знал мир, и в высоких горах к югу от Хаакапеля (теперь это, должно быть, Халлскар, решил Гедер) и к востоку от Саммера (Гедер был почти уверен, что это название пятого государства в Кешете) он выковал Праведного Слугу, которому никто не мог соврать, и в чьих словах невозможно было сомневаться, а знак его был темно-красный и поделенный на четверти, показывающие восемь концов света, где никакая ложь не могла спрятаться, и в этом величие обрел Морад свою невидимую власть.

Он протер глаза. Толстые желтые страницы книги пахли пылью и плесенью, и странно-сладким клеем переплета, которым не пользовались уже лет пятьсот. Когда он обнаружил ее в глубоком сумраке лавки старьевщика в Ванаи, книга очаровала его. Но по мере того, как он продирался сквозь перевод, его пыл угасал.

Автор заявлял, что скопировал и перевел гораздо более древний, утраченный впоследствии манускрипт, который датировался первыми поколениями после падения Империи Драконов. Это было в первой части, служащей обрамлением для теоретического эссе, такого избитого и старательного, что у Гедера опускались руки, когда он читал его. Во второй части говорилось, что все прочее в эссе преподносится как истинная история, которой он не слишком интересовался. И, наконец, автор выбирал длинные предложения и сложные грамматические конструкции в попытке приблизить текст к оригиналу, что делало каждую страницу настоящим испытанием на прочность. К тому времени как Гедер добирался до глаголов, он был вынужден возвращаться назад и напоминать себе, о чем идет речь.

Если бы он был в Ванаи, он бы отложил эту работу. Но сэр Алан Клин, протектор Ванаи, прослышал о караване, который контрабандой вывозит тайные богатства города, и сделал его возвращение своим первым приоритетом. Это значило для него отправить своих людей по дороге драконов в Карс, и чем ниже был общественный статус каждого, тем дальше уходил его поисковый отряд от предположительного местонахождения добычи, пока Джори Каллиам не оказался в Сухих Отвалах (Dry Wastes?), Фаллон Брут — на приморской дороге к Эласай, а Гедер Паллиако вел два десятка близких к бунту солдат тимзинай через ледяную грязь на крайнем юге Свободных Городов.

За недели блужданий по фермерским дорогам и игр в слежку, им попалось три каравана. Совсем мелкие, не больше трех повозок в каждом, все они развозили зимние товары между близлежащими городками и селами. Между тем, дни, полные грязи, и изматывающий ночной холод осточертели Гедеру. И даже такая плохая компания, как его эссе о способности драконов противостоять лжи, затмевала компанию солдат. Под конец дня он сворачивался в постели и спал, пока другие пили, пели песни и проклинали снег. По утрам он поднимался с поваром, читал и переводил, и представлял себя где угодно, но подальше отсюда.

Осторожно скрипнула дверь и вошёл его оруженосец с помощником Тимзинаи. Оруженосец нёс поднос с чашей в форме кости с тушёным овсом с изюмом и глиняной бутылкой горячей, тёмной, маслянистой водой, претендующей на звание кофе. Тимзинаи взял под козырёк. Гедер закрыл книгу и его оруженосец поставил еду перед ним.

— Что говорят скауты? — спросил Гедер.

— Повозки не двигаются. — ответил помощник — они не более чем в двух часах перехода.

— Что ж, не будем торопиться. — голос Гедера был более весел, чем его чувства — передайте людям, что мы снимаемся с лагеря после еды, и должны быть готовы к полудню.

— А после?

— На юг и запад. — cказал Гедер с полным ртом овса — так дорога идёт.

Помощник кивнул, ещё раз козырнул и, повернувшись на пятке, вышел. Гедеру показалось, что в этом движении сквозило презрением, но возможно он видел лишь то, что ожидал увидеть. Пока он ел, швы его палатки становились более отчётливыми. Звуки становились яснее, люди звали друг друга, лошади недовольно ржали, от полевой кухни доносился рубящий звук. Снаружи серое небо сменяло тьму и бело-голубой рассвет давал больше света, нежели тепла. К тому времени, как слабое солнце выгнало холод из воздуха, Гедер был уже в седле и его люди были готовы выступать. По донесению скаутов, недавно замеченный караван был по крайней мере приличного размера

Гедер по-прежнему не надеялся на что-то большее, чем очередной бесполезный поиск и угрюмые лица местных, пока не увидел Тралгу.

Он сидел на самой крайней повозке, его уши были развернуты острой стороной вперед, выражая интерес и, таким образом, они не особо были видны на фоне его лица. Помощником Уестера предполагался быть Траглу. Гедер обвел глазами телеги столпившиеся вокруг старой мельницы, считая себе под нос. Информация всегда была схематична, память ненадежна, а повозки в грубой сплоченной группе тяжело было подсчитать, но было достаточно близко к тому, чтобы найти, что они искали и, поэтому, сердце Гедера забилось немного быстрее.

Тимзинае в робе из плотной шерсти шел вниз по дороге впереди них. Гедер подал жест, и шесть лучников заняли свои места на дороге позади них. Траглу занял место спереди и щелкнул себя по уху.

"Вы хозяин этого каравана?" Спросил Гедер.

"Я," сказал тимзинаи. "Что за хрен ты?"

"Я лорд Гедер Паллиако из Ривенхальма и представляю короля Симоена и Империю Антеи," — сказал Гедер. "Откуда вы прибыли сюда?"

"Максия. И туда же вернёмся. Беллин завален снегом."

Гедер пристально взглянул в черные глаза. Мигательные мембраны закрылись и снова открылись, моргание без моргания. Гедер не был уверен ложь это, или нет. Возможно, конечно, что это был просто ещё один караван свободных городов с охраной тралгу. Это всё ещё могла быть ложная тревога.

"Вы остановились здесь?"

"На одной из телег повредился мост. Его только удалось скрепить ремнями. Что всё это значит?"

"Кто капитан охраны?" — Спросил Гедер.

Хозяин каравана, повернулся, сплюнул и указал на человека прислонившегося к одной из телег. Первокровный с ничего не выражающим, дружелюбным лицом, пространство вокруг него было полно напряжения. С волосами цвета пшеницы с проблесками седины. Это мог быть Маркус Вестер. Или мог бы быть одним из тысячи других мужчин.

— Как его зовут?

"Тэг," — сказал хозяин каравана.

Один из людей на дороге позади него заговорил, его голос был слишком тихим что бы Гедер разобрал слова. Кто то ответил. Он почувствовал, как румянец приливает к его шеи. Либо человек лгал ему, либо нет, и каждое мгновение, когда он колебался, он всё больше чувствовал себя дураком.

"Выведи свою охрану на дорогу," — сказал он. "Поставьте возчиков рядом с их телегами."

"И почему я должен сделать это?"

Кто то хихикнул. Смущение Гедера превратилось в ярость.

"Потому что, если ты не сделаешь этого, я убью тебя," — крикнул он. "И потому что ты не имел неосторожность, сложишь всё оружие и броню в кучу в десяти шагах от твоей охраны. И если при осмотре я найду что-то больше чем ножик, я оставлю твой труп воронам."

"Мигательные мембраны открылись и закрылись. Хозяин каравана развернулся и побрёл в сторону телег. Гедер жестом подозвал своего помощника ближе.

— Отправить людей во все стороны. Если кто-то попытается улизнуть, привести его обратно. Живым если сможете, или мёртвым, если понадобится. Мы обыщем это место вдоль и поперёк.

"Мельницу тоже?" — спросил помощник.

— Все, — сказал Гедер.

Тимзинаи кивнул и отошёл, подзывая своих. Гедер следил за повозками, его злость и смущение уступили место тревоге. Капитан и начальник каравана обменялись парой слов, а затем капитан оглянулся. Он осуждающе посмотрел на Гедера, пожал плечами и отвернулся. Если они вздумают дать отпор, то прямо сейчас и заварушка будет серьёзной. Гедер поёрзал в седле и до сих пор не затянувшаяся рана на ноге заныла в ответ. По повозкам пробежало движение, начавшееся около мельницы. Интересно, сколько у них солдат? Если бы все богатство банка Медины было в этих повозках, каждый возница был бы мечником или лучником. По затылку Гедера пробежал холодок. Если лучники спрятались внутри повозок, он превратится в подушечку для булавок. Страх сжал его желудок, как будто он съел тухлую рыбу. Стараясь выглядеть естественно, он повернул коня и проскакал в хвост строя.

Если судить по выражениям лиц и манере держаться солдат, он никого не надул.

Первые стражники выбрались из повозок, держа полдюжины мечей как дубину. Они сложили их в месте, указанном Гедером. Потом появился худенький мальчик, едва ли достаточно взрослый, чтобы годиться в солдаты, с двумя луками со снятой тетивой и колчаном. Медленно невпечатляющее шествие продолжалось, громоздя печального вида кучку оружия и брони, пока десять стражников и хитрец с взъерошенными волосами не вышли на дорогу, оставшись в шерстяной и хлопковой одежде. Отсчитав 10 шагов от кучи, они остановились на прогалине, ёжась от холода.

"Вперёд," — приказал Гедер.

Солдаты продвигались вперёд, держа мечи наготове. Возницы стояли у своих повозок, кто улыбаясь, кто глядя исподлобья, а кто и оглядываясь вокруг в замешательстве. Гедер медленно объехал вокруг небольшого лагеря. Звуки обыска, казалось, преследовали его — яростные и ворчливые голоса, треск дерева, звон металла о металл. Он наблюдал, как его люди вытаскивали чугунные чушки из повозки и скидывали их на землю. Один из них скрёб металл, чтобы убедиться, что это именно то, чем кажется, потом сплюнул и вернулся к обыску.

Миновал полдень. Поднялся пронизывающий ветер, позёмка закружилась вокруг них. Солдаты разгружали каждую повозку, заглядывали под них, проверяли лошадей и мулов, начали осматривать мельницу. Гедер спешился на берегу мельничного пруда и смотрел на пустые повозки, замёрзших возниц под негреющим солнцем в водянистых небесах. Одна из возниц — болезненного вида девушка с бледной кожей и волосами — ползла сквозь кипы упавшей шерсти, притворяясь, что не замечает Гедера. Он знал, что она видит. Надутый вельможа, преследующий её и её друзей. Гедер хотел подойти к ней, объяснить, что всё иначе. Что он не такой.

Вместо этого он отвернулся. Снежная пыль позёмки змеилась по льду как рябь на воде. Гедер шёл по берегу, стараясь не замечать пристальный взгляд девушки. Какой-то идиот катался на коньках. Белые следы остались в тех местах, где лезвия прорезали тонкий лёд. Им ещё повезло, что он не проломился. Как-то ему довелось коротать время, читая историю о том, что в каждой из тринадцати гонок кто-то погибал в ледяной воде. Честно говоря, их было двенадцать. Утонувшие не в счёт…

Гедер остановился ещё до того, как понял, что произошло. У берега пруда на льду лежала длинная невысокая гряда снега. Белые царапины коньков исчезали в ней, а затем вновь появлялись, как будто конькобежец прошёл насквозь через небольшой поворот. Или этой гряды не было в тот момент, когда здесь проехали на коньках. Гедер подошёл ближе. Снег и сам по себе здесь выглядел странно. На нём не было корки наста, а сам он был мягким, подобно наметённому песку. Гедер оглянулся. Стража была на дальнем конце каравана. Его собственные солдаты стояли группой в дверях мельницы. Он обошёл заинтересовавший его снег.

Глубокие следы и отметины испещрили поверхность льда. Как раз на уровне коленей виднелось что-то квадратное и чёрное. Он присел, раскидывая снег. Коробка, наполовину погружённая в недавно прорубленный лёд, а затем вновь укрытая сверху. И другие рядом с ней, все точно также прикрытые тонким льдом и спрятанные под тщательно организованным снежным наносом. Он вновь оглянулся. Девушка-возница теперь стояла, вытянув шею, чтобы видеть его, а её руки были стиснуты у живота. Гедер достал нож и поддел защёлку. Топазы, нефриты, изумруды, жемчуг, золотая и серебряная филигрань, похожая на морозную вязь. Гедер отпрянул, как будто драгоценности ужалили его, а потом, осознав, что он видит, почувствовал восторг в груди, облегчение и удовольствие растеклись по его телу, мышцы расслабились и он улыбнулся.

У него получилось. Он нашел потерянный караван и спрятанное сокровище Ванаи. Нет больше Гедера Паллиако, неудачника. Не нужно больше извиняться за свои пристрастия в чтении или размер своего живота. Ну уж нет. Он вернётся в Камнипол к Королю Симеону на повозке с золотом, запряжённой лошадьми с рубинами на поводьях. Его имя будет у всех на устах, восхваляемое, почитаемое и прославляемое в высших кругах всего королевства.

За исключением того, что, конечно, такого не будет. Имя человека, которого будут прославлять, принадлежало Алану Клину.

Алану Клину, тому, кто унижал его. Кто сжег его книгу.

Гедер сделал долгий, глубокий вдох, медленно выдохнул и закрыл крышку. Спустя мгновение он снова открыл крышку, сгрёб две пригоршни драгоценностей, и высыпал их себе за пазуху. Прекрасные маленькие камушки сгрудились вокруг его живота, где был туго затянут пояс. Он застегнул куртку чтобы скрыть бугорки и стряхнул с неё снег. Когда он встал, широкая, черная радость наполнила его, принося первое удовольствие за долгие недели. Когда он пошел обратно к телегам, ему не нужно было напоминать себе держать голову высоко поднятой. Девушка наблюдала, как он приближается. Гедер ухмыльнулся ей, как ухмыльнулся бы старому другу или любовнице. Сообщнику. В общем, он поднял палец к губам. Никому ни слова.

Глаза девушки расширились. Спустя мгновение она кивнула, лишь раз. Я не буду. Он мог бы поцеловать её.

Когда он нашел помощника, тимзинаи закончил сбор рядовых солдат на мельнице. Гедер заметил, что разговоры между солдатами прекратились, когда он вошел в комнату, но на этот раз его это не беспокоило. Помещение здания пахли плесенью и дымом и следы ночлега каравана в поисках пристанища оставили след на камнях пола. Метла была прислонена к дальней стене. Его голова была мокрой и тонкие лужицы воды затемняли камень под ним. Он демонстративно проигнорировал это.

— Что ты нашел? — спросил он.

— Ничего, мой лорд, — ответил помощник.

"Мы теряем здесь время," — сказал Гедер. "Собери людей. Мы выдвигаемся."

Помощник оглянулся. Один из солдат, молодой тимзинаи с черными чешуйками, которые поблёскивали так, будто он отполировал их, пожал плечами.

"Мой лорд, мы не обследовали подвалы. Если вы хотите…"

"Ты и вправду считаешь, что есть повод задерживаться?" — Спросил Гедер. Когда помощник не сразу ответил добавил: "Честно."

"Честно, нет."

"Тогда собирай людей вместе и выдвигаемся."

Хозяин каравана, сидящий на табурете, прочистил горло. Гедер повернулся к нему.

"От имени империи и короля я приношу извинения за доставленные неудобства," — сказал он с поклоном.

"Извинения приняты", — ответил начальник каравана сухо.

Снаружи солдаты строились в походный порядок. Гедер осторожно взобрался в седло. Камни и драгоценности прижимались к его коже, слегка сдавливая её по краям. Ничего не выпало. Охрана каравана с нарочитым отсутствием интереса наблюдала как Гедер отсалютовал им мечом, повернул коня и направился вперед легкой рысью. С каждым шагом удаляясь от каравана, он чувствовал, как его спина расслабляется. Солнце, уже опускающееся вниз к горизонту, наполовину ослепило его, и он вытянул шею, пересчитывая солдат, следующих за ним, и проверяя, все ли на месте. Никто не отстал и не повернул назад.

На гребне хребта, Гедер остановился. Его заместитель приблизился к нему.

"Мы можем разбить лагерь в том же месте, что и прошлой ночью, мой господин," — доложил он. "Двинуться на юг и далее на запад утром."

Гедер покачал головой. "На восток," — сказал он.

— Господин?

"Поедем на восток," — повторил Гедер. "Гилея недалеко, и мы можем провести несколько дней в тепле, прежде чем отправиться назад в Ванаи."

"Мы возвращаемся?" — спросил помощник, стараясь держаться нейтрально.

"Ты тоже," — ответил Гедер, скрывая улыбку. "Мы ничего не найдём."

Доусон

Зимние хлопоты.

От этих слов разило отчаянием. Начиная с самой длинной ночи и до первой оттепели, дворяне разъезжались по своим поместьям или следовали за Королевской Охотой. Они проверяли, как подвигается воспитание их сыновей, возвращались к своим жёнам и любовницам, собирали налоги со своих имений. Для высокорожденных зима означала возврат к домашнему очагу. Как ни любил он Карнипол, но, проезжая по продуваемым ветром, воняющим дымом улицам, Доусон присоединялся к компании профессиональных придворных, купцов и других лиц невнятного ранга. Его задача была определённа, и это наносило ущерб его достоинству.

И он был не одинок чтобы страдать этим

"Я не понимаю, почему ты столь сильно ненавидишь Иссандриана," — заметил Канл Даскеллин, барон Уотермарча, Хранитель Северного порта, и полномочный посол Его Величества на Северном побережье. "Он действительно чрезмерно привлекателен и много о себе мнит, это правда, но если ты предпочитаешь превозносить себя и быть амбициозным в прегрешениях, ты не найдёшь святых при дворе."

Доусон откинулся в кресле. Помещение Братства Великого Медведя, где они находились, казалось почти пустым. Сиденья и подушки, украшенные шелком-сырцом и дамаском из Кабрала, пустовали. Чёрные железные жаровни стояли в комнатах, построенных так, чтобы сохранять прохладу в летнюю жару. Служанки, столь часто зажимаемые по углам членами Братства, скрывались в тени и у дверей, ожидая лишь знака, что что-нибудь понадобится. В середине лета, в этих просторных и комфортабельных комнатах могло находиться до сотни высокородных господ, которые пили, курили и обсуждали придворные дела. Сейчас, если Доусон повышал голос, в них раздавалось эхо.

"Дело не в самом человеке," — ответил Доусон. " Дело в его философии. Маас и Клин ничуть не лучше, но Иссандриан держит их на поводке."

"Философские разногласия навряд ли могут оправдать…Что? Заговор?"

"Философия всегда превращается в действие. Иссандриан, Маас и другие жаждут добиться власти, играя на пристрастиях черни."

"Ты имеешь в виду совет фермеров."

"Это одно и то же," — заявил Доусон. "Но если они хотят продвигать чернь, то как много времени пройдет, прежде чем чернь сама захочет верховодить? Мы уже получили ограничение рабства, горничных и барщины. И все это в течение нашей жизни. А всё из-за таких, как Иссандриан, ищущих одобрения рабочих, купцов и шлюх."

Канл Даскеллин утробно проворчал. В тусклом зимнем свете, примечая его силуэт и почти Лионеянскую темноту его кожи, Доусон мог с трудом разглядеть его выражение. Тем не менее, он не был согласен. И если это бы не касалось его самого, он бы не пришел.

"Пришло время проявить себя настоящему духу Антеи, что бы все встало на свои места,"- сказал Доусон. "Эти гончие считают, что ведут охоту. Их нужно остановить, и, если мы будем ждать, пока Принц Астер взрослеет под опекой Иссандриана…"

Тишина завершила его мысль куда красноречивее слов. Даскеллин пошевелился в кресле, пробормотав невнятно что-то непристойное.

"Ты уверен, что король намерен сделать этот шаг?"

"Я слышал это из его уст," — ответил Доусон. "Симеон добрый человек, и мог бы быть хорошим королём, но не без нашей лояльности. Он ищет способ поставить Иссандриана на место. И я собираюсь предоставить ему этот шанс."

Тихие голоса донеслись из дальнего коридора, затем вновь воцарилась тишина. С улицы слышалось цоканье подков. Канл достал из куртки небольшую глиняную трубку и поднял руку. Служанка подошла с тонкой свечой. Дождавшись первого клуба ароматного голубого дыма, она удалилась. Доусон ждал.

"Каким образом?" — уточнил Даскеллин. Его голос стал напоминать своей жёсткостью следователя. Доусон улыбнулся. Битва была наполовину выиграна.

"Отнять у Иссандриана его силу,"- ответил Доусон. "Отозвать Алана Клина из Ванаи. Посеять вражду между Иссандрианом и фермерами. Уничтожить круг его друзей."

"Ты имеешь в виду Мааса и Клина."

"Начнём с них, но у него есть и другие приспешники. Кроме того, этого недостаточно. Они смогли набрать влияние из-из-заразобщённости тех, кто понимает толк в благородной крови."

Даскеллин сделал глубокую затяжку, при этом янтарь трубки вспыхнул, а затем медленно погас, когда он выдохнул.

"Отсюда и вытекает твой заговор," — сказал он.

"Лояльность трону — это не заговор," — возразил Доусон. "Это лишь то, что мы должны были хранить все это время. Но мы спали, и псы проникли внутрь. И ты, Канл, знаешь это."

Даскеллин зажал глиняный чубук между зубами. Он прищурился.

"Что бы ты не имел в виду — прошу тебя высказаться" — сказал Доусон.

"Лояльность Королю Симеону — это одно. А стать игрушкой Дома Каллиама — нечто другое. Я…обеспокоен переменами, предлагаемыми Иссандрианом и его кликой. Но менять одного амбициозного человека на другого — не есть решение."

"Ты хочешь, чтобы я доказал, что не похож на Иссандриана?"

"Хочу."

"Какие тебе нужны доказательства?"

"Если я помогу вызволить Клина из Ванаи, вы не получите с этого никакой выгоды. У всех есть боязнь, что твой сын находится там под командованием Клина. Джори Каллиам не может принять протекцию Ванаи.

Доусон моргнул, открыл рот, затем закрыл его снова.

"Канл," начал он, но глаза Даскеллина сузились. Доусон глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Когда он говорил, его голос звучал более весомо, чем он этого хотел. "Я даю клятву, пред ликом Господа нашего и перед троном Антеи, что мой Сын Джори не примет протекцию Ванаи, когда Алана Клина вызовут домой. Кроме того, я клянусь, что ни один из моих домов не получит прибыль от Ванаи. А теперь, не поклянешься ли ты о том же самом, мой старый друг?"

"Я?"

"Твой кузен живёт в городе, я полагаю? Уверен, что ты не захочешь создать впечатление того, что твоя поддержка трона на самом деле служение самому себе?"

Даскеллин раскатисто расхохотался, и этот глубокий тёплый звук смог хотя бы на мгновение оттолкнуть цепкие зубы зимы.

"Боже милосердный, Каллиам. Ты сделаешь из всех нас альтруистов."

"Клянёшься ли ты?" — спросил Каллиам. "Встанешь ли плечом к плечу с людьми, верными Королю Симеону, и поставить возрождение традиций выше собственного величия?"

"Истинные приверженцы трона," — полушутя заметил Даскеллин.

"Именно так," — ответил Доусон. В его голосе от лёгкости не осталось и следа. Он был твёрд, как камень, а его намерения — будто отлиты из стали. "Истинные приверженцы трона."

Даскеллин хмыкнул.

"Ты веришь в это," — сказал он.

"Да," — ответил Доусон.

Тёмные глаза блеснули, изучая лицо Доусона, как будто пытаясь проникнуть сквозь маску. А затем, как это уже было с полудюжиной человек до него — людей, которых Доусон отобрал, зная, что они неравнодушны к тому, к чему он и сам питал слабость — гордость осветила его тёмное лицо. Гордость, уверенность и чувство причастности к чему-то великому и доброму.

"Что ж," — тихо сказал Даскеллин, "Клянусь."

Раздел был наиболее органично сложившимся подразделением внутри города, но ему далеко было от того, чтобы быть единственным. По обе стороны мостов, знать держалась своих особняков и улиц, в то время как люди более низкого сословия жили в маленьких узких ответвлениях улиц и дорог. Если вы жили к северу от площади Кестрил, то это означало что у вас был высокое положение в обществе. Дорожная архитектура города, был настолько сложной, что только его жители могли ее хорошо знать. Улицы имели только одно измерение, по которому можно определить сословие жителя. Самые бедные и самые отчаянные прорыли туннель вниз, чтобы завести там новую жизнь вне руин, оставшихся от предыдущих веков, на которых был построен современный город, и они жили в темноте, грязи и запустении, но сохраняли себя, по крайней мере, от оскорбительного существования зимой.

Лёд и снег выбелили тёмные булыжники мостовой. Повозки двигались медленно, мулы шагали осторожно. Лошади часто останавливались, боясь поскользнуться, сломать ногу и быть зарезанными прямо на месте падения, на улице. Камнипольская зима отказывала жителям даже в достойном способе ожидания экипажа, однако результат встречи с Даскеллином настолько удовлетворил Доусона, что он почти не обращал внимания на неудобства. Позволив служанке повязать пояс своего пальто из темной кожи с расшитыми серебром швами и крючками из гелиотропа, и надев подходящую к наряду широкополую шляпу, он вышел на улицу, направляясь домой, к Кларе.

Он провел детские годы в Камниполе, днем постигая с отцом ритуалы власти, а ночи проводя в шумных пьяных кутежах с другими высокорожденными мальчишками. Даже теперь, десятки лет спустя, снежно-белый камень хранил воспоминания. Он прошел по узкой аллее, где Элиайзер Береньяко бегал голышом, проиграв ему пари той ночью, когда им стукнуло по четырнадцать. Миновал широкий поворот, который вел к улицам, где строили дома тимзинай и ясуру: кварталу жуков и монет. Он прошел под Аркой Морада, где последний сумасшедший дракон-император погиб в когтях своего брата из одной с ним кладки. Арка из драконьего нефрита соперничала по высоте с Королевским Шпилем и была такой тонкой и изящной, что, казалось, ее опрокинет любой ветерок. Он прошел мимо алтаря Сорриал с закопченной южной стеной. Мимо борделя, куда отец привел его в десятый день рождения и купил ему первую ночь с женщиной.

Единственное белое облако в небе дарило городу благотворный свет, разгоняя тени. С повозки булочника по пути с рыночной площади свалилась коробка миндаля, и десяток ребятишек, казалось, возникших ниоткуда, расхватывали орехи, пока возчик не успел остановить их. С западной стены Доусон мог окинуть взглядом великие равнины Антеи, как Бог осматривает мир с высоты. Ветер, гулявший по улицам, щипал и хлестал его губы и щеки. Идеальный город. Все было здесь — от падения драконов до возвышения Белого Пророчества и до восстаний рабов, которые позволили Дому Антеи возродить империю первокровных в городе, построенном драконами. Эти камни были свидетелями веков, поколений.

И сейчас, пожалуй, впервые, Доусон занимал свое место в любимом городе. Он начал дело, за которое его запомнит Камнипол. Доусон Каллиам, барон Остерлингских Падей, который очистил королевский двор и направил Антею на верный и должный путь. Каллиам, который собрал защитников доблести. Который уничтожил силы хаоса и перемен.

Бессмертный Город пригласил его напиться воспоминаниями, и видения будущего склонились перед его волей — будущего, где Кертину Иссандриану и Фелдину Маасу оставалось бежать через грязный снег по своим зимним делам вместо него — и Доусон поддался. Если и были какие-то признаки, предупреждающие о нападении — он их полностью пропустил.

Дорога сворачивала, повторяя очертания мыса. Три человека в тёмных шерстяных пальто и рейтузах стояли, оживленно беседуя, плотной группой в месте слияния двух больших улиц — парке треугольной формы. Пар шёл у них изо рта — белый, подобно перьям и небу. Доусон направился к ним, ожидая, что они уступят дорогу Барону Королевского Двора. Жёсткие взгляды были ему ответом. Никто не сдвинулся с места.

Раздражение вывело Доусона из задумчивости, затем он подумал, что его ранг и титул остались неизвестными. Ближайший мужчина приоткрыл пальто и вытащил широкий кривой нож. Остальные стали по бокам. Доусон издал короткий смешок, полный презрения и недоверия, в ответ убийца с ножом атаковал его. Доусон отпрыгнул назад, пытаясь вытащить собственный меч. Однако еще до того, как он вытащил лезвие из ножен здоровяк слева ударил его по локтю увесистой дубиной. Рука Доусона онемела и меч беззвучно упал на промёрзшую землю. Тип с ножом нанес удар, лезвие ножа разрезало кожаное пальто и вонзилось в грудь Доусона. Доусон вскрикнул и отскочил назад.

Менее всего это напоминало дуэль. В движениях людей не было ни стиля, ни чувства чести. Не было даже красоты обычной тренировки. Человек с ножом держал его, как мясник, а его напарники с дубинами преграждали Доусону путь, как будто он мог развернуться и попытаться убежать, визжа, как испуганная свинья. Доусон выпрямился во весь рост, прижав пальцы к разорванному пальто. Пальцы перчаток окрасились кровью.

"Ты только что сделал свою последнюю ошибку," — сказал Доусон. "Ты и понятия не имеешь, кто перед тобой."

Тип с ножом ухмыльнулся.

— Думаю, имею, милорд, — сказал он и ударил еще раз. Лезвие вонзилось бы Доусону глубоко в живот, если бы десятки лет тренировок не заставили тело отшатнуться назад и в сторону. Бандит слева ударил с размаху, попав ему в плечо. Только упав на колени, Доусон впервые подумал, что это не просто уличные хулиганы в погоне за парой монет. Это ловушка, и предназначена она для него.

Правый сообщник пританцовывал вперед-назад на цыпочках, готовый опустить высоко поднятое оружие в одном дробящем череп ударе. Доусон вскинул руку, но атакующий захрипел и пропал. Убийцы повернулись. Новый человек в сером шерстяном охотничьем костюме извивался на булыжной мостовой, заключенный в жесткие объятия бандита. Как только они разомкнулись, новичок вскочил. Его одежда окрасилась красным, как и короткий меч в его руке. Головорез не поднялся.

— Лорд Каллиам, — крикнул он и метнул свой клинок. Доусон смотрел, как окровавленная сталь описывает дугу в небе. Время, казалось, замедлилось. Рукоятка, порядком потрепанная, была сделана из темной кожи. По центру самого лезвия сбегала канавка для крови. Доусон вытянулся, подхватывая клинок в полете. Последний убийца бросился к нему, и Доусон, по-прежнему стоя на коленях, парировал его атаку.

Упавший бандит застонал, приподнялся, было, на руке, но снова соскользнул в ширящуюся красную лужу.

Доусон поднялся. Двое убийц переглянулись, и Доусон прочел страх в их взглядах. Да, он ранен, а его спаситель безоружен. Да, они равны числом. И, тем не менее, такой внезапный переход от трех нападающих и жертвы к бою почти на равных поверг нападающих в смятение. Бандит шагнул назад, слегка повернувшись, будто хотел убежать. Губы Доусона презрительно искривились. Эти мужчины были трусами.

Он нанёс удар чужим мечом понизу, быстро и сильно. Мужчина отскочил, неуклюже парируя. Справа от Доусона бандит с ножом вскрикнул и набросился на его безоружного союзника. Раны Доусона перестали болеть, холодок от замерзающей на его груди собственной крови заставил его хищно усмехнуться. Человек с дубиной отступил на шаг, и Доусон стал наступать на него, согнув колени и держа центр тяжести тела внизу, а тело — сбалансированным и готовым к атаке. Когда увесистая дубина вновь пронеслась мимо, Доусон нырнул в описываемую ею дугу, принимая удар на ребра, а сам ударил лезвием вперед. Дыхание бандита вылетело, как белое перистое облачко. Под пальто явно была броня. Убийца не был мёртв, но он был оглушён. Доусон развернулся, наступил каблуком на ногу противника, и нанёс оголовком меча короткий, сильный удар в лицо. Запястье Доусона ощутило безошибочно узнаваемый хруст ломающегося хряща.

Убийца пригнулся и набросился на него, изо всех сил пытаясь опрокинуть. Доусон заскользил назад, его ботинки с трудом удерживали его на ледяной улице. Верзила весил больше него, и рассчитывал, что это поможет ему в схватке. Он недооценил характер Доусона.

Доусон бросил меч, схватил верзилу за волосы левой рукой, но не для того, чтобы отпихнуть его голову, а чтобы зафиксировать её. Он воткнул большой палец глубоко в глазницу противника, изогнув его в суставе. Произошло нечто тихое и ужасное, и мужчина завизжал от боли и страха. Доусон оттолкнул его и бандит упал на колени, прижимая руки к изувеченному глазу и сломанному носу.

Человек с ножом и спаситель Доусона кружили друг перед другом. Руки спасителя были широко расставлены и безоружны. Порез на его левой руке кровоточил, роняя багровые капли на белый лёд и чёрную мостовую. Вокруг собиралась толпа. Мужчины, женщины и дети с широко раскрытыми глазами жадно впитывали жестокое зрелище, не смея вмешаться. Доусон пнул хныкающего на тротуаре бандита с дубиной и обернул ремешок его дубины вокруг своего запястья. Во взгляде человека с ножом мелькнула паника, и Доусон покрутил увесистую дубину в воздухе, пробуя её вес и баланс.

Мужчина с ножом бросился бежать, подбрасывая вверх куски снега своими тёмными ботинками позади себя. Толпа расступилась, опасаясь удара его небольшого ножа и позволив бандиту сбежать. Крестьяне, простолюдины и слуги давали дорогу себе подобному. Он искал в себе ярость за то, что простые жители Камнипола позволяют бандиту бежать, и не находил её. Трусость и стадная безопасность в крови у низкорожденных. С таким же успехом он мог бы корить овец за блеяние.

Убийца, упавший первым, лежал совершенно неподвижно, вокруг него кровь текла ручьём. Второй детина с дубиной тоже понемногу затихал, впадая в болевой шок. Спаситель Доусона присел на корточки, осматривая свою повреждённую руку. Он был молод, с мускулистыми руками и плечами, волосы были обрезаны ножом. Лицо его казалось знакомым.

" Пожалуй, мне стоит вас отблагодарить," — произнёс Доусон. К своему удивлению, он запыхался.

Вновь прибывший покачал головой.

— Я должен был подоспеть раньше, мой лорд, — сказал молодой человек. — Я держался слишком далеко позади.

— Слишком далеко позади? — сказал Доусон. — Ты преследовал меня?

Мужчина кивнул, избегая смотреть ему в глаза.

— Зачем это? — спросил Доусон.

— Ваша леди супруга, мой лорд, — сказал мужчина. — Она наняла меня после того, как вы отказались от моих услуг. Она приказала мне обеспечить вашу безопасность, сэр. Боюсь, я плохо справился со своей работой.

Ну конечно! Охотник из кухни, который вернул ему обломок рога, пропитавшийся собачьей кровью и оскорблением. Его имя Винсен Коу. Доусон никогда не спрашивал у Клары, что она сделала с парнем, но, безусловно, она не могла просто вернуть его на место вопреки слову мужа. А признать, что он был несправедлив к парню, было бы очевидно ниже его достоинства.

— Ты ошибся, — сказал Доусон.

"Лорд?"

"Я никогда не видел вас ранее, и я не из тех, кто отказывается от услуг человека вашей храбрости таланта."

"Да… то есть, нет, милорд."

— Значит решено. Идем со мной, смажем наши маленькие царапины.

Коу встал.

"Мой меч, милорд?"

— Да. Он может нам понадобиться, — сказал Доусон, указывая на лежащий клинок, весь в грязи, крови и саже. — Кажется, я отпугиваю всех толковых людей.

Маркус

Огонь и кровь. Мериан пронзительно кричала из-за всех сил, как может кричать только ребенок и в этом крике слились ее боль, страх и негодование. Ее глаза смотрели на него, ее руки тянулись к нему. Маркус пытался заставить свои парализованные руки дотянуться до нее, и, шевеля ими он пробудил себя ото сна.

Крики мертвых оплетали прохладный воздух пока он поднимался, все еще в полудреме ожидая увидеть пшеничные поля и величественные мельницы Эллиса. Вместо этого над ним изгибалось испещренное звездами небо Биранкура, за ним на востоке гряды гор маячили в темноте без малейшего намека на рассвет. Запах гари из прошлого уступил место сладкому и вяжущему запаху ледяных лилий и предчувствие плещущейся в отдалении соленой морской воды.

Он лежал, откинувшись на свернутой постели, и ждал, когда сон растворится. Привычно, он погрузился вниманием в свое тело. Сначала ослабло кольцо, сдавливающее горло, потом исчезла тяжесть в груди. Медленно рассосалась и пропала боль в животе. Вскоре оставалась только привычная пустота под ребрами, но он знал, что она безопасна.

Это боевые шрамы. Некоторые теряют ногу или руку. Некоторые — глаза. Маркус же потерял семью. И, как старые солдаты догадываются о приближении дождя по ломоте в сросшихся костях, он страдал сейчас. Это ничего не значило. Это всего лишь его личная непогода, и, как любое ненастье, она должна миновать. Только на миг его кошмары ухудшились.

Караван спал, и погонщики, и мулы спали этой глубокой ночью. Сторожевой костер мигал на холме над ним не ярче звезды, но оранжевым, а не голубым. Маркус направился к нему. Сухая трава шелестела под ногами, и полевые мыши брызгали в разные стороны. Силуэт Ярдема Хэйна виднелся у маленького костра. Он сидел, развернувшись спиной, чтоб свет не притуплял зрение. Рядом с ним обнаружился менее знакомый контур. Маркус подошел так близко, что различал слова.

"Форма души?" — спросил Мастер Кит. "Мне кажется, я не понимаю, что ты имеешь в виду."

"Именно так. У души есть форма," — сказал Ярдем. Своими широкими руками он жестикулировал в воздухе. "И судьба была создана душой. Что бы ни подготовил мир нам, форму твоей души определяет, что ты делаешь с ней, и как ты обращаешься со своей судьбой."

Маркус повращал ногой, царапая землю достаточно громко, чтоб дать знать о своем появлении.

"Доброе утро, Капитан," сказал Ярдем не оборачиваясь.

— Промываешь нашему магу мозги своими суевериями?

"Да, сэр."

"Будь осторожен, Кит," — сказал Маркус, вступая в неясный круг света. "Ярдем — бывший священник, знаешь ли."

Брови Мастера Кита поползли вверх и он вопросительно посмотрел сперва на Маркуса, потом на Ярдема. Тралгу красноречиво пожал плечами.

"Кончилось это плохо," — заметил Ярдем.

— Никогда раньше не слышал о подобных верованиях, — сказал мастер Кит. — Должен сказать, я нахожу эти идеи восхитительными. Какой же формы твоя душа?

"Я никогда не видел своей души," — сказал Ярдем.

Маркус сел. Тепло костра коснулось его спины. Высоко над ними с востока на запад мелькнула падающая звезда. Маркус еле успел заметить её, как она угасла. Тишина внезапно стала тягостной.

"Давай," — выговорил Маркус. "Скажи ему, если хочешь."

"Скажи что?" — поинтересовался Мастер Кит.

"Я видел душу капитана. Я был в Водфорде в день битвы. Капитан скакал мимо, пересчитывая войска, и…я видел её."

"И как она выглядела?" — спросил Мастер Кит.

"Круг, стоящий на ребре," — ответил Ярдем.

"Что по-твоему это означает?"

"То, что он возвышается, когда его принизили и падает вниз, будучи вознесённым вверх," — сказал Ярдем.

"Необходимо магическое зрение, чтобы видеть такое," — ответил Маркус. "Большинство людей принимают это как дар."

"Но всегда ли так?" — спросил Мастер Кит. "Несомненно, если бы Бог хотел изменить форму человеческой души — "

"Я ни разу не видел Бога," — сказал Ярдем.

"Но ты веришь в него," — возразил Мастер Кит.

— Я взвешиваю суждения, — ответил Ярдем. Мастер Кит обдумал это.

— А как насчет вас, капитан? — спросил он. — Поговаривают, вы когда-то были благочестивым человеком.

"Я предпочитаю не верить в богов в качестве акта милосердия," — ответил Маркус.

"Милосердия по отношению к кому?"

"К богам. Было бы грубым предположить, что они не могли создать мир лучше, нежели этот," — сказал Маркус. "У нас еще осталась еда?"

Рассвет подкрадывался тихонько, и горы на востоке вырисовывались все яснее на фоне звезд. Затем несколько тонких облаков засверкали розовым и золотым, и свет, казалось, исходил ниоткуда, чтобы потом подняться из-за края земли туманом. Повозки из почти невидимых остовов превратились в древесину и железо. Металлическая посуда зазвенела по всему лагерю, когда жена начальника каравана принялась готовить утреннюю кашу из тушеного зерна и свинины с медом. Бесконечная и невыразительная темнота вокруг обернулась холмами и деревьями, кустарником и ручьями. Ярдем проводил утреннюю тренировку со стражниками, а Маркус прохаживался по лагерю и делал вид, что ни об одной повозке в караване он не беспокоится больше, чем об остальных.

Девушка, Ситрин, выполняла то же, что и другие. Она заботилась о своих мулах, она ела свою еду, она выцарапывала грязь из впадин колесных осей. Если ей нужна была помощь, она просила Опала или Мастера Кита. Никогда не просила мастера каравана или самого Маркуса. Маркус следил за ней не слишком в открытую. Она все лучше вливалась в команду, после того как они покинули Ванаи. С тех пор как они для этого покинули Беллин. Но у нее были черные круги под глазами и от истощения в ее движениях чувствовалась измученность.

Маркус обнаружил, что мастер каравана присел на корточки рядом с ведущей повозкой, широкий свиток пропитанного чернилами пергамента лежал перед ним в грязи: карта южного Биранкура возможно устарела уже много веков назад, но она все еще показывала, где пролегали драконьи дороги. Его жена, закончив свою обязанность готовить завтрак, запрягала в упряжку их команду.

"Один день," — заявил начальник каравана. "Максимум полтора, и мы вновь выберемся на нормальную дорогу."

"Хорошо."

"Ещё три дня, и мы будем в Порте Олива. Ты бывал там?"

"Раз или два," — ответил Маркус. "Добрый порт для зимовки. Не слишком холодный. Губернатор королевы не особенно давит налогами."

"Что ж, там и остановимся."

"Дороги на Карс откроются ранней весной," — сказал Маркус.

"Но не для меня," — заметил начальник каравана, свертывая карту. "Мы дойдём до Порте Олива, и закончим путь. Караван останется там."

Маркус нахмурился и скрестил руки на груди.

"С этим есть некоторые проблемы," — сказал Маркус. — "Работа состоит в том, что бы доставить всё в Карс."

"Твоя работа защищать караван," — сказал тимзинаи. "Моя говорить куда идём и где останавливаемся. В Порте Олива есть рынок. Наземный торговый путь ведёт в Кабрал и Герец, не говоря уже о других городах Биранкур. Морские торговые пути ведут в Лиониею и торговый путь голубой-воды в Дальний Сирамис. Груз, на который я заключил контракт на транспортировку, будет хорошо продаваться там."

"Груз, который ты подписывался перевезти," — повторил Маркус, переворачивая слова, как будто бы они на слух казались неправильными.

"Есть еще что-то, о чем мну нужно беспокоится?" — мастер караван выпятил подбородок вперед. "Вы беспокоитесь, что я могу принести неудобства контрабандистам?"

"Последнее, что я слышал — это то, что банк Мидиан не торгует в Биранкуре," — сказал Маркус — "Ты посадишь эту девушку на вершину кучи денег высотой с дерево, оставив ее без защиты. С таким успехом можешь повесить ей на шею табличку."

Начальник каравана отшвырнул сложенную карту на сиденье повозки и с вызовом встал рядом. Жена начальника прикрыла глаза, безмолвно извиняясь перед Маркусом, и отвернулась.

— Эта девушка, с ее пьянством, контрабандой и блудом с твоими стражниками, способна позаботиться о себе сама, — сказал начальник каравана. — Слепой случай помог нам с тем Антийским ублюдком. Вряд ли мы будем также удачливы в следующий раз.

Не было нужды говорить, что этот следующий раз обязательно случится.

— Мой тебе совет, — продолжил начальник каравана, — бери свою плату, разворачивай коня и скачи подальше от этой девчонки, пока она не станет смутным воспоминанием. Такие как она — сплошные проблемы.

Маркус ощетинился.

— Какие это "такие"?

— Банкиры, — сказал начальник каравана и сплюнул.

Порте Оливия гнездился на узком клочке суши, который шипом выдавался в широкий мелкий залив. Даже во время отлива море защищало город с трех сторон. Рифы и песчаные отмели делали подход со стороны океана достаточно опасным, чтоб местные лодочники могли зарабатывать себе на жизнь, проводя корабли безопасными путями из глубокого океана в порт и обратно. Тысячи лет со своего основания, город никогда не был взят силой, хотя дважды его занимали хитростью. К городу вел путь драконов, зеленая дорога вилась по давно смытым холмам, и теперь повозки следовали по хребту над широкими склонами арок, и земля осыпалась под ними.

Чем ближе подъезжали они к городу, тем оживленнее становилась дорога. Если в Ванаи было много Тимзинай, покрытых черным хитином, то здесь в толпе виднелись в основном бледные воздушные лица Синнай и маслянистый короткий унизанный бисером мех Куртадам, даже первородные уступали им в численности. Давка повозок и тел стала сильнее, и Маркус разглядел мечников с медными украшениями на шеях, одетых в зеленый и золотой цвета Биранкура. Люди королевы. Стражи города, хотя сама королева предпочитала более крупные города типа Сара-су-мар или Порте Силена на севере. Маркус смотрел как начальник каравана приближается к старшему стражнику, нагибаясь к тому, как будто бы сказать пару слов, перекрикивая стрекот и ропот толпы. Несколько монет поменяли владельца, и без каких бы то ни было очевидных изменений повозки вскоре стали ехать быстрее, чем раньше, минуя пеших путников и людей с тележками. Маркус понял, что они действительно добрались до Порте Олива когда появились нищие и попрошайки.

Пожалуйста, милорд, у меня есть сын.

Мой муж моряк. Его судно задерживается на три месяца, и нет денег на еду.

Бог говорит нам, быть великодушными.

Маркус ездил вдоль повозок, не обращая внимания на крики и жесты, и выискивал глазами воров и карманников, без которых не обходятся подобные толпы. Другие стражники следовали его примеру, хотя, скорее всего, знали о ловкости рук гораздо больше самого Маркуса. Странно, но актеры отлично подошли на все роли, которые должны выполнять охранники каравана, кроме, собственно, охраны. Он добрался до последней повозки и развернулся, чтоб вновь отправиться к началу. Через три повозки впереди от него Мастер Кит наклонился и вложил монету в руку какого-то старика.

"Не поощряй их," — крикнул Маркус. "Они лжецы."

"Не все, Капитан," — откликнулся Кит, усмехаясь. "Но большинство."

Он миновал повозку с шерстью, упряжкой правила контрабандистка, по-прежнему в своей грубой одежде возчика. Теперь, рядом с чистокровными Синай на дороге, было легче разглядеть в ней что-то помимо хрупкой первокровной девушки. Ее волосы не такие тонкие, как у них, черты лица грубее, а цвет кожи — более насыщенный, и все же сходства нельзя было не заметить. Она увидела, что он разглядывает ее, и вымученно улыбнулась. Он проигнорировал ее так же преднамеренно, как и попрошаек, и по тем же причинам. Он поехал дальше с нехорошим предчувствием, ужас сводил его внутренности. Разговор состоится, и состоится сегодня, и мудрым решением — правильным решением, решением, которое позволит снова исчезнуть его кошмарам, — будет отвергнуть девчонку. В передней повозке Ярдем невозмутимо встретил его взгляд.

Однажды, веками ранее, город заканчивался огромной каменной зубчатой стеной. Сейчас, возвышающиеся белые каменные стены были в середине оживленного базарного квартала. Торговцы рыбой зазывали на свой улов на северной стороне арочного туннеля, который вел во внутренний город, и, после того, как они прошли, неотличимые мужчина и женщина выкрикивали такую же рыбу. Военные строения спали в середине живущего общества как огромный охотящийся кот, оцепеневший от убийства. Выше, дорога дракона расширялась и останавливалась на гигантской отрытой площади.

Толпа теснилась здесь также, как на и на дороге. Огромный мраморный храм, высотой как пять человек, стоящих один на другом, вырисовывался на восточном конце, дворец правителя из красного кирпича и цветных стекол на западе. Голос Бога и рука закона, двойная сила трона. И между ними, раскиданными по площади, возвышались деревянные платформы с заключенными, страдающими в наказание. Человек Куртадама со слезящимися глазами и несколькими руками, держащими вывеску между его культей, давал знать, что он вор. Первокровная женщина, вымазанная в дерьме и потрохах сидела под резным деревянным символом сводницы. Три человека Синнай висели мертвыми с виселицы, Мухи облепили мягкую плоть вокруг их глаз; убийца, насильник и пользователь детей, соответственно. Вместе, платформы служили как краткое, эффективное введение в местные законы.

Владелец каравана оставил их стоять добрую половину часа, когда сам исчез в дворце правителя, вернувшись с маленькими каменными фигурками на кожаных ремешках, чтобы развесить их на повозках, как доказательство того, что транспортный налог был уплачен. С криком, он повел их вниз боковой дорогой из твердого, бледного кирпича во внутренний двор.

Путешествие окончено. Маркус направился к головной повозке. У владельца каравана его ожидал полотняной мешок. Мешок звякнул, когда тот достал его.

"Можешь пересчитать," — сказал Тимзинаи.

"Все в порядке," — ответил Маркус.

Начальник каравана удивленно приподнял брови, но затем пожал плечами.

— Решай сам. Но не приходи ко мне потом и не жалуйся на недостачу.

"Не буду."

"Тогда, хорошо."

Маркус кивнул и отвернулся. Он вынул свою часть и Ярдема, затем, несмотря на то, что сказал, пересчитал остальное. Все было на месте.

Актеры были в своей повозке, все еще в броне и с мечами. Дорога их и изменила, и нет. Теперь они стали жестче, и каждый мог управляться с мечом как солдат. Но с другой стороны, они смеялись и шутили сейчас столько же, сколько в таверне в Ванаи. Сандр и Смит соревновались, кто дольше простоит на руках. Кери, Опал и Микель обменивались остротами и колкостями по поводу своих мулов. Мастер Кит сидел на высокой скамье повозки, наблюдая за всем этим как благосклонный святоша из старых баек. Маркус подошел к нему.

— Похоже, нам удался розыгрыш, — сказал Мастер Кит. — Я не ожидал, что столько всего случится.

— Напиши хорошую комедию, — посоветовал Маркус.

— Я думаю, мир часто оказывается таким.

— Каким?

— Комичным, но только с определенного расстояния.

— Похоже на правду, — сказал Маркус, передавая деньги Мастеру Киту. — Что вы собираетесь теперь делать?

— Я подозреваю, что Порте Оливия так же хорош, как и любое другое место, и думаю, мы попытаем удачи в нашем основном ремесле. Может быть, немного отдохнув. Тут давняя традиция кукловодов, и я надеюсь, что нам удастся заполучить нового актера, который этим занимается, или даже двух.

— Было приятно работать с вами, — сказал Маркус. — Дела шли лучше, чем я ожидал когда планировал все это. Еще встретимся в городе. Мы остаемся до оттепели.

— Спасибо, что не кастрировал Сандра. Я по-прежнему надеюсь когда-нибудь сделать из него пристойного актера на главные роли.

— Удачи с этим, — сказал Маркус.

— Берегите себя, Капитан Вестер! — сказал Мастер Кит. — Я считаю, вы потрясающий человек.

И все закончилось также. Слева, владелец каравана по очереди подходил каждой повозке, принимая подписи и описи. Ярдем появился на стороне Маркуса.

— Нам понадобятся люди — сказал тралгу.

— И маг. Здесь нет войны и мы сможем найти их.

Тралгу со звоном подергал ухом.

— Собираетесь позволить девчонке нанять нас, сэр?.

Маркус сделал глубокой вдох. Город пах конским навозом, рыбой и солью. Дымка делала небо скорее белым, чем голубым. Он медленно выдохнул.

"Нет," — сказал он.

Они стояли рядом. Начальник каравана добрался до её повозки. Ситрин стояла перед ним подобно арестанту стоящему перед судьей, спина прямая, взгляд устремлен вперед. Одна в неизвестном ей городе, не имея защиты и не зная куда пойти.

— Мы имеем полное право уйти сейчас, — сказал Ярдем.

Маркус потряс головой.

— Она заслуживает того, чтобы услышать это.

Начальник каравана продолжал двигаться. Маркус взглянул на тралгу, на девчонку, плюнул и пошел к ней. "Сделай это," — сказал он себе — "оставь все худшее позади и готовься к будущим делам". Когда он приблизился, девчонка подняла глаза, глядящие в никуда и остекленевшие от усталости, её кожа была даже бледнее обычного. И всё же она с достоинством держала подбородок поднятым.

— Капитан, — начала она.

— Да, — сказал он, — Ярдем и я, мы не можем работать на вас.

— Хорошо — сказала она. Судя по её реакции, он только что сообщил ей о том, что утром встало солнце.

— Мой вам совет: возьмите столько, сколько можете унести, бросьте остальное и садитесь на корабль уходящий в Лионею или Дальний Сирамис. Для начала.

Начальник каравана свистнул и первая повозка тронулась с места. Караван прекратил свое существование. Повозки вокруг них начали передвигаться и поскрипывать, направляясь каждая на свой собственный рынок, в свой квартал. Уезжали даже актеры, Сандр и Смит шли рядом с мулами и расчищали дорогу. Ситрин Бел Саркур, сирота под опекой Банка Медиан, начинающий контрабандист и почти уже женщина смотрела на него уставшими глазами.

— Удачи. — сказал он, и отошел в сторону.

Соленый квартал Порте Оливия, как и говорил Мастер Кит, был населен марионетками. Уличные артисты, казалось, торчали на каждом углу, скрючившись за коробками или внутри них, и задирали прохожих кукольными голосами. Иногда это были стандартные расовые шутки о ПенниПенни, жестоком Юрасу, и умном тимзинай Рочезе. Встречались и политические памфлеты о глупом короле Ардельхамбльмабе, которому была велика корона. Другие представления, героем которых был вечно похотливый первокровный Станин Афтеллин в традиционном любовном треугольнике с флегматичным дартинай и хитрой Синнай, были и вульгарными, и политическими, и расовыми одновременно.

Многое базировалось на местных сплетнях. Маркус остановился на мгновение рядом с представлением о подлом мяснике, который коптил мясо на горящем навозе и делал колбасу из перемолотых личинок, когда синнайка из толпы начала кричать, что кукольнику заплатил золотом мясник-конкурент. В другом месте четверо людей королевы в медных ошейниках с мечами смотрели представление о сливах и прекрасной принцессе. Их мрачные мины ясно говорили, что из-за этой аллегории, в чем бы та не состояла, артист вполне мог оказаться по другую сторону закона.

В трактире, где они остановились, был двор, выходящий на набережную. Солнце катилось вниз по закатному небу, окрашивая белые оштукатуренные стены блестящим золотом. Воды залива были бледно-голубыми, а море за ними темно-синим, почти черным. Запахи моря и жареной курицы сражались с дымом ладана, исходящим от странствующего жреца. Моряки нескольких рас, широкоплечие парни с лужеными глотками, сидели за широкими столами под ярко вышитыми тентами. В промежутках горели жаровни, наполняя холодный зимний воздух напоминанием о лете. Маркус сел и поймал взгляд служанки. Она кивнула, и он расслабленно откинулся на стуле.

— Нам понадобится работа.

"Да, сэр," сказал Ярдем.

— И новая команда, на сей раз настоящая.

"Да, сэр."

— Но тут будут склады. Караваны отправятся в путь с приходом весны..

— Так и будет, сэр.

— Есть идеи?

Служанка — куртадамка c юной, мягкой и светлой шкурой и золотыми и серебряными бусинами вдоль всего тела — принесла им кружки горячего сидра, и скрылась так поспешно, что Маркус даже не успел заплатить ей. Ярдем поднял кружку. В его руках она казалась маленькой. Он медленно выпил, его лоб был покрыт морщинами а уши спрятаны. Солнце за его спиной светило так яростно, что могло причинить боль.

— В чем дело? — спросил Макрус.

— Девчонка контрабандистка, сэр. Ситрин.

Маркус рассмеялся, но за смехом скрывалась злость. По движению плеч Ярдема, было видно что тралгу заметил это.

— Полагаешь это было бы умно поставить нас между этой повозкой и всеми теми, кто захочет забрать её у девчонки?

— Не было бы, — сказал Ярдем.

— Тогда о чем тут можно ещё говорить? Работа сделана. Время двигаться дальше.

— Да, сэр, — сказал Ярдем и отхлебнул из кружки ещё. Маркус ждал когда он заговорит. Ярдем молчал. Один из моряков — первокровный, с черными, коротко стриженными волосами и слабым Лайонейским акцентом — начал петь похабную песенку повествующую о способах спаривания распространенных среди сауслингов. Большие черные глаза представителей этой расы были причиной тому, что их часто называли дыроглазыми, что давало возможность подобрать определенные рифмы. Маркус почувствовал что зубы его сжались. Он наклонился вперед, чтобы смотреть Ярдему прямо в глаза.

— У тебя есть что сказать на это?

Ярдем вздохнул.

— Если бы она не была так похожа на Мериам, ты бы остался. — сказал Ярдем.

Похабная песенка продолжилась новым куплетом, размышляющим на тему сексуальной жизни дартинаи и синнаи, или светлячков и личинок, как утверждалось в песне. Маркус бросил раздраженный взгляд на певца. Напряженность от его челюсти распространилась вниз к его шее и плечам. Ярдем поставил кружку на стол.

— Если бы повозкой управлял мужчина, — сказал он, — или женщина постарше. Любой, кто выглядел бы не так как Элис или чей возраст не соответствовал тому, который мог бы быть сейчас у Мериам, ты бы взялся бы за работу.

Маркус выдавил из себя смешок. Певец прервал свое пение, чтобы набрать воздуха для следующего куплета. Маркус встал.

— Эй, ты! Довольно. Тут серьезные мужики пытаются подумать.

Моряк нахмурился.

"Кто вы такие? Я вас не знаю. Идите на х…!"

— Тот, кто говорит тебе "хватит". — ответил Маркус.

Моряк фыркнул, затем прищурился всматриваясь в выражение лица Маркуса, вспыхнул краской и сел обратно за стол, повернувшись к Макрусу и Ярдему спиной. Маркус обернулся к своему спутнику.

— Этот фургон будет притягивает к себе мечи и кровь, мы оба знаем это, — проговорил Маркус мягко, — Столько богатства в одном месте это явный призыв к убийству. И ты говоришь, что стоять перед ним было бы правильно с нашей стороны?

— Нет, сэр. Это было бы чертовски глупо, сэр, — сказал Ярдем, — Только вы бы это и сделали.

Маркус встряхнул головой. В его воспоминаниях Мериам тянулась к нему из пламени. Он поднял её умирающее тело на руки, он мог слышать запах горящих волос и кожи. Он чувствовал как она ослабла у него на руках, и вспомнил как подумал что она спасена, она в безопасности и лишь потом осознал что на самом деле означает эта мягкость в её суставах. Теперь он уже не знал, были ли это его настоящие воспоминания или события из его снов.

Ситрин Бел Саркур. Он представил её повозку. Представил миниатюрную первкровного возничего средних лет, на её месте, или хозяина каравана и его жену, или Мастера Кита и Опал. Любого кроме неё самой.

Он тер глаза пока перед ними не поплыли цветные пятна. Неясно шумело море, острый яблочный запах сидра прорезался сквозь холодный воздух. Злость в его груди рассыпалась, как броня, сделанная из бумаги и Маркус выругался.

— Пойти найти её, сэр?

— Надо бы, — ответил Маркус, бросая монеты за выпивку на стол. — Пока она не натворила чего-нибудь опасного.

Гедер

Гедер мог бы столкнуться с большими затруднениями, скрывая свою аферу, не ожидайся его провал с самого начала. Вместо этого он и его не слишком надежные солдаты дохромали до города, сдали тонкие отчеты и были отпущены. Гедер вернулся к своим вялотекущим обязанностям: вытряхивать налоги, арестовывать лоялистов и всячески угнетать народ Ванаи во имя Алана Клина.

— Я не могу заплатить столько, — сказал старик Тимзинай, поднимая взгляд от налогового уведомления, — Принц заставил нас заплатить вдвойне перед войной, а теперь вы хотите еще столько же.

— Это же не я, — сказал Гедер.

— А кроме тебя я больше никого здесь не наблюдаю

Магазин был на тёмной улице. И тут и там лежали куски кожи. Около закрытого клеёнкой окна стоял латунный манекен, на котором висел костюм из чёрной дублёной кожи, до сих пор едва пахнущий. Как броня кожа была слишком тонка и, поэтому, бесполезна. Едва ли лучше обычной ткани и, вероятно, хуже, чем хорошая стёганая куртка. Однако, с другой стороны, в суде она смотрелась бы впечатляюще.

— Хотите его? — спросил тимзинай.

— Что, простите?

— Плащ. Его заказал мастер каналов — и исчез ночью, — он зажал налоговое уведомление в черной чешуйчатой руке — накануне того, как нас освободила благородная империя. Он не окончен, но у меня осталось много нужной краски, и я могу перекроить его под вашу фигуру.

Гедер облизал губы. Он не мог. Кто-нибудь обязательно спросит, как он достал этот плащ и ему придётся объясняться. Или солгать. Что если сказать, будто он купил его по дешёвке, возможно на южных дорогах или у одного из тех маленьких караванов, что они искали.

— Вы действительно сможете перекроить его?

Губы тимзинай расплылись в циничной ухмылке.

— Вы могли бы потерять это? — спросил он, кивая на бумаги.

На миг Гедер ощутил отголосок того удовольствия, с которым он уезжал от контрабандистов, увозя спрятанные под рубахой камни и украшения. Одно потерянное налоговое извещение. В худшем случае это оставит чуть больше пустого места в сундуках Клина, и сделает его отчет в Камнипол чуть менее многообещающим. Это позволит кожевеннику с его лавкой продержаться еще сезон; если бы тот попросил, Гедер, пожалуй, «потерял» бы извещение даже без отличного плаща, обещанного в обмен.

Да и по-сравнению с тем, что он уже натворил, двадцать серебряников, потерянных для Клина, были каплей в море.

— Никому не принесет пользы, если лишить работы честного человека, — сказал Гедер. — Я уверен, мы сможем с этим разобраться.

— Тогда становитесь на тот табурет, — сказал тимзинай. — Я хочу быть уверен, что вещь сидит на вас наилучшим образом.

Зима была засушливым временем года в Ванаи. Стены каналов, приспособленные для полноводья, на несколько футов возвышались над хрупким льдом и медленным темным потоком. Опавшие листья скользили вдоль оснований стен, и обнаженные мертвые деревья стояли в садах и беседках. Сосульки на деревянных карнизах домов становились тоньше день ото дня, а свежий снег все не выпадал. Ночи были суровыми, дни — просто холодными. Город ждал оттепели, таяния, свежих ручьев и жизни, которую весна принесет только через несколько месяцев. Все умерло или уснуло. Гедер шел по улице, слегка пружинистой походкой, его охрана следовала за ним.

Вернувшись домой в первый раз, Гедер запер дверь, достал купленный в Гилее полотняный мешочек и разложил камни и украшения на постели. Они представляли собой проблему, сверкающую под полуденным солнцем. Он был теперь богат достаточно, чтоб обеспечить себе более комфортный быт в Ванаи, но его богатство было не в монетах. Он, конечно, мог продать драгоценности, но обратиться к городским ювелирам означало рискнуть, что кто-то узнает камень или работу по металлу. И если Клин или кто-то из его фаворитов заметят, что у Гедера вдруг стало больше монет, чем полагается, ничего хорошего не последует.

Он решил проблему, отправив своего оруженосца обменять только наименее опасные камни — три круглых граната и алмаз в непримечательной серебряной оправе. В кошельке с монетами оказались серебро и бронза, медь, и два тонких кружка золота, таких хрупких, что он мог бы сломать их пальцами. Для его образа жизни это было богатством, и часть его он нес сейчас в рюкзаке вместе с книгой, готовый к последнему на сегодня заданию.

Академия фасадом смотрела на тесную площадь. В свои лучшим дни она была центром, для детей младшего дворянства, а купцы с высоким положением нанимали тут учителей и произносили речи. Путь под резными дубовыми сводами, ведущий в большой зал, был исписан именами ученых и жрецов, которые читали тут лекции вот уже более полутора веков со дня ее основания. Внутри пахло воском и сандаловым деревом, и пылинки висели в лучах солнечного света, который пробивался сквозь горизонтальные окна наверху. Где-то поблизости мужчина глубоким звучным голосом читал стихи. Гедер вдохнул воздух этого места.

Позади него послышались мягкие шаги. Клерк был худощавым южным с огромными черными глазами на пол-лица. Движения выдавали в нем почтительность и страх.

— Могу я помочь вам, милорд? Какая-то проблема?

— Я хотел найти ученого, — сказал Гедер, — Мой оруженосец сказал, что это — подходящее место.

Южный моргнул огромными черными глазами.

— Я… Это, милорд… — клерк одернул себя — Правда?

— Да, — сказал Гедер.

— И вы не арестуете никого? И не наложите штрафа?

— Нет.

— Хорошо. Подождите немного, милорд! — сказал южный, — и я найду нужного человека. Может, пойдете со мной?

В боковой комнате, Гедер сидел на деревянной лавке, дерево которой истертой до блеска за десятилетия использования. Кто-то занимался чтением стихов, слова у него выходили непонятными. Гедер расстегнул ремень, ерзая на скамье. Он почти физически помнил те ощущения, что у него были, когда он ждал своих наставников и он отодвинул назад иррациональный страх, что может и не ответить на вопросы ученого человека. Дверь немного проскользнула вперед, и мужчина первокровный бочком прошел внутрь. Гедер вскочил на ноги.

— Добрый день. Меня зовут Гедер Паллиако.

— Вас знают в городе, лорд Паллиако, — сказал мужчина. — Тамаск сказал, вы ищете ученого?

— Да, сказал Гедер. Он достал книгу и протянул ее. — Я занимался переводом этой книги, но она не слишком хорошо написана. Я бы хотел, чтоб кто-то отыскал для меня другие похожие книги.

Учёный осторожно взял книгу, будто красочное, но неизвестное насекомое, и раскрыл её. Гедер заёрзал.

— Всё, что касается падения Империи Драконов — он сказал — Это уже известная история, но мне следует обратиться к теоретическим изысканиям, я полагаю?

Шуршание древних страниц перекрывало голоса вдалеке и шепот ветра за окном. Учёный склонился над книгой, нахмурился.

— Каково Ваше предложение, Лорд Паллиако?

— Я заплачу за каждую найденную Вами книгу по интересующему меня времени. Если их можно купить напрямую, я плачу Вам награду. Если их придётся копировать, могу взять на себя оплату услуг переписчика, но таким образом уменьшается и награда нашедшего. Особенно я заинтересован в различных соображениях о падении Драконов, а именно — не упоминается ли в этой связи нечто под названием "Праведный Слуга". Я бы хотел найти как можно больше именно об этом.

— Дозволено ли мне спросить о причинах интереса, Лорд?

Гедер открыл было рот, но закрыл его. Ему не доводилось обсуждать этот вопрос с кем-то, более того, он не мог ответить и себе самому.

— Это поиски… правды. И обмана. И я считал это интересным. — храбро сказал он.

— Могут ли вас также заинтересовать сочинения по этой теме? Азиния Секундус написала неплохое исследование природы правды времен Второй Алфинской Оккупации.

— Это философия? Я взгляну на эту произведение, но я охотнее бы за него взялся, если бы это было эссе.

— Вы говорили. Теоретическое эссе, — сказал ученый с едва различимым вздохом.

— А это проблема? — спросил Гедер.

— Совсем нет, мой лорд, — с натянутой улыбкой сказал ученый. — Для нас будет честью помочь вам.

"Моя позиция в следующем: учитывая отсутствие исходных документов того времени, наш лучший метод — исследовать тех, кто объявлял себя потомками империи Драконов, и, рассматривая их действия, делать выводы о природе примера, которому они следовали. Давайте вспомним загадку осады Аастапала. Даже прямой осмотр руин не дал ответа, было разрушение города достигнуто силами атакующих войск великого дракона Морада или, что более сомнительно, оккупированных войск Инаса, его брата по кладке.

Столкнувшись с нехваткой прямых свидетельств, мы можем обратиться к историям, известным лучше. Не далее чем через тысячу лет после этих событий, появляется великий генерал ясуру Маррас Тока в четвертой кампании Святого Очищения. А также проконсул Линника, Хараррсин Пятый, в битве за Ашен Дан. Еще королева Эррасианпадос при осаде Кажамора. В каждом из этих случаев военный командир, претендующий на родство с последним императором Драконов, предпочитал разрушить город, но не сдать его врагу. И если, как я попытаюсь доказать, они сознательно имитировали последнюю великую войну драконов, то Аастапал разрушил сам Инис, предприняв тактический шаг, чтоб не дать Мораду захватить его, что идет вразрез с общепринятой версией."

Гедер недоверчиво качнул головой. Аргумент выглядел слабым. Во-первых, он никогда не слышал о двух из трех примеров. И потом, из всех тех битв, войн и осад, которые произошли со времен падения драконов, наверняка можно было отобрать случаи с любой подходящей стратегией или решением. Дело можно было бы обернуть и прямо противоположным образом, описывая других лидеров и другие битвы. И, — Бог свидетель, — каждый третий тиран объявлял себя потомком драконов по той или иной линии.

И все-таки, если оставить детали в стороне, это была поразительная мысль. Когда что-то нельзя изучить, когда точные обстоятельства утеряны навсегда, посмотри на события, которые последовали, на отголоски минувшего, — и проследи путь назад, к правде. Как будто видишь круги на воде и знаешь, куда упал камень. Он взглянул наверх своей маленькой комнаты, взволнованный. В выемке его письменного стола еще оставалось немного чернил, но он куда-то засунул перо. Отложив открытую книгу, он стремглав подскочил к поленьям у каминной решетки, подобрал упавшую лучину и немедленно вернулся к столу. Грубое дерево окунулось в черноту, и Гедер сделал аккуратную пометку на поле книги. Смотреть на круги на воде, чтоб узнать, куда упал камень.

Он откинулся назад, удовлетворенный. Теперь если бы только было какое-то обсуждение Праведного Слуги…

— Лорд Паллиако, — заглянул в дверь его оруженосец. — Банкет лорда Клина?

Гедер вздохнул, кивнул и бросил почерневшую лучину в камин. Его большой и указательный пальцы были в пятнах. Он вымыл руки в раковине, лишь вполовину осознавая то, что он делает. Оруженосец помог ему облачиться в форменную тунику и новый черный кожаный плащ, практически довел его до двери и вывел на улицу.

Дома, в Камниполе, главным зимним событием была годовщина восхождения на престол короля Симеона. Благородное семейство, на которое падал выбор короля, каким бы привилегированным оно ни было, могло за одну ночь потратить половину своего годового дохода, и двор слетался на это как вороны на поле боя. Гедер дважды участвовал в празднестве, и от богатства яств и напитков оба раза ему становилось немного дурно.

В Ванаи сэр Алан Клин, подражая этому празднику, затеял огромный банкет и народные гуляния.

Праздничные фонари висели вдоль узких улиц, отбрасывая странные тени. Музыканты играли на флейтах и били в барабаны, и тонкие голоса тимзинай взлетали и падали в песне. Широколицая женщина катила бочонок вдоль улицы, и дерево гремело по булыжнику.

Гедер миновал местных мужчин и женщин, одетых во все лучшее, с выражением сдержанного оживления на лицах. На морозном воздухе щеки первокровных краснели, и у них текло из носа. По всей улице были распахнуты двери, внутри пылал огонь, приглашая прохожих войти, но не было ни флагов, ни огненных представлений, как в Антее. В прошлом году никто из этих людей понятия не имел, — и их это ничуть не беспокоило, — в какой день король Симеон надел свою корону. Если бы антийские солдаты уехали домой, знаменательная дата была бы вновь забыта, так же быстро и цинично, как и принята. Все мероприятие казалось Гедеру пустой раковиной настоящего празднества. Оловом, которое притворяется серебром.

Длинный аудиенц-холл во дворце бывшего принца Клин приспособил под празднование для антийского дворянства. Тут в рот и нос сразу ударял теплый воздух. Гости толпились перед столами с традиционными антийскими кушаньями — оленина в мяте, паста из форели на тосте, поджаренном с обоих боков, связки колбасок, отваренные в вине. Штормом обрушивался шум голосов, громкие беседы отдавались эхом от огромных бронзовых арок над головами. Певцы соревновались друг с другом, шатаясь между столами и выклянчивая лишнюю монетку у антийских гостей. Старый слуга в красно-серой нарукавной повязке дома Клинов провел Гедера к одному из самых маленьких столов вдалеке от огромного камина, где горела, потрескивая, добрая половина дерева. Гедер оставил плащ у себя. Так далеко от огня было холодно.

Гедер позволил служанке-рабыне принести ему тарелку с едой и широкий хрустальный стакан темного пива, пахнущего дрожжами. Посреди праздника, он ел в одиночестве, обдумывая вопросы правды и лжи, войны и истории. Высокий стол — Алан Клин, Госпи Аллинтот и полдюжины прочих фаворитов Клина — казался отсюда суденышком на горизонте. Он не замечал Даведа Брута, которого подвели к его столу, пока парень не плюхнулся на скамью.

— Паллиако, — кивнул младший Брут

— Привет, — сказал Гедер.

— Хороший плащ. Новый?

— Недавний.

— Тебе идет.

Окончив беседу, Брут взял тарелку и начал кампанию по систематическому поглощению такого количества еды, которое только было возможно. Казалось, он не находит в этом удовольствия, но Гедер ощутил шепоток восхищения целеустремленностью юноши. Несколько мгновений спустя, когда Джори Каллиам и сэр Афенд Тиллиакин — еще двое людей, не относящихся к любимчикам Клина, — вместе подошли к столу, Брут уже заказывал вторую тарелку.

— Как твой отец видит эту ситуацию? — спросил Тиллиакин когда оба заняли свои места.

Джори Каллиам покачал головой.

— Я не думаю, что мы можем сделать какие-то выводы, — сказал он, принимая тарелку с олениной и графин вина из ожидающих рук слуги. — Пока нет.

— Ну, хотя бы о том, что маленького банкира Имманиэля вскорости на свободу не отпустят. Лорд Клин, должно быть, локти кусает, упустив тот караван, да?

Все мысли о драконах, кругах на воде и искусстве поглощения пищи вылетели из головы Гедера. Он сделал длинный глоток пива, прячась за стаканом, и попытался придумать, что бы спросить такого, чтоб выяснить, что парочка имела в виду, не впадая в банальность. И тут, не дав ему времени придумать умный ход, заговорил Брут.

— Вы говорите о письме от Тернигана?

— Отец Джори Каллиама видит всю картину из дома, но не могу же я выпытывать детали с помощью лома.

Гедер прокашлялся.

— Терниган написал письмо? — спросил он, едва не дав петуха. /(более высоким и напряженным голосом, чем намеревался). Тиллиакин рассмеялся.

— Целых полкниги, насколько я слышал, — сказал он. — Сундуки с военными трофеями, которые Клин отправлял домой, были несколько легче, чем хотелось бы некоторым. И Терниган желал бы знать причину. Насколько я слышал, он посылает одного из своих людей просмотреть бухгалтерию Клина, проверить, не взял ли он себе чего сверх положенной доли.

— Этого не происходит, — сказал Джори. — По крайней мене не происходит пока.

Брови Брута поползли вверх.

— Так ты что-то слышал, — сказал Тиллиакин. — Я знал, что ты что-то скрываешь.

Джори невесело усмехнулся.

— Я не знаю ничего определенного. Отец сказал, что были какие-то сомнения при дворе по поводу того, что ванайская кампания завершилась для короны не так хорошо, как ожидалось. Но все это пока что ворчание придворных. Король не высказал ничего против манеры ведения дел Клина.

— Но не высказал ничего и за? — спросил Тиллиакин.

— Нет, — сказал Джори. — Не высказал.

— Терниган не отзовет его, — проговорил Брут с набитым колбасой ртом. — Они оба выглядели бы паршиво.

— Если и отзовет, он сделает это быстро. Было бы любопытно знать, кого он поставит на его место? — спросил Тиллиакин, многозначительно уставившись на Джори.

Гедер переводил взгляд с одного мужчины на другого, его мысли метались как собака, сорвавшаяся с цепи. Требования Клина о постоянном притоке налогов внезапно приобрели больший вес. Возможно, это было не просто поиском неприятных задач, чтоб занять Гедера. Эти монетки могли направляться в Камнипол вместо тех, что пропали с исчезновением каравана. Клин выкупал расположение двора.

Эта мысль была слишком приятной, чтоб поверить в нее. Поскольку если бы она оказалась правдой, если бы он толкнул сэра Алана Клина в королевскую немилость…

— Я думаю, Джори был бы хорошим принцем для Ванаи, — сказал Гедер.

— Ради бога, Паллиако! — сказал Брут. — Не говори таких вещей там, где люди могут тебя услышать!

— Простите, — сказал Гедер, — я всего лишь хотел -

Рев донесся с высокого стола. Полдюжины жонглеров в шутовских костюмах перебрасывали ножи по воздуху туда-сюда, пламя отражалось в лезвиях. Сидящие за высоким столом подвинулись, освободив место для шоу, и Гедер мог теперь ясно видеть сэра Алана Клина. Сквозь мельтешение ножей ему представлялась напряженность в плечах мужчины. Лживая веселость в улыбках и смехе. Затравленный взгляд горящих глаз. И, если это окажется правдой, это он — Гедер Паллиако — тому причина. И более того — Клин никогда не узнает. Никогда не проследит круги на воде.

Гедер смеялся и аплодировал, и делал вид, что смотрит представление.

Ситрин

После ночи катания на коньках на пруду у мельницы и сдавливающего горло ужаса следующего дня, все ночи Ситрин проходили одинаково. Сначала было изнеможение, до самых костей. Потом она укутывалась в шерсть и отдыхала несколько великолепных часов, но затем ее глаза распахивались, мысли начинали стремительно мчаться, а сердце нервно сжималось. В некоторые ночи она видела рыхлого антийского нобиля, который вновь находил спрятанные сундуки, но на этот раз кричал — и прибегали солдаты. Она воображала кошмарные картины, которые едва не стали реальностью. Убитый Сандр. Заколотая Опал. Мастер Кит, утыканный стрелами, и его яркая кровь на снегу. Маркус Вестер, который передает ее солдатам в обмен на безопасность каравана. А потом — то, что солдаты могли бы проделать с ней. То, что ничего этого не произошло, придавало страху почти сверхъестественную власть, будто она в долгу теперь за то, что почти сбежала, и расплата может оказаться более тяжкой, чем она может вынести.

Она боролась с этим, думая о Магистре Имманиэле, банке, торговых балансах и страховании, интригах и тонких выдумках, которые напоминали ей о доме. Это не приносило покоя, но помогало перетерпеть холодные темные бессонные часы, позволяло ей притвориться, что мир играл по правилам, и в игру эту можно было выиграть. Когда небо на востоке прояснялось, Ситрин падала в изнеможении, будто придавленная железным плащом, но заставляла себя встать, выйти наружу и прожить еще один невозможный день. К тому времени как они достигли Порте Оливия, она жила и ходила в каком-то полусне. Маленькие красные существа двигались и плясали в углах зрения, и самые невероятные идеи — ей нужно проглотить все бухгалтерские книги, чтоб сохранить их; Мастер Кит мог отрастить крылья, но не хотел, чтоб кто-то знал об этом; Кэрри тайно планировала убить ее из ревности к Сандру — обретали незаслуженное правдоподобие.

Все что, она знала о Порте Оливия, она знала из вторых рук. Она знала, что город находится на южной границе Биранкура и выживает за счет остатков торговли Востока с Вольными городами и за счет тех, кто проделывал дополнительный крюк, следуя с Запада, чтоб избежать нападений пиратов, которые охотятся в Кабрале. Большая часть богатства города проистекала из посредничества между Лионеей и Наринислом. Магистр Имманиэль называл это запасным для всех вариантом, но говорил так, как будто это была не такая уж плохая роль. Она представляла Порте Оливию как город резких границ и местечковой спеси.

Сам ее приезд сам был странным. Она помнила, как вела свою упряжку вдоль холмистой занесенной снегом дороги, а потом мальчишка куртадам, лоснящийся как выдра, трусил около ее повозки, протягивая руку и выпрашивая монетки, и лес зданий вырос вокруг. Порте Оливия был первым настоящим городом, который она видела кроме Ванаи. Тут был камень, там, где в Ванаи было дерево, и соль там, где в Ванаи — свежая вода. Ее первые впечатления о городе слились в неясные очертания узких улиц с высокими белыми арками, запахи помоев и морской соли, голоса чистокровных синнай, свистящих как зяблики. Она решила, что они прошли сквозь туннель в великой стене, как в старых историях о мертвецах, которые бродят от одной жизни к другой. Все это будто приснилось ей.

Она ничего не помнила из того, как наняла Маркуса Вестера и его подручного, в качестве своей охраны. Она даже не могла припомнить почему ей подумалось, что это хорошая идея.

Капитан на цыпочках пересек комнату по каменному полу. С койки на противоположной стене раздавался храп Ярдема Хэйна. Ситрин позволила себе выплыть из дремоты и в сотый раз оглядеть сырые маленькие комнаты. Слабый огонь мерцал за каминной решеткой, извергая в воздух сосновый дым, и красно-рыжие отблески плясали на дальней стене. Окно из скобленого пергамента загрязняло солнечный свет, который просачивался сквозь него. Ящики — содержимое повозки, которое она довезла так бережно из Ванаи, — были сложены вдоль стен как склад любого дешевого груза. Только наиболее ценное помещалось в углубленном железном сейфе. Едва десятая доля того, что они везли. Ситрин села. Она чувствовала себя разбитой, но голова была почти ясной.

— Утро доброе, — сказал Маркус Вестер, вежливо кивнув.

— Как долго я спала? — спросила она

— Пол утра. Полдень еще не наступил.

— Есть чего-нибудь поесть?

— Остатки колбасы с прошлого вечера, — сказал он, кивая в сторону маленькой двери из покоробившейся древесины, которая вела в единственную комнату.

Ситрин поднялась. Многие годы ее жизни проспать половину утра было едва достаточно, чтоб не заснуть до вечера. Теперь же это казалось роскошью. В задней комнате не было ни окна, ни двери, поэтому Ситрин зажгла свечной огарок толщиной в палец и взяла его с собой. Бухгалтерские книги, душа и память банка Ванаи, лежали на деревянной доске. На грубом дубовом столе обнаружился графин с водой и связка сероватых колбасок. Из маленькой ночной вазы за углом невероятно воняло. Ситрин облегчилась, и бросила туда две пригоршни пепла перед тем как закрыть крышку. Она отрезала несколько колбасок и, опершись о стол, съела их. Мясо, приправленное по сезону яблоками и чесноком, оказалось далеко не таким ужасным, как она ожидала.

Она жила так уже почти две недели. Маркус сторожил днем, Ярдем — ночью. Они как можно меньше рисковали выходить наружу. Единственным закрытым от посторонних глаз уголком была меньшая комната, со светом тусклого окна, камина и нескольких свечей. Все, что было нужно, покупали за деньги капитана. Выручка от продажи шерсти, повозки и мулов лежала в небольшом кожаном мешочке около уличной двери. Они получили за животных меньше денег, чем могли бы, но Ситрин решила, что женщина-первокровка, купившая их в конце-концов, хорошо о них позаботится.

Она скучала по мулам.

Ее волосы свисали жирными прядями. Ее единственной одеждой была та, что она получила, когда стала Тагом-перевозчиком. Она покончила с колбасками и вышла обратно.

— Мне нужна одежда, — сказала она. — Я не буду носить это до весны.

— Хорошо, — сказал капитан. — Только не уходи далеко пока не узнаешь города. И не привлекай к себе внимания. Чем меньше людей знают, что мы тут, тем безопаснее.

Он говорил это каждый раз, как будто она могла забыть об этом со вчерашнего дня. Тралгу пошевелился во сне и вздохнул. Она взяла кошелек, спрятала его в карман и открыла дверь. Дневной свет залил все вокруг.

— Ситрин!

Она обернулась. Капитан сидел на корточках у камина и ворошил пепел клинком, но взгляд его, полный волнения, сосредоточился на ней.

— Будь осторожна там, — сказал он.

— Я знаю ставки, — ответила она и вышла на улицу.

Соляной район был лабиринтом. Двухэтажные здания нависали над улочками, такими узкими, что невозможно было пройти, не коснувшись их. Изгибы холмов задавали форму всему городу, закрывая обзор во всех направлениях, и перекрестки, обещавшие широкую дорогу, с таким же успехом могли окончиться тупиком. Голоса мужчин и женщин, куртадам, синнай и первокровных, наполняли воздух. Если муж кричал здесь на жену, эхо подхватывало мелодию его злости, хотя и размывало отдельные слова.

Дети прятались за окнами и дверными проемами, дикие как кошки. Теплая погода, простоявшая несколько дней, подтопила грязный снег и оставила по углам черные лужи, покрытые тонкой коркой льда. Тысячи путей вели сюда и обратно, но Ситрин знала лишь один, и держалась его. Немного пройти — и наткнешься на перекресток пяти улиц, одна из которых ведет на северо-восток. Над ней была широкая полоса затянутого белого неба, и Ситрин направилась по этой дороге к рынку, докам и потоку денег, который держал Порте Оливия на плаву.

Большой Рынок был не открытой площадью, а сетью крытых проходов. Грубый булыжник улиц уступал место бледным плиткам. Сводчатые арки изгибались как руки, сложенные в молитве, и свет лился из больших окон между камней и железных рам. Мужчины и женщины пели и играли на флейтах. Кукольники исполняли свои нехитрые представления, слегка видоизменяя их, чтоб добавить в рассказ местного купца или политика. Слуги из богатых домов и дворцов проталкивались вперед с огромными корзинами на головах, добывая обед власть имущим. Мелкие независимые процентщики — рыбешка, по-сравнению с левиафаном банка Медеан — устанавливали свои зеленые фетровые стенды и сводили балансы. Путешественники и моряки приходили из доков полюбоваться на толкучку. Торговцы громко расхваливали свои товары: хлеб, и рыбу, и мясо, одежду и специи, и духовные поучения, умудряясь не повторяться изо дня в день.

Каждое утро, еще до первых лучей рассвета, торговцы выстраивались перед большими стойками и ждали, пока придут люди королевы, сопровождающие богато изукрашенные сундуки из дворца губернатора. Каждый торговец платил дань и доставал из сундука билетик, в котором говорилось, какой именно из тысячи альковов и перекрестков переходит в его распоряжение на этот день. Ни один процентщик, мясник, пекарь или фермер не мог рассчитывать на то, что займет определенное место. По крайней мере, так было бы, если бы все не было куплено. Ситрин была тут всего дважды, но сомневалась, что что-либо с честным видом, продуманным настолько тщательно, может удержаться от коррупции.

Она купила холщовый мешочек с разогретым изюмом и орехами в меду, и приготовилась к долгим поискам, но очень скоро увидела продавца платьев, на которого надеялась, и всего в пяти альковах от того места, где видела его в последний раз. Предприниматель был чистокровным синнай, высоким худым и бледным, с кольцами на каждом пальце и зубами, выглядящими так, будто их остро наточили. У него было пять столов, расставленных полукругом, а шестой стоял посредине, демонстрируя самые лучшие товары. Ситрин остановилась, разглядывая три платья, как будто просто убивала время. Синнай в сторонке кричал на женщину-первокровку, которая скрестила руки и всем своим видом выражала почти божественный гнев. Между ними стоял ящик из светлого перепачканного дерева.

— Посмотри! Ты посмотри, что вода сделала с краской! — кричал купец.

— Не я роняла их с лодки, — отвечала женщина.

— Ну и не я.

— Ты подписал бумаги на десять платьев. Вот десять платьев.

— Я подписал бумаги на десять платьев, которые я могу продать!

Ситрин сделала шаг ближе. Она видела, что платья были простого покроя. Разводы от морской воды бежали по краске, под ней желтая краска обесцветилась в голубой и бледно-розовый цвет, осыпав контур белыми пятнами, как пригоршней рассыпчатого песка. Синнаи бросил на нее резкий взгляд, раздражительно прищурившись.

— Вам что-нибудь нужно?

— Платье, — набив рот изюмом, сказала Ситрин. Продавец скептически на нее взглянул. Ситрин взяла кошелек из кармана и открыла. Серебрушка блеснула на солнце, и продавец пожал плечами.

"Давайте покажу, что у нас есть," — сказал он, отворачиваясь от все еще негодующей женщины-Первокровки. Он поднял с центрального стола первое платье. Голубое и белое с вышитыми рукавами, казалось, что оно дышало лепестками лаванды. Купец пригладил ткань.

— Это наша лучшая модель, — сказал он. — Да, дороговато, но оно стоит каждого пенни! За сто двадцать серебряных вы нигде на базаре не найдете лучшего. И, конечно, за эти деньги его подгонят по вашей фигуре.

Ситрин покачала головой.

— Вы продаете не это платье, — сказала она.

Продавец, заменяя платья на стенде, застыл. Ее фраза поразила его.

— Вы продаете не это платье, — повторила Ситрин. — Оно не для продажи, а для того, чтоб сделать разумной покупку следующего. Вы предложите следующим розовое? Раз вы начали со ста двадцати, цена второго будет… Какая? Восемьдесят?

— Восемьдесят пять, — кисло сказал Синнаи.

— Слишком много, — сказала Ситрин. — Я дам сорок пять. Это покроет ваши расходы и принесет небольшую прибыль.

— Сорок пять?

— Это честная цена, — сказала Ситрин, набирая еще одну горсть изюма.

Челюсть у купца отвисла на дюйм. Женщина первокровка за ящиком усмехнулась. Внезапно у Ситрин потеплело в животе, она почувствовала облегчения как будто после первого глотка крепкого вина. Она улыбнулась, и первый раз за много дней у нее улыбка вышла у нее не вымученной.

— Если отдадите его за сорок, — сказала Ситрин, кивнув в сторону испорченных платьев, — Я помогу вам наварить кое-что на вот этих.

Торговец отступил назад, скрестив руки перед собой. Ситрин уже начала бояться, что перегнула палку, как он заговорил.

— И как вы предполагаете это провернуть? — потешаясь, поинтересовался он.

— Сорок, — сказала она.

— Убедите меня.

Ситрин пошла назад к ящику и покопалась в платьях. У низ всех был один покрой. Дешевая ткань с оловянными крючками и узлами от ниток, с небольшим количеством отделки вышивкой на воротнике и рукавах.

— Откуда к вам поставляют меньше всего товаров? — спросила она. — Из Халласкара?

— Нам приходит оттуда немного, — согласился торговец.

— Поэтому поменяйте эти крючки на серебряные, — сказала Ситрин. — И прикрепите стеклянный бисер здесь на воротник. По три или четыре бисеринки, но яркие. Что-нибудь, что будет привлекать внимание, за что будет взгляд цепляться.

— Зачем мне тратить хорошее серебро и бисер на такой мусор?

— А вы не потратите их зря, — сказала Ситрин. — В этом все дело. Если на них серебро и бусины, они точно не мусор. Назовите их… Не знаю. Соляные краски Халласкари. Новая технология, очень редкая. Ни одного другого такого платья нет на всем Большом Базаре. Начинайте торговаться с двухсот серебряных, опускайтесь до ста тридцати.

— С чего бы кому-то соглашаться на такую цену?

— А почему нет? Когда вещь новая, никто не знает ее справедливой стоимости. А если никто не знает лучше вас, вы можете делать что угодно.

Торговец потряс головой, но это не было отказом. Брови женщины Первокровки поднялись до челки. Ситрин выкопала сладкий орех. Рев и эхо голосов были также хороши, как и тишина. Ситрин ждала пока пройдут четыре вздоха, пока купец мысленно боролся.

"Если хотя бы один человек на всем Великом Базаре поверит в это," — сказала Ситрин, — "Вы покроете стоимость всех десяти платьев. Крючков, бисера и всего остального. Если два человека поверят… "

Купец оставался тих пока шли еще два вздоха.

— Вы знаете про платья исключительно много, — сказал он.

Я ничего не знаю про платья, подумала она. Продавец рявкнул смешок. Он подошел к красному платью и бросил его Ситрин в ложном отвращении.

"Сорок," — сказал он ей, затем повернулся к женщине-первокровке. — "Вы видите это? Посмотрите на это лицо. Это действительно опасная женщина."

— Верю, — сказала первокровка, пока Ситрин, ухмыляясь, отсчитывала монеты.

Час спустя, она шла вниз по полуоткрытым путям Большого базара, ее платье было связано в плотный узел под одной рукой, и мир вокруг нее был светлым, доброжелательным местом. Ее платье нужно было нужно было изменять, чтобы оно подходило ей, но это было не главным моментом. Ей нравилась больше, чем всему остальному, что у она там получила, идея быть по настоящему опасной женщиной.

Солнце только, что начало двигаться на запад. Ситрин отправилась по направлению к общественным баням, думая о часике в теплой воде и паре. Возможно даже несколько монет, потраченных на бальзам для того, чтобы изгнать мух и клещей, которые путешествовали и в ее новую крохотные комнатки дали ей. Душевые стояли на северном краю длинной площади. В воздух поднялись столпы, длинные как деревья, хотя все жилье, которое они поддерживают сгинуло так много веков назад, что из-за дождя в их подпорках появились полости. Заплатки коричневой, убитой зимой травы лежали как ковры на открытом пространстве, и на ветки кустов упала облетевшая листва и клочки ткани. Ситрин подошла сзади к повозке, продающей горячий суп и к Куртодаму с парой танцующий кукол у его ног рядом с миской для пожертвований с несколькими бронзовыми монетами. Через площадь, труппа игроков направило свои повозки на сцену, оттеснив пару недовольных кукловодов. Голуби пролетели сверху. Группа женщин Циннаи двигалась вместе — бледные, худые и милые их платья развевались вокруг их тел как водоросли на волнах, и их голоса ставили акценты и пели музыку. Ситрин Хотела посмотреть на них, но без того, чтобы ее увидели. Она никогда бы не узнала хорошо чистокровного Синнаи. И тем не менее хотя ее мать была одной из них, выглядела бы здесь просто как часть такой группы.

Женщина повернула вверх по широким ступеням, которые вели к душевым, и Ситрин начала идти следом, когда знакомый гол застал ее неподалеку.

— Стой!

Она повернулась.

"Останавливайтесь и подходите ближе. Услышьте сказание об Алерене Человекоубийце и Мече Драконов! Или, если у вас слабы нервы, проходите мимо."

По дощатой сцене расхаживал какой-то дедуган, голос его был слышен с любого конца площади. Борода у него была торчком, голову украшала пышная шевелюра. На нем был кричащий сценический костюм, а голос звенел и переливался, отражаясь от больших колон. Ошибиться было невозможно, это Мастер Кит, маг. Ситрин направилась к сцене размышляя, не спит ли она. Полдюжины других жителей Порте Оливия замедлили шаг, привлеченные скороговоркой, а толпа всегда привлекает любопытных. Пораженная Ситрин остановилась на клочке сухой травы. Появилась Опал в платье, делающим ее лет на десять моложе. За ней Смит, в простой рабочей кепке, говорил он с ярко выраженным акцентом Северного Взморья. За ним Хорнет в золоченых доспехах, а за ним на подмостки ступил Сандр с таким видом, будто у него весь мир в кармане, и все такое прочее. Ситрин засмеялась от удовольствия, а другие присоединились к ее аплодисментам. Микел и Кэри кивнули ей из толпы. Поймав взгляд Кэри, Ситрин нарисовала в воздухе меч, и указала на сцену. Я-то думала, вы солдаты, а вы кем оказались? Кэри жеманно склонила головку, и сделав едва заметный реверанс, вернулась к своей работе по рукоплесканию Алерену Душегубу и освистанию Оркуса, Царя Демонов.

На зимней площади стоял жуткий холод. К концу первого акта уши у Ситрин щипало, а из носа текло. Она охватила себя рукам, съежившись под одеждой, но ничего не могло заставить ее тронуться с места. История разворачивалась подобно распускающемуся по весне цветку. Стражники каравана, которых за эти месяцы она узнала как облупленных, на ее глазах превращались в актеров, актеры превращались в персонажей согласно ролям, пока, в самом конце, Алерен Душегуб не проткнул отравленным клинком брюхо Оркусу — Сандр и Мастер Кит — полузабытые тени людей, которых она знала раньше. Аплодисменты публики были жиденькими, но от всей души, и Ситрин выудила несколько монет из своих запасов, чтобы добавить их к тем, что дождем сыпались на помост.

Когда актеры покинули сцену, явились Опал, Микел и Смит, позубоскалить и обменяться сплетнями. Да, они с самого начала были актерами, и лишь временно играли роль стражников. Кэри продекламировала начало комической пьесы, которую они писали по мотивам их похождений. Ситрин рассказала им, достаточно тихо, чтобы не быть подслушанной, об апартаментах, которые она делила с Маркусом и Ярдемом, а Опал отпускала сальные шуточки, пока Смит не начал краснеть, и все они не зашлись от хохота.

Сандр, нахмурившись, стоял у повозки, демонстративно игнорируя их. Ситрин, извинившись перед остальными, подошла к нему полагая, что он обиделся на то, что она беседует не с ним, а с другим.

— Только подумать, — сказала она. — Ты мне никогда не рассказывал.

Полагаю нет, — сказал Сандр — Его взор не пересекался с её.

— А я и не знала. Ты играл блестяще.

— Благодарю.

Мастер Кит позвал с другого конца, и Сандр потянул за толстую веревку, поднимая сцену, пока та не оперлась о раму повозки. Он завязал узел, бросил мимолетный взгляд на Ситрин, и снова отвел глаза. Кивнул ей.

— Я еще не закончил с работой. Мне нужно идти.

Ситрин отступила на шаг, и радость в ее сердце сменилась пустотой.

— Прости, — сказала она. — Я не собиралась…

— Все в порядке, — сказал Сандр. — Я просто…

Покачав головой, он пошел прочь, поднырнув под перекладины, которые Смит принес для укладки. Ситрин вернулась на площадь. Небо цвета молока не сулило ничего хорошего. Она не знала, подойти к актерам еще раз или нет, рады ей тут, или она просто навязывается. Как со стороны она увидела себя, одетую в лохмотья, и со спутанными ото сна космами.

— Ты тут ни при чем, — послышался женский голос. Из-за спины нарисовалась Кэри. Кэри, которая настояла, чтобы Ярдем рассказал ей, какое оружие лучше всего подходит женщине. Кэри, которая смотрелась со своим луком через плечо словно ветеран, прошедший через дюжину кампаний. Кэри, которую Ситрин по настоящему не знала.

— Что ни при чем? — удивилась она.

— Сандр, — сказала Кэри, кивнув в сторону площади. — Он у нас новый ведущий актер. Ведущие актеры всегда ведут себя как свиньи, первые несколько лет.

Там красовался улыбающийся Сандр. Его окружали три неряшливо одетые девицы. Одна касалась его руки, ее пальцы порхали по ней словно бабочка, неуверенная, стоит ли садиться. Ситрин наблюдала, как он улыбается девушке, как взгляд его скользит по ее груди.

— Я всего лишь хочу сказать, что это не из-за тебя, — сказала Кэри.

— Мне все равно, — ответила Ситрин. Не то, чтобы я беспокоилась о нем. Но я не знаю, что… В смысле, я думала…

— Все мы так думаем поначалу, — прервала ее Кэри, — когда это приходит. Мне очень жаль. Обещаю, что плюну ему в пиво от твоего имени.

Ситрин заставила себя рассмеяться. Внутри у нее все сжалось, и не отпускало.

— Меня сюда не впутывай, — сказала она. — Он это он, и только.

— Мудрые слова, сестрица. Хочешь пойти с нами? Попробуем дать еще одно представление на закате у дворца правителя.

— Нет, — сказала Ситрин чересчур резко. Она продолжила, но уже мягче — Нет, я как раз собиралась в баню, а потом к себе на квартиру. Пока капитан не начал нервничать.

— Желаю успеха. Думаю, он нервным родился. Или перепуганным. — пошутила Кэри. — Рада была повидаться.

Ситрин повернулась, и начала подниматься по широким ступеням. Из дверей бани клубами валил пар. Слышались обрывки песен, и чьи-то споры. Ситрин повернулась, и пошла прочь, до боли сцепив зубы. Часть ее хотела вернуться, посмотреть, с кем это беседует Сандр, а может и он ее разыскивает. Может, если…

Глаза заволокло влагой — должно быть снежная крупа и ледяной ветер тому виной, и она утерла слезы тыльной стороной ладони. По пути домой она свернула в пивнушку и пропустила кружку крепкого вина, как то, которым Сандр угостил ее в тот день на пруду у мельницы.

Вкус показался отвратительным.

— Все в порядке? — первым делом поинтересовался капитан Вестер, как только она появилась на пороге. — Тебя долго не было.

— В полном, — отрезала она. — Все просто замечательно.

Доусон

Доусон Каллиам считал Кевинпол отвратительным. Город расположился по обеим сторонам реки Удер, его здания были покрыты грубой красно-серой штукатуркой. Местная пища состояла в основном из лука и рыбы, пойманной в той же воде, куда опустошают сточные трубы. Из-за постоянной череды морозов и оттепелей улицы растрескались, образовывая лужи полузамерзшей грязи в которых неосторожные лошади ломали ноги. А в центре всего этого, поместье лорда Тернигана с охотничьими угодьями отгороженными от города, словно цветущий сад. В любой другой год Доусон предпочел бы остаться в своем поместье с Кларой и одним из сыновей, чем охотиться здесь.

Однако этой зимой охота значила нечто большее. Ручной олень и выращенные перепела Тернигана больше не интересовали его. И личные аудиенции с королем было проще организовать, пока был король, заинтересованный в них.

"Черт побери, Каллиам. Я стараюсь сохранить мир, а ты убиваешь людей на улицах?"

Потолок в покоях короля уходил в перепачканную сажей темноту над ними. Огромные окна из стекла и железа выходили на город. Напыщенная и кричащая архитектура говорила о славе и власти и то, что она говорила звучало так: Ты можешь иметь либо это, либо комфорт, но никогда и то и другое.

Доусон посмотрел на своего друга детства. Месяцы зимы добавили морщин по уголкам его рта и посеребрили виски, как будто первый мороз. Или возможно признаки возраста и слабости появились уже давно, и Доусон просто не хотел замечать этого до сих пор. Украшенная драгоценными камнями мантия, которую носил Симеон, также как и его корона, стали меньше походить на одеяние власти и величия, чем осенью. Вместо этого они были лишь пустой оболочкой, как кувшин, который ждет чтобы его наполнили. Доусон знал ответ, которого от него ждал Симеон и правила этикета. Простите меня, сир.

"Благородная кровь проливается в Кэмниполе каждый раз, когда кто-то забивает свинью," — сказал Доусон. " Это были головорезы Иссандриана."

"У тебя есть доказательства?"

"Конечно я не могу этого доказать, но мы оба знаем, что это так. Его или Мааса, едва ли это имеет значение. И вы бы так не злились, если бы полагали, что это были всего лишь уличные бандиты с дурными намерениями."

Пауза повисла в воздухе. Симеон встал. Его сапоги застучали по каменному полу. Вокруг них заколыхались гобелены, это королевская охрана продолжала молча нести свою службу. Доусон предпочел бы, чтобы они остались совсем одни. Охранники были слугами, но при этом оставались людьми.

"Ваше Величество, — сказал Доусон, — я думаю вы не видите сколько преданных людей вокруг вас. Включая меня. Я провел целых три месяца общаясь с знатнейшими людьми Антеи, большинство поддерживает вас, а не Иссандриана с его шайкой."

"Иссандриан с его шайкой такие же мои подданные," — сказал Симеон. "Я могу заявить, что возбуждение беспокойства это само по себе действие против меня."

"Мы действуем ради твоего блага, Симеон. Люди, с которыми я разговаривал, объединены под твоим именем. Я лишь только хочу чтобы ты присоединился к нам."

"Если я начну объявлять войну знати только потому что они стремятся к власти…"

"Это то, что ты услышал? Симеон, я провел месяцы упрашивая и уговаривая всех, кто в состоянии оказать влияние на Тернигана. Он готов выбить Клина из Ванаи. Все что ему нужно это знак от тебя."

"Если я приму чью-либо сторону, все закончится кровью."

"А если нет, королевство будет вечно жить в мире и процветании? Ты не настолько наивен."

"Драконы…"

"Драконы пали не из-за войны. Война была потому что не было лидера. Семье нужен отец, а королевству — король. Править твой долг, и если ты с этим не справишься, придет день и они пойдут за кем-то другим. Тогда мы пойдем путем дракона."

Симеон покачал головой. В его глазах отражался свет от камина. Снаружи дул холодный ветер, пахло зимой. Снег, похожий на пепел, кружился за окнами.

"Семье нужен отец," — сказал король так, как будто эти слова и забавляли и огорчали его одновременно. "Когда Элеора умерла, я пообещал ей, что позабочусь о сыне. Не о принце, а о нашем сыне."

"Астер — принц," — сказал Доусон.

"Если бы он им не был, он бы все равно остался моим сыном. У тебя есть дети. Ты понимаешь."

"У меня три сына и дочь. Барриат капитан на судне лорда Скестинина, Викариан готовится стать священником, а Джорей сейчас в Ванаи. Элизия вышла замуж за старшего сына лорда Аннерина три года назад и я почти не слышал о ней с тех пор. И ни один из них, Симеон, не заставил меня краснеть," — сказал Доусон. А затем спросил чуть тише: "Что произошло с тобой?"

Симеон засмеялся.

"Я стал королем. Было очень весело играть во все это во дворе и на поле боя. Но когда умер отец, игры закончились. Заговор Иссандриана не единственная моя проблема. Холлскар снова начал укрывать мародеров. Северные побережья собираются начать еще одну войну за право наследия, а Астерилхолд поддерживает обе стороны. Доходы от налогов из Эстинфорда не такие какими должны быть, то есть кто-то либо крадет их, либо фермы приходят в упадок. А через несколько лет Астер станет королем и это все упадет на его плечи."

"У нас еще достаточно времени," — сказал Доусон. "Мы не молоды, но еще полны сил. И ты знаешь ответ на это, также как и я. Найди людей, которым ты доверяешь и доверься им."

"Ты имеешь в виду примкнуть в тебе и твоему заговору, а не к Иссандриану и его?" — холодно спросил король.

"Да. Именно так."

"Я бы предпочел, чтобы ты отступил. Позволь Иссандриану и его заговору развалиться изнутри."

"Этого не случится."

Король Симеон посмотрел на него. В его глазах мог быть гнев, или удивление, или отчаяние. Доусон медленно опустился на колено, как человек выражающий почтение своему королю. Но угол наклона его подбородка и плеч таил в себе вызов. Вот моя верность. Заслужи ее.

"Ты можешь идти, старый друг," — сказал король. "Мне нужно отдохнуть перед пиром. И нужно подумать."

Доусон встал, поклонился и пошел в свои комнаты. Поместье лорда Тернигана было обширно. Оно веками достраивалось бесчисленными архитекторами, каждый, казалось, со своим противоположным видением. В результате получился лабиринт. Дворы и площади появлялись ниоткуда, коридоры неожиданно сворачивали, чтобы обойти издавна недостроенные преграды. Не было лучше места для удара ножом из темноты.

Он позволил слугам короля надеть на себя пальто, накинул на плечи теплый черный шерстяной плащ и поклонился, прежде чем выйти в снежную бурю. Винсен Коу шел следом. Доусон не разговаривал с ним и охотник не смел заговорить первым. Под приглушенный скрип сапог по снегу они пересекли двор, прошли через ряд навесных проходов и по широкому мосту, где ветер, казалось, мог унеси их как воробьев в шторм. Были и более теплые ходы, но там было больше людей, следовательно, они были опаснее. Если Иссандриан и Маас хотели напасть на Доусона, то им придется постараться.

Терниган оказал семье Каллиамов особое гостеприимство и предложил отдельный дом, принадлежавший некогда любовнице короля. Каменная кладка стен отличалась вульгарной чувственностью, сады — несомненно цветущие весной — сейчас представляли собой нагромождение веток и сухих кустов. Но здание было защищено и Доусон ценил это. Он оставил плащ и охранника у двери и вошел в теплые, темные комнаты, наполненные запахами мятного чая и женскими рыданиями.

На мгновение он подумал, что голос принадлежал Кларе, но за долгие годы он научился отличать его от всех остальных. Эти всхлипы принадлежали кому-то другому. Осторожно он пошел на звук и вскоре услышал утешающий голос Клары, в гостиной, где некогда отдыхала давно умершая любовница короля. Теперь же Клара сидела там на низком диване, а ее кузина Фелия — баронесса Эддинбоу и жена ненавистного Фелдина Мааса — сидела на полу перед ней, ее голова лежала у Клары на коленях. Доусон встретился взглядом с женой и она покачала головой, не прерывая свою успокаивающую речь. Доусон вышел из комнаты. Он отправился в личный кабинет выкурить трубку, выпить виски и поработать над поэмой, которую он начал писать. Час спустя пришла Клара и бесцеремонно опустилась ему на колени.

"Бедная Фелия," — вздохнула она.

" Проблемы в семье?" — спросил Доусон, гладя волосы своей жены. Она выхватила у него трубку и глубоко вдохнула.

"Кажется мой муж делает ее мужа глубоко несчастным," — сказала она.

"Ее муж пытается убить твоего."

"Я знаю, но вряд ли вежливо указывать на это, когда бедное создание совсем сломлено. Кроме того, ты же побеждаешь, ведь так? Сомневаюсь, что она просила бы о милосердии, если бы теплые ветра дули над Еддинбау."

"Она просила о милосердии?"

"Не прямо, конечно," — сказала Клара, оставляя колени Доусона, но не его трубку. "Но она и не могла, правда? Ужасно грубо, и я практически уверена, что Фелдин не знает, что она была здесь, поэтому не впутывай ее в свои планы и интриги. Иногда напуганная женщина — это просто напуганная женщина."

"И все же я не собираюсь облегчать ей жизнь," — сказал Доусон. Клара пожала плечами и отвернулась. И он добавил уже более серьезно: "Прости меня за это. За себя и за нее. Если это поможет."

Довольно долго Клара молчала, втягивая дым из его трубки. В тусклом свете ламп она выглядела моложе своих лет.

"Наши миры все больше отдаляются друг от друга, муж мой," — сказала Клара. "Твой и мой. Твой мир маленьких войн, мой — мира. И война побеждает."

"Бывают моменты, когда необходимо воевать," — сказал Доусон.

"Я полагаю," — сказала она. "Я …полагаю. И все же помни, что войны заканчиваются. Убедись, что на другой стороне есть что-то ради чего стоит воевать. Не все твои враги действительно враги."

"Это бессмыслица, любимая."

"Нет, это не так," — сказала она. "Это просто не то как ты видишь мир. Фелия это не часть того что ты и Фелдин ненавидите друг в друге, также как и я. Но она под ударом, также как я и наши дети. Фелия твой враг, потому что она вынуждена, не потому что это был ее выбор. И когда все это закончится, помни что много людей на другой стороне потеряли очень многое, хотя и не выбирали войну."

"Ты бы хотела, чтобы я остановился?" — спросил он.

Клара засмеялась глубоким мурлыкающим смехом. Дым от трубки клубился в свете свечей.

"А могу ли я просить солнце не садиться?"

"Ради тебя я бы это сделал," — сказал Доусон.

"Ради меня ты бы попытался и тебе пришлось бы бороться с самим собой," — сказала она. "Нет, делай так как считаешь нужным. И подумай о том, как бы ты хотел чтобы Фелдин поступил со мной, если он победит."

Доусон опустил голову. Вокруг них балки и камни трещали и бормотали что-то от мороза. Когда он снова поднял глаза, она смотрела прямо на него.

"Я постараюсь," — сказал он. "А если забуду…?"

"Я тебе напомню, любимый," — сказала Клара.

Пир в тот день начался за час до заката и должен был закончиться лишь когда догорят последние свечи. Лорд Терниган сидел за высоким столом со своей женой и братом. Симеон сидел на другом конце стола, Астер был рядом с ним в красном вельветовом костюме украшенном золотом, и выглядел смущенным каждый раз когда леди Терниган заговаривала с ним. Всадник, получивший высшие почести в охоте — наполовину Джасуру, член благородной семьи из Саракала, который путешествовал в Антеи по бог знает какой причине — присоединился к ним, он молчал, лишь кивком отвечая на все приветствия.

Стены украшали лучшие гобелены из коллекции Тернигана, свечи из пчелиного воска горели в подсвечниках из обработанного хрусталя. На спинах собак, бегающих между столов, были накидки цветов каждого знатного дома в Антее. Это была шутка, чтобы скрасить вечер. Доусон сидел за вторым столом, достаточно близко, чтобы все слышать, а на другом конце сидел Фелдин Маас и между ними было лишь пять человек. Терниган еще раз беспристрастно подчеркнул, что его верность была доступна, как целомудрие шлюхи. Фелия Маас сидела рядом с мужем, украдкой бросая на Доусона взгляд полный слез. А он ел свой суп, который был слишком соленый, в нем не хватало лимона, а в рыбе попадались кости.

"Прекрасный суп," — сказала Клара. "Я помню моя тетя — не твоя мама, Фелия, дорогая, тетя Эстир, которая вышла замуж за этого ужасного щеголя из Биранкура — говорила, что лучшая приправа для речной рыбы — лимонная цедра."

"Я помню ее," — сказала Фелия, с отчаянием хватаясь за эту нить между ними. "Она приезжала на нашу свадьбу, и у нее еще этот ужасный акцент."

Клара засмеялась, и на мгновение обстановка как будто разрядилась.

Позади Доусона король Симеон прочистил горло. Доусон не мог сказать, что в этом звуке насторожило его, но у него мурашки побежали по телу. Было очевидно, что Фелдин Маас тоже прочувствовал это, его губы сжались и побледнели, а рука с бокалом замерла на полпути между столом и ртом.

"Это всё дань твоих людей из Ванаи?" — спросил Симеон с напускной беззаботностью.

"Нет, Ваше Величество. Большая часть всего этого принадлежала нашей семье годами."

"Хорошо. Это больше соответствует тому, что я слышал о Климе и его налогах. На мгновение мне показалось, что ты что-то от меня утаиваешь."

Маас побледнел. Он опустил бокал с вином на стол. Доусон взял кусочек рыбы и подумал, что Клара, возможно, была права. Лимон придавал ей особый вкус. Король Симеон сейчас пошутил, что даров Клима из завоеванного города не хватит, чтобы украсить пир. Он сказал это непринужденно, единственным ответом ему был смех, а сэр Алан Клин будет в Антеи еще до оттепели.

"Надеюсь, вы извините меня," — сказал Доусон. "Зов природы."

"Мы понимаем," — язвительно ответил Фелдин Маас. "Любой мочевой пузырь слабеет с годами."

Доусон взмахнул руками, и его жест мог означать как признание шутки, так и вызов. Делай что хочешь, человечек. Тебе меня не испугать.

Когда Доусон вышел из зала, Коу молча последовал за ним. В широком каменном коридоре, который вел к личным комнатам отдыха, Доусон остановился и Коу остановился вместе с ним. Через мгновение, освещаемый светом из зала, появился Кенл Дескеллин, барон Уотермачский.

"Ну," — сказал Дескеллин.

"Да," — ответил Доусон.

"Пошли со мной," — сказал Дескеллин. Вдвоем мужчины вошли в комнату отдыха. Коу немного отстал, но последовал за ними. Доусон вдруг подумал, что случится, если он прикажет Коу уйти. С одной стороны, охотник едва ли мог ослушаться. С другой стороны, откровенно говоря, Коу подчинялся Кларе. Неловкое положение для слуги. Озорной характер Доусона склонял его к тому, чтобы попробовать и узнать, как поведет себя охотник, но тут Кенл Дескеллин заговорил и вернул его разум обратно, к более важным делам.

"Мне удалось уговорить Тернигана. Его верность с нами."

"Пока ветер не переменится," — сказал Доусон.

"Да, и поэтому нам необходимо действовать быстро. Я полагаю, мы можем назвать кандидата на место Клина. Но…"

"Я знаю."

"Я говорил с нашими друзьями в Кэмниполе. Выбор пал бы на графа Хайрена, если он был бы жив."

"На двоюродного брата Иссандриана? Почему именно он?" — сказал Доусон.

"Они не общаются," — сказал Дескеллин. "К тому же он все равно мертв. Его основное достоинство было в том, что он не любил Иссандриана и не был напрямую связан ни с кем из нас."

Доусон усмехнулся.

"Как же это мы так быстро пришли к тому, что не можем выбрать ни одного из наших врагов, ни даже одного из нас."

"В этом опасность заговоров," — сказал Дескеллин. "Они рождают недоверие."

Доусон скрестил руки на груди. В душе он хотел чтобы его сын Джорей был в кресле принца. Он мог бы полностью положиться на него, в политике это непозволительная роскошь. Но это же и стало причиной, почему он поклялся держаться в стороне. Ванаи нельзя отдавать Иссандриану. Но нельзя также выбирать кого-либо из членов новоиспеченного союза Доусона без угрозы его распада. Доусон предвидел эту проблему. И у него было предложение.

"Выслушай меня, Кенл. Ванаи всегда был частью всего этого," — осторожно начал Доусон.

"Верно."

"Когда Клин ушел, Иссандриан потерял налоги, но город все еще остался в его власти. Маас жаждет заполучить его. Клин боролся за него и даже контролировал город до сих пор. Если мы не поставим у власти кого-то, кто будет отождествляться с нами, то для всех он останется городом Иссандриана."

"Но кого из нас мы можем выбрать?"

"Ни кого," — сказал Доусон. "Вот о чем я и говорю. Мы не можем отнять его у Иссандриана в умах двора. Но мы можем контролировать то, что о нем говорят. Что если управление городом станет катастрофой? Если власти города не будут справляться, репутация Иссандриана пострадает вместе с ними."

Дескеллин остановился. Тусклый свет из зала не освещал его лицо и Доусон не мог увидеть его выражение. Он продолжил.

"Мой младший сын сейчас там," — сказал Доусон. "Он посылает доклады. Сын Лерера Паллиако в Ванаи. Его зовут Гедер. Клим использовал его для грязной работы. Никто не любит и не уважает его."

"Почему? Он настолько глуп?"

"Хуже, он один из тех людей, которые знают только то, что они прочли в книгах. Что-то вроде того, кто прочел доклад о морском путешествии и думает, что он капитан."

"И ты хочешь, чтобы Терниган выбрал этого Гедера Паллиако на место Клина?"

"Если хотя бы половина из того, что я слышал, правда," — сказал Доусон с улыбкой, — "то никто лучше него не справится с разрушением Ванаи."

Маркус

Ночь в соляном районе Порте Оливия не была спокойной. Даже глубокой ночью, когда луна не освещала улицы города, по ним разносились звуки: обрывки песен или ругани, возня и вопли уличных кошек. И, в комнатах снятых им с Ярдемом, медленное, спокойное дыхание наконец-то уснувшей девчонки. Маркус научился различать разницу между её дыханием когда она спала на самом деле и когда она только пыталась заставить себя уснуть. Это была близость о которой он никогда не говорил.

Ярдем сидел на корточках на полу рядом с тлеющими углями, уши вперед, глаза устремленные в никуда. Маркус видел как тралгу просиживал так ночь на пролет, без движения, в ожидании, на чеку, но при этом ничем не выдающий свою боеготовность. Ярден никогда не засыпал на дежурстве и никогда не не испытывал проблем со сном когда был не на посту. Маркус, укутанный в одеяло, но никак не могущий заснуть, завидовал ему в этом.

Город всё ещё был охвачен зимним холодом, но оставалось не так уж и много недель до открытия морских путей. Добраться на корабле из Порте Оливия в Карс было бы быстрее, чем пеший путь через Биранкур. Конечно если бы они смогли сохранить в тайне от капитана и команды, что за груз они сопровождали на самом деле.

Шаркающий звук был слабым, и затих мгновенно. Кожаная подошва по камню. Ярден слегка выпрямился. Он взглянул на Маркуса, затем указал сначала на непрозрачное, затянутое пергаментом окно, потом на дверь. Маркус кивнул и медленно скатился с кровати стараясь не дать холщовым простыням заскрипеть. Он сделал медленный шаг к окну, в то время как Ярден сместился к двери. Вытаскивая нож Маркус прижимал клинок большим пальцем левой руки, чтобы тот не запел покидая ножны. Ситрин мягко посапывала позади него.

Кем бы они не были, они успели быстрее. Дверь распахнулась и, в тот же момент, человек запрыгнул через пергаментное окно. Маркус нанес низкий удар ногой, его ботинок врезался в колено нападавшего. Пока тот пытался изо всех сил восстановить равновесие, Маркус перерезал ему горло, но за ним ворвались ещё двое. У них были кинжалы. Мечи были бы неудобны в столь малом пространстве. Маркус надеялся что у них будут мечи.

Ярдем крякнул так, как он делал когда поднимал что-нибудь тяжелое, и незнакомый голос взвыл от боли. Нападавший слева сделал несколько коротких взмахов ножом, чтобы отвлечь на себя внимание Маркуса и заставить его отступить, пока второй обходил его справа. Они были крепко сложены, но не грузные. Скорее первокровные или ясуру чем йемму или хаавиркин. Маркус не обращая внимания на фальшивую атаку, сделал ложный выпад направо не давая обойти себя. Первый нападающий воспользовался тем, что Маркус открылся слева и нанес удар. Маркус почувствовал взрыв боли у себя между ребер, но проигнорировал его. Позади него захрустели кости, но никто не закричал.

— Мы сдаемся, — сказал Маркус и скользнул вперед, его лодыжка зацепила сзади ногу правого атакующего. Когда он замахнулся ножом, мужчина инстинктивно шагнул назад спотыкаясь. Маркус вонзил лезвие ему в пах, но этот удар опять оставил его открытым. Оставшийся нападающий, уже почувствовав вкус крови, бросился в смертоносную атаку. Маркус резко развернулся, вражеское лезвие скользнуло по его плечу. Маркус выронил свой нож и схватил локоть противника, но нападающий прижался к нему вплотную, сгибая Маркуса используя свой вес и силу рычага. Горячее дыхание воняло пивом и рыбой. Угли отсвечивали от чешуйчатой кожи и дьявольских заостренных зубов. Выходит ясуру. Маркус почувствовал как кончик лезвия ясуру уколол его в живот. Ещё один толчок и нож выпотрошит его как форель.

— Ярдем? — промычал Маркус.

— Сэр? — откликнулся Ярдем, и затем, — О, извините.

Кинжал пронзил левый глаз ярсу, кровь хлынула из раны, черная в одноцветной полутьме. Нападающий продолжал давить даже умирая, но Маркус почувствовал как сила покидает его и отступил назад позволяя телу упасть.

Три человека лежали под разорванным окном, мертвые или терявшие последнюю кровь. Ещё один лежал без движения на полу, одна рука была отброшена в камин и уже начинала обгорать. Последний лежал у стены рядом с ногами Ярдема, голова повернута на неестественный угол. Пять человек. Сильных и опытных. Это, подумал Маркус, было очень, очень плохо.

— В чём дело? — спросила тихонько Ситрин. — Что-то случилось?

— Снаружи, — произнес Ярдем, и Маркус тоже услышал их. Удаляющиеся шаги.

— Оставайся здесь, — сказал Маркус и выпрыгнул в разорванное окно.

Ночь ослепила его, но он размашистым шагом двигался вперед сосредоточенный на каждом шаге, надеясь что под ноги не попадется обледенелый камень или неожиданная ступенька. Впереди него шаги шлепали по булыжникам. Какое-то большое животное зашипело когда Маркус промчался мимо него. Его легкие горели, а кровь на плече и боку охлаждали его. Шаги убегающего ускорились, потеряли равновесие и бросились влево. Маркус нагонял их.

Улица вывела на более широкую площадь и здесь, в свете звезд, Маркус увидел бежавшую фигуру. Маленькую, завернутую в темный плащ с капюшоном который закрывал голову и волосы. Маскировка была бесполезна. Не успела убегающая женщина сделать и двух шагов, он уже узнал её, как если бы взглянул ей в лицо.

— Опал! — прокричал он, — тебе лучше остановиться.

Актриса замешкалась на мгновение, но тут же продолжила свое бегство, как будто она не была узнана. Темный город не обращал на них своего внимания. Опал виляла по улицам и аллеям в отчаянной надежде запутать или вымотать его. Маркус, несмотря на свои раны, преследовал её, шаг за шагом, до тех пор пока рядом с большой бочкой Опал не остановилась, упала на колени и схватилась за голову. Её грудь вздымалась как кузнечные меха. Маркус подошел к ней пошатываясь и сел. Они оба хрипели как старики. Её светлые волосы отражали свет звезд.

— Нет, — произнесла Опал между вдохами, — это не то как это выглядит. Ты должен поверить мне.

— Нет, — ответил Маркус. — Я не поверю.

— Я не знал, — сказал Мастер Кит. — Должен был знать, но не знал.

Бывший маг Маркуса был одет в полосатую шерстяную ночную сорочку, на голову был натянут ночной колпак. Это, наравне с тем фактом, что он спал мертвым сном в глубине вагончика труппы когда Маркус добрался до него, свидетельствовало в пользу его невиновности. Мастер Китап рол Кешмет не походил на человека готовящегося к побегу с украденным золотом. Как на то мог поставить Маркус до этого.

Комната где они сидели была снята у пивовара. Большую часть года здесь хранились овес и солод предназначенные для его пивоварни, и воздух все ещё был насыщен их запахами. Стол был сооружен из трех толстых досок установленных на две стопки старых кирпичей, а стулья на которых сидели Маркус, Кит и опозоренная Опал были ещё меньше тех которыми пользовались доярки. В мерцающем свете единственной свечи Мастера Кита, глаза Опал скрывались в глубокой тени. Её утверждения, что всё это было лишь недопониманием, что она была там чтобы защитить Ситрин, испарились как утренняя роса как только Мастер Кит вошел в комнату, и всё что осталось это её угрюмое молчание.

— Ты хочешь сказать, что она сделала всё в одиночку и никто другой из группы ничего не подозревал, — сказал Маркус.

Мастер Кит вздохнул.

— Я путешествую с Опал также долго как и с… как со всеми остальными. Я думаю она знает меня, и я полагаю достаточно хорошо, чтобы знать как ввести меня в заблуждение. Капитан, если бы она даже и лгала на этот счет, я бы знал об этом.

— Оставь его в покое, Вестер, — сказала Опал, — он ни при чем. Это всё я.

Это было её первое признание. Маркусу это не доставляло удовольствия.

— Но я не понимаю почему? — сказал Мастер Кит, обращаясь уже не к Маркусу. — Я думал Ситрин нравилась тебе.

— Сколько у меня ещё лет в запасе? — спросила Опал. Её голос был резкий как выдержанный сыр. — Ты уже подумываешь о Кэри в роли Леди Каунитер. Ещё пять лет и я буду подходить лишь для ведьм да бабушек, и в конце концов наступит день когда ты и все остальные покинете какую-нибудь воняющую дерьмом деревню в Элассе а я нет.

— Опал, — начал Мастер Кит, но женщина подняла ладонь останавливая его.

— Я знаю как это происходит. Я играю с тех пор как я была ещё моложе чем Сандр сейчас. Я видела как это случается. На самом деле я практически смирилась с этим, но затем, когда девчонка банкира появилась вдруг ниоткуда и… — Опал пожала плечами, и это было актерское движение сделанное от усталости и смирения.

Усталость и смирение, — подумал Маркус, — но не сожаление.

— Хорошо, — Сказал Маркус. — Следующая проблема.

Мастер Кит повернулся к нему. У него в глазах были слезы, но во всем остальном он оставался спокоен.

— У меня пять трупов, — сказал Маркус, — и часа три до рассвета. Если я пойду к людям королевы, мне придется объяснять что произошло, и что же такое мы храним в тех коробках, ради которых стоило пойти на убийство. В этом случае мы можем распрощаться с надеждами оставаться в тени. Кроме того, мы в любом случае вынуждены будем уехать, на тот случай если у друзей Опал имеются свои собственные друзья. Нашу повозку мы продали, но у тебя все ещё есть одна.

Порез на его плече вызывал доставляющее неудобство онемение, но рана на ребрах открывалась при каждом глубоком вдохе. Маркус знал, что на этот счет у Мастера Кита могут возникнуть возражения. И он надеялся что сможет избежать долгих переговоров. Он смотрел в темные глаза Мастера Кита пока тот взвешивали все неприятные варианты.

— Я чувствую что наша компания задолжала тебе, Капитан Вестер, — произнес он наконец — Что бы вы хотели чтобы я сделал для вас?

Часом позже они снова были в маленьких комнатах соляного района. Мертвеца убрали от камина и развели новый огонь. Хорнет и Смит мрачным видом закрывали разрыв в пергаменте отрезами ткани в то время как Кери, Сандр и Микель разглядывали тела, сваленные как дрова у стены. Мастер Кит сидел на перевернутой тележке с угрюмым лицом. Ситрин подтянув ноги к груди сидела на кровати, в глазах её была пустота. Она не смотрела на Опал также как и Опал не смотрела на неё. И без того тесная комнатенка, казалась опасно переполненной.

— Недалеко от пекарского ряда в восточной дамбе есть разрыв, — задумчиво произнес Мастер Кит. — Не помню когда и зачем я там бывал, но думаю я смогу найти это место снова.

— Даже в темноте? — спросил Маркус.

— Да. И раз у нас нет никаких причин быть там, я думаю, что их также мало у кого бы то ни было ещё.

— Они выглядят безмятежными, — сказал Микель, — не думал что они будут выглядеть безмятежными.

— Все мертвецы умиротворены, — сказал Маркус. — Это и делает их мертвыми. У нас есть пять ублюдков от которых надо избавиться и совсем мало времени. Далеко это место?

— Нас заметят, — сказала Ситрин, — Они найдут нас. Десять человек тащащие пять трупов? Как это…?

Девочка покачала головой и опустила глаза. Её лицо было ещё бледнее обычного. Все молчали. Обернись всё по другому, здесь сейчас было бы только три тела и одно из них её собственное. Маркус видел как осознание этого разъедает душу девушки, но у него не было времени исправить это или он просто не имел понятия как.

— Мастер Кит? — задумчиво произнесла Кери, — Как насчет сцены гуляний из Прихоти Андрикора?

— Ты серьезно? — спросил он.

— Думаю да. — ответила Кери. Она повернулась к Ярдему, — Ты можешь нести одного? Через плечо?

Тралгу скрестил руки на груди, глубоко нахмурился, но все же кивнул. Лицо Мастера Кита оставалось бледным, но он встал и перевернул тележку на колеса, обдумывая сказанное. Лицо Кери, напротив, залила краска.

— Ярдем берет одного, — сказала она, — Смит и Хорнет могут взять того который поменьше. Сандр и Ситрин — беднягу с бородой. Двое оставшихся поместятся в тележку. Микель может поддерживать их, а вы с капитаном тащить. Опал и я берем факелы и…

— не Опал, — сказал Мастер Кит. — Она останется с нами.

— Тогда я возьму Ситрин, — продолжила Кери, не переводя дыхания. — Опал может помочь Сандру.

— Куда конкретно ты хочешь взять Ситрин? — спросил Маркус понизив голос.

— Убедиться что никто не будет смотреть на вас, — ответила Кери. Затем она переступила кровать и присела рядом с миниатюрной Ситрин. Темноволосая женщина положила руку на плечи Ситрин и мягко улыбнулась.

— Давай, сестра. Ты готова быть храброй?

Ситрин моргнула мокрыми от слез глазами.

— Кит? — сказал Маркус.

— Прихоть Андрикора — это комедия Кабральского поэта. — произнес Мастер Кит. — Городской глава умирает в борделе, и они вынуждены тайно доставить его тело обратно в кровать его жены, пока та не проснулась.

— И им это удается? Как?

— Это комедия, — сказал Мастер Кит, пожимая плечами. — Ты собираешься помогать мне с этой тележкой или как?

У них не было факелов, но два маленьких жестяных фонаря нашедшиеся в дальней комнате были вполне пригодными. При помощи нескольких булавок и следуя советам Кери, юбки значительно укоротились, а платья были наполовину расстегнуты на шее и спине. Волосы висели свободными завитками, угрожая окончательно рассыпаться в любой момент, словно остатки более приличной прически. Кери подкрасила Ситрин губы, нарумянила щеки и грудь, в темноте ночи эта парочка казалась сотканной из солнечного света и предвещания секса.

— Считай до трехсот, — обратился Мастер Кит к Кери, — затем идите за нами. Если я подам знак…

— Мы начнем петь, — сказала Кери и потом, обращаясь к Ситрин, — Расправь плечи, сестра. Нас должны заметить.

— Ярдем? — сказал Маркус когда тралгу поднял одного из мертвецов.

— Сэр?

— День когда ты бросишь меня в канаву и возьмешь компанию на себя?

— Я и есть компания, сэр.

— Справедливо.

Они скользнули в темноту. Их окутал жестокий холод, дыхание Маркуса превращалось в туман. Булыжники мостовой выглядели как будто сделанные изо льда, а от тележки исходил запах смерти — тяжелый, медистый и знакомый как собственное имя. Со стороны которую тащил Мастер Кит слышалось дыхание, частое как одышка. Живые везли мертвых сквозь темные улицы, ведомые своей памятью и светом звезд. Высыхающая кровь спеклась у Маркуса на боку, тревожа его раны на каждом шагу. Он заставлял себя двигаться вперед. Это было похоже на медленно текущую вечность, боль в его пальцах сменилась на оцепенение, затем снова пришла боль. Позади он услышал голос Кери, неожиданно затянувший вульгарную песенку, и затем, словно тростниковая дудочка играющая в созвучии с трубой, голос Ситрин подключившийся к пению. Он обернулся через плечо. В квартале позади них, высоко подняв фонари над головой, две мало одетых женщины стояли перед патрулем людей королевы. Маркус остановился, тележка сразу замедлилась.

— Капитан, — настойчиво прошептал Мастер Кит

— Это глупо, — сказал Маркус, — это не твоя комедия и эта улица не сцена. Там люди с мечами и властью. Выставлять перед ними женщин и надеяться на лучшее это…

— Что сделано, — сказал Мастер Кит, — то сделано и у нас были на то причины, капитан. Сейчас вам лучше продолжить тащить тележку.

В свете фонарей, Кери смеясь повернулась кругом. Один из людей королевы набросил свой плащ на плечи Ситрин. Маркус понял что он, сам того не заметив, вытащил нож. Им нельзя доверять, думал Маркус, глядя на стражей общественного порядка в их зелено-золотых плащах.

— Капитан? — задал вопрос Ярдем.

— Продолжаем. Идем дальше, — сказал Маркус заставляя себя отвернуться.

Разрыв в дамбе был на дальневосточном краю города. Каменная дорожка белая от снега и помета чаек с черными пятнами льда, выглядывала из неразличимого в ночи океана. Чайки гнездились в трещинах в стенах вокруг них и на утесах под ними. Тут находилась единственная трещина, не шире дверного прохода в котором когда-то было установлено осадное орудие, давно уж превратившееся в ржавчину, предназначенное для защиты города от врагов, которые ныне были такими же мертвыми как и тела перевозимые Маркусом.

Они двигались быстро и сохраняли тишину. Ярдем шагнул к краю обрыва и сбросил труп со своего плеча в серый предрассветный туман. Затем тоже проделали Смит и Хорнет, как будто помогая пьяному товарищу преодолеть порог дома. За ним, общими силами, последовала тележка с грузом человеческих тел и, наконец, Сандр и Опал, с трудом двигавшаяся под тяжестью своей ноши, подошли к краю. Последний нападавший исчез. Они не слышали всплесков. Только завывание ветра, крики птиц и удаленное бормотание прибоя.

— Ярдем, — сказал Маркус, — Возвращайся в комнаты. Я найду Ситрин.

— Да, сэр, — ответил тралгу и растворился в темноте.

— Нам будут нужны деньги чтобы оплатить их штраф, — сказал Смит. — Можем ли мы это себе позволить?

— Будет неправильно разменять их на людскую похоть, — сказал Сандр. — Чаще всего за это приходится платить сверху.

— Думаю мы можем сделать то, что должны сделать, — коротко ответил Мастер Кит. — Вы все возвращайтесь в фургон. Я думаю у нас с капитаном осталось ещё одно последнее дело. А вас, Опал, я попрошу остаться.

Актеры мгновение стояли на месте и затем медленно пошли прочь. Маркус слушал их удаляющиеся шаги. Сандр произнес что-то, Смит мрачно ответил ему. Маркус не расслышал произнесенных слов. Мастер Кит и Опал стояли поодаль окруженные темнотой. Маркусу хотелось бы видеть их лица, но одновременно он был рад что не мог сделать этого.

— Я не могу отвести её к людям королевы, — сказал Маркус.

— Я знаю, — ответил Мастер Кит.

— Я больше никому не говорила, — сказала Опал. — О богатствах девочки банкира, знают лишь те, кто знал об этом и раньше.

— Если только твои друзья, те что плавают сейчас в океане, не рассказали об этом кому-нибудь ещё, — заметил Маркус.

— Если только так, — признала Опал.

— Похоже что у нас только два варианта, Капитан. Тебе не обратиться к официальному правосудию. Либо Опал свободно уходит, либо нет.

— Это правда, — согласился Маркус.

— Мне бы очень хотелось чтобы ты позволил её уйти, — сказал Мастер Кит. — Она уже потеряла свое место у меня, и мы помогли тебе замести следы. Ты ранен, но Ярдем Хейн нет. Ситрин цела. Я не говорю что вам не причинено вреда, но я надеюсь что здесь есть место для милосердия.

— Спасибо, Кит — сказала Опал.

Маркус бросил взгляд на небо. На востоке начали появляться первые проблески восхода. Звезды на небосводе высоко над ним все ещё сияли и сверкали, но самые тусклые из них уже пропали. Ещё больше исчезнут в ближайшие минуты. Ему рассказывали, что на самом деле, звезды были там всегда, только днем ты не можешь их различить. Тоже самое он слышал и о душах мертвых. И также не верил в это.

— Я должен быть уверен что она не будет преследовать нас снова, — сказал он.

— Клянусь, — сказала Опал, встрепенувшись от его слов. — Клянусь всеми богами, что я не буду больше пытаться.

Мастер Кит издал внезапный, болезненный звук, как будто кто-то нанес ему удар. Маркус сделал шаг к нему, но когда мужчина заговорил, его голос был чист и силен и невыразимо печален.

— О, моя бедная, дорогая Опал.

— Кит, — сказала она, и в том, как она это произнесла, была интимность, которая заставила Маркуса переосмыслить все, что он знал об этих двоих и об их прошлом.

— Она лжет, Капитан, — сказал Мастер Кит. — Мне жаль, но я даю слово, что это так. Если она сейчас уйдет, то только, чтобы вернуться опять.

— Ну тогда, — сказал Маркус, — Это проблема.

Тень по имени Опал развернулась и попыталась кинуться прочь, но Маркус преградил ей дорогу. Она хотела вцепиться ему в глаза и неумело попыталась ударить коленом в пах.

— Пожалуйста. Он ошибается. Кит ошибается. Пожалуйста отпустите меня.

Отчаяние и страх в ее голосе, побуждали его сделать шаг в сторону. Он был солдатом и наемником, а не беспощадным головорезом, убивающим женщин ради удовольствия. Он отступил на полшага назад, но опять вспомнил Ситрин, сидящую на кровати, подтянув колени к груди и встречающую мечи патрульных неловкой песенкой. Он поклялся защищать ее, сколько сможет. Не только, когда это было легко.

Он знал что должно случится дальше.

— Мне жаль, — произнес Маркус.

Гедер

Гедер, безусловно, знал, что фавориты Клина получали все самое лучшее, а таким как он доставались остатки. Степень же ущерба, однако, оставалась неясной. Он сидел на низкой софе, обитой шелком. Свет проливался из высоких окон на пол, как будто Бог опрокинул кувшин с молоком. Курильницы источали аромат ванили и зелени. Золото и драгоценные камни блестели на каминной решетке — их никогда не вырывали из гнезд и не запихивали в мешки. Даже пока солдаты Антеи еще не заняли нижних улиц, все понимали, что дом принца — в неприкосновенности. Не потому, что он принадлежал принцу, а потому что принадлежал Тернигану. А затем Клину. А теперь, что совершенно немыслимо, ему самому.

— Милорд протектор?

Гедер подскочил, будто его поймали на горячем. Домоуправителем был старый раб тимзинай, с когда-то темной, а теперь посеревшей и потрескавшейся чешуей. Сейчас он был одет в серое с голубым, — цвета Дома Паллиако, — или, по крайней мере, похожие настолько, насколько смог отыскать.

— Ваши советники ждут, сэр, — сказал тимзинай.

— Да, — ответил Гедер, теребя край своего черного кожаного плаща, который он принес с собой из старого жилища. — Да, конечно. Проводи меня.

Приказы доставили три дня назад. Лорд маршал отозвал Алана Клина в Камнипол, что привело в отчаяние одних и доставило удовольствие другим, но ни для кого не стало сюрпризом. Поразителен оказался выбор человека, которым Терниган его заменил на время, пока король Симеон не назовет постоянного правителя. Гедер прочел приказ не меньше десятка раз, проверил печать и подпись, и затем перечитал его опять. Сэр Гедер Паллиако, сын виконта Ривенхалма Лерэра Паллиако, был теперь протектором Ванаи. Он до сих пор держал приказ сложенным в мешочке на поясе как церковную реликвию: загадочную, потрясающую и очень опасную.

Первым, что пришло ему в голову, после того как схлынула волна недоверия, было, что Клин раскрыл предательство Гедера и таким путем отомстил ему. Когда он вошел в залу для переговоров, где люди Клина занимали все места, кроме одного впереди на возвышении, приготовленного для него самого, подозрения снова закрались в мысли Гедера. В животе заурчало, и он почувствовал, что руки дрожат. Казалось, его кровь стала жидкой как вода, когда он преодолел две ступени и опустился в неудобное представительское кресло. Когда-то комната служила часовней, и его окружили лики богов, в которых Гедер не верил. Неприязненные глаза уставились на него, лица в лучшем случае ничего не выражали, а в худшем являли собой крайнюю степень пренебрежения. Горстка сидений пустовала. Приверженцы Дома Клинов, которые предпочли уволиться и уехать за ним в Ванаи, вместо того чтоб служить новому порядку. Если бы он только мог уехать с ними.

— Лорды, — сказал Гедер. Его голос звучал несколько придушено. Он прокашлялся, прочистил горло и начал снова. — Милорды, вы уже, должно быть, прочли приказы лорда маршала Тернигана. Это, конечно, большая честь для меня, и я поражен также, как, уверен, поражены и вы.

Он усмехнулся. Никто больше не издал ни звука. Гедер сглотнул.

— Важно чтобы город не пострадал от беспокойств во время этой перемены. Я бы хотел, чтоб каждый из вас продолжал работу и следовал приказам, полученным от лорда Клина так, чтобы… Эмм… изменения, которые мы -

— Вы имеете ввиду те, из-за которых его отозвал Терниган? — вопрос задал Альберис Маас, старший сын Эстриана Мааса и племянник Фелдина, близкого соратника Клина.

— Прошу прощения?

— Приказы, — сказал молодой человек. — Те же, приказы, которые навлекли на лорда Клина немилость короны, — вы хотите, чтоб мы следовали им?

— Пока, — сказал Гедер. — Да.

— Смелое решение, милорд протектор.

Послышались подавленные смешки. Гедер ощутил прилив стыда, а затем злости. Он сжал зубы.

— Когда я прикажу что-то изменить, лорд Маас, я позабочусь, чтоб вы об этом узнали, — сказал он. — Нам всем придется работать, чтоб возвысить Ванаи из текущего беспорядка.

«Поэтому не переходите мне дорогу, или я заставлю вас отвечать за уборку водорослей из каналов», — подумал Гедер, но вслух не произнес. Молодой человек закатил глаза, но ничего не сказал. Гедер глубоко вдохнул, и медленно выдохнул через нос. Его враги сидели перед ним, глядя наверх. Люди с большим опытом, еще большими политическими связями, те кому не досталась власть, обретенная Гедером. По большей части они будут вежливы. Они будут говорить правильные вещи, хотя часто не тем тоном. В частных беседах, они будут трясти головами и смеяться над ним.

Унижение добавило пыла его ярости.

— Алан Клин провалился, — он не собирался ничего говорить, но швырял слова сквозь зубы, как пощечины. — Лорд маршал отдал ему Ванаи, а Клин его промотал. И каждый из вас был частью этого провала. Я знаю, вы собираетесь остаться тут, отпускать язвительные комментарии, и, закатывая глаза, убеждать друг-друга в том, что это чудовищная ошибка.

Он наклонился вперед. Щеки горели, но это была храбрость.

— Но, мои прекрасные лорды, позвольте мне разъяснить кое что. Я тот, кого выбрал лорд Терниган. Я тот, кого он выбрал, чтоб Ванаи, — сплошная проблема сейчас, — засверкал драгоценным камнем в короне короля Симеона. И я намереваюсь сделать это. Если вы предпочитаете ни во что не ставить меня и наш долг, скажите об этом сейчас, берите свои вещи и ползите на брюхе назад в Камнипол. Но уйдите с моей дороги!

Он сорвался на крик. Страх ушел, забрав с собой унижение. Он не помнил, как встал — но был на ногах, обвиняющее тыкая пальцем в сторону толпы. Их глаза были широко распахнуты, брови подняты. Он заметил беспокойство в том, как наклонены их плечи, как сложены руки.

«Хорошо», — подумал он. «Пускай гадают теперь, кто и что такое Гедер Паллиако».

— Если лорд Клин прекратил давить на дельцов, я хотел бы услышать об этом сейчас. В противном случае, я хочу получить к завтрашнему утру отчеты от каждого из вас об общем положении дел в городе, вашей конкретной части обязанностей в этих рамках, и о предложениях по улучшению.

На длинные четыре удара сердца в комнате воцарилась тишина. Гедер позволил себе ощутить каплю удовольствия.

— Лорд Паллиако? — раздался голос сзади. — Есть налоги на зерно?

— А что с ними?

— Лорд Клин занимался предложениями по их изменению, сэр. Но он не принял никакого решения до отъезда. Понимаете, свежее зерно, которое поставляют из деревень, облагают налогом по продажной цене в два серебряных за бушель, а из хранилищ в городе зерно продают по два с половиной. Местные хозяева зернохранилищ недовольны.

— Поставьте все по два с половиной.

— Да, лорд протектор, — сказал человек.

— Что еще?

Больше ничего не было. Гедер быстро выскользнул из комнаты, пока его пыл не остыл окончательно. Когда же краткая вспышка ярости закончилась, она закончилась полностью. К тому времени как он вернулся в свою гостиную — свою гостиную — его трясло с головы до пят. Он сел у окна, разглядывая главную площадь города, и попытался угадать, был он на грани смеха или слез. Внизу проносились сухие листья. Канал лежал обнаженный и сухой, и несколько рабов разных рас охапками вытаскивали оттуда водоросли и грязь. Девочки-первокровки с криками, играя, пробежали через улицу. Он сказал себе, что теперь они принадлежат ему. Рабы, девочки, листья. Все они. Это было пугающе.

— Гедер Паллиако, лорд-протектор Ванаи, — сказал он в пустоту. Надеясь, что произнесенные, слова станут похожими на правду. Не сработало. Он попытался представить, чего лорд Терниган собирался достичь, выбирая его. Смысла не было ни в чем. Он снова достал письмо, раскрал его и прочел каждое слово, каждую фразу в поисках того, что могло бы его переубедить. Ничего не было.

— Милорд протектор, — сказал старый тимзинай. На этот раз Гедер подпрыгнул уже не так высоко. — Лорд Каллиам пришел, как вы приказывали.

— Приведи его, — сказал Гедер. Старый слуга поколебался, как будто на грани нарушения этикета, но развернулся, лишь покачав головой. Гедер подумал, что встреча в частной гостиной могла оказаться предназначенной для специальных случаев. Он должен найти книгу о дворцовом этикете Ванаи. Надо упомянуть об этом при следующей встрече с учеными, которых он нанял.

Джори Каллиам вошел в комнату. Он был одет в свою лучшую форму и формально поклонился Гедеру. Либо Джори был также измотан и встревожен, либо Гедер видел во всем происходящем в мире, как в зеркале, свое отражение. Тимзинай ввез за собой небольшую тележку, нагруженную блюдами-раковинами с фисташками и засахаренными грушами. Слуга отступил за порог сразу же, как только разлил холодную воду в их хрустальные чаши. Осторожный щелчок дверной защелки — и они остались одни.

— Милорд протектор желал меня видеть? — сказал Джори.

— Гедер вымученно улыбнулся.

— Кто бы мог подумать, да? Я, лорд-протектор Ванаи.

— Я думаю, все мы испытали бы с этим большие сложности, — сказал Джори.

— Да. Да, поэтому я хотел поговорить именно с тобой, — сказал Гедер. — Твой отец активный участник придворной жизни, правда? А ты переписываешься с ним. Ты говорил, что переписываешься с ним?

— Да, милорд, — сказал Джори. Он стоял прямой, как палка, устремив взгляд вперед.

— Да, это хорошо. Я гадал, что если… как сказать, о… Ты знаешь, почему?

— Почему что, милорд?

— Почему я? — сказал Гедер, и в его голосе словно надорвалась тонкая жалобная струна скрипки, окончательно его смутив.

Джори Каллиам, сын Доусона Каллиама, открыл рот, закрыл его и нахмурился. Складки у губ и бровей делали его старше. Гедер взял пригоршню фисташек с блюда, раскрыл скорлупу и начал есть мягкую соленую мякоть внутри, скорее чтоб чем-то занять руки, чем из чувства голода.

— Вы ставите меня в неловкое положение, милорд.

— Гедер. Пожалуйста, зови меня Гедер. А я буду звать тебя Джори. Если тебе это подходит. Мне кажется, ты — ближайшее к понятию «друг», из всего, что есть у меня в этом городе.

Джори глубоко вдохнул и зашипел, выпуская воздух сквозь зубы. Его глаза смягчились.

— Помоги тебе Господь, — сказал Джори. — Похоже, так и есть.

— Тогда скажи мне, что такого произошло при дворе, что Терниган поставил меня на это место? У меня нет покровителя. Это — моя первая кампания. Я просто не понимаю. И надеялся, что понимаешь ты.

Джори жестом указал на кресло, и Гедер через мгновение понял, что тот спрашивает разрешения присесть. Он махнул ему рукой, и сел напротив, сжав ладони между коленями. Глаза Джори двигались, будто он читал что-то невидимое. Гедер съел еще один орешек.

— Я конечно не знаю, что у Тернигана на уме, — сказал Джори. — Но знаю, что дела дома не в порядке. Клин подружился с Куртином Иссандрианом, а тот добивался неких изменений, которые проходили вовсе не гладко. Он нажил себе врагов.

— Поэтому Тергинан отозвал его?

— Частично это могло тоже послужить причиной, но если авторитет Иссандриана при дворе поколебался, Терниган мог обратить внимание на кого-то другого, не связанного с ним. Ты сказал, что у тебя нет покровителя при дворе. Он мог выбрать тебя именно поэтому. Потому что Дом Паллиако не встал ни на чью сторону.

Гедер читал о подобных ситуациях. Война Белой пудры, когда Кабрал принимал у себя изгнанников и из Биранкура, и из Хереца. Курт Нкачи, четвертый регос Борьи, чей двор, как считается, был настолько продажен, что он вынужден был сделать регентом случайного фермера. Гедер подумал, что с этой точки зрения его новая должность вполне поддается объяснению. И все же…

— Ну, — сказал он с неловкой улыбкой, — думается, я должен быть благодарен отцу за то, что он не показывается при дворе. Мне жаль, однако, что с твоим отцом дело обстоит иначе. Я действительно считал, что Терниган мог отдать город тебе.

Джори Каллиам отвернулся к окну. Между его бровей пролегла глубокая морщина. В камине огонь бормотал самому себе о своих секретах, а на площади тысяча голубей поднялась в воздух, будто они были частью одного целого, и закружилась в белом зимнем небе.

— Это не было бы доброй услугой, — сказал Джори наконец. — Придворные игры несправедливы, Паллиако. Они не судят людей по тому, чего те действительно стоят, и не имеют никакого отношения к правосудию. Виновные могут быть при власти всю свою жизнь, а потом их будут оплакивать, когда они умрут. Невиновных могут разменивать как монеты, потому что это удобно. Тебе не обязательно в чем-то провиниться перед ними, чтоб тебя растоптали. Если уничтожить тебя будет полезным им — ты будешь уничтожен. Все, все это? Это не твоя вина.

— Я понимаю, — сказал Гедер.

— Вряд ли.

— Я знаю, что не заслужил этого, — сказал Гедер. — Чистая удача дала мне этот шанс, и теперь моя работа — заслужить его. Я не думаю, что лорд Терниган поставил меня во главе города из уважения. Я удобен. Хорошо. Теперь я могу сделать так, чтоб он меня уважал. Я могу управлять Ванаи. Я могу заставить его работать.

— Правда? — сказал Джори

— Могу попытаться, — сказал Гедер. — Я уверен, мой отец будет хвастаться этим перед всеми, кого сможет найти. Дом Паллиако не получал нового титула с тех пор, как мой дед стал Хранителем Озер. Я знаю, это то, чего хотел мой отец, и теперь я тут…

— Это не честно, — сказал Джори.

— Не честно, — согласился Гедер. — Но, клянусь, я сделаю все что смогу, чтоб отдать его тебе.

— Отдать его мне? — повторил Джори, будто Гедер только что прервал какую-то другую беседу.

— Гедер встал, взял две чаши с водой с тележки и вложил одну в руку Джори. Собрав всю возможную серьезность, он поднял свою чашу.

— Ванаи мой, — сказал Гедер, и на сей раз это прозвучало почти правдоподобно. — И если есть что-нибудь в нем, что окажет тебе честь, которой ты заслуживаешь, я найду это. Город должен был быть твоим, и мы оба это знаем. Но его швырнули к моим ногам, и поэтому, я клянусь в этом здесь, между нами, я не забуду, что это было простой удачей.

Лицо Джори выражало то ли жалость, то ли ужас, то ли недоверие.

— Ты нужен мне рядом, — сказал Гедер. — Мне нужны соратники. И от имени Ванаи и Дома Паллиако, я говорю, — ты окажешь мне честь, если станешь одним из них. Ты отважный мужчина, Джори Каллиам, и один из тех, чьим суждениям я доверяю. Ты со мной?

Тишина заставила Гедера поволноваться. Он специально держал свою чашу высоко, и молился про себя, чтоб Джори вернул жест.

— Ты тренировался, да? — спросил Джори наконец.

— Немного, — сказал Гедер.

Джори встал и поднял свою чашу. Вода расплескалась на костяшки его пальцев.

— Гедер, я буду делать все, что могу, — сказал он. — Может быть это немного, и, Бог свидетель, я не представляю, каким образом это может хорошо закончиться, но я буду делать все, что смогу, чтоб исправить положение для тебя.

— Довольно неплохо, — сказал Гедер и осушил свою чашу одним глотком.

Остаток дня стал испытанием выносливости и парадом тщеславия. В полдень начался праздничный обед, на котором были представлены представители всех основных гильдий Ванаи, две дюжины мужчин и женщин, каждый из которых добивался его внимания и расположения. После этого была аудиенция с представителем Нового Порта, который выуживал из Гедера разрешение изменить сухопутные тарифы на перевозки, но в течение всего длинного часового спора так и не сумел объяснить, в чем именно заключаются эти изменения. Потом, по требованию Гедера, главный налоговый аудитор пересмотрел все предыдущие отчеты Клина лорду Тернигану и королю. Гедер думал, что встреча станет слегка расширенным подведением итогового количества золота, отправленного на север, но продлилась она в два раза дольше, чем он рассчитывал, а дискуссии о разнице между высоко и низко функциональными тарифами и «представлении на счете» против «представления по задатку» оставили его с чувством, будто велись на незнакомом языке.

Когда день подошел к концу, он удалился в спальный покой, который когда-то принадлежал принцу Ванаи. В углу покоя уместилась бы вся бывшая квартира Гедера, и осталось бы место еще для двух таких же. Окна выходили в сад с облетевшими дубами и клумбами, укрытыми снегом. Весной это, должно быть, что-то вроде собственного леса. Новую кровать Гедера согревала оригинальная сеть труб, ведущих к большой каминной решетке и обратно, насос приводили в действие восходящие потоки воздуха. Хитроумное изобретение о чем-то бормотало само с собой, иногда прямо под Гедером, как будто перьевой матрас съел что-то не то. Гедер лежал в сумерках, в свете камина уже почти час с тех пор как отослал последнего слугу. Он измучился, но сон не шел. Встав, он ощутил удовольствие, будто делал что-то неподобающее, ясно понимая, что это сойдет ему с рук.

Он зажег три свечи от пламени камина, немного закоптив воск, и поставил их рядом с кроватью. Потом из небольшого тайника с личными вещами, которые принес его оруженосец, он выдернул скрипучий переплет недавно купленной книги. Он уже успел ее просмотреть и отметить разделы, которые нашел самыми интересными, чтоб легче было их отыскать.

Легенды о Праведном Слуге, Синир Кушку на языке древних Пут, повествовали о нем как о последнем и самом великом оружии Морада. С некой степенью вероятности, однако, это могло оказаться и простыми досужими вымыслами, рожденными сетью шпионов дракона и удивительной проницательностью природы его последнего сумасшествия.

Гедер водил пальцем по строкам, силясь вспомнить все, что знал о языках востока.

Синир Кушку.

Конец Всех Сомнений.

Ситрин

— Я говорю, существует зло в мире, — сказал Мастер Кит, поднимая коробку на своё бедро, — и сомнения, является оружием, которое защищает от него.

Ярдем взял коробку из рук старого актёра и поднял её на вершину кучи.

— Но если вы сомневаетесь во всем, — сказал Тралгу, — как может что-нибудь быть справедливым?

— Ориентировочно. И при условии последующего рассмотрения. Мне кажется, лучше спросить, есть ли какие-либо добродетели в совершении постоянных и неисследованных определённостей. Я не верю, что мы можем сказать это.

Капитан Вестер издал гортанный звук, как собака, готовящаяся к атаке. Ситрин чувствовала, что начинает съёживаться в ответ, но не позволила телу поддаться импульсу.

— Мы можем сказать, — заявил капитан, — что разбазаривание хорошего воздуха на сомнения (сотрясание воздуха впустую), не поможет сделать работу быстрее.

— Извините, сэр, — сказал Тралгу.

Мастер Кит кивнул, принимая его извинения, и спустился вниз по тонкой деревянной лестнице на улицу. Сандр и Хорнет, поднимаясь с коробкой драгоценных камней между ними, прижались к стене, давая ему дорогу. Ситрин сдвинулась, освобождая им пространство, достаточное, чтобы передать новую коробку Ярдему, а ему, достаточное, чтобы найти для неё место в новых помещениях. Холодный, влажный ветерок с запахом свежего помета лошадей повеял через открытые окна одновременно с дневным светом. Ситрин подумала, что это походило на весеннюю пору.

— Он уже был священником, ещё мальчишкой? — спросил Маркус, указывая вниз по лестнице подбородком. — Он начал говорить о вере, сомнении и природе истины, как только мы вернулись в караван, проповедуя с каждым приёмом пищи.

— То, что он говорит, имеет смысл, — сказал Ярдем.

— Для тебя, — ответил Маркус.

— Предположим, он мог быть священником. Это основной набор, — Хорнет пожал плечами. "Если бы он сказал нам, что он поднялся по склону горы, и выпил пива с луной, наверное, я поверю этому. У нас есть ещё две коробки одинакового размера, а затем все эти восковые блоки.

— Восковые? — спросил Маркус.

— Книги, сказала Ситрин, но слова прозвучали как карканье. Она кашлянула и начала снова. — Книги и бухгалтерские журналы. Они закупорены для защиты от сырости.

— Какая это хорошая вещь, — подумала она, — так как мы погружали их в мельничный пруд. — Она сразу же представила трещины в воске. Страницы и страницы со смазанными чернилами и трухлявую бумагу, скрытые под защитной обёрткой. Что делать, если книги разрушены? Что она скажет Магистру Иманиелю? Что она скажет банкирам в Карсе?

— Ну, тащите их наверх, — сказал Маркус. — Мы где-нибудь найдём им место.

Хорнет кивнул, а Сандр уже спускаясь по лестнице. Он даже не взглянул на неё. Она сказала себе, что это не волнует её.

Ситрин было хорошо известно, что новые помещения не полностью одобрены капитаном Вестером. В отличие от места в соляном квартале, которое находилось на втором этаже, и имело деревянные полы, сообщающие нижнему этажу о любом движении языком скрипа и треска. Магазин на первом этаже был игорной лавкой, а это означало, что множество людей, разного статуса могли приходить и уходить в течение дня. Но замок у подножия лестницы был прочным, прилегающие улицы не предрасположены к наличию пьяных и заблудившихся, и окна были без балконов и труднодоступны. Кроме того, имелось окно в переулок, через которое можно опорожнить ночной горшок (???), и скрыться в любом из пяти проходов ведущих вниз от таверны, в которой они могли купить еду и пиво.

Кэри и Микель поднялись следом. Кэри улыбалась.

— Мальчик на улице спросил нас, что мы тащим, — сказала Кэри.

Ситрин могла видеть напряжённость на лице Капитана Вестера, когда он подошёл к окну и выглянул.

— Что ты ему сказала?

— Массу драгоценностей для празднования Первой Оттепели, — сказала Кэри. — Открыли также один из ящиков для него. Вы должны были видеть это. Он выглядел таким разочарованным.

Кэри смеялась, не видя гнев на лице капитана Вестера. Или, возможно, видя, но, не беспокоясь об этом. В дни, когда они искали новые помещения и готовились тайно переместить богатства Ванаи в новое убежище, Опал была упомянута лишь однажды, когда Смит пошутил, что она нашла способ держаться подальше от какой-либо тяжёлой работы. Никто не засмеялся.

Ситрин по-прежнему заставляла себя (приходилось бороться с собой, чтобы) поверить, что это произошло. То, что Опал намеревается зарезать ее и забрать деньги было трудно понять. Что капитан Вестер убил бы ее за это, было еще труднее. Конечно, другие были недовольны. Конечно, они обиделись на капитана. И на Ярдема. И на ее. Они должны были. Но они были здесь, таскали ящики и шутили. Ситрин поняла, что она доверяла им — каждому из них, без разбора — не потому, что они были надежными, а потому, что она хотела, чтобы они такими были.

Она сделала ошибку с Опал, и она видела, что делает ее снова. Само по себе это знание коробило ее достаточно сильно, она не спала и не ела с той самой ночи, когда проснулась окруженная пятью мертвецами.

Мастер Кит поднялся по лестнице, неся перед собой охапку завернутых книг. Затем Сандр и Хорнет с оставшимися коробками. Со всем, что было в повозке, им всем оставалось не так много места. Сандр был застигнут стоящим рядом с ней. Когда он увидел, что она смотрит на него, он покраснел и очень быстро так, как будто поприветствует кого-то на улице.

— Я полагаю, что это последние из этого, — сказал Мастер Кит, когда Ярдем забрал у него книги.

— Спасибо вам за это, — сказал Ситрин. — Всем, вам.

— Это меньшее, что мы могли сделать, — отозвался Смит. — Мы только сожалеем, что так произошло.

— Да, хорошо, — сказала Ситрин. Она не могла встретиться с ним глазами.

— Почему бы остальным не пойти отдохнуть, — сказал Мастер Кит. — Я постараюсь, скоро догнать.

Актеры кивнули и ушли. Ситрин слышала их голоса через окно, когда их повозка отъезжала. Капитан Вестер зашагал по комнате, как будто его беспокойство и нетерпение сделают половицы более тихими и надежными. Ярдем растянулся на койке расположенной между штабелями ящиков и закрыл глаза, отдыхая перед наступающей ночью. Мастер Кит поднялся и протянул руку к ней.

— Ситрин, — сказал он, — я надеялся, что мы могли бы идти вместе.

Она перевела взгляд с рук старого актера на Капитана Вестера и обратно.

— Где? — Спросила она.

— Я не подразумевал какое-то определенное место, — ответил Мастер Кит. — Я думал, прогулки может быть достаточно.

— Хорошо, — сказала Ситрин, позволяя ему помочь ей встать на ноги.

Снаружи, уличное движение изменялось, словно вода, свободное и медленное на широкой площади на востоке, быстрое в узком русле улицы. Возле игорной лавки стоял Синнаец (уроженец Синная), зазывая мужчин и женщин, проходящих мимо. Им может достаться большое богатство. Удача благоволит храбрым. Они могли бы смягчить потери в бизнесе, делая ставки вопреки себе. Шансы, предлагаются на любую справедливую ставку. Он говорил скучно.

Гужевые повозки, с трудом пробирались сквозь давку, а группа Тимзанайцев с плоским лопатами, шла за ними, подбирая их помет. Полдюжины детей кричали и гонялись друг за другом, шлепая по лужам грязи и пыли. Мимо прогрохотала прачечная повозка, управляемая девушкой Первокровкой не старше Ситрин, но с уже появившимися от нужды морщинками в уголках рта. Мастер Кит шагнул вперед, и Ситрин позволила ему направлять (вести), не уверенная в том, следует ли ей идти рядом или следовать за ним.

Улица перешла в площадь, которую Ситрин не видела прежде. Огромная церковь вырисовывалась на востоке. Голоса, затянувшие песню, извивались сквозь холодный воздух, восхваляя Бога и проникая сквозь гармонические мозаики, как если бы два стремления были одним целым. Мастер Кит остановился, слушая вместе с ней. Улыбка на его лице смягчились во что-то взволнованно-печальное.

— Это прекрасно, не правда ли? — Сказал он.

— Что это? — Спросила Ситрин.

Он прислонился к каменной стене и взмахнул. Площадь, песня, небо над ними.

— Я имел в виду мир. Для всех трагедия и боль, я, по крайней мере, нахожу это красивым.

Ситрин почувствовала, что губы ее напряженно сжались. Она хотела бы извиниться за то, что случилось с Опал, но это поставило бы Мастера Кита в положение, когда он вынужден был бы извиниться еще раз, а она не хотела этого делать. Слова и мысли натыкались друг на друга, и ни одно из них не подходило для момента.

— Что вы будете делать теперь? — Спросила она.

Кит сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, прежде чем отвернуться от песни.

— Я рассчитываю, что мы останемся здесь на некоторое время. Я не думаю, что Кэри полностью готова взять на себя полное бремя ролей Опал, но репетируя и серьезно работая, я надеюсь, что будет. Из-за армий Ванаи и теперь Опал, труппа немного меньше, чем мне бы хотелось. Я надеюсь, мы сможем набрать несколько хороших людей. Я обнаружил, что портовые города часто собирают бродячих актеров.

Ситрин кивнула. Кит ждал, что она заговорит, не дождавшись продолжил.

— Кроме того, я считаю себя скорее очарованным вашим Капитаном Вестером.

— Он не мой Капитан Вестер, — сказала Ситрин. — Он сделал это совершенно ясно, что он свой собственный Капитан Вестер.

— Он-то? Я признаю ошибку, — сказал Мастер Кит. Церковное песнопения разрасталось, должно быть имея уже сотни голосов, повышаясь и опускаясь, трепеща рядом друг с другом, пока казалось, другой голоса грозиться заговорить через них. Бог шептал. Казалось, что это отвлекло внимание Мастера Кита, но когда он заговорил, он не потерял нить беседы. — Я верю, что драконы оставили след в этом мире, который является… разрушительным. Агрессивный по своей природе, и обречен причинять боль. Необузданный, он поглотит мир. Я думаю Вестер является одним из немногих людей, кого я встречал, кто мог бы выступить против него.

— Потому что он такой упрямый? Спросила Ситрин, стараясь перевести это в шутку.

— Да, поэтому, — ответил Мастер Кит. — И, я думаю, формой своей души.

— Давным-давно, он был генералом в Норткосте, — сказала Ситрин. — Я думаю, что-то случилось с его женой.

— Он вел войско Принца Спрингмира к престолонаследию. Были сражения против армии Леди Трациан, которые должны были быть проиграны, но капитан Вестер одержал в них победу

— Вудфорд и Градис, — сказала Ситрин. — Но люди также говорят о… Эллис?"

— Да. Поля Эллис. Говорят, что это был ужасный бой на войне, что никто не хотел, и никто не мог отступить. Дело в том, что он был настолько важен, что принц испугался, что другой из претендентов может подкупить его лояльность. Убедить его изменить сторону (Переманить его на другую сторону). Спрингмир убил его семью, и его соперник причастен. Жена капитана и дочь погибли перед ним, и ужасно как раз то, что такие вещи происходят

— О, — сказала Ситрин. — Что случилось с Спрингмиром? Я знаю, что он потерял престол, но… "

— Наш друг Маркус узнал, что произошло на самом деле, он взял реванш, а затем выпал из истории. Я думаю, большинство людей считали, что он умер. По моему опыту, самое худшее, что может случиться с человеком в такой ситуации это то, что он живёт достаточно долго, чтобы увидеть, как маленькая месть исчезает после этого. Я не думаю, что у него осталось много иллюзий, именно поэтому он… — Мастер Кит встряхнулся. — Мне очень жаль. Я не хотел так откланяться. Старею, наверное. Я хотел ещё раз сказать, что я извиняюсь за то, что произошло, и я глубоко стремлюсь к тому, что это не повторилось.

— Спасибо, — сказала она.

— Я хотел бы также предложить любую помощь, которая поможет увидеть тебя в безопасности в Карсе. Я чувствую, мы обязаны тебе больше, чем несколько дней бесплатной работы. Немного странно, я знаю, но я думаю, что такое долгое притворство солдатами оставило во всех нас дух товарищества меча (зародило во всех нас дух боевого товарищества).

Ситрин кивнула, но она почувствовала, что ее лоб нахмурился, ещё до того, как поняла причину. Церковное песнопение затонуло в заключительной и убедительной каденции, и тишина, казалось, растекалась по миру, как волна. Чайки петляли высоко в воздухе, с жёлтыми клювами и спокойными, не колеблющимися (не подвижными) крылья.

— Почему Вы извиняетесь за все, что говорите? — Спросила она.

Мастер Кит повернулся к ней, подняв густые брови.

— Я не осознавал, так делал, — ответил он.

— Вы только что сделали это снова, — сказала Ситрин. — Вы никогда не говорите что-либо прямо. Все время, я верю, что или я обнаружил, что. Вы никогда не говорите, солнце встает по утрам. Всегда, я думаю, что солнце встает по утрам. Это, как будто вы пытаетесь ничего не обещать.

Мастер Кит шёл отрезвлённым. Его тёмные глаза рассматривали её. Ситрин почувствовал холод бегущий по спине, но это был не страх. Это походило на то, как будто находишься на грани обнаружения чего-то, о чем только догадываешься. Мастер Кит потёр подбородок ладонью. Звук был мягким, интимным и совершенно обыденным.

— Я удивлён, что ты заметила, это, — сказал он, затем улыбнувшись, сделал это ещё раз. — У меня есть талант веровать, и я обнаружил, что это является проблемой. Я полагаю, приобретённые привычки смягчают этот эффект, и поэтому я пытаюсь не утверждать вещи, если я не уверен в них. Абсолютно уверен, я имею в виду. Меня часто удивляет, как мало я бываю абсолютно уверен.

— Это странный выбор, — сказала Ситрин.

— И это заставляет меня вести себя легкомысленно, — сказал Мастер Кит. — Я нахожу, определённое ценность в лёгкости.

— Как бы мне хотелось, — сказала она. Отчаяние в голосе удивило ее, а затем она заплакала.

Актер моргнул, его руки двигались неуверенно, а Ситрин стояла на открытой улице, смущённая своими рыданиями, но не в силах остановиться. Мастер Кит обнял ее и повел ее вперед, к ступеням церкви. Его плащ был из дешёвой шерсти, грубый и ещё пахнущий ланолином. Он затягивал им свои плечи. Она наклонилась вперед, положив голову на колени. Ситрин чувствовала страх и печаль, но только вдалеке. Но оползень начался, и она сейчас ничего не могла сделать, кроме как позволить ему идти. Мастер Кит положил руку на её спину, между лопатками, и слегка потёр, как человек, успокаивающий ребенка. Через некоторое время, рыдания уменьшились. Слезы высохли. Ситрин в конце концов обрела свой голос.

— Я не смогу сделать это, — сказала она. Сколько тысяч раз она говорила себе это, с того дня, как умер Безел? Но всегда сама себе. Это был первый раз, когда она сказала эти слова кому-то вслух. Они кислыми на вкус. — Я не смогу это сделать.

Мастер Кит убрал руку, но все ещё делился (укрывал) своим грубым, дешёвым плащом. Некоторые из прохожих смотрели, но большинство игнорировало их. От кожи старого актёра пахло, как в магазине специй. Ситрин хотела свернуться там, на холодной каменной лестнице, уснуть, и никогда не проснуться.

— Сможешь, — сказал Мастер Кит.

— Нет, я-

— Ситрин, остановись. Послушай мой голос, — сказал Мастер Кит.

Ситрин обернулась. Он выглядел старше, чем она помнила его, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, это от того, что он не улыбался, даже уголками глаз. Под глазами были мешки. Его щеки обвисли, а щетина на лице была скорее белая, чем чёрная. Ситрин ждала.

— Ты сможешь сделать это, — сказал он. — Нет, просто слушай меня. Ты сможешь сделать это.

— Вы имеете в виду, что Вы думаете, что я смогу, сказала она. — Или Вы ожидаете, что я буду.

— Нет. Я имел в виду, то что я сказал. Ты сможешь сделать это.

Что-то в глубине души (разума) Ситрин сдвинулось. Что-то в её в крови изменилось, как рябь на поверхности пруда, когда рыба прошла слишком близко под ней. Подавляющая печаль все ещё оставалась, страх, что она потерпит неудачу, чувство, что находишься во власти дикого и жестокого мира. Ничего из этого не ушло. Только с этим было что-то еще. Чуть ярче светлячка в темноте её разума, это была новая мысль: Может быть.

Ситрин протёрла глаза ладонями рук и покачала головой. Солнце сместилось дальше и быстрее, чем она ожидала. Она не знала, как давно они оставили новые комнаты.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Я чувствовал, что я в долгу перед тобой, — ответил Мастер Кит. Он казался усталым.

— Должны ли мы вернуться?

— Если ты готова, я думаю, мы должны.

Вечер наступил позднее, чем ожидала Ситрин, ещё один знак, что зима начинает терять свои позиции. Ярдем Хейн сидел на полу, скрестив огромные ноги, и из тарелки ел рис с рыбой. Капитан Вестер расхаживал.

— Если мы выберем неправильный корабль, — сказал капитан, — они убьют нас, бросят наши тела акулам, и проведут остаток своей жизни живя в роскоши в каком-нибудь порту в Дальнем Сирамисе или Лионейи. Но мы только должны пройти таможню здесь и Карсе. На дороге нам, возможно, придётся выдержать полдюжины сборщиков налогов.

Ситрин взглянула на собственную тарелку рыбы, её живот слишком узлом, чтобы поесть. Каждое слово Вестера делало ещё хуже.

— Мы могли бы вернутся, сказал Ярдем. — Пойти к Свободным Городам, а оттуда на север. Или назад в Ванаи.

— Без каравана, чтобы скрыться?" Спросил Маркус.

Тралгу пожал плечами, уступая в этом. За постоянно двигающимися ногами капитана, запечатанные воском книги банка Ванаи мерцали в свете свечей. Тревога Ситрин кругами возвращалась к ним, изображая растрескавшиеся печати и гниющие кожаные корешки, танцуя в её голове, как кошмар, который никогда не исчезнет.

— Мы могли бы купить рыболовное судно, сказал Ярдем. — Управлять им сами. Вплотную к побережью.

— Отбиваясь от пиратов нашими мощными личностями?" Сказал Маркус. — Кабрал полуразложившийся, со свободными судами, грабящими торговцев, каких могут, а король Сефан не собирается их останавливать.

— Нет хороших вариантов, — сказал Ярдем.

— Нет. И ещё недели до того, как мы сможем использовать плохие, — сказал Маркус.

Ситрин положила тарелку на землю и прошла мимо Капитана Вестера. Она взяла самую верхнюю из книг, обвела взглядом тусклую, освещённую золотом комнату, и обнаружила короткий клинок Ярдема, которое тот использовал, чтобы резать сыр в полдень. Лезвие сияло чистотой.

— Что ты делаешь? — спросил Маркус.

— Я не могу выбрать правильный корабль, сказала Ситрин, — или правильный путь, или караван, чтобы скрыться. Но я вижу, что книги не мокрые, так что я делаю это.

— Мы просто должны запечатать их снова, — сказал Маркус, но Ситрин проигнорировала его. Воск был толщиной в большой палец, и отходил неподатливыми кусками. Слой ткани под ним уступал место мягкому, внутреннему слою воска, а затем пергаментной упаковке. Книга скрытая внутри всего этого, возможно была бы только что со стола Магистра Иманиеля. Ситрин открыла её и страницы зашелестели друг об друга. Знакомые пометки почерком Магистра Иманиеля были как воспоминания из детства, и Ситрин, видев их, чуть не расплакалась снова. Её пальцы прослеживали суммы и примечания, остатки, операции, детали договора и возвратные ставки. Подпись Магистра Иманиеля и коричневая, потрескавшаяся кровь его большого пальца. Она позволяла им нахлынуть на неё, знакомым и чужим одновременно. Здесь был депозит, который банк взял у гильдии пекарей, а там, синими чернилами, запись платежей, сделанных как вознаграждение, месяц за месяцем, в течение лет, пока они держали деньги. Она перевернула страницу. Здесь была запись потерь на страховании судоходства за год, когда штормы пришли из Лионейи позже, чем когда-либо прежде. Суммы потрясли ее. Она не догадывалась, что потери были так глубоки. Она закрыла книгу, и взяв свой клинок, нашла другую. Маркус и Ярдем все ещё говорили, но они могли находиться в другом городе, все это не имело значение для нее.

Следующая книга была старше, и она проследила историю банка в ней, от записи основания его, через годы сделок, почти до того дня, когда она ушла. История Ванаи написанная цифрами и зашифрованная записями. И там, в красном (сделанная красными чернилами), небольшая заметка, о Ситрин бел Саркур принятой в качестве опекаемой банком Медеан, пока она не достигнет совершеннолетия и вступит во владение вкладами своих родителей, за исключением затрат на её содержание. Было так много слов, затрачено на отгрузку зерна или инвестиции в пивоваренный завод. Смерти её родителей, начало единственной жизни, что она знала, все на одной строчке.

Она взяла другую книгу.

Маркус замолчал, съел свой обед, и свернулся калачиком на кровати. Восходил полумесяц. Ситрин следила за историей банка, как будто читала старые письма из дома. Воск, ткань и пергамент высились вокруг неё, как обёрточная бумага. В глубине её разума (души) росло, почти забытое в очаровании старых чернил и пыльной бумаги, ощущение возможностей. Не уверенность, ещё нет, а её предшественник.

И только когда Ярдем разбудил её, взяв книгу в кожаном переплёте, из её рук, она поняла, что в первый раз после случая с Опал, она спала без сновидений в течение всей ночи.

Доусон

Грубые лестницы из широких досок и временные пролеты тянулись вдоль Раздела, цепляясь за древние руины, как мох за камень. Наверху переходы соединяли мощные мосты из камня, стали и драконового нефрита: Серебряный мост, Осенний мост, Каменный мост, и, почти скрытый в тумане, Тюремный мост с его решетками и ремнями. Ниже, где стороны сходились достаточно близко, качались веревочные лестницы и медленно загнивали на открытом воздухе. Между ними раскрывалась вся история города, слои, один за другим, эпохи и империи сменяющие друг друга.

Доусон, укутанный в простой коричневый плащ, мог бы легко сойти за мусорщика с помоек Раздела или за контрабандиста, пробирающегося к мрачный подземным проходам в основании Кэмнипола. Винсен Коу мог быть его подельником или его сыном. Утренний мороз замедлял их шаги. В воздухе витали тошнотворные запахи — сточные воды, лошадиный навоз, гниющая еда, трупы животных и людей, которые едва ли лучше животных.

Доусон обнаружил проход под аркой. Древний, крошащийся камень классической формы, надпись хоть и не разборчивая, но еще видна. Дальше, абсолютная темнота.

"Мне это не нравится, мой лорд," — сказал егерь.

"И не нужно," — сказал Доусон, и с гордостью направил свою поступь во мрак.

Зима все еще безраздельно правила в Кэмниполе, но власть её пошатнулась. Подземелье было наполнено еле слышными звуками: шелестом первых насекомых, звонкими каплями оттаивающих ручьев, и мягким дыханием самой земли, готовой проснуться навстречу зеленой весне. Пройдут еще недели, а потом все случится как будто за одну ночь. Остановившись на широкой, сводчатой черепице покинутой купальной комнаты, Доусон вдруг подумал о том, сколько вещей происходят по одному и тому же образцу. Кажущийся бесконечным застой, за которым следуют несколько малозаметных знаков, а затем внезапные катастрофические перемены. Он вытащил из кармана письмо и наклонился к Коу, чтобы перечитать его в свете факела. Канл Дэскеллин писал, что один из проходов будет помечен квадратом. Доусон вгляделся в темноту. Возможно у Дэскеллина более молодые глаза…

"Вот здесь, милорд," — сказал Коу, и Доусон заворчал. Теперь когда ему указали на отметку, он видел ее достаточно четко. Доусон прошел по короткому, покатому коридору, за которым начиналась лестница.

"Стражи еще нет", — сказал Доусон.

"Они здесь, сэр," — сказал Коу. "Мы прошли трех. Два лучника и еще один готовит западню."

"Тогда они хорошо спрятались."

"Да, мой повелитель."

"Я не слышу уверенности в твоем голосе."

Охотник не ответил. Коридор заканчивался огромным камнем, его поверхность была так хорошо отполирована, что свет факела, казалось, стал двоиться. Доусон следовал за своей тенью по кругу, пока не увидел ответный сигнал. Нерушимые колонны из драконового жадеита поддерживали низкий потолок. Десятки свечей наполняли пыльный воздух мягким светом. А дальше, под высеченным сводом, сидел Канл Дэскеллин. По левую руку от него был Оддерд Фаскеллан, старый знакомый Доусона, а по правую бледный первокровный, которого Доусон не узнал.

"Доусон!" — сказал Кэнл. "Я уже начал беспокоиться."

"Напрасно," — сказал Доусон, подавая сигнал Винсену Коу обратно в темноту. "Я даже рад, что побывал в городе. Я надеялся провести часть года в Остерлингских Падях."

"На следующий год," — сказал Оддерд. "Даст Бог, мы все вернемся к нормальной жизни на следующий год. Хотя учитывая последние известия…"

"Так есть новости?" — сказал Доусон.

Кэнл Дескеллин указал на место напротив себя и Доусон сел. Бледный незнакомец вежливо улыбнулся.

"Я не думаю, что мы знакомы," — сказал Доусон в ответ.

"Доусон Каллиам, барон Остерлингских Падей," — сказал Дескеллин с ухмылкой. "Позволь мне предложить решение этой проблемы. Это Паэрин Кларк."

"Мое почтение, барон," — сказал бледный. У него был легкий акцент Северного побережья. Доусон почувствовал, как мурашки побежали у него по руке. У этого человека не было титула. Он не был антейцем. И однако он был здесь.

"Какие новости?" — сказал Доусон. "И как наш новый друг связан с ними?"

"Он женат на младшей дочери Комме Медеан," — сказал Оддерд. "Он живет на Северном побережье. В Карсе."

"Я не знал, что мы ведем дела с банком Медеанов," — сказал Доусон.

"Иссандриан знает, что мы делаем," — ответил Дескеллин. "Не только о Ванаи. О людях, которые решают проблему с фермерами, о наших попытках лишить Фелдина Мааса его южных владений. Обо всем."

Доусон отмахнулся от этих слов, как от надоедливых мошек. Его больше беспокоило то, что этот житель побережья, кажется, тоже всё это знает. А Иссандриан все равно в конце концов разгадал бы их ловушки и замыслы.

"Он подал прошение королю Симеону об организации игр," — сказал Оддерд. "Иссандриан, Клин и Маас и полдюжины других. Они собирают деньги. Расчищают стадион. Нанимают бойцов и наездников. Лучников из Боржана. Очень искусных. Это должно быть празднование в честь принца Астера."

"Это боевая мощь в стенах Кэмнипола," — сказал Дескеллин.

"Это блеф, который может разгадать даже ребенок," — сказал Доусон. "Если дойдет до мятежа, Иссандриан проиграет. У него нет ни денег, ни людей, чтобы вступать в войну."

"А," — произнес банкир.

Доусон поднял подбородок, словно лесной зверь, почуявший дым. Кэнл Дескеллин достал стопку сложенных листов и протянул их Доусону. Бумага была дешевая, почерк простым и неукрашенным. Вероятно копии некой более благородной переписки. Доусон прищурился. Из-за тусклого света слова плыли у него перед глазами, но с небольшими усилиями он смог увидеть их достаточно четко. С наилучшими пожеланиями тебе и твоей семье, и так далее. Наша общая двоюродная бабушка, Екарина Секиаллин, баронесса благородных земель Сиринаи…

"Сиринаи," — сказал Доусон. "Это в Астерилхолде."

"У нашего друга Фелдина Мааса есть семья при дворе," — сказал Оддерд. "Одним из способов примирения после Астерсанского договора была мода на взаимовыгодные браки. Теперь сменилось уже три поколения, но узы все еще существуют. Маас рассылает письма дюжинам своих кузин, это только те, о которых мы знаем. Возможно, есть и другие, которые мы не смогли перехватить."

"Они сошли с ума," — сказал Доусон. "Если полагают, что могут втянуть Астерилхолд в борьбу против короля Симеона."

"Дело не в этом," — ответил банкир. Его голос был холодным и сухим, как чистый лист бумаги, и Доусон инстинктивно почувствовал неприязнь. "Маас уже давно рассказывает о заговоре закостенелых стариков при дворе, которые давят на короля Симеона. Он говорит о людях, которые желают объединиться с врагами Антеи ради своих собственных политических целей."

"Какие глупости."

"Он предлагает," — продолжил банкир, — "что Максия может быть приглашена для защиты Ванаи кем-то, кто противостоит Алану Климу, и он нашел для этого благовидный предлог. Перед лицом тех, кто ищет помощи у других государств в попытках захватить трон, у Мааса нет другого выхода, кроме как просить о помощи Астерилхолд для защиты чести и законного правления короля Симеона, а также для сохранения жизни и здоровья принца Астера."

"Но мы те, кто защищает Симеона!" — закричал Доусон.

"Как вам будет угодно," — ответил первокровный.

Кэнл Дескеллин наклонился вперед. Его глаза сияли.

"Игра начинается, Доусон. Если Иссандриан и остальные заговорщики заручились поддержкой Астерилхолда и приведут вооруженную армию в Кэмнипол — а, ей-богу, я думаю они так и сделают — то они придут не за Симеоном. Они нацелились на нас."

"Однажды они уже пытались убить тебя," — сказал Оддерд. "У этих людей нет чувства меры или чести. Мы не можем позволить себе обращаться с ними, как с джентльменами. Мы должны ударить первыми."

Доусон поднял руки, призывая к тишине. Злость и недоверие наполняли его голову, как рой гудящих пчел. Он указал на банкира.

"А какой интерес во всем этом у Северного побережья?" — спросил он. "Я имею в виду, почему вы здесь?" Дескеллин нахмурился от тона его голоса, но банкир, кажется, ничуть не обиделся.

"Я не могу сказать. Лорд Дескеллин Особый посол в Северное побережье. Я уверен, что он лучше меня сможет озвучить наиболее важные моменты."

"Но ваш банк в Карсе," — сказал Доусон. Это звучало, как обвинение.

"Основная компания, и одно отделение," — сказал банкир. "Все остальные отделения работают независимо друг от друга."

"Что это значит?" — сказал Доусон.

"Мы не являемся компанией, рассчитанной исключительно на интересы Северного побережья," — сказал банкир. "Мы находимся в близких отношениях с людьми во многих дворах — даже в Антеи, теперь когда Ванаи под вашей защитой — и мы крайне заинтересованы в мире среди северных королевств. К несчастью, у нас очень суровая политика в вопросах предоставления займов в подобных ситуациях…"

"Я бы не взял ваши деньги, даже если вы оставили бы их в носке на моем пороге."

"Каллиам!" — сказал Кэнл Дескеллин, но банкир продолжил, как ни в чем не бывало.

"…но в условиях мира и стабильности, мы были бы рады выступить в качестве посредников, если бы в том была необходимость. Как незаинтересованная третья сторона, мы могли бы вести переговоры с людьми, с которыми вам, благородным джентльменам, было бы затруднительно общаться."

"Нам не нужна ваша помощь."

"Я понимаю," — сказал банкир.

"Не будь идиотом," — сказал Дескеллин. "У банка Медеанов есть отделения в Наринисле и Хересе. Элласаи. Если дойдет до сражений, нам понадобится…"

"Нам не следует говорить об этом," — сказал Доусон. "У нас гости."

Банкир улыбнулся и слегка кивнул. Доусон пожалел о том, что этикет не позволяет ему вызвать человека без титула на дуэль. Банкир был никто иной, как подсадной торговец. Доусону не следовало бы даже обращать на него внимания, но что-то в наигранном спокойствии этого человека заставляло его кровь кипеть. Кэнл Дескеллин сурово нахмурился, так что его брови практически сошлись на переносице, а Оддерд переводил взгляд с одного на другого, словно мышь, наблюдающая за дракой двух котов.

"Я знаю Паэрина Кларка и его семью уже многие годы," — сказал Дескеллин, его голос был суровым и сдержанным. "И полностью ему доверяю."

"Как мило с твоей стороны," — сказал Доусон. "Я познакомился с ним только сегодня."

"Пожалуйста, господа," — сказал банкир. "Я пришёл, чтобы четко прояснить свою позицию. Что я и сделал. Если лорд Каллиам передумает, то предложение банка Медеанов остается в силе. Если же нет, что ж, ничего страшного не случится."

"Мы продолжим этот разговор в другой раз," — сказал Доусон, поднимаясь.

"О, да. Конечно," — сказал Дескеллин. Оддерд промолчал, а банкир встал и поклонился Доусону, когда тот уходил. Винсен Коу молча последовал за ним. Доусон выбрался наружу по извилистым тропам, пересекающим подземелья Кэмнипола.

Когда, наконец, они вышли на улицу, его ноги болели, а гнев угас. Коу затушил факел в сугробе, смола оставила грязное пятно на белом снегу. Доусон предпочел идти пешком, вместо того, чтобы взять экипаж, чтобы показать любому из наемников Иссандриана, что он не боится их, а также ради осторожности. Оставлять своих людей на границе Раздела ждать его возвращения из подземелья было ничем не лучше чем вывесить своё знамя. Казалось, осторожность не была во главе угла у его компаньонов. О чем только думал Дескеллин?

И все же, когда он добрался до своего дома, с лицом окоченевшим от холодного ветра, он был столь поглощен собственными мыслями, что не заметил, что у конюшен ждет чей-то чужой экипаж. Старый дворецкий Тралгу явно занервничал при приближении Доусона.

"Добро пожаловать домой, милорд," — сказал слуга, его серебряная цепь зазвенела, когда он склонился в поклоне. "К вам гость, прибыл примерно час назад, милорд."

"Кто?" — сказал Доусон.

"Кёртин Иссандриан, милорд."

Сердце Доусона сжалось, кровь застучала в венах. Холод и разочарование от встречи отступили. Он взглянул на Винсена Коу, выражение лица охотника отражало его собственное удивление.

"И ты его впустил?"

Раб Тралгу склонил голову, как символ страха и страдания.

"Миледи настояла, повелитель."

Доусон выхватил меч и пролетел по парадным ступеням, перешагивая через три за раз. Если Иссандриан что-то сделал с Кларой, то это будет самая короткая и самая кровопролитная революция в истории мира. Доусон просто сожжёт кости Иссандриана на площади и помочится на костер. Когда он достиг атриума, Коу был рядом с ним.

"Найди Клару," — сказал Доусон. "Отведи ее в ее комнаты и убей любого, кто войдет, кроме слуг и членов семьи."

Коу кивнул и исчез в коридоре, быстрый и безмолвный, словно ветер. Доусон двигался по собственному дому бесшумно и с мечом в руках. Он свернул за угол и наткнулся на служанку, от удивления она вздрогнула и широко раскрыла глаза при виде оружия и своего господина. Собаки почуяли его, когда он вошел на террасу и скуля и рыча последовали за ним.

Он нашел Иссандриана в западной гостиной, тот не сводил глаз с камина. Его не модно длинные волосы рассыпались по плечам, словно грива льва, багрово-золотые в свете пламени. Иссандриан заметил меч, но лишь поднял брови от удивления.

"Где моя жена?" — спросил Доусон, и позади него зарычали собаки.

"Не могу сказать," — ответил Иссандриан. "Не видел ее с тех пор, как она привела меня сюда дожидаться твоего возвращения."

Доусон нахмурился, всеми чувствами пытаясь распознать ложь. Иссандриан взглянул на собак, обнаживших клыки, затем снова на Доусона. На его лице не было страха.

"Я могу подождать еще, если ты желаешь поговорить сначала с ней."

"Что тебе здесь нужно?"

"Я пришел ради блага королевства," — сказал Иссандриан. "Ведь мы с вами не наивные юнцы, лорд Каллиам. Мы оба знаем куда ведет та тропа, на которую мы ступили."

"Я не понимаю, о чем ты говоришь."

"Все только об этом и говорят. Это заговор Иссандриана против заговора Каллиама, а король Симеон, словно флаг, колышется то в одну то в другую сторону, в зависимости от того, куда подует ветер."

"Никто не смеет говорить так со мной о его величестве."

"Могу я встать, лорд Каллиам? Или твоя честь позволит тебе спустить собак на безоружного человека?"

Слабость в голосе Иссандриана удивила Доусона. Он вложил меч в ножны и жестом отогнал собак. Они отошли назад, умолкая. Иссандриан встал. Он был выше, чем Доусон помнил. Уверенный, спокойный и более величественный, чем король Симеон. Боже, помоги им всем.

"Можем мы, по крайне мере, поговорить о перемирии?" — спросил он.

"Если у тебя есть что сказать, говори," — ответил Доусон.

"Хорошо. Мир меняется, лорд Каллиам. Не только здесь. Холлскар на грани того, чтобы свергнуть своего короля и избрать нового. Саракал и Элассаи пошли на уступки торговцам и фермерам. Власть дворянства, как такового, проходит и чтобы Антея могла стать частью нового мира, мы тоже должны измениться."

"Я слышал эту песню. И мне не нравится мотив."

"Не важно, нравится нам это или нет. Это уже происходит. И можем либо подстроиться под события, либо попытаться плыть против течения."

"Так значит твой совет фермеров был всего лишь актом бескорыстия во благо короны, да? Твое собственное обогащение не имеет с этим ничего общего? Дурачь кого-нибудь другого, мальчик.

"Я могу сделать всё это твоим," — сказал Иссандриан. "Если я передам поручительство над советом фермеров тебе, ты примешь его?"

Доусон покачал головой.

"Почему нет?" — спросил Иссандриан.

Доусон повернулся и показал на собак, сидящих в напряжении позади него.

"Посмотри на них, Иссандриан. Хорошие животные, не правда ли? Даже отличные, в своем роде. Я заботился о каждом из них с тех пор, как они были щенками. Я смотрю за тем, как их кормят. Я даю им кров. Иногда я позволяю им сидеть на моем диване и согревать мне ноги. Должен ли я теперь одеть их в мою одежду и посадить за мой стол?"

"Люди не собаки," — сказал Иссандриан, скрестив руки на груди.

"Конечно собаки. Три года назад, человек, работающий у меня на земле, ворвался в дом соседа, убил его, изнасиловал его жену и избил ребенка. И теперь, ты бы предпочел чтобы я посадил этого ублюдка на скамью подсудимых? Или пригвоздил его за руки и член к бревну и спустил вниз по реке?"

"Это не одно и то же".

"Нет, одно. Мужчины, женщины, собаки и короли. У каждого свое место. Мое место при дворе, следуя за голосом и законом трона. Место фермера — на ферме. Если ты скажешь свинопасу, что он заслуживает место при дворе, ты поставишь под вопрос весь порядок существования в нашем обществе, включая мое право судить его за проступки. И если мы лишимся этого, лорд Иссандриан, мы лишимся всего."

"Я думаю, что ты ошибаешься," — сказал Иссандриан.

"Ты приказал своим людям убить меня на улице," — сказал Доусон. " Мне нет дела, до того, что ты думаешь."

Иссандриан прижал ладонь к лицу и кивнул. Казалось, что что-то мучает его.

"Это был Маас. Возможно, для тебя это не важно, но я даже не слышал об этом, пока всё не случилось."

"Мне всё равно."

Они замолчали. В камине потрескивал огонь. Собаки тревожно и неуверенно переминались, не зная что делать.

"Значит нет никакого способа решить это дело миром?" — спросил Иссандриан, но твердость в его голосе, говорила о том, что он уже знал ответ.

"Откажись от своих планов. Расстрой свой заговор. Принеси мне голову Фелдина Мааса на острие копья и отдай его земли моим сыновьям."

"Значит нет," — с улыбкой произнес Иссандриан.

"Нет."

"Твоя честь позволит тебе указать мне безопасный путь из твоего дома?"

"Моя честь требует этого," — сказал Доусон. "Если, конечно, ты не трогал мою жену."

"Я пришел поговорить," — сказал Иссандриан. "Я никогда не думал причинять ей вред."

Доусон отступил к дальней стене и щелкнул пальцами, отзывая собак с дороги своего врага. Иссандриан задержался у порога.

"Верь во что хочешь, но я верен короне."

"И всё же ты заводишь друзей в Астериллхолде."

"А ты беседуешь с жителем Северного побережья," — сказал он и вышел.

Доусон сел. Вожак его стаи скуля подошла к нему и опустила голову на его руки. Он рассеянно почесал ее за ухом. Когда он убедился, что у Иссандриана было достаточно времени покинуть его дом, он встал и пошел в личные комнаты Клары. Они сидела на краю кушетки, руки сплетены на коленях. Её глаза были широко раскрыты, а лицо было бледным. Все в ней говорило о страхе и напряжении.

"Где Коу?" — сказал он. "Я послал его…"

Клара подняла руку, указывая ему за спину. Коу стоял в тени за открытой дверью. В одной руке у него был обнаженный меч, в другой ужасный изогнутый кинжал. Если бы Доусон был врагом, он бы никогда не узнал, что его убило.

"Ты молодец," — сказал он. В темноте было сложно разобрать, покраснел ли Коу от смущения. Доусон кивнул в сторону двери, и закрыл ее позади охотника, когда тот вышел.

"Мне так жаль, дорогой," — сказала Клара. "Слуга доложил, что лорд Иссандриан прибыл, а я даже не подумала. Просто приказала пригласить его внутрь. Не могла же я оставить его сидеть на ступеньках, как посыльного. И еще я подумала, что если ему надо с тобой поговорить, то, возможно, будет лучше, если он это сделает. Я не могла даже предположить, что он может замышлять…"

"Он и не замышлял," — сказал Доусон. "Не в этот раз. Однако если он вернется, не впускай его. И никого из людей Мааса."

"Я должна буду встретиться с Фелией, если она придет. Я не могу просто притвориться, что её не существует."

"И даже её, любовь моя. Только после того, как все закончится. Не сейчас."

Клара вытерла глаза тыльной стороной ладони. Этот жест был настолько неженственный и неожиданный, что сердце Доусона на секунду замерло. Он сжал её колено, стараясь придать ей уверенности.

"Значит положение ухудшается?" — спросила она.

"Иссандриан собирает солдат. Искусных людей. Может дойти до сражения."

Клара глубоко вздохнула.

"Ну хорошо."

"Каждый клянется, что защищает лишь интересы Симеона, но, боже помоги нам, если появится кто-то у кого действительно хватит смелости возглавить войско и начать войну. Астериллхолд и Северное побережье выстроились в очередь, чтобы купить обе стороны, и любой из них будет счастлив увидит на Расколотом Престоле свою марионетку," — сказал Доусон. Он закашлялся. "Мы должны победить, пока это всё ещё наша война."

Гедер

— Мятеж? — сказал Гедер, его сердце опустилось в пятки. — Откуда мятеж?

— Люди голодают, лорд протектор, — ответил сэр Госпи Аллинтот. — Фермеры отвозят все зерно в Новый Порт.

Гедер прижал ладонь к подбородку, силясь не дать сэру Аллинтоту заметить, как он дрожит. Ему, конечно, говорили что-то о фермерах и поставках зерна, но среди тысячи вещей, которых требовало управление городом, эта не выделялась. Теперь же гул недовольных голосов слился в один костер, ревущий на площади под его окнами. Кто-то плел заговор против Ванаи, враг, скрывающийся в тени, подрывающий сами основы города. Максия, вероятно, готовилась снова занять город, пока власть Антеи не окрепла. Или изгнанный принц собирает по деревням соратников. Мысли Гедера неслись бешеным вихрем, как сухие листья, подхваченные ветром.

— Кто за этим стоит? — спросил он, заставляя себя говорить спокойно.

Сэр Аллинтот прокашлялся.

— Я думаю, это реакция на ваше повышение налогов на ввоз зерна, милорд, — сказал Аллинтот. — Фермеры зарабатывают больше на своем зерне, даже если для этого приходится везти его дальше, потому что в Новом Порту ниже налоги.

— Так значит, чтоб заработать больше денег, они оставят Ванаи голодать? — сказал Гедер. — Это не пройдет. Мы можем отправить людей. Перехватить зерно и привезти его сюда.

Сэр Аллинтот опять кашлянул. Он или заболевал, или пытался подавить смешок.

— При всем уважении, милорд, — сказал Аллинтот, — Даже при прочих равных, отсылка солдат из города — нечастый способ подавления мятежа. Возможно, милорд мог бы рассмотреть вариант снижения налогов до прежнего уровня. Или даже ниже, учитывая важность снабжения для города?

— И уменьшить наш вклад в королевскую казну? — сказал Гедер.

— И снова при всем уважении, милорд. Пока в Ванаи не поступает зерно, налоги на зерно тоже не поступают. Платежи уже упали ниже назначенного уровня.

Крики с площади усилились. Гедер вскочил с кресла и подкрался к окну.

— Черт побери. Почему они не могут стоять тихо?

Они толпились на ступенях, ведущих во дворец. Две или три сотни людей, потрясающих кулаками, камнями и палками. Два десятка человек в Антийской форме держались крепко, мечники впереди, лучники за их спинами. Гедер увидел Джори Каллиама, который ходил между солдатами. Людское стадо поднялось на несколько ступеней, затем схлынуло назад.

— Я поговорю с ними, — сказал Гедер

— Милорд?

— Скажи им, что я выхожу, — сказал Гедер. — Я поясню суть проблемы и пообещаю им все исправить.

— Как пожелаете, милорд, — сказал сэр Аллинтот с поклоном, перед тем как покинуть комнату.

Слуги вынесли Гедеру черный плащ, который он когда-то забрал взамен налогов. Скрип и запах кожи придавали ему уверенности, а покрой был действительно хорош. Пока он спускался широкими отполированными ступенями и проходил через широкий зал, ему казалось, что он носит плащ, как носил бы маску. Поскольку тот был сработан на славу и производил впечатление, Гедер прятался в нем, в надежде, что люди увидят плащ, а не его самого.

По его кивку две взволнованных служанки тимзинай распахнули дверь, и Гедер вышел. Солдаты, которые охраняли двери дворца, стали выглядеть гораздо уязвимей здесь, когда он стоял за их спинами, чем когда наблюдал за ними сверху. Сброд же казался еще многочисленней. Толпа увидела его, затаила дыхание и завизжала. Палки и кулаки взметнулись в воздух. Сотни лиц с распяленными ртами и оскаленными зубами смотрели на него снизу вверх. Гедер сглотнул и шагнул вперед.

— Что ты делаешь? — сказал Джори Каллиам.

— Все в порядке, — ответил Гедер и поднял руки, призывая к тишине. — Слушайте! Слушайте меня!

Первый камень показался ему волшебным фокусом. Темная точка в небе, меньше пичуги, выросла откуда-то из-за толпы и, казалось, повисла в воздухе без движения. Только на последних футах иллюзия рассеялась, и камень полетел Гедеру в лицо. Ударом его отбросило назад, мир на мгновение стал очень тихим и отдаленным, дневной свет померк в уголках зрения. Потом сам воздух вокруг заревел, когда толпа устремилась вперед. Голос, который зазвенел над хаосом, принадлежал Джори Каллиаму.

— Стрелять! Держать позицию!

Стрела с жужжанием пронеслась с площади мимо плеча Гедера, воткнулась в стену дворца и раскололась. Кто-то взял его за локоть и повел вверх по ступеням. Левую сторону лица покалывало, во рту был вкус крови.

— Иди внутрь и оставайся там, — крикнул Джори. — Не подходи близко к окнам.

— Не буду, — сказал Гедер, и еще один камень просвистел мимо. Он, пригнувшись, устремился за безопасные стены. Слуги закрыли дверь сразу за его спиной, и опустили деревянный засов на внутренние скобы. Гедер сел на ступеньках, обнял руками колени. Грозные вопли на улице тем временем превращались в крики боли. Что-то загремело. Пронзительно завизжала женщина. Он обнаружил, что качается взад-вперед, и заставил себя прекратить это. Его оруженосец появился рядом с влажной тряпкой в руках, чтоб смыть кровь с лица Гедера.

После того, что показалось часами, хотя, скорее всего, было минутами, звуки насилия затихли. Когда он посчитав время затишья достаточным, Гедер махнул рабам. Засов подняли, и он выглянул наружу. На площади остались только антийские солдаты. Пять тел лежало у подножья дворцовой лестницы, кровь выглядела непристойно яркой под полуденным солнцем. Лучники по-прежнему занимали позиции, со стрелами наизготовку, но опущенными тетивами. Джори Каллиам стоял в центре площади, окруженный полудюжиной мечников. Гедер мог расслышать резкий ритм его речи, но слов разобрать не мог. Он развернулся и пошел к себе в покои. Кто-то умудрился швырнуть камень достаточно высоко, чтоб разбить одно из окон. Осколки блестели на солнце.

Так не должно было быть. Ему дали шанс сделать себе имя, а он проваливался. Он даже не понимал, как именно, просто любое его решение влекло за собой две проблемы, каждая вдвое хуже первоначальной. Он знал, что солдаты его не уважают. Что жители города презирают его. Он слишком мало знал об управлении городом, и не имел соратников, которые могли бы делать это за него. Он хотел, чтоб Терниган отозвал его домой, как Клина. Вернуться к нему, даже для осуждения, было бы лучше, чем оставаться тут.

Если не считать, конечно, что он уже почти видел разочарованное выражение на лице отца. Почти слышал притворные утешительные речи. Ты сделал все что мог, мой мальчик. Я все равно горжусь тобой. В воображении, отец Гедера пытался защитить его от позора поражения. Все что угодно было бы лучше этого. Смерть от рук разгневанной толпы была бы лучше. Унижение было болезненным для Гедера, но он мог его вынести. Но смотреть на унижение собственного отца — это было бы слишком. Должен быть какой-то способ. Должен.

Служанка зашла со щеткой и совком и убрала разбитое стекло. Гедер едва взглянул на нее. Морозный воздух просачивался сквозь разбитое оконное стекло, но он не стал звать никого, чтоб окно починили. На нем был его кожаный плащ. Ему было достаточно тепло. А если и нет — едва ли это имело значение.

Луч света полз по стене, багровея по мере того, как солнце завершало свой круг. Мужчина первокровка вошел, колеблясь, и заново разжег огонь в камине. Ноги Гедера болели, но он не двигался. Тот же мужчина вскоре вернулся с куском кожи, который обвязал вокруг разбитого окна. В комнате потемнело.

Как несправедливо, что Терниган не заплатит за это. Это ведь он поставил Гедера во главе города без руководства к действиям, без лояльных людей, которые могли бы его поддержать. Если кто и должен был стыдиться за положение дел в Ванаи, это был лорд маршал. Но, конечно же, этого никогда не случится. Потому что если Терниган заслужил порицание за то, что поверил в Гедера, то король Симеон заслужил порицание за то, что поставил Тернигана командующим. Нет, вина будет лежать на Гедере, и ни на ком другом.

И по прежнему Гедер не мог даже представить себе, о чем думал Терниган. Всех ошеломило его назначение. Даже ему самому понадобились догадки Джори Каллиама, чтоб найти благовидный предлог своему вознесению. Никто не считал выбор мудрым. Лишь два человека верили во все это — Гедер и лорд Терниган. Только они находили это возможным, и даже в этом случае…

Или нет. Что если никто не находил это возможным? С самого начала.

У Гедера вырвался возглас в пустоту комнаты.

Когда он повернулся, его колени подогнулись. Слишком долго он стоял без движения. Прихрамывая, он добрался до кушетки у огня, в мыслях вывернув проблему наизнанку. Сколько раз он слышал, что Ванаи — мелкая пешка в большой игре? Но не понимал этого до текущего момента.

Во-первых: как бы не было обидно это признавать, Гедер никоим образом не был подготовлен к управлению городом.

Во-вторых: Терниган назначил его управлять им.

В-третьих: Терниган не глупец.

Следовательно, Терниган — неважно по какой причине, и из-за какого конфликта интересов — хотел, чтоб Ванаи поглотил хаос. И Гедер был приемлемой жертвой.

Он улыбнулся, и рана на его губе разошлась. Он засмеялся — и пошла кровь.

«Ваше Величество», начал Гедер в письме, «в роли протектора Ванаи, я был вынужден заключить, что политическая обстановка в более широких границах делает долгосрочный контроль над городом невозможным.»

Гедер снова пробежал глазами страницу. Этой ночью он написал полдюжины различных версий письма. Некоторые были злобными нотациями, некоторые — униженными извинениями. Выбранная им форма, в конце концов, оказалась близкой письму, которое Маррам Тока отправил королю Халласкара несколькими столетиями ранее. Полный текст, который был воспроизведен в одной из его книг, одновременно и трогал, и оставлял многое невысказанным. Гедер изменил в нем достаточно, чтоб с чистой совестью не запятнать себя плагиатом, но прежняя структура письма все равно ясно просматривалась. Гедер прошил письмо, отметил титульную страницу и прижал свою печать к пурпурному воску. Эссе с письмом Марраса Токи покоилось на столе, и Гедеро снова пролистал его, чувствуя легкость в сердце, — небывалое для последних недель ощущение. Он нашел искомый параграф и остановился, чтоб подчеркнуть главную мысль.

…Аастапал разрушил сам Инис, предприняв тактический шаг, чтоб не дать Мораду захватить его.

Он обратил внимание на собственную рукописную пометку. «Смотреть на круги на воде, чтоб узнать, куда упал камень.»

Да. Когда он вернется в Камнипол, на это будет время. Алан Клин мог так и не понять, что лишился протектората из-за предательства. Гедер же, с другой стороны, абсолютно четко сознавал это, и его обида была прочна, будто отлита из железа. Он мог бы понять решение Тернигана, и все, что стояло за ним. Но это придет позже.

Ночь была испытанием. Бесконечные темные часы были заполнены мысленными барабанными ударами, каждый из которых говорил о том, как его использовали. Как он был создан для провала, и какой ценой это должно было достаться. Он плакал и рычал от ярости. Он читал книги, отчеты своих людей и историю Ванаи. Иногда он даже проваливался в короткий сон.

— Милорд, — раздался голос оруженосца. — Вы меня звали?

— Да, — сказал Гедер, поднимаясь. — Три вещи. Первое. Возьми это письмо, и найди самого быстрого всадника, который у нас есть. Я хочу, чтоб оно было доставлено в Камнипол так быстро, как только возможно.

— Да, милорд.

— Второе. Возьми эту сумку. Ты же знаешь ученого, с которым я работал? Купи у него все его книги. Потом принеси их сюда и упакуй вместе с моими вещами. Мы покидаем Ванаи, и я беру их с собой.

— Покидаем, милорд?

— Третье. Отправь сообщение моим советникам. Я встречусь с ними через час. Любой, кто опоздает, получит плетей. Так им и скажи. Плетей и соли на свежие раны.

— Д-да, милорд.

Гедер улыбнулся, на этот раз боль была не такой сильной. Его оруженосец отвесил быстрый поклон и унесся прочь. Зевая и потягиваясь, Гедер в последний раз покинул свои комнаты во дворце принца Ванаи. Он шел легким шагом, а настроение ему не смогла испортить даже бессонная ночь. В воздухе витало тонкое обещание весны, прозрачный утренний свет разливался по камням площади, которую вчера заполняли мятежники. На дальнем краю площади какой-то местный житель отважился повесить пугало, изображающее Гедера. У пугала был огромный живот, черный плащ, подобный его собственному, а выражение вырезанного из сухой тыквы лица было шедевром глупости. На шее пугала висела табличка: ЕДЫ ИЛИ СВОБОДЫ. Гедер жестким коротким кивком поприветствовал свое второе я.

Он нашел своих людей там же, где увидел, когда впервые обратился к ним с речью. Многие выглядели заспанными. Джори Каллиам был среди них, между его бровей пролегла глубокая складка. Госпи Аллинтот стоял в проходе, сложив руки и высоко подняв голову, будто подозревал, что его призовут к ответу за вчерашний мятеж. Гедер шагнул к краю бывшей часовни. Он не стал садиться.

— Милорды, — сказал он резко. — Я приношу свои извинения по поводу столь раннего часа, и благодарен вам за то, что вы пришли. Как лорд протектор, я обязан и имею честь командовать вами в этот день, наш последний день в Ванаи.

Минуту он стоял, позволяя слушателям осознать значение этих слов. Глаза вокруг загорались. Замешательство распространялось по залу, брови перестали хмуриться, шеи вытянулись. Гедер кивнул.

— К ночи вы выведете своих людей за ворота города и приготовитесь к маршу в Камнипол, — сказал Гедер. — Я понимаю, что еды маловато, поэтому убедитесь, что упаковали всю, до того как мы погрузим последний мешок с добром. Это не бегство.

— Тогда что это? — спросил Албертис Маас.

— Не перебивайте меня снова, Маас. Я все еще главный тут. Сэр Аллинтот, не будете ли вы добры удостовериться, что каналы перекрыты? Думаю, мы оставим их сухими. А уличные ворота нужно закрыть.

— Какие ворота?

— Железные, в начале улиц, — сказал Гедер.

— Да, сэр, я понимаю. Я хотел уточнить, какие именно из них вы хотите закрыть.

— Все. Лорд Каллиам, и вы будете охранять их. Никто не должен войти в город, и никто, кроме нас самих — покинуть его. Очень важно, чтоб никто не ушел.

— Мы уезжаем? — спросил Маас.

— Я был вынужден заключить, — сказал Гедер, — что политическая обстановка в более широких границах делает долгосрочный контроль над городом невозможным. Вы все были свидетелями усилий, приложенных сэром Клином, и видели, к чему это привело. Я читал историю Ванаи. Знаете ли вы, сколько раз Антийцы правили городом? Семь. Самое долгое правление, при королеве Эстее Третьей, продлилось десять лет. Самое короткое — три дня, во времена Междуцарствия. В каждом из случаев город либо сдавали из-за предательства, либо жертвовали взамен на достижение другой цели. Короче говоря, Ванаи был заложником политики. Принимая во внимание ситуацию в Камниполе, дело снова идет к тому.

— Да что он знает о ситуации в Камниполе? — пробормотал кто-то достаточно громко, чтоб Гедер услышал, но недостаточно громко, чтоб он не смог это проигнорировать.

— Мой долг, как протектора Ванаи, — долг не перед городом, а перед Антеей. Если бы я посчитал, что продолжение нашего присутствия здесь поможет короне, я бы остался вместе со всеми вами. Но если исторические книги и говорят о чем-то, то только о том, что город стоил жизни многим хорошим и благородным мужам, не принося никаких долгосрочных преимуществ Расколотому Престолу, кто бы не занимал его. На должности, на которую меня назначил лорд Терниган, во имя короля Симеона, я понял, что Ванаи невозможно удерживать с выгодой. Обо всем этом я написал королю Симеону. Гонец с обоснованием моих приказов уже на пути в Камнипол, на дороге драконов.

— Итак, мы просто пойдем домой? — с негодованием воскликнул Маас. — Мы просто отдадим город любому из врагов, который пройдет мимо?

— Конечно нет, — сказал Гедер. — Мы сожжем его.

Ванаи погиб на закате.

Если бы люди узнали, поняли, что им угрожает, хилый мятеж на площади перед дворцом показался бы детскими играми. Но они и представить себе не могли, что столкнутся с чем-то большим, нежели расплата за брошенный в голову Гедера камень, несмотря на опустошение каналов, дерево, уголь и масло, разлитое по улицам и площадям, несмотря на вооруженную охрану ворот. Может быть, кого-то из мятежников поймают и сожгут. Это не первая публичная казнь, которую видел Ванаи. И только когда антийцы маршем вышли из ворот, город понял, что происходит, — но было уже поздно.

История повернулась против Ванаи. Это был город узких улочек, построенный из просмоленного для водостойкости леса, с воротами в начале каждой улицы. Город щеголеватый, уверенный, что никакая серьезная беда не грозит ему — просто потому что такого никогда не было раньше. Маленькая пешка в большой игре.

Гедер уселся на небольшом сидении, которое оставил Алан Клин. Сидение, кожаная петля, узковатая для него, было удобней, чем его собственный походный стул. Высшие чины его армии стояли вокруг.

Он мысленно репетировал эти минуты. Как только все будет сделано, он встанет, скажет, что, по его мнению, Ванаи более не нуждается в защите, и отдаст приказ к маршу. Это будет как в древних легендах. Офицеры вокруг волновались, поглядывая на него, будто сомневаясь в твердости его намерений.

В сотне ярдов впереди сияли золотом в лучах заходящего солнца ворота Ванаи. Гедер встал.

— Блокируйте ворота, — скомандовал он.

Приказ передали дальше, он нарастающим эхом прокатился по рядам армии. Вскоре он достигнет южных ворот. Инженеры уже ждали, и немедленно принялись за дело. Хватило минуты, чтоб ворота были заблокированы. Открыть их было бы недолгим делом, но на это времени у Ванаи уже не осталось.

— Выпускайте огненные стрелы, — сказал Гедер, почти буднично.

Приказ передали. Двадцать лучников подожгли стрелы и спустили тетиву, огни были едва больше светлячков на свету. Потом еще раз, и еще дважды. По всему городу лучники, носящие его цвета, будут делать то же самое, как только до них дойдет приказ. Гедер сел. В его воображении все случалось в один миг, но солнце уже село за горизонт, мир из золота оделся серым, а никаких признаков пожара все еще не было. Гедер уже раздумывал, не повторить ли обстрел, как потянулись вверх первые клубы дыма. Он видел, как медленно они растут. Это могло занять больше времени, чем он предполагал.

Дым повалил гуще, и когда ветер погнал его к ним, был плотным и жирным. Еще один столб вырос на юге, тьма, вознесшаяся столь высоко в небо, что поймала последний луч солнца, вспыхнув на мгновение красным, и снова погаснув. Гедер заерзал задницей. Похолодало, но за курткой посылать не хотелось. Он не спал с позапрошлой ночи, и буквально падал от усталости. С трудом он заставил себя сесть прямо.

Долгое время, казалось, ничего не происходило. Дым. Отдаленные возгласы. Гедер не думал, что разгоревшееся пламя можно будет так легко погасить, но чего только бывает. Дым стелился, растекаясь по ночным улицам. А затем, будто спохватившись, над городом воцарилось пламя.

Поднялись крики, визг и вопли. Конечно же, он и не сомневался, что начнется ор, но думал, что это будет похоже на так возмутивший его бунт — Боже, неужели это было только вчера? Ничего подобного. Не было гнева в этом звуке, просто сотни голосов слились в один вопль чистого животного ужаса. Гедер видел передвижение своих отрядов. Кто-то пытался выбраться из города, и антейские мечники, верные приказу, выслеживали беженцев. Гедер потрогал беспокоившую ранку на губе. Он напомнил себе о чучеле, повешенном на площади. Они первые начали. Сами и виноваты в собственной гибели.

Дым валил уже со всех улиц, ярко освещенный снизу, скрывая луну за своей завесой. Языки пламени ползли от дома к дому, вздымались над городом, разгораясь на открытом воздухе. Появился новый звук, низкий и ровный, словно войско маршировало по дороге. Гедер почувствовал дрожь земли, и огляделся, не зная чего и ждать — то ли оползня, то ли нападения. На секунду он представил, что это последний дракон, прятавшийся под Ванаи, очнулся ото сна. Но это был всего лишь голос огня.

Ворота задрожали, деформируясь от жара. На стене появилась группа фигур, мужчин и женщин, пытающихся спастись бегством. На миг, подобный вспышке молнии, на фоне огня появился силуэт. Было видно, что это женщина, хотя какой расы, Гедер сказать бы не мог. Она замахала руками, пытаясь привлечь внимание. Внезапно, Гедер почувствовал неодолимое желание послать кого-то спасти ее, но она уже исчезла. Отдельные языки пламени добрались до полупустых амбаров, и взвесь зерновой пыли взорвалась с громоподобным звуком. Дым поднимался по спирали, вихрь тьмы, по сравнению с которым город казался крошечным. Ветер, который он чувствовал, был вызван тягой. Рев был столь силен, что разговаривать не представлялось возможным.

Гедер сидел, вытаращив зенки, а вокруг дождем сыпался пепел. Жар гибнущего города обжигал лицо не хуже, чем солнце в пустыне. Он представлял, что будет сидеть, наблюдая, пока все не кончится. До него не доходило, что Ванаи будет гореть еще несколько дней.

Он вообще ничего не понимал.

— Пошли, — сказал он. Никто не услышал. — Хватит! Идем!

Приказ передали, и армия Антеи потянулась вон из этой топки. Гедер отказался от задуманного им величественного жеста. Любые слова поблекли бы на фоне этого пожарища. Он вернулся в свой шатер раздумывая, не слишком ли близко они разбили лагерь. Что, если огонь перекинется через стены? Что, если он придет и по их души?

Жестом он отослал оруженосца прочь, и калачиком свернулся на койке. Он слишком устал, чтобы двигаться, а кошмарный рев пламени все не утихал. Он уставился на крышу палатки, перед его глазами маленькая фигурка размахивала руками, а потом умирала. Гедер рукой зажал рот, кусая ее до крови, в попытке заставить шум исчезнуть.

Пепел десятка тысяч людей поднимался в небо.

Ситрин

Весть об уничтожении Ванаи захлестнула Порте Оливия. На Центральном Рынке и в порту, в пивных и постоялых дворах, на лестнице, ведущей в лабиринт из стекла и камня, то бишь дворец правителя, подробности множились по мере того, как появлялись новые сведения, будь то на кораблях, лошадях, или же на основе чистых домыслов. Город горел три дня. Войска Антеи блокировали ворота и перебили всех, кто пытался бежать. Каналы были осушены, чтобы не было воды для тушения пожара. Антейцы разлили светильное масло по улицам города прежде, чем уйти. Жар был такой, что даже камень крошился. Запах гари и дым достигли Массии, окрасив солнце красным. Обугленные тела забили водоводы в Новопорте.

Ситрин жадно ловила каждое слово, словно проныра-нищий, высматривающий упавшую мелочь. Сначала она не верила. Города не умирают в одночасье. Улицы и каналы, которые она знала всю свою жизнь, не могут превратиться в руины только потому, что кто-то сказал об этом, даже, если говоривший антейский генерал. Это просто смешно. Но с каждым пересказом, с каждым новым сообщением, говорившим об одном и том же, все сомнения постепенно исчезали. Даже если они только и повторяли друг-друга, под их натиском плотина ее неверия рухнула.

Ванаи уничтожен.

— Ты в порядке? — спросил Сандр.

Ситрин наклонилась вперед, болтая ногами, которые она свесила с борта повозки, словно ребенок, сидевший на слишком высоком для него стуле. В этот полуденный час народу вокруг было — не протолкнуться. Она наблюдала за худым как хворостинка мальчиком — синаи, пробиравшимся через толпу, следя за шапкой бесцветных волос на его голове. Пахло морем, из-за чего воздух казался холоднее, чем был на самом деле. Она не знала, что ему ответить, однако попробовала.

— Даже не знаю. Думаю, что да. Трудно жить среди всего этого, — сказала она, кивнув на мешанину человеческих тел вокруг. — И я действительно переживаю из-за смертей. Я хочу сказать, что знаю, что магистра Иманиеля больше нет с нами. И Кэма, скорее всего, тоже. Все те мальчишки, с которыми я играла на улице мертвы, и иногда я грущу по ним. Но когда я начинаю думать, что ничего уже нет — ни зеленого рынка, ни дворцов, ни барж-плоскодонок, ни всего остального — это становится… Ни знаю как и сказать… Абстрактным, что-ли?

— Слово к месту, — кивнул Сандр, как будто понял, что имелось в виду.

— Меня здесь никто не знает. Я всю свою жизнь прожила в Ванаи. Мне казалось, что все знают кто я. Что я. А сейчас, когда все они мертвы, у меня больше никого не осталось. Капитан Вестер, Ярдем Хейн, ты и Мастер Кит, вот и вся моя компания. Вы одни во всем мире, знаете меня лучше других.

— Это жестоко, сказал Сандр, беря ее за руку.

Ну, подумала она, есть и хорошая сторона. Когда никто не знает кто ты такая, можно быть кем угодно.

— Сандр! — позвал Мастер Кит. — Пора.

— Да, сэр — сказал Сандр, вскакивая на ноги. Он посмотрел на Ситрин, и нежно улыбнулся, подобно тому, как делал это на сцене. — Ты не подождешь, пока мы не закончим?

Ситрин кивнула. Спешить вроде некуда. Да и внезапная смена чувств у Сандра вызывала интерес. Она предположила, что какая-то красотка отказала ему, и он вернулся к ухаживаниям за ней с целью вернуть себе уверенность. Он полагал, после случившегося между ними на пруду у мельницы, что она легкодоступна. Ситрин и самой было бы интересно это знать. Более того, нравится ли ей быть такой. Она спрыгнула с повозки и смешалась с толпой.

Микель уже был тут как тут, без всякого энтузиазма изображая местного. Он поймал ее взгляд и ухмыльнулся. Она кивнула в ответ и повернулась посмотреть, как Смит и Хорнет опускают сцену. Когда цепи закрепили, на помост вышел Мастер Кит. Он больше не носил костюм Оркуса, Царя Демонов. С уходом Опал, история Алерена Душегуба и Драконьего Меча больше не ставилась. Вместо этого, с его плеч ниспадал мерцающий синий плащ, в тон тунике. Ярко желтые ленты, использовавшиеся в качестве подвязок, зеленые чулки и самые нелепые башмаки из всех когда либо виденных, с шарообразными носами.

— При-вет! — вскричал Мастер Кит смешным фальцетом. — Эй, там, я сказал, привет! Да, ты, в этой замечательной шляпе. Почему бы тебе не задержаться на какое-то время? Бог свидетель, не пожалеешь. И ты, там, сзади. Подойди поближе, сможешь увидеть кое-что интересное. Что? Ты сможешь. И…

Мастер Кит остановился, на лице его появилось выражение ужаса. Ситрин почувствовала укол страха и полуобернулась, чтобы проследить за его взглядом.

— О, не ты, дорогая, — продолжил Мастер Кит тем же самым фальшивым голосом, размахивая рукой в отрицающем жесте. — Ты сохраняешь право следовать дальше.

В толпе послышались смешки. Предполагалось, что Ситрин и Микель будут управлять ее настроением, но уже нашлось с полдюжины тех, кто остановился посмотреть. "Проклятие невесты" была пикантной комедией с полудюжиной переодеваний, которые могли быть выполнены всего одной женщиной. Мастер Кит внес изменения в сюжетные линии в соответствии со спецификой Порте Олива: рифмы для короля были переделаны под королеву, а вместо злого помещика, загримированного под йемму, с накладными плечами и фальшивыми клыками, торчащими изо рта, на сцену, в кудрявой овечьей шкуре, выскочил Смит, наименее убедительный куртадам в целом свете. Ситрин смеялась и хлопала в ладоши, не столько управляя толпой, сколько следуя ее порывам.

Когда пришел конец, а актеры раскланивались под реденьким дождем из монет, она была почти удивлена возвратом к действительности. К тому, что приходится скрываться в Порте Олива и трястись в ожидании очередного нападения грабителей.

И к тому, что Ванаи больше нет.

Сандр слез с повозки, стирая грим с лица влажной тряпкой. Мазки вокруг глаз и рта придавали ему более моложавый вид. Или, наоборот, благодаря им он и выглядел по своим годам, в то время, как обычно, походил на стертую монету.

— Все прошло хорошо, — сказал он, ухмыляясь.

— Это точно, — согласилась Ситрин.

"Если эта еда тебе нравится, то можешь ее купить," — сказал он. Над его плечом Ситрин уловила проблеск внимания Кери из повозки и представила, что должно быть она увидела. Сандр, ведущий. Ситрин, наивная девушка, приглянувшаяся со второго взгляда. Или должно быть Сандр, член труппы и Ситрин, причина, по которой ушел Опал. Обкусанные губы борозды бровей, должно быть указывали на неодобрение ей и Сандром. Ситрин не знала, чьи они были.

Узнать, что Магистр Иманиэл сказал, из того, что она помнила, или обыскать его могилу.

Ситрин подняла руку только на высоту ее талии, немного изогнув. Кери вернула свою руку на место, и затем указал на Сандра и склонила голову. На самом деле? Если бы она была зла на Опала, самое большое она бы улыбнулась и помахала. Удивленная вздохом облегчения, Ситрин пожала плечами. Кэри прошла глазами по кругу и направилась обратно в повозку.

"Что?" — сказал Сандр, смотря через свое плече. — "я что-то пропустил?"

"Только Кэри," — сказала Ситрин. — "Ты сказал что-то о еде?"

Пивная вблизи от ее покоев подавала цыплят и маринованную морковь, которые, с их слов, хорошо сочетались с темным пивом. Сандр заплатил пять монет сверх за право на отдельный столик с единственной скамейкой, отделенного от общего зала куском драпировки слишком скромным, чтобы называться занавеской. Он проскользнул на скамейку рядом с ней, с большим бокалом черного пива и широкой кружкой крепленого вина для нее. Его нога остановилась рядом с ее ногой, как будто прикосновение было совершенно естественным. Ситрин подумала о том, чтобы немного отодвинуться. Вместо этого, она сделала щедрый глоток вина, наслаждаясь резким привкусом. Сандр улыбнулся и пригубил свое пиво.

Это было, она сообразила, своего рода торговлей. Он хотел сделать кое-что из того, о чем только что намекнул в этой сексуальной сцене. Со своей стороны, он готов был предложить еду и алкоголь, внимание и сочувствие. И, знал ли он это или нет, опыт. Неявный обмен был тем, о чем говорил Магистр Иманиель несколько раз, и всегда с пренебрежением. Ему нравилось точность измерения монете. Здесь в тепле, в таверне, привкус посоленного мяса и крепленого вина согревал ее кровь, Ситрин не была ли уверена соглашается она или нет. Конечно, была небольшая неточность.

Сожалею на счет Ванаи, — сказал Сандр сказал, используя ту же комбинацию, что он пробовал перед представлением.

Каким же был эффект, произведенный тем, что он сказал это? Она думала, что это напоминает ей насколько сильной было необходимость чувства общности. И делать вещи, которые он предлагал, казалось ценным. Тем не менее, он сделал это раньше. Начиная это заново с ошибкой. Возможно, если бы он помимо этой тактики, в перерыве он использовал еще какие-то. Он мог с легкостью принизить ценность того, что получал от нее взамен. К примеру, неодобрительно высказаться о ее платье или стрижке, дав понять, что лечь с ней в постель если и стоит того, то не настолько. Опасность была в том, что она, должно быть повяла себя агрессивно и закончила отношения. Или притворное наступление было способом заставить его озвучить свое предложение.

Ситрин? — спросил его, она потрясла головой.

Прости пожалуйста, — сказала Она. — Я отвлеклась.

— Отличное пиво. Ты бывала тут раньше?

— Я собиралась, — сказала она, — Но всегда находилось еще что-нибудь.

— Будешь пиво?

— Давай, — ответила она.

Она надеялась на то что он подвинет свою кружку к ней, вместо этого он поднял свою руку, подозвав слугу разносчика, и купил кружку только для нее одной. Напиток состоял из нескольких компонентов и был густым, алкоголь скрывался в богатой игре ароматов. У него не было чистого вяжущего вкуса крепленого вина. Как же говорил капитан Вестер? Принеси ей дурацкую выпивку, чтобы она раздвинула колени. Что-то типа того.

Получалось так, что Сандр был мужчиной, у которого не было разнообразия в подходах к ней.

— Я не помню своих родителей, — сказала Ситрин. — Банк меня растил, покупал мне одежду и учителей.

— Наверное ты любила их, — сказал Сандр, голосом играя роль утешающего и прижав свои бедра к ее всего лишь с немного большим рвением. До сих пор, Ситрин раз обдумывала вопрос.

Любила ли она Магистра Иманиеля? Она думала, что да. Он точно любила Кэм и хотела Безеля. Она оплакивала их всех, когда пришли первые новости. Но сейчас она не плакала. Горе по прежнему было с ней, но было еще кое-что еще помимо этого. Было ужасное чувство возможности.

— Я думаю, что я должна, — сказала она.

Он взял ее за руку, как будто бы он проявлял ей симпатий. Его лоб собрался в складки и он наклонился к ней.

"Я так сожалею, Ситрин," — сказал он, и к ее изумлению, у нее начали наворачиваться слезы. Это не могло быть правильным.

Сандр наклонился вперед, деликатно прикасаясь к ее глазам манжетой своего рукава. Смывая слезы, что он вызвал. Укол обиды на легкое лицемерие прояснял многие вопросы.

— Капитан Вестер! — она просипела, и Сандр отпустил ее руку, как будто бы она укусила. Он выглянул из-за этой почти занавески.

"Где?" — спросил он.

— Он только что зашел в другую комнату, — сказала Ситрин — Иди, Сандр. До того как он тебя увидит.

Сандр сглотнул, один раз кивнул, и соскользнул со скамейки, направляясь к двери аллеи. Ситрин смотрела как он уходит, затем протянула руку и пододвинула еще и его кружку к себе. Наконец, с этим напитком хорошо пошел оставшийся цыпленок. Она не злилась на Сандра, но на не могла заставить себя уважать его. В другую ночь, она вероятно, позволила бы отношением идти по его сценарию, чтобы хотя бы посмотреть к чему это приведет. Становилось все яснее и яснее, что было задумано так, что Мастер Кит останется в Порте Олива некоторое время. Поскольку она не была уверена в том где и как ее переместят в город, создавая уверенность, что этот тип связей обязательно приведет к сложным последствиям. Что если она забеременеет? Все ее планы тогда рухнут. Легче держаться подальше, чем отойти в сторону потом. И она все еще удивлялась тому, что это все значило. Мысленно она переместилась к пруду у мельнице — ее кожу обжигал снег, на ней лежал мальчик.

Она прикончила вторую кружку пива и пошла назад за крепленым вином. Предполагалось, что алкоголь даст ее голове отдохнуть, но она не чувствовала его мягкого влияния до конца. Или, по крайней мере, не так, чтобы он скинул с нее груз контроля над ситуацией. Но можно точно сказать, что она была более расслабленной, чем обычно. Всегда присущее ощущения связанности в животе стало слабее, и она почувствовала себя немного по-домашнему. Но ее мысли были настолько же ясными, как всегда. Может еще более ясными. У нее было чувство, что сложные проблемы остаются за ее вниманием, ее разум сравнивал и строил схемы со скоростью, c которые она не могла бы поддерживать сама по себе. Она съела чуть-чуть маринованной моркови, закончила пить вино, и взяла еще одну кружку пива.

Когда она вышла за дверь, солнце уже встало. По Порте Олива разлился(!) серый туман. Фонари мерцали и светились. Мужчины и женщины сновали по улице, в тревоге, чтобы добраться до дома до того, как везде наступят сумерки. Воздух был холодным, но не горьким(!). Этот вечер не был настолько зимним и мягким, как день в холодную весеннюю пору. Она отпустила на волю свои мысли переворачивая их так и эдак, в то время как сама дрейфовала сквозь людскую толпу по улице. Насколько же старым казался Сандр на сцене и насколько молодым вне ее. В ее сердце была пустота по поводу смерти Магистра Иманиеля и Кем, и ее должны были заполнить головокружительные приключения, и ее практически клиническая отрешенность от боли. В предстоящей поездке в Кар, предстояло контрабандой провести товары, которые она не украла. Книга записей банка, суммы и шифры оставили след в истории документов основания последнему всплеску бегущей аристократии. Предательство Опала и преданность капитана Вестера. Она помнила кое-что, что сказал ей мастер Кит о форме души Вестера, и думала, какую же форму ее душа может принять.

Женщина Синнаи поспешила назад, ее робы были обернуты розово-оранжевой марлей, ее лицо было бледным как Луна. Собака гавкнула из затемненного уголка в переулке. Три мужчины Куртадам шли за ней, звенели бисером и шелестели шкурами, сказали что-то что она не поняла, и затем вместе рассмеялись. Она их проигнорировала. Сияние ее окон сияло прямо над ней. Она их проигнорировала. Сияние ее окна прямо над ней. Если бы кто-нибудь захотел напасть на нее, ей бы нужно было только позвонить, и капитан Вестер и Ярдем Хейн бы пришли. Это были приятные мысли, и их было достаточно ей, чтобы она чувствовала себя в безопасности где бы она ни была.

Она нашла в себе силы подняться по лестнице к звуку постоянно скрипящих шагов капитана Вестера.

"Тебя долго не было," — сказал он.

Ситрин пожала плечами.

"Сколько ты уже выпила?"

Cитрин подошла к кровати и села позади Траггу. Ярдем пах как открытые поля и влажные собаки. Она подавила желание почесать его широкую спину. Капитан Вестер следил за ней, ждя ответа.

— Я не могу вспомнить точно, — сказала она — я не платила за большую часть выпивки.

Вестер поднял бровь.

— Оттепель почти наступила. Нам нужно принять решение, — сказала она, ее слова прозвучали четко и внятно.

— Это правда, — сказал капитан, перекрещивая руки. Оттиски дневного света размягчили линии его сердитого взгляда и серость на его висках. Он выглядел молодо. Ситрин помнила, что Опал находила этого мужчину привлекательным и удивлялась, что же она сделала. Она жила с ним несколько недель. Месяцы, считая время затраченное на дорогу. В первый раз ей было интересно, был ли вкус его губ таким же как у Сандра, затем мысленно она переместилась к моменту, чему более чем на половину поспособствовали ее собственные мысли.

— Не имеет значения как мы достигнем Карса, — сказала она, — опасность в том, что кто-то убьет нас и заберет наши деньги.

— старые новости, — сказал капитан Вестер.

— поэтому нам нужно достать деньги самим, — сказала она, понимая, как только она сказала, что это было тем, на что она всю ночь рассчитывала — нам нужно их использовать.

— Возможно, самым прибыльным делом будет, — сказал капитан. — это взять, то что мы можем с собой нести и испариться.

— Нет, — сказала она. — я имею в виду забрать все это.

Траглу рядом с ней щелкнул себя по уху. Капитан Вестер облизал свои губы и посмотрел вниз.

— Если мы возьмем все это, то мы будем в той же ситуации, что и сейчас — сказал он.

— нам до сих пор нужно прятать деньги и защищать их. Если бы только у нас были твои друзья в Карсе после нашего прибытия. Это не улучшение. Мы можем говорить об этом, когда ты будешь трезвым, — сказал он.

— Нет, слушай меня. Мы будем действовали как контрабандисты. Которыми мы не являемся. Ты всегда говорил, что мы можем держать эти деньги тих и мы не можем держать их безопасным способом. Опал это доказала. Поэтому нам не нужно держать от по-тихому.

Вестер и Ярдем обменялись безмолвными взглядами, и капитан вздохнул. Ситрин встала и прошла к незакрытым книгам. Она отлично держалась на ногах. Ее руки шли ровно и она вытащила кожаный черный переплет. Она открыла первые страницы и вручила книгу капитану.

— Документы основания, — сказала она. — Мы написали копию для нас, но для Порте Олива вместо Ванаи. У меня есть сотни документов с подписью и печатью магистра Иманиеля.

— Инвестируй их, — сказал капитан, как будто бы она сказала ему съесть их.

— И шелк, и табак, и специи я могу положить в транспортную накладную. Даже если бы они были украдены у торговцев, банк бы за них заплатил. Мы можем сделать то же самое с украшениями или полностью продать их для получения средств, и затем сделать инвестиции. Пять сотен наверное? Но благодаря стоящему имени банка Медиан у меня за плечами, я могу обернуть около девяти десятых того, что у нас есть в этой комнате в бумаги ни имея ни гроша, кому либо-другому до того, как торговые корабли придут из Наринисла. То, что осталось не выглядит слишком заманчиво, чтобы это охранять.

— Ты очень, очень пьян, — сказал Вестер. — Тот способ которым вы крадете — это взять что-то, и затем покинуть это место.

— Я не краду это. Я храню это в безопасности, — сказала Ситрин — Это то, как работают банки. Вы никогда не сможете держать все деньги, которые вы украли, кто бы ни нашел способ пробить ваш сейф. А вы выкладываете это назад в мир. Если вы согласитесь с некоторой потерей в средствах или кто-то украдет работающие на вас ценные бумаги, вам все еще нужно будет держать некоторые поступления средств и соглашения. Вы можете их восстановить. И если все пойдет не так как вам нужно, то что тогда? Мы попадем в тюрьму?

— Тюрьма это плохо, — прогрохотал Ярдем.

— Не настолько, насколько то, что тебя убьют и выкинут на корм рыбам, — сказала Ситрин. — Если ты сделаешь, что я скажу, тогда шансы сохранить деньги возрастут и, следовательно, вероятность провала упадет.

— Ты хочешь, — сказал капитан Вестер, его голос шел туго, — взять много денег, которые не твои и начать свою собственную ветвь банка, из которого ты воруешь деньги? Они придут за тобой.

— конечно придут, — сказала Ситрин. — И когда они это сделают, у меня будет и то что лежит у них, и много денег помимо этого. Если я проверну это правильно.

Ситрин видело как неверие отражается на краю между забавой и возмущением. Она топнула ногой.

— Слушая меня, — сказала она. — слушай мой голос, Капитан. Я могу сделать это.

Маркус

— Будь осторожен, — сказал Маркус.

— Я и так осторожен, сэр.

— Хорошо, будь ещё осторожнее.

Результаты семи предыдущих попыток валялись на полу между ними: договоры и соглашения между мертвецами касающиеся сожженных богатств, ничего не значащие теперь. Но, как говорила Ситрин, каждое из них несет подпись и оставленный кровью отпечаток пальца Мастера Иманиеля из Ванаи. Хитрость была в том, чтобы опустить в пергамент в воск так, чтобы он покрывал имя и отпечаток, но не более того. Затем, страницу нужно было погрузить в раствор соли и растопленного масла чтобы растворить чернила. После однодневной выдержки в ванной с раствором, они смогут соскоблить чернила используя особый камень которым пользуются ростовщики. Затем, вымочить пергамент в моче, чтобы выбелить все остатки чернил. В итоге они получат пустую страницу, готовую к заполнению всем, что Ситрин захочет внести туда своим аккуратно натренированным почерком, уже подписанную и утвержденную бывшим главой банка. Человеком, который, как показала история, предвидел приближающуюся смерть своего города от рук Антеи и который придумал схему возрождения своего предприятие в Порте Олива, используя Ситрин в качестве агента.

Всё это при условии что они смогут нанести воск на нужное место. Маркус наклонился вперед, дотягиваясь пальцами до краешка документа.

— Если ты только…

— Сэр?

— Ярдем?

Уши тралгу были наклонены назад и прижаты к голове так близко, что серьги лежали на макушке.

— Отойдите в сторону, сэр.

— Но я…

— Уйдите.

Маркус махнул рукой на пергамент, крякнул и отвернулся. Коробки были расставлены так, что маленькая комната, расположенная над помещением где играли в азартные игры, превратилась в две совсем крошечные. Снаружи свистел теплый весенний ветер, гремя ставнями и придавая всему вокруг неустойчивый и беспокойный вид. Прошло уже много дней с тех пор как Маркус встретил весну в южном порту, вонь залива насыщенная запахом соли напоминала ему запах вчерашней рыбы. Ситрин, одетая в грубую одежду извозчика, сидела на стуле, рядом с нею теснилась Кери. Мастер Кит стоял слегка в стороне скрестив руки на своей груди.

— Уже лучше, — сказал Мастер Кит, — но я думаю что ты немного перестаралась и ушла в сторону. Я не хочу чтобы ты выглядела напряженной. Вместо того чтобы думать о весе, представь как бы ты двигался в тяжелом шерстяном плаще.

Кери положила свою руку на спину Ситрин.

Ты слишком напряжена здесь, — сказала Кери. — Расслабь эти мышцы и смести напряжение выше.

Ситрин нахмурилась, маленькие полумесяцы появились у краешков её губ.

— Как будто твоя грудь слишком тяжела, — пояснила Кери.

— О, — сказала Ситрин оживляясь, — действительно.

Она поднялась со стула, сделала шаг в сторону Мастера Кита, развернулась и села обратно. Маркус не мог сказать что изменилось в том как она двигалась, только то что теперь она делала это по другому. Взрослее. Мастер Кит и Кери улыбнулись друг другу.

— Прогресс, — произнес Мастер Кит, — Бесспорный прогресс.

— Я думаю мы готовы к прогулке по площади, — сказала Кери.

— С моего благословения, — сказал Мастер Кит, отступая назад практически упершись Маркусу в живот. Две женщины, держась за руки, прошли по тонкой полоске пола к началу лестницы

— Ниже в бедрах, — добавил Мастер Кит, — Походка свободная от бедра.

Скрип ступеней сопровождал спускающуюся парочку до тех пор пока они не оказались на улице. Порыв ветра промчался по лестнице, и дверь находящаяся внизу хлопнула закрываясь. Маркус выдохнул и сел на только что освободившийся стул.

— Я думаю она достаточно хороша, — сказал Мастер Кит. — Маловато природного чувства собственного тела, но нет и страха перед ним, что само по себе уже пол дела.

— Это хорошо, — произнес Маркус.

— Похоже надрезы у неё на пальцах хорошо заживают. Я думал что останутся заметные шрамы, как будто она подписывала договоры годами. Вкладывал шелк в её раны?

— Пепел и мед, — ответил Маркус. — Эффект тот же и не приводит к заражению.

— Спорное место. Я думал, что называть ее на четверть Синнаи, будет хорошим решением. Если она ближе к полнокровке, то по объему крови Первокровных можно прочитать больше, чем по происхождению.

— Я всегда думал, что Синнаи выглядят на 20 лет, в любом случае, — сказал Маркус. — Это ужасно в драке. В его удары не вложен вес.

Мастер Кит наклонил плечо перед стеной. Его темные глаза мелькали по Маркус, как будто бы актер читал книгу.

— Как вы, Капитан?

Я ненавижу это, — сказал Маркус. — Я ненавижу этот план. Я ненавижу то, что мы производим документы. Я ненавижу то, что Ситрин втянула тебя и твоих людей в это. И нет ничего в этой схеме, чтобы я не ненавидел.

— И кажется, что это все еще значит, что вы выбрали идти вместе.

— У меня нет идеи лучше, — сказал Маркус. — кроме того, как набить наши карманы и уйти прочь. У этой решение есть определенная привлекательность.

— Тогда бы почему вам взять и не сделать это? Коробки здесь. Я бы сказал, что вы заработали больше, чем заплатили.

Маркус невесело хихикнул и пододвинулся вперед, держа локти на своих коленях. С дальнего конца комнаты, Ярдем удовлетворенно хрюкнул. Восковая свеча в этот раз работала.

— У этого действия должны быть последствия, — сказал Маркус. — она не может просто сказать, что теперь все это ее и сделать это правдой. Это как будто бы идти в Кабрал и вскользь говорить, что вы новый мер Упурт Марьон, и все портовые пошлины теперь идут к тебе. И знаешь, что в этом разочаровывает? Мы не знаем. К концу сезона, у каждого торговый дом и королевский бал будет теория о том, что именно Комми Мидиан сигнализирует, чтобы инвестировать в Порте Олива. И это будет значить, кое-что о взаимоотношениях Биранкур и Кабрал, и будет ли фрахтоваться судно из Кварт-Хадаз здесь или там. Почему до сих пор нет ветви? Это потому, что королева предупредила их? Мы, должно быть нарушают полдюжины соглашений и договоров прямо сейчас, и мы не знаем об этом.

— Я согласен со все этим, — сказал мастер Кит. — риск кажется настоящим.

— Мы остались почти ни с чем, предполагаемый шаг в одну сторону банка с большой суммой денег и влиянием, и я ни на мгновению не подумаю, что они поддерживают нас, когда мы положим руки на руль.

— Это то, из-за чего тебе не нравится этот план?

— Да, — сказал Маркус.

Мастер Кит посмотрел вниз. Ветер успокоился, затем снова сделал порыв, проходя рядом с маленькими комнатами, вихрем струясь в воздухе.

— Почему вам не нравится этот план, Капитан? — спросил актер.

Он почувствовал вспышку раздражения, а затем холодное, практически больное чувство правильного ответа всплыло в его голове. Он почесал ногу, чувствую чубы и ткань напротив кончиков его пальцев. Его руки казались старше, чем должны были быть. Когда он думал о них, они все еще выглядели как будто бы он в первых раз был в походе. Сильными, размытыми и способными. Суставы были больше, чем они есть на самом деле. Мозоли придавали им еще более желтый вид. Он развернул их, также считая свои руки. Если бы он смотрел на них вблизи, он бы все еще мог разглядит белые точки, где собака укусила его однажды, целую жизнь назад.

— Она знала риски, но она не понимала их, — сказал Маркус. — Я могу сказать все то, что я только что говорил тебе, и она мне ответит. Аргументом за аргумент. Она скажет, что полученный заново капитал подтвердит это решение. Что держащая компания за нее не ответственна, как и другие ветви не ответственны, поэтому все что они сделают будет шагом поверх того, чем они были, когда деньги были попросту утеряны.

И все же, — сказал мастер Кит.

— Я знаю как защитить ее от бандитов и налетчиков. Я знаю, как воевать с пиратами. Я не знаю как защитить ее от самой себя, благодаря Богу, я могу сказать, что это девочка самая большая опасность которую она когда-либо встретит.

— Это не должно быть трудно, не так ли? Потерять контроль, — сказал мастер Кит.

— Я ее не контролирую, — сказал Маркус.

— А я думаю, что ты контролируешь, но я пойму, если кто-то мне докажет обратное. Какие три решения она сделала до этого? В то время когда ты знал ее, я имею ввиду.

Ярдем Хейн маячила за спиной актера, поливая масло из своих рук на кусок серой ткани. На секунду, Маркус подумал, кусок ткани может вызвать отторжение, но пассивное выражение Тралгу, говорило ему, что он пришел к выводу, слушать разговоры, а не заканчивать.

— У нее есть платье, — сказал Маркус. — они решила пойти на твои представления.

— Тогда, два? — сказал мастер Кит.

— На ужин она выбрала рыбу, — сказал Маркус.

— И как вы сравните этот с другими контрактами, что у вас есть? — спросил мастер Кит. — Я не верю, что вы думали, что Ситрин, как ваш работодатель, ведет себя как маленькая девочка, плывущая рядом с бурным течением. Она тебе платила.

— Нет, она не платила — прогромыхал Тралгу.

— Ты можешь держаться вне этого, — сказал Маркус. — она не может. У нее нет своих денег. Все ее деньги кому-то принадлежат.

— И сейчас, — сказал Мастер Кит, — кажется, что она может позволить золото. И сделать более весомое решение брать рыбу или домашнюю птицу. И какое все-таки платье покупать. Если ее схема работает, она будет выбирать где жить, как и защищать ли себя, и все тысячу вещей, который придут вместе с ее торговлей. И я подозреваю тебя, что ты будешь здесь тоже, с ее стоны и защищать ее. Но только, когда она наймет капитана.

— Она не то, что я делал все это время? — сказал Маркус.

— А это не значит то, что ты был тем, что делал, — сказал мастер Кит. — Если бы вы были, вам нужно было бы спросить Ситрин, до того как вы убьете Опал.

— Ей нужно было говорить мне это не делать.

— И я думаю, это именно та причина по, которой вы не спрашиваете.

— просто, она маленькая девочка, — сказал Маркус.

— Все женщины когда-то были маленькими девочками, — сказал мастер Кит. — Ситрин. Кэри. Королева Биранкура. Даже Опал.

Маркус сказал что-то непристойное на выдохе. Снаружи на улице крикнул игрок. Большая удача может быть их. Можно было поставить на удачу довольно уверенно.

— Извиняюсь насчет Опал, — сказал Маркус.

— Я знаю, что ты извиняешься, — сказал Мастер Кит. — и я тоже. Я ее знаю довольно долго, и я наслаждаюсь ее компанией уже больше половины этого времени. Но он была тем, кто она есть, она сделала свой выбор.

— Вы были ее любовником, не так ли? — спросил Маркус.

Не долгое время.

— И она была частью вашей компании. Она с вами путешествовала. Она была одной из ваших людей.

Да, была.

И вы позволите мне ее убить, — сказал Маркус.

— Да, позволю, — сказал Мастер Кит. — я верю, что есть в последствиях есть чувство собственного достоинства Капитан. Я думаю, что в них есть доля истины, и я постараюсь развить уважение к правде.

Это значит, что Ситрин ошиблась, чтобы это сделать.

— Если это то, что как вы слышали, что я сказал.

Ярдем стукнул себя по уху, его сережки стукнулись друг об друга. Маркус знал, что Тралгу думал. Она не маленькая девочка. Маркус расположил свои ноги напротив стены из ящиков. Благосостояние города, больше на это не рассчитывает. Гемами и безделушки, шелками и специями торгуют, чтобы позволить счастливчику выбраться из огня. И они все вместе не выкупят ни одного из мертвецов. Даже на один день.

В чем здесь был ключевой момент?

— Ее план не плох, — сказал Маркус. — Но у меня есть право его ненавидеть.

Я могу уважать эту позицию, — сказал мастер Кит с ухмылкой. — должны ли мы приготовить душ с маслом для будущих документов основания банка Мидиан в Порте Олива, до того как женщины вернутся.

Маркус вздохнул и встал.

Утром он уже шагал рядом с ней. Было еще прохладно, но не настолько, чтобы шел пар изо рта. Мужчины и женщины трех преобладающих в городе рас проходили мимо друг друга, не обращая никакого внимания на различия в строении тела, глаз и кожи. Над большой площадью плыл туман, окрашивая в серое мостовую из драконьего нефрита. И повсюду можно было видеть осужденных преступников, дрожавших от холода. Двоих первокровных повесили за убийство. Женщина-синнаи была закована в колодки как злостная должница, ее лодыжки были обмотаны цепями. Куртадамец был подвешен за колени, и уже едва дышал. Контрабанда. Маркус почувствовал неуверенность Ситрин. Он задумался над тем, какое наказание может быть за то, что они собирались сделать. Казалось маловероятным, что подобный прецедент был зафиксирован в судебных анналах.

широкие медные и дубовые двери дворца управляющего были уже открыты, поток людей врывался внутрь и наружу из центра управления дворца. Ситрин подняла свой подбородок. Смит нарисовал ее лицо до того, как они покинули зал. Тусклые, серые линии вокруг ее глаз. Розово-серые румяна окрасили ее щеки. Она носила черное платье, которое сглаживало ей линии бедер, но настолько на сколько можно было сгладить у экономки(смотрительницы) может быть. Не у девушки, только что из дома отца. Она могла была быть тридцатой. Она могла быть пятнадцатой. Она могла быть какой-угодно.

— Иди со мной, — сказала она.

— не идите походкой от лодыжек, — сказал он, и она замедлила свой шаг, наступая на укладку тротуара по одной плитке за шаг.

Внутри дворцов, солнечный свет проходил сквозь большие стены цветного стекла. Красным, зеленым и золотым свет разлился по этажам, и сдвоенным лестничным проходам. Он бликовал на коже людей идущим по ним, оставляя Маркусу чувство того, что он в каком-то очарованном гроте из детской песенки, где всю рыбу заменили на второстепенные политические должностные лица. Ситрин сделала большой, с содроганием вздох. На мгновение он подумал, что она уйдет.

— Прости меня, — сказала Ситрин. — Где я найду префекта Торгов?

— Вверх по лестнице, мэм, — сказал Куртадам с мягким южным диалектом. — Он будет Синнаи как ты. Стол, покрытый зеленой тканью, мэм.

— Благодарю вас, — сказала Ситрин поворачиваясь лицом к лестнице. У женщины Куртадам взгляд остановился на Маркусе, и она кивнула, когда они прошли мимо. Как телохранитель, он чувствовал себя не на своем месте. Здесь было несколько человек королевы, разбросанные среди толпы, но не было никаких других стражников, что он мог видеть. Ему было интересно, привел ли его самого Банк Мидеан или оставил снаружи.

Наверху лестницы, Ситрин затормозила, и он тоже. Префектуры были установлены случайным образом вокруг комнаты как будто бы большой ребенок поднял случайным образом разбросанные столы и разбросал их. Не было ни проходов, ни колонок. Каждый стол стоял под тем же углом, что и вокруг них, и если бы была система хаосу, Маркус ее бы не увидел. Ситрин кивнула самой себе, отмечая жестом, что он должен стоять ближе, и пошел через то место, где было меньше людей в толпу.

Помочь тебе? — сказал он.

— Я пришел отправить письма основания, — сказала Ситрин. Маркус почувствовал как его сердце начинает биться чаще, как в те времена, до битвы. Он перекрестил свои руки и сердито посмотрел.

— Какой раздел торговли, мэм?

— Банкинг, — сказала Ситрин, как будто бы она делала что-то идеально нормальное

— Если вы имеете ввиду игорный дом …

— Нет, — сказала Ситрин. Лавочный дом. Холдинговая компания в Карсе. У меня есть бумаги, если вы их желаете.

Она их держала. Маркус был уверен

Мужчина Синнаи держал пергамент, как будто бы он был из стекловолокна. Он хмурил брови, его взгляд скользил по строкам. Он остановился и взглянул на Ситрин. Его бледное лицо было отполировано.

Ба..анк Мидиан? — он сказал. Маркус видел, что разговоры вокруг них утихли и остановились. Еще глаза повернулись в их стороны. Префект сглотнул. Это будет ограниченной лицензией или бесплатной?

— В письме, кажется, говорилось о независимой, — сказала Ситрин.

— Говорилось, говорилось. Свободный и независимый филиал банка Медианов.

— Это проблема?

— Нет, — сказал человек, пошарив по бумагам в поисках ее имени. — Нет, госпожа бел Саркур, просто это так неожиданно. Если бы правитель знал, он был бы уже здесь.

— В его присутствии нет необходимости, — сказала Ситрин. — Пошлину платить вам?

— Да, — сказал префект. — Да, это было бы неплохо. Позвольте мне только…

В течении, как ей показалось, целого дня, и что на деле заняло не более получаса, Ситрин с бюрократом занимались укрывательством краденного. Из банка доставили оплату, пересчитали, приняли, и выдали расписки. Человек нацарапал надпись на листке розовой бумаги, сделал на странице оттиск смоченной чернилами печатью, подписал, а Ситрин поставила свое имя над его росписью. После, он предложил ей маленькое серебряное лезвие. Словно она уже делала так тысячу раз до этого, Ситрин надрезала большой палец, и прижала к странице. Префект сделал то же самое.

Дело сделано. Ситрин взяла бумагу, сложила, и сунула в кошель на поясе. Маркус проследовал за ней вниз по лестнице, и дальше на площадь. Туман под лучами солнца уже рассеялся, и уличный шум был тем низким ревом, к которому он стал привыкать.

— Мы — банк, — сказала Ситрин.

Маркус кивнул. Он чувствовал бы себя лучше, если бы там оказался кто нибудь, с кем нужно было сражаться. Или, хотя бы, припугнуть. Тревога о только что совершенном ими пыталась вырваться наружу. Ситрин взяла из кошеля пригоршню монет, и протянула ему.

— Вот, — сказала она, — Это для того, чтобы нанять еще стражников. Теперь это мои деньги, и мы можем их тратить. Думаю, дюжины хватит, но бери лучших. Нам нужна круглосуточная охрана, и еще несколько для сопровождения грузов при транспортировке. Не для того тащила я все это богатство из Вольных Городов, чтобы какой-то воришка из подворотни отобрал его. Я присмотрела пару мест, где можно было бы открыть помещение банка, из которых лучшее впечатление производит пристройка над букмекерской конторой.

Маркус посмотрел на монеты. Это были первые деньги, которые она она заплатила ему, также как и ее слова были первым настоящим приказом. Теплое чувство в его груди было и неожиданным и сильным.

И оно только усиливалось, какими бы ни были последствия, эта девушка сделала то, на что решились бы очень немногие. И это тот наполовину слабоумный мальчик возчик, с которым он встретился в Ванае прошлой осенью.

Он был горд ею.

— Какие-то проблемы? — спросила Ситрин, с неподдельным волнением в голосе.

— Нет, мэм, — ответил Маркус.

Доусон

Парад, организованный Иссандрианом, начался с края города, проскользнул по базару для бедняков, затем на север вдоль широкой королевской дороги, через ворота Королевского шпиля и на восток к арене. Широкие улицы изобиловали вассалами короля Симеона, присягнувшими верноподданными Расколотого Престола, все как один стоящими на цыпочках, чтобы хоть мельком увидеть расы рабов, прибывшие, чтобы превратить Антею в марионетку Астериллхолда. Рев собравшейся толпы походил на шум прибоя, а запах, исходивший от тел, перебивал тонкие ароматы весны. Кто-то из людей Иссандриана заплатил черни, чтобы те несли флаги и знамена, прославляющие игры и принца Астера. С того места где сидел Доусон, он видел одно из них — прекрасное голубое полотно, с именем принца, выведенное на нём серебряными буквами. Оно было натянуто на столбах, но при этом перевернуто вверх ногами. В этом была суть мятежа Иссандриана: слова, именующие дворянина, были подняты вверх теми, кто не в состоянии их прочесть.

Смотровые площадки благородных домов располагались по порядку, соответствующему статусу крови каждой семьи. Место где стоял каждый человек определялось его вассальной зависимостью. Положение при дворе можно было понять с первого взгляда, и это зрелище не радовало глаз. Цвета знамен десятков домов развивались вокруг короля и принца, и большинство из них принадлежали кругу заговорщиков Иссандриана. Даже серый с зеленым флаг Фелдина Мааса. Король Симеон возвышался над всем этим, облаченный в вельвет и черный мех, и улыбался, несмотря на то, что видел перед собой.

Колонна лучников Джасуру маршировала вдоль улиц, бронзовые чешуйки на их коже блестели и сверкали словно метал на солнце. Они несли знамена Борха. Доусон быстро прикинул. Около двух дюжин. Он успел подсчитать, когда лучники остановились перед перед королевской трибуной и приветствовали короля Симеона и его сына. Принц Астер ответил им с той же широкой улыбкой, с какой встречал всех до этого и с какой будет встречать всех следующих за ними гостей.

"Иссандриан жестокий ублюдок", — сказал Доусон. "Если ты пришёл отнять место мальчика, имей достоинство не вешать на него ленточки."

"Ради Бога, Каллиам, не произноси такого там, где тебя могут услышать," — сказал Оддерд Фаскеллан. Позади них Кэнл Дескеллин тихо засмеялся.

По дороге неуклюже шагали пять Емму. Их клыки были выкрашены в немыслимые цвета — зеленый и голубой, и они возвышались над толпой Первокровных. У них не было ни доспехов, ни оружия, ничего кроме ужасающих размеров их расы. Все пятеро остановились перед королем и поприветствовали его. Принц Астер ответил им, и один из Емму издал раскатистый варварский клич. Остальные присоединились, их голоса накладывались один на другой, пока не сплелись в единый звук. Плащ Доусона затрепетал, деревья вдоль улицы склонились и задрожали. Ветер подул отовсюду. Голоса стали глубже, и Емму в центре поднял свой огромный мясистый кулак. Они оказались в центре крошечного урагана.

Опасные создания, заметил Доусон.

"Ты думаешь они ударят до начала игр?" — спросил Дэскеллин так, словно лишь вслух интересовался пойдет ли дождь.

"Но ведь это ещё не точно, да?" — спросил Оддерд.

"Скорее всего во время," — ответил Доусон. "Но всё возможно."

"Подумай ещё раз над предложением Паэлина Кларка," — сказал Дэскеллин.

"Нет," — ответил Доусон.

"Мы вынуждены. Или ты не видишь того, что вижу я? Если мы собираемся выступить против заговорщиков, то нам понадобятся союзники. И, честно говоря, золото. Ты знаешь способ заполучить их? Потому что, так случилось, что я знаю."

По дороге маршировал отряд меченосцев. Пятьдесят человек, все в отполированных до блеска доспехах Элассаи, они были поровну разделены между покрытыми черной чешуёй Тимзинаями и большеглазыми Южанами. Тараканы и ночные коты. Расы, рожденные в рабстве, чтобы служить своим хозяевам-драконам, вступившие под защиту мощи Первокровных.

"Если мы не сможем победить своими силами, значит мы заслуживаем поражения," — сказал Доусон.

Удивленное молчание в ответ, говорило о том, что он зашел слишком далеко. Он отметил меченосцев.

"Я затеял всё это только потому, что поверил в твою правоту, старый друг," — сказал Дэскеллин. "Но я не говорил, что поползу за тобой в могилу."

"Что-то…" — начал Оддерд, но Доусон проигнорировал его.

"Если мы победим лишь за счет помощи союзников, то будем ничем не лучше, чем Маас или Иссандриан, или Клин. Поэтому да, Кэнл, я погибну ради Антеи. С верностью лишь ей. А не с какой-то долей верности трону, а с какой-то зеленому столу в Северном Побережье."

Лицо Дескеллина побелело, как мел.

"Ты говоришь так из страха," — сказал он, — "и поэтому я прощу…"

"Да замолчите вы оба!" — выкрикнул Оддерд. "Там что-то происходит."

Доусон проследил за его взглядом. На королевской платформе старуха в одежде цветов Королевского шпиля склонила колено перед королем Симеоном. Рядом с ней стоял юнец, в кожаных доспехах, всё ещё пыльный от дороги. Принц Астер смотрел на своего отца, парад был забыт. Король Симеон шевелил губами и, даже на расстоянии, Доусон видел удивленное выражение его лица.

"Кто этот мальчик?" — спросил Кэнл Дескеллин, казалось, сам у себя. "Кто ему рассказал?"

На деревянных ступенях позади них послышались шаги, и появился Винсен Коу. Охотник поклонился всем трем господам, но при этом неотрывно смотрел на Доусона.

"Ваша жена послала меня, милорд. Вы нужны дома."

"Что случилось?" — сказал Доусон.

"Ваш сын вернулся," — сказал Коу. "Есть новости из Ванаи."

"Он что?" — воскликнул Доусон.

"Он сжег его," — ответил Джорей, наклонившись вперед и почесывая собаку между ушей. "Вылил масло на улицы, закрыл ворота и сжег его."

За год, что Доусон не видел своего сына, тот сильно изменился. Сидя в залитой солнцем комнате, Джорей выглядел гораздо старше своих лет. За время кампании на его похудевшем лице выступили скулы, а улыбка, всегда таившаяся в уголках его губ, исчезла. Его плечи опустились от изнеможения, от него пахло лошадиным потом и немытым телом солдата. Словно обрывок сна, Доусону пришла в голову неожиданная мысль о том, что Джорей и Коу сошли бы за двоюродных братьев. Он встал и пол на секунду ушел у него из под ног. Он подошел к окну и посмотрел в сад. В тени всё ещё лежал снег, но первые ростки уже пробивались сквозь кору деревьев. Чуть дальше на вишнях распустились белые и розовые цветы.

Гедер Паллиако сжёг Ванаи.

"Он даже не дал нам разграбить его," — сказал Джорей. "Да на это и не было времени. Он отправил гонца лишь за день. Я загнал несколько лошадей, стараясь опередить его."

"И тебе почти удалось," — услышал Доусон собственный голос.

"Он знает, что именно ты выдвинул Гедера на эту роль?"

Доусону потребовалось несколько секунд, чтобы понять о чем его спрашивает Джорей, так как его разум был занят совсем другим вопросом.

"Зачем Паллиако сделал это?" — спросил он. "Он пытался подставить меня?"

Джорей молчал какое-то время, он смотрел в немые яркие глаза собаки, и как будто вел с ней бессловесный диалог. И когда он наконец заговорил, его слова звучали неуверенно.

"Я так не думаю," — сказал он. "Дела шли плохо. Он принял несколько неверных решений и они привели к плачевным результатам. Он знал, что никто не воспринимает его всерьёз."

"Он сжег один из свободных городов потому что был смущён?"

"Унижен," — сказал Джорей. "Потому что он был унижен. И потому что всё выглядит по-другому, когда смотришь на ситуацию со стороны."

Одна из собак завыла долго и протяжно. Синешейка перепорхнула на ветку, взглянула на мужчин и снова улетела. Доусон прислонил ладонь к холодному стеклу, и от её тепла оно тут же запотело. Его разум метался от одной мысли к другой. Толпы борцов и наёмников в Кэмниполе, которым Иссандриан заплатил деньгами, взятыми в долг у Астерилхолда. Вежливое, но непримиримое выражение лица Паэлина Кларка, банкира с Северного Побережья. Гнев Кэнла Дескеллина. И теперь, сожженный город.

Слишком много событий происходило, и не все служили его цели.

"Это всё меняет," — сказал он.

"Он очень изменился после этого," — продолжил Джорей, как будто его отец ничего не говорил. "Он всегда держался в стороне от нас, но до этого он был шутом. Все смеялись над ним. Они издевались над ним, глядя прямо в глаза, и в половине случаев он этого даже не замечал. Но после всего никто больше не смеялся. Даже он сам."

Джорей смотрел в окно, но видел что-то другое. Что-то далекое, но более реальное, чем эта комната, окно, деревья в саду. В его отрешенном взгляде была боль, и Доусон почувствовал это. Он отложил в сторону свои проблемы. Его сын нуждался в нем и как бы громко мир не требовал его внимания, он подождет.

Доусон сел. Джорей взглянул на него и снова отвернулся.

"Расскажи мне," — сказал Доусон.

Джорей улыбнулся, но его глаза остались серьезными. Он покачал головой.

"Я был на войне," — сказал Доусон. "Я видел, как гибли люди. То, что ты сейчас испытываешь, мне знакомо, и это будет мучить тебя пока ты держишь его в себе. Поэтому расскажи мне."

"Ты не делал того, что сделали мы, отец."

"Я убивал людей."

"Мы убивали детей," — сказал Джорей. "Мы убивали женщин. Стариков, которые были втянуты в это попросту потому, что жили в Ванаи. И мы убили их. Мы забрали воду и подожгли их. Когда они пытались перебраться через стены, мы убивали их."

Его голос дрожал, глаза были широко открыты от ужаса, но слёз не было.

"Мы совершили зло, отец."

"А как ты думаешь, что такое война?" — сказал Доусон. "Мы мужчины, Джорей. Не мальчишки, размахивающие палками и побеждающие злых волшебников. Мы делаем то, что от нас требует долг и честь, и часто то, что мы делаем — ужасно. Я едва ли был старше тебя сейчас во время осады Аннинфорта. Мы морили их голодом. Это был не пожар, но медленная, мучительная смерть тысяч людей. И слабые погибали первыми. Дети. Старики. Чума в городе? Мы занесли её туда. Лорд Эргиллиан отправил всадников собрать больных со всей округи, и тех кого мы нашли он назвал разведчиками и отправил в город. Их убили, но уже после того, как болезнь распространилась. Каждый день женщины приходили к воротам с младенцами на руках, умоляя нас забрать их. Чаще всего мы не обращали на них внимания. Иногда мы забирали детей и убивали их там же, прямо на глазах у их матерей."

Джорей побледнел. Доусон наклонился вперед и положил руку ему на колено, как делал всегда, с самого его детства. На мгновение он пожалел, что того худощавого мальчишки больше нет, и этот момент — этот разговор, подобно тому, который был у него с его отцом — был частью вступления этого мальчика во взрослый мир. Ребенок должен был стать мужчиной. Это наполняло смыслом его поступки и делало их выносимыми. Это было всё, что Доусон мог предложить.

"Аннифорт восстал против трона," — сказал он, "и поэтому должен был пасть. А чтобы он пал, его нужно было довести до отчаяния. Измученные голодом, они бы не выжили. И если дети, которых мы убили — которых я убил — положили конец всему этому на неделю раньше, чем должно было случиться, тогда я поступил правильно. И я страдал тогда, также как ты страдаешь сейчас."

"Я этого не знал," — сказал Джорей.

"Я не рассказывал тебе. Мужчины не перекладывают свою ношу на детей. Твоей матери я тоже не рассказывал. Она бы этого не вынесла. Ты понимаешь меня?"

"С Ванаи всё по-другому. Там для этого не было необходимости."

Доусон открыл было рот, чтобы сказать что-то — вероятно что-то умное и ободряющее — но вдруг почувствовал, как его мысли, словно по щелчку, одна за другой выстраиваются в цепочку. Ванаи. Иссандриан. Вооруженные наёмники прибывшие в Кэмнипол под сомнительным предлогом чествования принца Астера. Захватнические войска, возвращающиеся с юга во главе с Гедером Паллиако.

"А," — сказал Доусон.

"Отец?"

"Где Паллиако? Он здесь?"

"Нет. С людьми. Они отстали от меня примерно на неделю."

"Слишком далеко. Он нужен здесь раньше."

Доусон был снова на ногах. Он распахнул дверь и позвал Коу. Охотник, кажется, ждал его. Первые указания были достаточно просты: найти остальных. Не только Кэнла Даскеллина, но и полдюжины тех, кто был с ним заодно. Время поджимало, победа была под сомнением. Коу не задавал вопросов, только поклонился и исчез. Когда Доусон обернулся, Джорей выглядел сбитым с толку.

Доусон поднял руку, опережая его вопросы.

"Я вынужден просить тебя ещё об одном одолжении, прежде чем ты отправишься отдыхать, мой мальчик. Мне очень жаль, но от этого зависит судьба престола."

"Всё что угодно."

"Приведи ко мне Гедера Паллиако. И быстро."

"Хорошо."

"И Джорей. Гибель Ванаи может спасти нас всех."

Меньше чем через час гости Доусона прибыли. Вместе с Оддердом и Дескеллином, пришли граф Ривермаха и барон Норринг. Остальных не оказалось дома и Коу отправился искать их. Тех кто был, однако, было достаточно. Пятеро мужчин, имеющих в своем распоряжении преданность благородных семей и крупные земли, сидели или стояли или, как в случае с Кэнлом Дескеллином, нервно шагали вокруг задней стены. На них всё ещё были надеты расшитые парчовые шляпы в которых они щеголяли на параде Иссандриана. Клара прислала двух служанок, которые принесли подносы с водой приправленной огурцом и кружки запеченого сыра, которые впрочем стояли нетронутые у стены.

С момента прибытия гонца ко двору Симеона, возникло множество слухов. Доусон видел неуверенность на лицах гостей, и чувствовал её в воздухе. Его собственное чувство срочности не давало ему покоя и казалось, что кто-то живой ползет по его спине. Если делать то, что он задумал, то надо это делать быстро, прежде чем при дворе поняли, что на самом деле значили последние новости. Прежде чем Симеон понял.

Словно священник перед своей паствой, Доусон поднял руки.

"Уничтожение," — начал он, но осёкся. "Жертва Ванаи для нас словно факел в этот тёмный час. И спасение Расколотого Престола уже близко."

В ответ лишь глубокая тишина.

"Ты сошёл с ума," — сказал Дескеллин.

"Пусть говорит," — сказал граф Ривермаха. Доусон с благодарностью кивнул.

"Подумайте вот о чём. Всем известно, что Гедер Паллиако был в ссоре с сэром Аланом Клином, одним из ближайших союзников Иссандриана, почти с самого начала. Ему удалось занять место Клина в качестве защитника Ванаи…"

"Ему удалось?" сказал Дескеллин.

"… и вместо того, чтобы использовать это положение для получения выгоды или ведения политических игр, он принял решение. Храброе и принципиальное решение."

"Гедер Паллиако," — сказал Декселлин, проводя рукой по волосам, — "шут, которого мы продвинули, чтобы смутить Иссандриана и превратить для него завоевание Ванаи в болото. Он неиспытанный юнец, весь военный опыт которого, заключается в том, что он словил стрелу в ногу и упал с лошади. Теперь еще выясняется, что он кровожадный тиран впридачу. К вечеру, у Иссандриана будет дюжина человек, которые поклянутся, что его назначение наших рук дело, и я почти уверен, что одним из них будет лорд Терниган. Мы не сможем отрицать этого."

Доусон видел беспокойство в глазах других, наклон их плеч, угол под которым они держали головы. Если он ответит гневом на гнев, то всё закончится тем, что они начнут грубить друг другу словно помойные псы и их вера в успех будет сломлена. Доусон улыбнулся, и Дескеллин плюнул в золу камина.

"Отрицать это?" — сказал Доусон. "Да я сяду рядом с Паллиако и буду гордиться этим. Или вы все видели какой-то другой парад сегодня? Никому из вас не пришло в голову, что прям сейчас, пока мы разговариваем, семь сотен верных антейцев под командованием Паллиако движутся в Кэмнипол?"

"Я не понимаю," — сказал Оддерд.

"Вот что мы скажем," — ответил Доусон. "Когда Паллиако узнал, что Иссандриан привел вооруженную армию в Кэмнипол, он решил повести свои войска на защиту трона. А вместо того, чтобы оставить Ванаи врагам, он совершил поступок, который послужит железным доказательством его намерений. Он не разграбил город до последней серебряной монеты, не продал его ради обогащения. Он сжёг его, словно воин древности. Словно драконы. Разве найдется во всей Антее мужчина столь ожесточённый и со столь же чистыми намерениями? Кто еще осмелился бы сделать то, что сделал он?

"Но король дал разрешение на проведение этих игр. И эта армия идёт на нашу защиту? Половина из них люди Иссандриана, а вторая половина в лучшем случае презирает Паллиако," — сказал Дескеллин. "Это всё сказки."

"Они не презирают его. Они его боятся. И если мы все скажем это достаточно громко и будем повторять достаточно часто, Иссандриан его тоже испугается," — сказал Доусон. "И так как от этого могут зависеть наши жизни, я предлагаю нам всем отрепетировать хором."

"Так вот что такое отчаяние," — сказал Дескеллин. Доусон не обратил на него внимание.

"Если Иссандриан выступит против нас, это покажет, что Паллиако был прав. Если же нет, то получится, что Паллиако напугал его. В любом случае, Иссандриан потеряет часть своей власти над королем. И мы сделаем это не продаваясь Северному побережью или банку Медеанов. Это неожиданная удача, милорды. Мы будем глупцами, если не воспользуемся ею. Но нужно представить нашу версию немедленно. Сегодня. Прежде чем двор отправится по своим постелям сегодня, они должны будут повторят про себя перед сном нашу историю. Подождите пока наше мнение примут и будет в сотни раз сложнее изменить его."

"А если Иссандриан направит свои силы против этого мальчишки Паллиако?" — спросил барон Норринг.

"Тогда клинок, предназначенный для вашего живота, достанется ему," — сказал Доусон. "А теперь скажите мне, что вы были бы против этого."

Гедер

Бедра Гедера были натерты до крови. Спина болела. Весенний ветер, приходящий с гор, пах снегом и льдом. Вокруг него верхом и на своих двоих двигались остатки армии вторжения в Ванаи. Не было песен, за несколько последних дней никто не общался с Гедером кроме, как по неотложным вопросам, касающимся передвижения нескольких сотен людей, повозок и лошадей. Даже в своих тесных ванайских комнатушках, в компании одного лишь огнеглазого оруженосца, и во время кошмарных дежурств при Алане Клине, Гедер не ощущал себя столь одиноким, как в этой толпе.

Он чувствовал повышенное внимание к своей особе, и осуждение. Конечно, никто и слова не сказал. Никто из них не встал, и не сказал Гедеру в лицо, что тот чудовище. Что то, что он сделал, было хуже преступления. В этом не было необходимости, потому что, конечно же, Гедер и так знал об этом. В течении всех этих долгих дней и холодных ночей возвращения домой, на север, в ушах у него стоял рев пламени. Его сны были полны образов мужчин и женщин на фоне огня. Он был призван защищать Ванаи, а сотворил такое. Если король Симеон прикажет отрубить ему голову прямо в тронном зале, это будет только справедливо.

Он пытался занять себя книгами, но даже легенды о Добром Рабе не могли отвлечь его от постоянно грызущего вопроса: каким будет королевский приговор? В самых радужных его мечтах король Симеон вставал с Расколотого Престола, чтобы лично своей королевской дланью утереть слезы Гедеру, и оправдывал его. В худшем случае, король отправлял его тело назад в Ванаи, валяться среди трупов, на съедение воронам, отъевшимся на мертвечине.

Между этими крайностями, в сознании Гедера нашлось место для почти бесконечного количества мрачных образов. И по мере того, как горы и долины становились все более знакомыми, а драконья дорога петляла меж холмов, на которых он раз сто бывал до этого, Гедер обнаружил, что уже созрел для любого сценария своей смерти и унижения. Сожгут его заживо? Это будет справедливо. Посадят в тюрьму и забросают дерьмом и падалью? Он и это заслужил. Все-все было бы лучше этого самоедства и немого раскаяния.

На горизонте показался огромный уступ, на котором стоял Кэмнипол. Черный камень отливал синевой из-за расстояния и атмосферной дымки. Королевский Шпиль казался не более чем светлой черточкой. Одинокий всадник мог бы доскакать до него за пару дней. Войску на марше потребуется не меньше пяти. Королевские маги, возможно, уже их увидели. С тоской и ужасом Гедер вглядывался в приближающийся город. С каждой милей страх становился сильнее, а движение по дороге все оживленнее.

Сельскохозяйственные угодья, окружавшие столицу, были одними из лучших в мире, темная почва, орошаемая рекой, все еще оставалась плодородной со времен битв, гремевших здесь тысячелетия назад. Даже в голодное время года, сразу после оттепели, земля пахла изобилием и обещанием пищи. Пастухи гнали свои стада по драконьей дороге с зимних пастбищ в низине в сторону гор на западе. Фермеры приводили волов на поля, готовые для вспашки и сева. Ехали сборщики налогов в окружении небольших отрядов вооруженной охраны, выгребая все, что можно у жителей городков до того, как их договоры аренды истекут. Одинокий всадник на хорошей лошади был здесь редкостью, так что Гедер знал, что серый жеребец, скачущий на юг, это по его душу. И только когда лошадь приблизилась, а он узнал во всаднике Джори Каллиама, напряжение спало, и он вздохнул с облегчением.

Он увел своего скакуна с драконьего нефрита в придорожную грязь, позволяя колоне продолжать движение без него. Джори осадил коня так близко, что животные могли хлестать друг-друга хвостами по мордам, а колено Гедера почти касалось седла Джори. Лицо того было серым от истощения, и только взгляд был ясным и цепким, как у хищной птицы.

— Какие новости? — спросил Гедер.

— Дуй в город, — сказал Джори. — И поживее.

— Король? — спросил Гедер, но Джори покачал головой.

— Мой отец. Он хочет видеть тебя как можно скорее.

Гедер облизал губы и посмотрел на повозки, медленно двигавшиеся мимо него. Некоторые возницы и ратники делали вид, будто не замечают их пару, другие откровенно пялились. С тех пор, как они покинули то, что осталось от Ванаи, Кэмнипол был целью, к которой он стремился, конец его борьбы. Но сейчас, когда время пришло, хотелось оттянуть возвращение еще хоть на чуть-чуть.

— Не думаю, что это мудро, — сказал Гедер. Не на кого оставить командование, и если я…

— Оставь на Брута, — перебил Джори. — Не особо сообразительный, но достаточно способный, чтобы вести колону по дороге. Просто скажи ему, чтобы разбил лагерь у восточных ворот, и ждал дальнейших указаний. Не отдавай ему приказа о роспуске войска.

— Это… а о боевом духе ты подумал? Не хочу, чтобы мои люди подумали, будто я бросил их.

Выражение лица Джори было красноречивым. Гедер опустил голову, щеки его пылали.

— Пойду, найду Брута, — сказал он.

— И костюм получше, — добавил Джори.

Пока он инструктировал Брута, Джори инструктировал его. Гедер также сменил гнедого мерина, который был под седлом все утро. Когда войско осталось позади, Гедер скакал на молодом, резвом коне, в компании Джори Каллиама. До города было слишком далеко, чтобы пускать коня в галоп, но Гедер ничего не мог с собой поделать. На несколько минут он отпустил поводья, сражаясь с напором ветра, упиваясь если не самой свободой, то ее иллюзией.

Они остановились на привал в хижине под почерневшей крышей, где грязная тропа пересекалась драконьей дорогой. Оба были настолько измучены, что сил хватило только на то, чтобы позаботиться о лошадях. Гедер провалился в сон без сновидений, а проснувшись утром, обнаружил Джори, седлавшего мерина. Когда они выступили в путь, в голове у Гедера уже почти прояснилось.

Перед ними вырастал Кэмнипол.

Южный подступ к городу был крутым, полоса драконьего нефрита карабкалась вверх по уступу подобно развязавшейся ленточке, упавшей на землю. Время и непогода изъели камень, оставляя участки в сотни и более футов, где дорога змеилась прямо по воздуху, и ничего, кроме осторожности, не защищало путешественника от падения. Пронизывающий весенний ветер приходил только со стороны города и долины, оставленной внизу. Там и тут грубые деревянные мостки соединяли дорогу с пещерами и лачугами, цеплявшимися за склоны скалы. Постоянная боль в ногах беспокоила Гедера, поэтому он не обращал внимания ни на нагромождения скал, ни на корявый кустарник, не замечал, как вырастает Королевский Шпиль и нависает над ними громада городских стен, пока не был пройден последний поворот. Огромные, сияющие арки и величественные башни, казалось, выросли из ниоткуда, город восстал из снов.

Южные ворота были узкими, чуть более чем щель в высокой серой скале. Створки кованной бронзы и драконьего нефрита разошлись в стороны, освобождая проход. Сразу за воротами, обнаружилась дюжина всадников в эмалевой броне, на боевых конях в бардах, под стать своим всадникам.

Как только Гедер и Джори приблизились, всадники обнажили мечи. Лезвия сверкнули в лучах полуденного солнца, и сердце Гедера забилось в груди, словно лиса в капкане. Он предвидел этот момент, и боялся его. Джори кивнул ему с улыбкой, значения которой Гедер не понял. Пустое. Гедер унял страх, и дрожа поехал сдаваться, радуясь, что не забыл одеть свой добрый кожаный плащ.

Одинокая фигура отделилась от тени там, где дорога проходила через стену. Хотя и не на коне, человек сразу же приковал внимание всех собравшихся. Первокровный, старик. Седые виски, острое и проницательное лицо. То, как он держался, производило впечатление, будто он выше ростом, чем всадники. Гедер послал мерина вперед. Вблизи все сомнения развеялись — перед ним был отец Джори. Те же глаза, та же челюсть. Он смотрел на Доусона Каллиама.

— Господин Паллиако, — обратился Каллиам-старший.

Гедер поклонился.

— Большая честь для меня приветствовать вас в Вечном Городе, — сказал Доусон Каллиам. А затем, резко — На караул!

Всадники вскинули мечи в приветствии. Гедер покосился на них. Он еще не видел, как кого нибудь благородной крови вызывают на суд короля, но увиденное было вовсе не тем, чего он ожидал. Откуда ни возьмись, хор голосов слился в протяжный, приветственный крик. И, что всего не понятнее, с чистого, ясного неба повалил снег.

Да нет же. Не снег. Лепестки цветов. Гедер поднял глаза, и на стенах увидел сотни людей, таращившихся вниз. Гедер неуверенно поднял руку, и толпа над его головой взревела.

— Коу позаботится о вашем коне, — сказал Доусон, — а нас ждут носилки.

Прошло мгновение, прежде чем до него дошло сказанное, после чего Гедер соскользнул на землю, позволяя отцу Джори ввести себя в сумрачный промежуток между городскими стенами. Он и не подумал даже спросить, кто такой этот Коу.

Носилки были богато изукрашены, с гербом и цветами Дома Каллиама, но с серо-голубыми нашивками Паллиако на каждом борте. На них были два кресла, расположенных лицом друг к другу, восемь Тралгу присели у шестов. Доусон сел спиной к движению. Гедер убрал прядь сальных волос с глаз. Ноги его дрожали после скачки. Бойницы и амбразуры на всем протяжении городской стены были заполнены улыбающимися лицами.

— Ничего не понимаю, — сказал он.

— Кое-кто из моих друзей и я выступили спонсорами вашего триумфа. Это традиция для возвращающихся с военной победой полководцев.

Гедер медленно оглянулся. Что-то огромное, казалось, пустило корни в его животе, а стены, возвышавшиеся над ним слегка покачнулись, словно молодое деревце на ветру. Рот пересох.

— Победой? — переспросил он.

— Принесение в жертву Ванаи, — пояснил Доусон. — Дерзкое и впечатляющее. Это явилось самым смелым решением, какое только видело королевство в этом поколении, и есть те из нас, кто усматривает в этом возвращение к Антее былой решительности

Перед глазами у Гедера возник темный силуэт женщины, ползущей к стенам мертвого города на фоне пляшущих языков пламени. Насколько он помнил, она упала. Снова был он оглушен ревом пламени, словно следовало оно за ним по пятам, поле зрения сузилось. И это победа? Ручищи коренастого Тралгу схватили его за плечи, и опустили на сидение. Молча уставился он на Доусона, в то время как носилки поднялись и пришли в движение.

Южные ворота выходили на ухабистую площадь. Гедер бывал здесь и раньше, прекрасно помня, что представляло из себя это дикое смешение нищих, торговцев, стражников, волов, повозок и бродячих собак. Действительность же оказалась подобно сну мальчика, знакомого с великолепием Кэмнипола только по рассказам. Не менее трехсот человек стояло за еще одним почетным караулом, размахивая знаменами Дома Паллиако. На трибуне стояли обладающие таким правом люди, в вышитых плащах и золотых мундирах. Был тут барон Морского Рубежа. Рядом с ним молодой человек в цветах Дома Скестинин. Не сам патриарх, но, должно быть, его старший сын. С полдюжины тех, кого подводящая Гедера память успела признать смутно знакомыми, пока носилки снова не тронулись с места. А затем, в довершении всего, с высоко поднятой головой, сквозь слезы, струящиеся по щекам, Гедер увидел своего отца, и выражение гордости на его лице.

Толпа следовала за ним, люди аплодировали и разбрасывали пригоршнями цветы и конфеты в бумажных обертках. Производимый ими шум исключал саму возможность разговора, поэтому Гедер мог лишь таращиться на господина Каллиама в немом изумлении.

На пересечении полудюжины улиц носилки сбавили ход. Неподалеку от Королевского Шпиля, дома достигали в высоту трех, а то и четырех этажей, люди свешивались с каждого окна, наблюдая за процессией. Слева над ним девушка бросила вниз охапку разноцветных лент, они падали, подобные танцующей радуге. Гедер помахал ей рукой, сладостные мысли завертелись безумным водоворотом.

Несмотря на то, что он сделал, его чествовали как героя. Потому, что он сделал это. Это не было смягчением наказания, на которое он надеялся, это было отсрочкой исполнения приговора, прощением, и отпуском грехов.

— Это было непростым решением, — громко сказал Гедер, перегнувшись через стол. — Страшная штука — сравнять с землей такой город. Нелегко оно мне далось.

— Конечно же нет, — сказал второй сын барона Нурринга, с трудом выговаривая слова. — Но в том-то и суть, так ведь? В чем доблесть принятия легких решений? Да ни в чем. Но встает дилемма. И нужно принять решение.

— Окончательное решение, — сказал Гедер.

— Именно, — согласился юноша. — Окончательное решение.

Гулянка переместилась в парк, примыкавший к особняку Доусона Каллиама. Будучи меньше, чем бальные залы, или сады в настоящих имениях, он лишь немногим уступал им в размерах. Участок таких размеров в стенах Вечного Города значил более, чем втрое больший, где нибудь в деревне. Снизу доверху свечи освещали стены, увенчанные высоким куполом, фонарики дутого стекла висели на невидимых в темноте нитях. Двери во всю стену были распахнуты в цветущий сад, впуская аромат ранних цветов и оттаявшей земли. Банкет и танцы шли каждый своим чередом. С полдюжины мужчин взобралось на помост, чтобы засвидетельствовать свое одобрение действиям Гедера в Вольных Городах.

Не было места, говорили они, слабости, нерешительности и продажности, чем так долго до теперь грешили генералы Антеи. Гедер Паллиако показал свою решимость не только Вольным Городам, но и всему миру. Он показал ее своим соотечественникам. Своими действиями он напомнил всем, чего может достичь непорочность. Даже король прислал гонца с письменным одобрением возвращения Гедера в Кэмнипол.

Аплодисменты опьяняли. Уважение и восхищение людей, которые не так давно просто кивали ему, встречая при дворе. А после танцы. Как правило, Гедер избегал подобного придворного развлечения, но Клара, жена Доусона Каллиама настояла, чтобы он хотя бы раз был ее кавалером на площадке в саду. К тому времени, как тур кончился, он уже почти не спотыкался. Потом было еще несколько туров с молодыми, незамужними женщинами, пока его бедра и лодыжки не запротестовали столь резко, что пришлось остановиться. А когда к вечеру похолодало, а вино и пиво полились более обильно, Джори принес его кожаный плащ, которому Гедер обрадовался.

— Отличительная черта настоящего командира, — сказал Гедер, и потерял нить разговора. — Знаки различия командующего…

— Надеюсь, вы меня простите, — сказал его отец. — Гедер, мальчик?

Гедер поднялся на ноги, его собутыльник кивнул ему в знак уважения и отвернулся. Земля почти не качалась.

— Слишком поздно для старика, — пожаловался Лерер Паллиако, — но я не мог уйти, не повидавшись с тобой. Ты превзошел все, на что только я мог надеяться. Я не видел, чтобы люди так отзывались о нашей семье с тех пор как… Да что там, вообще никогда, я думаю.

— Позволь, я тебя провожу, — сказал Гедер.

— Нет, нет, нет. Это твоя ночь. Веселись.

— Для меня было бы удовольствием поговорить с тобой, — сказал Гедер, и лицо его отца смягчилось.

— Тогда ладно.

Вместе, Гедер с отцом нашли госпожу Каллиам и выразили ей свою глубокую признательность. Каким-то образом роли поменялись, и уже они принимали от нее любезности, расставшись с чувством, что этот вечер был личной встречей старых друзей после долгой разлуки. Она настояла, чтобы они воспользовались носилками, на которых Гедера ранее несли по улицам. Расхаживать по темным улицам не было безопасно, а если бы даже и было, то делать так все равно не стоит. Джори появился, когда они в который раз собирались откланяться, и подал Гедеру руку. Тот чуть не расплакался, пожимая ее.

Пока рабы Тралгу несли их сквозь ночную темень улиц, Гедер любовался россыпью звезд в небе. Вдали от ликующей толпы, эйфория понемногу спадала. С удивлением он обнаружил, что некая доля страха все еще жива в нем. Не такого острого, не такого сильного, но вполне реального. Даже и не страха, а какой-то неистребимой зависимости от страха.

Его отец кашлянул.

— Ты на подъеме, мой мальчик. Ты очень быстро идешь в гору.

— Не знаю, о чем ты.

— О, нет. Нет, я слушал тех людей этим вечером. Ты застал двор в сложное время. Над тобой нависла довольно серьезная угроза стать этаким символом. — Тон отца был веселым, но что-то в том, как он держал плечи, наводило Гедера на мысли о человеке, готовом ударить.

— Я не придворная пташка, — сказал он. — С радостью вернусь домой, и поработаю над книгами, которые там нашел. Кое-какие тебе должны понравиться. Я начал перевод эссе о последних драконах, которое, похоже, было написано всего лишь через несколько сот лет после падения Морада. Тебе оно понравится.

— Уверен, так и будет, — согласился Лерер.

Тралгу спереди выразительно хрюкнул, и носилки элегантно развернулись на крутом вираже, слегка наклонившись в сторону поворота..

— Я заметил, что на этом вечере не было Алана Клина, — сказал Лерер.

— А я и не рассчитывал на него. — На мгновение, Гедер снова оказался на замерзшем пруду у мельницы, надеясь на удачу, которая одна только могла спасти протекторат Клина. — Представляю себе его разочарование. Ванаи был его, а тут его отзывают, точно щенка берут на поводок. Увидев, какую встречу мне устроили, он должно быть пришел в замешательство.

— Должно быть. Господин Терниган тоже не пришел.

— Наверное, его пригласили куда-то еще.

— Вот именно. Куда-то еще.

Во тьме ночных улиц скулила и тявкала какая-то псина. Ветер, казавшийся прохладным в переполненных садах и танцзалах, сейчас пронизывал насквозь.

— Не обязательно ведь трубить общий сбор, что бы ни случилось при дворе, — прервал молчание Гедер. — Я и не ожидал, что будет столько народа.

— Конечно, нет. Так ведь и бывает, правда?

— Типа того.

Они замолчали. Спина Гедера болела. После таких танцев и скачки, утром он, скорее всего, и пальцем пошевелить не сможет.

— Гедер?

Тот отозвался мычанием.

— Поосторожнее с этими людьми. Они не всегда те, кем кажутся. Даже когда они на твоей стороне, лучше всего не спускать с них глаз.

— Поберегусь.

— И не забывай, кто ты есть. Кого бы из тебя не пытались сделать, не забывай кто ты есть на самом деле.

— Не забуду.

— Хорошо, — сказал Лерер Паллиако, не более, чем тень на фоне тени. И только глаза его блестели в свете звезд. — Ах ты мой хороший мальчик.

Маркус

Маркус низко склонился, руки по швам. Рукоять меча из черного дерева в его руке была скользкой от пота. Мальчик-первокровный на том конце ямы был одет в пару бойцовских штанов и выглядел решительно. Маркус ждал. Мальчик облизал губы, и поднял меч.

— Не спеши, — сказал Маркус.

Воздух в гимнастическом зале был жарким, спертым и влажным. Ворчание и крики бойцов соперничали по силе с шумом воды в трубах, питающих ванны. По меньшей мере, дюжина человек стояла по краям ямы. В основном куртадамцы и первокровные, хотя была и пара тимзинайцев, державшихся чуть в стороне. И Ярдем Хейн, тяжело дышащий, и весь в поту. Синаец не пришел.

Маркус увидел, как мальчик сделал пустой шаг, готовясь атаковать. Меч отставлен в сторону, восточный стиль, так что кое какая подготовка у него имелась. Маркус блокировал удар, с деревянного клинка посыпался мел, и передвинулся налево от мальчика. Тот развернулся, и Маркус нанес удар снизу вверх. Мальчик блокировал так сильно, что оба меча отскочили. Маркус перехватил меч левой рукой и снова ударил, на этот раз вниз, наблюдая за стойкой мальчика.

То, что он сумел отбить оба удара Маркуса, придало ему смелости. Мальчик принял жесткую стойку, сделал неуклюжий финт вправо, и бросился влево. Маркус случайно отбил атаку, рассек клинком густой воздух, чтобы с силой ударить по груди мальчика. Маркус увидел, как его противник отшатнулся. Натертый мелом меч оставил полосу от нижнего ребра мальчика до ключицы.

— Кто следующий? — спросил он.

— Это был последний, сэр, — сказал Ярдем.

— Благодарю вас, капитан Вестер, сэр, — сказал мальчик. Кожа в месте удара покраснела и вздулась. Он почувствовал досаду. Он не хотел причинять ему боль.

— Спасибо, сынок. Ты бился замечательно, — сказал Маркус, и мальчик расплылся в улыбке.

Маркус оперся руками о край ямы и подтянулся. Все тело, от плеч до ног болело, и боль была весьма ощутимой. Ярдем швырнул ему комок ветоши, и Маркус вытер пот с лица и шеи. Это была третья партия человек, проходящих испытание новобранцев. Как и другие, эта была сбродом. Некоторые пришли, потому что находились в безвыходном положении, и не имели других навыков, кроме желания причинять боль. Другие, потому что придя, они потом могли рассказывать, что бились в яме против самого Маркуса Вестера. И лишь несколько, буквально горстка, потому что это была работа, которую они знали, и они были не у дел, когда Маркус бросил свой клич.

Одним из последних оказался плотный куртадамец, с серо-золотой шкурой, и кабральским акцентом. Маркус встретился взглядом Yardem и указал подбородком в сторону кандидата. Yardem кивнул.

Ты, — позвал Маркус. — Назови еще раз свое имя, друг.

— Ахариэль, — ответил куртадамец. Ахариэль Аккабриан.

— Ты знаешь, как биться. Что привело тебя в Порте Оливия?

— Заключил контракт с компанией из Наринисла. В основном гарнизонная служба, но командир начал спать с солдатами. Начались сплетни, обиды, и я вынужден был уйти. Подумывал о Вольных Городах. Полагаю, их годы будет трясти от страха после того, что случилось с Ванаии все такое прочее. Но услышал, что вы объявляете набор.

Это не гарнизонная служба, — сказал Маркус.

Куртадамец пожал плечами.

— Я так понимаю, что недостатка в выборе работы вы не испытываете. Водфорд, Градис, да и все остальные. Если вас тут все устраивает, то и такого наемника как я тоже устроит.

— А ты оптимист, — сказал Маркус. — Но мы рады принять тебя, если тебя устраивают наши условия.

— Не устраивали бы, не стал бы попусту тратить ваше время, — ответил Ахариэль.

— Тогда, утром рапорт. Внесем тебя в график.

Анариэль отдал честь, повернулся и вышел.

— Мне он нравится, — сказал Маркус. — Не болтун.

— Верно подмечено, сэр, — сказал Ярдем.

— Здорово все таки иметь снова настоящий отряд.

— Эт-точно.

Маркус бросил смятую тряпку на край ямы.

— Не пора? — спросил он.

— Сейчас пойдем, — ответил Ярдем.

Ранним летом на улицах Порте Оливия было жарко и многолюдно. На всех углах засели нищие, а давка на улицах, казалось, давала столько же жара, сколько и раздувшееся золотое приморское солнце. В воздухе носились запахи океана, меда, горячего масла и тмина. Одежды тоже изменились. Ни тебе курток, ни плащей. Синайцы, мужчины и женщины зашагали по улицам в прозрачных халатах, в которых их тонкие тела, казалось, колеблются и извиваются, подобно теням или привидениям. Куртадамцы постриглись до такой степени, что едва могли нанизать бисер на свой мех, и носили набедренные повязки и лифы, едва способные защитить самые основы благопристойности. Были даже и первокровные, привлекавшие внимание Маркуса. Мужчины и женщины сменили свои зимние коконы на яркие краски, зелень, желтое и розовое. Туники имели сбоку разрезы, позволяя воздуху, и взглядам, брошенным украдкой, скользить по голой коже. Каждый день давал ощущение праздника вокруг.

Маркусу это было не по нраву.

Это напоминало ему о том том далеком времени, когда он был молод, и не в состоянии отличить любовь от похоти, а воспоминания о тех днях всегда приводили его к тем временам, что пришли после. Свидания с голубоглазой девушкой по имени Алис, ухаживания за ней с прекрасными сказками и бледными цветами. Ночи, наполненные любовным томлением, а после, одной лунной ночью в конце весны, поделенное на двоих яблоко, поцелуй у водопада, и конец тоске. Его идеальная женщина. В справедливом мире она до сих пор была бы с ним.

Мериам сейчас бы была достаточно взрослой, чтобы испытывать то же возбуждение и смятение плоти, а он был бы так же бессилен воззвать ее к разуму, как и его отец, по отношению к нему. Но нет. Сейчас она бы выросла уже настолько, что могла выйти замуж рано и неосмотрительно. Еще годик, и Маркус мог бы щекотать собственного внука под подбородком. Воспоминания обо всех этих не прожитых мгновениях и было тем, что он не любил в этом городе. Точно так же не любил он это и во всем остальном мире. До той поры, пока у него не появилась работа, которую нужно сделать, он мог послать все к черту.

Вопрос о том, где будет постоянное помещение банка решился быстро после того, как Ситрин переговорила с дочерью брокера, в чьей конторе они спали наверху. Та долгие годы пыталась уговорить отца бросить свое занятие, и теперь была на грани успеха. Нижний этаж был достаточно велик, чтобы там поместилась небольшая казарма, а в подвале был железный сейф, вмурованный в камень, и вкопанный глубоко в землю. И вот теперь, там, где когда-то была контора игрока, сейчас размещался банк Медианов Порте Оливия, в скромной своей элегантности. В день, когда старый игрок подписал договор, Ситрин объявила, что собирается перекрасить стены в самый белый цвет, какой только можно найти. Где когда-то стоял зазывала, выкрикивающий ставки и коэффициенты, в большом жестяном горшке, наполненным черноземом, торчали тонкие зеленые стебли и раскидистые листья полудюжины тюльпанов, еще только собирающихся зацвести.

— Прямиком к ней? — спросил Ярдем, указывая на отдельный вход, ведущий в покои, занятые сейчас исключительно Ситрин. Маркус покачал головой.

— Когда будем готовы, — сказал он.

По прежнему в общий двор, с высоким прилавком в конце, выходила толстая деревянная дверь. Счетчика уже не было, а надписи мелом на грифельной доске показывали не предлагаемые ставки, а имена новых стражников Маркуса и расписание дежурств. Все четверо ждали сейчас там, где брокер принимал клиентов, выглядывая в узкие зарешеченные окна, и отпуская сальные шутки по поводу проходящих по улице пешеходов. Когда Маркус вошел, смех прекратился, и новые охранники — двое первокровных, куртадамка, и мальчик-тимзинаи, которого Маркус взял по наитию, встали по стойке смирно. Ему этого было мало. Над головой, там, где расхаживала Ситрин, скрипели доски.

— Сумка готова?

— Так точно, капитан Вестер, сэр, — отрапортовала куртадамка.

Маркус кивнул ей, внезапно смутившись. У нее были широкие плечи и бедра, руки той же толщины, что и бедра. Ее шкура отливала черным, еще темнее, даже, чем чешуя мальчика-тимзинаи. А звали ее… Эдир? Эдем?

— Энен, — сказал Ярдем. — Ты несешь монеты. Барт и Коризен Маут прикрывают спереди и сзади. Капитан и я — с флангов.

— А я? — спросил мальчик-тимзинаец. Его мигательные перепонки на глазах с бешеной скоростью открывались и закрывались под действием нервного тика. Вне зависимости от его настоящего имени, все звали его Тараканом.

— Остаешься здесь, и разбудишь других, если что нибудь случится, — сказал Маркус. Таракан немного расслабился, поэтому Маркус продолжил. — Если кто-то надумал поиграть с нашим сейфом, они сделают это, когда большинство из нас уйдет. Держи дверь на запоре, а уши на макушке. Тебе может грозить большая опасность, чем нам.

Таракан резко отдал честь. Энен подавила улыбку. Двое первокровных подошли к оружейной пирамиде, и выбрали самое грозное оружие, с которым только дозволялось появляться на улице. Маркус повернулся, и направился к лестнице. Ярдем за ним.

— Никак не могу запомнить все эти имена, — пожаловался Маркус.

— Ты всегда так говоришь, сэр.

— Что, правда?

— Да.

— Гм, учту.

Комнаты, которые казались такими маленькими, когда их занимали только он, Ярдем, Ситрин, да куча сокровищ из Ванаи, стали теперь приличной частной резиденцией нового главы банка Медианов. Сзади комнатка, едва вмещавшая кровать и стол, спереди гостиная с небольшим отдельным кабинетом в стороне, но Ситрин удалось внести сотни маленьких штришков, совершенно их преобразивших: изящные ленты на окнах, образок в углу, невысокий лакированный столик, в настоящее время заваленный старыми отчетностями и копиями накладных. Все вместе создавало впечатление жилища женщины, вдвое старше ее. Это был своего рода сценический костюм, наподобие тех, что носили мастер Кит со своими актерами, и того, что так шел Ситрин.

— Мне нужен кто нибудь из канцелярии порта, кто бы все рассказал, — сказала Ситрин вместо приветствия. Должны прийти торговые суда из Наринисла, и мне нужно знать лучше, как это все работает. Похоже на то, что половина сделок в городе заключается после прихода судов.

— Посмотрю, что можно разнюхать, — сказал Ярдем.

— Куда сегодня? — спросил Маркус.

Пивоварша, сразу за стеной, — сказала Ситрин. Я встретилась с ней в таверне. Ее гильдия разрешила ей замену чанов, но у нее нет денег на это.

— Значит мы выдаем ей кредит.

— Вообще-то ей запрещено брать кредиты под проценты, — сказала Ситрин, набрасывая на плечи светлую вышитую бисером шаль, и повязав способом, которым ее научил мастер Кит. — Правила гильдии. Но ей можно брать деньги у бизнес-партнеров. Поэтому мы покупаем часть ее бизнеса.

— А-а, — протянул Маркус.

— Если ей не хватает денег, мы сможем стать управлять ее предприятием. Если я налажу отношения с бондарем и несколькими тавернами, я смогу устроить что-то типа взаимопомощи, что может осчастливить всех на очень долгие годы.

— Долгие годы, — повторил Маркус, пробуя слова на вкус.

— И вообще, пивоварни это всегда хорошие инвестиции, — сказала Ситрин. — Магистр Иманиэль всегда так говорил. Спрос на пиво никогда не падает.

Ситрин оглядела комнату, поджала губы, и кивнула, скорее себе, чем им. Вместе они спустились по лестнице. Ситрин остановилась, чтобы запереть за собой дверь. На улице, пол-дюжины ребятишек играли, пиная ногами старый бурдюк, и вопя. Ситрин повернула к выходу, почти задев куртадамца. Маркус мысленно добавил устройство межкомнатной двери в список вещей, которые необходимо сделать. Необходимость выходить наружу, чтобы перейти из одних комнат в другие забавляла, когда им приходилось скрываться. Но сейчас это был просто неоправданный риск.

Первокровные, Коризен Маут и Барт, подшучивали друг над другом, но успокоились, когда вошла троица. Энен уже была готова, маленькая кожаная сумка висела на плечах, оставляя руки свободными и наготове. На бедрах у нее болтались изогнутый кинжал и увесистая дубинка. Когда все шестеро вышли на улицу, то быстро построились. Несмотря на давку, запруженные народом улицы, на пути у них было чисто, граждане Порте Оливия спешили убраться с их дороги. Их преследовали любопытные взгляды, и лишь несколько особенно наглых попрошаек попытались приблизиться, работая на Ситрин. Никто не подошел к Энен и ее грузу с деньгами. Они двинулись на север, за великую стену, и углубились в скопление городских зданий за ее пределами. Давка была сильнее, чем хотел бы Маркус. Запахи пота и канализации были тут сильнее, улицы более многолюдные и шире, чем по ту сторону стены в центре Порте Оливия.

Пивоварня, когда они достигли ее, оказалась двухэтажным заведением, выстроенным вокруг тесного дворика со своим колодцем. Широкие двери во двор были открыты, чаны и бочки громоздились в воняющей дрожжами тени. Пивоварша, синайка, настолько пышная телом и лицом, что почти могла сойти за первокровную, вышла им навстречу, улыбаясь словно родственникам.

— Магистра Ситрин! Входите, входите!

Маркус наблюдал, как Ситрин и пивоварша расцеловались. Он кивнул Энен, та задергала плечами, снимая сумку с деньгами, и передала ее девушке, как если бы Ситрин была тем, кем представилась. Никто из новых охранников не думал о банке ничего другого, кроме того, что было объявлено. Думать иначе не было никаких оснований.

Ситрин взяла сумку, и жестами показала Маркусу и остальным подождать во дворе. Он кивнул, а Ситрин и пивоварша, взявшись за руки, углубились в темные закоулки пивоварни, болтая, как старые подруги. Мальчик-синаи, не старше Таракана, одетый в тонкий кожаный фартук, вынес им кружки свежесваренного эля. Он оказался более сладким, чем любил Маркус, но с почти хлебным привкусом, от которого он получал удовольствие. Маркус разрешил трем новым охранникам устроится на каменном ограждении колодца, после чего встретился взглядом с Ярдемом, и осмотрел двор. Тралгу допил свой эль, рыгнул, и подошел к Маркусу.

— Приличное пиво, — сказал Маркус.

— Ага.

— Что думаешь насчет ее планов?

Ярдем повел ушами, обдумывая вопрос. Маркус знал, что задав простой вопрос, он поставил тралгу в затруднение. Что думал Ярдем о планах, про которые он не спрашивал, было совсем другим делом.

— Вроде работают, — сказал Ярдем. В подвале все еще больше драгоценностей, чем мне хотелось, но у нас достаточно мечей, чтобы отпугнуть бродяг с ножами. Я много не знаю, но сдается мне, что она может вернуть все потраченные деньги, или почти все.

— Так что когда важные шишки из Карса слетятся сюда, они найдут их более или менее нетронутыми, — сказал Маркус. — Она сможет отдать их им, умыть руки, и все в ажуре.

— В этом и состоит план, — сказал Ярдем осторожно.

— Ты видишь, как она передает их им?

Ярдем вытянул длинные толстые руки, обернувшись посмотрел в открытую пивоварню, как будто прокладывал себе путь, а та стояла на дороге. Маркус молча ждал, надеясь, что тралгу откажется, и ожидая противоположного

— Она не собирается отдавать их, — сказал Ярдем.

— Она сама еще не знает, что думает об этом, но это так, — сказал Маркус. — Она знает в этом толк. Возможно, даже, очень. И она не из тех девушек, что останавливаются, когда очень сильно чего-то хотят.

Ярдем медленно кивнул.

— И как она собирается этого добиться? — спросил он.

Маркус отхлебнул пива, прополоскал им рот, после сплюнул на камни двора. Дюжина голубей вспорхнула с крыши, кружась в безбрежной синеве над головой.

— Я и половины не понимаю, что она делает, — сказал он. — А ты?

— Нет.

— Я не знаю, что она будет делать. Вероятно, она тоже. Но когда она видит цель, она стремиться ее достичь. Без разницы, доведет это до добра или нет.

Гедер

По возвращению Гедера в Кэмнипол, время неслось со скоростью горного потока. Дни были заполнены приемами в лучших домах Антеи, а вечера чествованиями его ванайской победы, и подготовкой к предстоящим юбилейным именинам принца Астера. Чуть ли не на следующий день после незапланированной гулянки он начал наблюдать появление среди пестрых нарядов двора плащей черной кожи, навроде его собственного. Посыпались приглашения от людей, ранее не помышлявших о налаживании контактов с домом Паллиако. Казалось естественным, что его отец зачастую был обойден вниманием. Столь внезапные перемены всегда воспринимаются как катастрофа, даже если они и к лучшему.

Единственное, что скрашивало окончание весны, так это его городские апартаменты, вместо необходимости дневать и ночевать в походной палатке, патрулируя городские ворота, и прекращение кошмаров.

— Не понимаю, почему это я не должен отдавать приказ о расформировании, — сказал Гедер намазывая ложку яблочного повидла на свой утренний бутерброд. — Если я этого не сделаю в ближайшее время, уверен, этим займется лорд Терниган.

— Он не посмеет, сказал Канл Даскеллин, барон Морского Рубежа. — Не тогда, когда иноземные орды угрожают Кэмниполу.

— Позор, — поддакнул кивая Маррисин Остерот, граф Магрифельский. — Вооруженная чернь на улицах Кэмнипола. И вряд ли хоть один Первокровный найдется среди них. Не пойму, о чем думал Кертин Иссандриан, привлекая низшие расы. Того и гляди, свиней с мартышками назовет ровней принцу Астеру.

Вокруг них, под лучами полуденного солнца, искрились красками внутренние сады Дома Даскеллин. Колыхалось на ветру золото нарциссов. На востоке маячил надстройками реконструированный стадион, окрашенный белым и красным. Игры в честь принца были назначены на завтра, но разогревающие выступления шли уже несколько дней — травля медведей, показательные схватки, состязания лучников. А с ними нарастало и напряжение, напоминавшее Гедеру душную жару ясного летнего дня перед ночной грозой.

— А вы слышали как пахнут те маги Йемму? — спросил с усмешкой Оддерд Фаскеллан, виконт Эскирекский и смотритель Белой Башни. — У меня от их вони слезы текут. А Южане…

Плосколицый мужчина рядом с Гедером — его представили как Паерина Кларка, и без всяких титулов, сделал глоток из чашки, как бы пытаясь скрыть свое отношение к сказанному, но другие закивали и бурчанием выразили свое одобрение.

— Да они же своих сестер трахают, — сообщил Маррисин Остерот, хлебнув сидра. — Но в этом не их вина. Таковыми их создали драконы. Вяжите их правильно, и всех делов-то. Просто как собак для охоты.

— В самом деле? — спросил Гедер. — Я читал статью, в которой говорилось, что эти байки запущены Братством Идикки, после повторного изгнания. Типа, Тралгу младенцев едят, а Дартинайцы колодцы травят.

— Так это что, Тралгу младенцами не питаются? — спросил Маррисин Остерот со смехом, к которому присоединились и остальные. В том числе и Гедер.

Разговор перешел на другие темы, волнующие двор: эскалация беспорядков в Саракале, зарождающееся движение за создание совета фермеров, слухи о второй династической войне на Северном Взморье. Гедер больше слушал, чем говорил, но когда открывал рот, люди, казалось, прислушивались к нему. Одно это пьянило как сидр. Наконец, когда слуги убрали со столов остатки еды, Гедер откланялся. Завтра его ждал такой же прием, а послезавтра еще один. И неофициальный бал этим вечером, устроенный в пику Фелдину Маасу, дававшему званный ужин в честь короля Симеона. Гедер знал об этом приеме, так как Альберих Маас выпрашивал разрешение отлучиться на праздник. Гедер позволил. По всей видимости, двор был разделен на фракции, но он подозревал, что так было всегда. Учитывая вес и количество людей на посещенных им приемах, он пребывал в полной уверенности, что принявшая его в свой круг половина была как более многочисленной, так и более могущественной. Он мог позволить себе быть великодушным.

В полуденном небе ярко сияло солнце, плащ приятно согревал, даря Гедеру ощущение легкости и уюта. Он прогуливался по черным булыжникам улиц, чувствуя себя почти так же уверено, как и в первые дни в Ванаи. Какой-то мужик из низов, с длинной грязной бородой заметил его, и поспешил убраться с дороги. Молодая смуглая прелестница улыбнулась ему со своего паланкина. Гедер улыбнулся в ответ и наблюдал, как обернувшись, она в свою очередь рассматривает его, удаляясь. Челюсть приятно сводило от улыбок.

Восточные городские ворота были шире, чем южные, с большой аркой тесанного камня, почти такой же высокой, как Королевский Шпиль. Грохоту копыт и повозок вторили крики мелких торговцев. Воняло навозом, животные загаживали улицы с той же скоростью, с какой осужденные за мелкие преступления их убирали. Глашатаи расхаживали под грубыми деревянными вывесками, анонсируя новости, которые можно было узнать от них подробнее за плату: такой-то мясник вымачивает мясо в воде, чтобы увеличить его вес, вспышка оспы в борделе на улице дубильщиков, потерялся мальчик, и назначена награда за его возвращение. Типичные сплетни любого большого города, Гедер слушал, не вдумываясь в содержание. Каждый слог был оплачен, и можно было с уверенностью предположить. что большинство из них было ложью. Гедер задержался у прилавка, за которым безногий Тралгу с мрачным выражением лица торговал сладостями из засахаренной лаванды и медовым драже. Когда Гедер бросил ему монетку, сердитый Тралгу накрыл ее сверху ладонью, буквально вырвав из воздуха.

По ту сторону городской стены, северные равнины уходили за горизонт, зеленые от трав и кустарника, но без единого деревца. Все, что могло сгодиться на дрова, выдрали из земли еще поколения назад. И только холмы нарушали однообразие, подобно ряби, волнующей морскую гладь. Лагерь был разбит на востоке, под сенью города. По совету Джори Каллиама, Гедер приказал организовать его по типу военного поселения, а не как в городе, где дома вырастали в случайном беспорядке. Несмотря на близость Кэмнипола, лагерь был окружен собственным периметром, со своими часовыми, походными кухнями, и временным командующим. Как только он вернулся, к нему заковылял Фаллон Брут, барон Садерлингских высот.

— Какие новости? — спросил Брут. — Перемолвился с Терниганом?

— Нет, пока, — ответил Гедер

— При всем уважении к нему, если он так и будет копаться, все хорошие места на стадионе расхватают.

— Мы могли бы апеллировать к королю Симеону, — предложил Гедер.

— Или ты мог бы отдать приказ самому себе, — сказал Брут, его обвислые усы задергались.

— Даже не обсуждается.

Брут отозвался лающим смехом.

— Ладно, лагерь твой. Я баиньки, отдохну хоть чуток. Маас этим вечером на приеме, а мне время сменяться.

— Есть еще неофициальный бал, — сказал Гедер со всем равнодушием, на которое был способен.

— Ни кто бы не захотел увидеть меня танцующим, — отозвался Брут. Когда он ушел, Гедер задался вопросом, какое из мероприятий могла бы почтить присутствием та смуглянка.

В шатре, его оруженосец уже убрал постель, но книги и принадлежности для перевода оставил там, где и были. Гедер уселся за походный столик, взял томик очерков, над которыми он бился, в переплете из растрескавшейся кожи, и листал тонкие, древние страницы, пока не нашел место, на котором остановился.

Находка оружия этого случилась в горах Синир, что позволило объединенным силам Холлскара и Саракала сломить сопротивление Борха, и в конечном итоге вернуть земли, которые уступили они по договору пять поколений назад. Несмотря на это, не последовало никаких согласованных действ по изучению тайников этих, ни со стороны избранных королей Холлскари, ни со стороны древнейших домов Саракала. Общепринятым объяснением этой невообразимой оплошности был суеверный страх перед чем-то, что в долине было. По имени не известный книжник Атианской Обители так разумеет, что кокон то был с драконами в спячке, спрятан который был Дракисом Буревестником, а, может, и добрым рабом дракона Морада, но более вероятно, что моровое поветрие, конец положившее Борханской экспансии, сделало такие исследования невозможными, а сами горы ограничивали любую экспедицию летними месяцами, и необходимостью доставки продовольствия. Уже одно это должно оправдать более глубокое и систематизированное изучение обуви древнего Холлскара, займусь которым я в следующем разделе.

Синирские горы. Синир. Слово казалось очень знакомым, но он никак не мог вспомнить, где видел его раньше. Однако, это было совсем недавно. И, даже, что-то связанное с Добрым Рабом. Он был уверен в этом.

Легенда, поначалу бывшая лишь любимым времяпровождением, выросла во что-то более интересное. В предрассветные часы, когда он просыпался от кошмаров, Гедер мог бы просиживать над своими книгами, отмечая каждую ссылку, учитывая все тонкости перевода, до тех пор, пока зов огня не оставит его, и он не сможет снова заснуть.

Он не вполне понимал насчет оружия кроме того, что оно сыграло свою роль в последней войне драконов и использовало магию, окончательно отделившую правду ото лжи. Было два комментария, по поводу порчи или заражения крови, но что именно имелось в виду, не было ясно. Должно же где-то быть упоминание ритуалов и заклинаний, с помощью которых Морад дал бытие Доброму Рабу, или описание того, как они действовали, или история, изложенная теми, кто противостоял Мораду и пережил своего врага.

Место, связанное с использованием оружия, несомненно находилось в востоке, среди гор и пустынь, окружавших Холлскар, Борху, Кешет и Пит. Конечно, это составляет огромный участок территории, большинство из которой почти непроходима. Но установив хронологию ссылок, и приняв во внимание, как за века изменились государственные и племенные границы, Гедер подумал, что способен решить задачу исходя из этих граничных условий. Так, например, одна из книг располагала Доброго Раба в восточном Кешете, но использовала устаревшее наименование. Другая называла восток Борхи, употребляя чуть более современный термин. Сравнивая, как менялась граница между ними в промежуточные столетия, Гедер мог бы рассчитать участок, не превышавший четырехдневного конного перехода с севера на юг. А теперь, когда определена местность, что называется Индеш, он бы в него мог пальцем ткнуть.

Впервые в жизни, приступил он к наброску собственного спекулятивного эссе по данному вопросу. Казалось маловероятным, что раздел о древней обуви Холлскари может быть полезен, но — не попробуешь, не узнаешь и, глубоко вздохнув, Гедер оперся на локти, и начал читать. Текст был не ахти какой, но он все еще чувствовал увлеченность предметом. Описание изменений в конструкции перемычек для пальцев, как путеводитель по расовому составу королевского двора было действительно увлекательным, учитывая, что исторические записи за последние шесть сотен лет были планомерно уничтожены за время правления Тирискии-адана. Предположения, что было время, когда до Хаавиркин Холлскаром правили огнеглазые Дартинаи было достаточно, чтобы брови Гедера поползли вверх. Он оказался настолько погруженным в текст, что не обращал внимания на крики, пока оруженосец не ворвался в палатку.

— Господин, — сообщил старик Дартинаи. — В городе. Что-то случилось.

Гедер поднял глаза, какое-то время мысли продолжали двигаться в прежнем направлении, отмечая, как смотрелся бы его оруженосец в царственных коже и золоте Холлскара. Гул голосов и скрежет метала наконец пробились в его сознание, и кровь застыла в жилах от страха. Гедер вскочил из-за стола и выбежал из палатки. Его воображение уже рисовало ему дым над стенами Кэмнипола, пламя Ванаи уже выкрикивало его имя. Дэйвид Брут, сын Фаллона, бежал по полю. Кровь окрасила его тунику алым.

— Кто-нибудь, помогите ему! — закричал Гедер, сорвавшись на визг. — Он ранен! На помощь!

Но люди уже бежали к раненому. Гедер оглянулся, отыскивая следы боя. Дыма нет. Огня нет. А крики все ближе и ближе. Шестеро подбежали к Дэйвиду Бруту, подхватили его, и потащили в лагерь на руках, как на носилках. Гедер поспешил им навстречу. Раненый потянулся к нему, как только увидел.

— Господин Паллиако!

Здесь я, — отозвался Гедер. Носильщики приостановились.

— Гладиаторы. Хотят взять ворота.

— Что?!!

— Гладиаторы со стадиона. Они у ворот. Пытаются закрыть их.

Бунт, мелькнула мысль. Бунт на улицах Кэмнипола.

И мгновение спустя. Нет. Это переворот.

К магу его, — приказал Гедер носильщикам. — Потом взять мечи. Объявляйте общий сбор! Построение!

Сначала в замешательстве, потом в в недоумении и страхе, лагерь начал приходить в порядок. Подскочил оруженосец с мечом и доспехами. Гедер схватил меч, потом вернул, и потянулся за броней.

— Некогда, — сказал появляясь Фаллон Брут. Лицо его было подобно грозовой туче. — Если они закроют ворота, мы не у дел. Быстрее, к черту доспехи.

Гедер сглотнул. Колени затряслись. Как со стороны он услышал себя, выкрикивающего команды, а потом — в руке меч, он, Брут и дюжина ванайских ветеранов бегут к восточным воротам по зеленому полю травы. Черный кожаный плащ хлопал за спиной словно крылья летучей мыши. Меч казался тяжелым и неудобным, и когда он добрался до ворот, дыхание было тяжелым и прерывистым. А под большой аркой восточных городских ворот створки уже начали закрываться.

— Ко мне! — крикнул Гедер, и бросился вперед. — Ко мне, ванайцы!

Он и его люди ворвались через сужающееся пространство, как горсть гороха, брошенная через окно — сначала самый быстрый, потом еще пара, а затем и вся куча. И двух часов не прошло с тех пор, как пребывающий в благодушном состоянии Гедер проходил через них, а ситуация коренным образом поменялась. Там, где были кареты и повозки, повсюду валялись трупы. За перевернутым прилавком с медовым драже и засахаренной лавандой стоял ряд лучников Ясуру, их чешуя отливала золотом. Они выпустили стрелы, и кто-то справа от Гедера упал, вскрикнув.

— Вперед! — завизжал Гедер. — Остановить их! Вперед!

Его люди бросились вперед, пригнув головы и вопя. Лучники отступили, а откуда-то справа, группа Йемму, в кожаной броне с нашитыми на нее стальными пластинами, с огромными двуручными мечами загромыхала к ним. С торчащими из пасти клыками в бутафорской крови, они казались выходцами из кошмара. Один поднял голову и завыл. В крике слышались слова. Гедер повернулся к отступающим лучникам, затем к наступающим мечникам, и снова к лучникам.

Широкое лезвие в ярд длиной жужжа устремилось к нему, и он отпрыгнул назад. Йемму был почти в полтора раза выше Первокровного, косая сажень в плечах. Гедер поднял свой клинок обоими руками, и Йемму усмехнулся. С резким криком он взмахнул мечом, что заставило Гедера податься назад. Слева, огромное лезвие нашло брешь в доспехах одного из ванайцев, забрызгав кровью грудь и лицо Гедера. За спиной кто-то вскрикнул.

Противник Гедера поднял меч, готовясь рубануть им, словно топором. Гедер вскинул свой клинок зная, что не смог бы отразить даже ближний удар. Кто-то пробежал мимо мимо него и врезался в Йемму, отчего тот замешкался.

— Давай, Гедер! — крикнул Джори. — Бей его

Гедер бросился вперед, размахивая мечом. Разрез получился неглубоким, но прошел по кожаному доспеху. Йемму заорал, и Джори отпрыгнул назад. Гедер снова замахнулся. Он метил в живот твари, где броня была тонка, для придания ей гибкости, но удар пошел низом, к бедру твари. Йемму вытянул свою огромную серую ручищу, и отпихнул Гедера, но клинок Джори Каллиама рубанул по ней, пустив фонтан крови из запястья. Тот взвыл, бросая меч и хватаясь за рану, чтобы остановить кровотечение. Гедер бросился вперед, нанося удары — раз, два, три, четыре — по наколеннику Йемму, как будто пытался срубить деревце.

Йемму споткнулся и упал, поднял руки, сдаваясь. Гедер развернулся.

Створки ворот остановились на пол-дороге, и все больше ванайских ветеранов вбегало через брешь. Лучников Ясуру нигде не было видно, четверо Йемму были повержены, а с пол-полдюжины, или более того увязли в схватке с растущей волной антейских мечников. Джори Каллиам согнулся, тяжело дыша. Кровь текла у него изо рта, окрашивая зубы, но он улыбался.

— Не знал, что начали, пока мы не схлестнулись с ними, — сказал Джори, на губах запузырилась кровавая пена. Гедер усмехнулся.

* * *

— Ага, — сказал Лерер Паллиако, облокачиваясь на перила балкона. — Так, так, так.

— Они захватили южные ворота, — продолжил Гедер. — Закрыли их, и заклинили механизм. Мы до сих пор не можем их открыть.

Гедер поежился. Сумерки гасли и появились звезды. Пиры и балы были отменены приказом короны. Сталь и кровь на улицах Кэмнипола — их патрулирует королевская гвардия. Сам король Симеон собрал избранных дворян в Королевском Шпиле, и установил от заката до рассвета комендантский час означавший, что любой, замеченный на улицах с наступлением темноты будет убит без вопросов и предупреждений. Дома были заперты и забаррикадированы, на городских стенах зажжены сигнальные огни. На стадионе, перестроенном для проведения праздничных игр в честь принца Астера, стояли наспех сооруженные виселицы с дюжиной гладиаторов на них. Два раза по столько связанными сбросили с мостов, их непогребенные тела покоились на дне Раздела.

Ужас и шок, казалось, пропитали сам воздух в городе. Все казалось зыбким, готовым рухнуть в одночасье. Гедер знал, что тоже должен испытывать страх, но находился в приподнятом настроении. Вооруженный переворот в столице, и он положил ему конец. Если он прославился тем, что сжег Ванаи, трудно представить себе ту славу, что обрушится на него сейчас. Он был наполовину пьян от этих мыслей.

— Еще я слышал, что лорд Терниган отдал приказ о расформировании, — сообщил ему отец.

— Все мужчины отчаянно стремятся защитить свои дома и семьи. Если бы господин Терниган не отдал приказ, это бы, вероятно, сделал я.

Его отец покачал головой и вздохнул. Из окна открывался вид на Королевский Шпиль на окраине города, возвышавшийся над Кэмниполом, а значит, и над всем миром. Огни в окнах были подобны звездам, или армейским походным кострам. Лерер Паллиако хрустнул костяшками пальцев.

— Плохие времена, — промолвил он. — Очень плохие.

— Продолжения не будет, сказал Герер. На этом все. Гладиаторов больше не осталось, а если и есть какие, их выловят. Город спасен.

— Остались те, кому они подчинялись. Те, кто организовал нападение. А имена, которые я мог бы занести в список, слишком влиятельные для смерти на веревке. В молодости, я никогда не проводил время при дворе. Никогда не заводил связей и альянсов. Интересно, если сейчас этим заняться? Полагаю, слишком поздно.

— Отец, — начал Герер, но Лерер кашлянул, и поднял руку.

— О расформировании объявлено, сынок. Ты волен идти куда хочешь. Делать, что пожелаешь. Было бы мудро, если бы ты уехал из Кэмнипола на время. Пока все не успокоится.

Впервые, после окончания боевых действий, беспокойство пришло на смену эйфории. Гедер окинул взглядом ночной город. Конечно же, его отец напуган призраками. Бояться нечего. Они победили. Переворот провалился.

Этот переворот. В этот раз.

— Полагаю, было бы неплохо уехать домой, — сказал Гедер. — Я работаю над эссе, которое, как мне кажется, могло бы тебя заинтересовать. Я отслеживаю географические координаты по времени, и сравниваю их с современными картами для того…

— Не в Ривенхальм, — прервал его Лерер.

Слова застряли в глотке у Гедера.

— Ты должен оставить Антею, — сказал его отец. — Ты слишком глубоко влез в политику, которую мы до конца не понимаем. Сначала Ванаи, а теперь еще и это? Как минимум на лето, отправляйся туда, где никто не сможет с тобой связаться. Возьми нескольких слуг. Я дам тебе денег. Найди тихое местечко где нибудь на отшибе. Осенью, возможно, мы будем лучше знать, как обстоят дела.

— Хорошо, — согласился Гедер. Он чувствовал себя очень маленьким.

— И, сынок? Никому не рассказывай, куда ты едешь.

Доусон

Симеон расхаживал взад-вперёд перед ними. На лице короля была смесь сомнения и решимости, которую Доусон видел на мордах охотничьих собак, когда они не знали, как им спуститься со склона, но понимали, что если начнут спускаться, то уже не смогут остановиться. Какие бы советы не выслушал его старый друг за эту долгую ночь, он не был на его стороне. Но Доусон был также уверен, что он не был на стороне Кёртина Иссандриана.

Зал, в котором они сейчас находились, был не обычным. Там не было ни гобеленов, ни мягких вельветовых подушек, стены были из голого кирпича. Там не было ковров или подушек, которые подкладывают под согнутые колени слуг Симеона. Королевская стража стояла вдоль стен с мечами и в доспехах, которые никак нельзя было принять за декоративные. Принц Астер сидел на серебряном троне позади своего отца. Было видно, что мальчик плакал.

Кёртин Иссандриан стоял на коленях по другую сторону прохода, с опущенным и бледным лицом. Алан Клин был рядом с ним. Кэнлу Дескеллину и Фелдину Маасу удалось избежать внимания короля. Оддерд Фескеллин погиб от стрелы, попавшей ему в горло, и его убийца уже кормил мух на виселице. Гедер Паллиако, по праву названный героем дня за защиту южных ворот, уже покинул город. Доусон был один.

Позади и чуть выше всех троих располагались смотровые балконы. Каждый дворянин сидел на низкой неудобной скамье за плетёным ограждением, которое должно было отделять их от официальной публики. Женщины стояли на верхнем балконе, среди них, затерявшаяся где-то в толпе, Клара. Самый высокий балкон традиционно отводился самым почётным простолюдинам из подданных короля и послам иностранных дворов. Сегодня этот балкон был пуст.

Король остановился, но Доусон не поднял головы.

"Всё заканчивается сегодня," — сказал Симеон, его голос был слышен в самых дальних углах зала. "Сейчас."

"Да, Ваше Величество," — сказал Доусон, покорным голосом. Мгновением позже, Иссандриан и Клин эхом повторили за ним.

"Антея не пойдет по пути драконов, пока я сижу на Расколотом престоле," — продолжил Симеон. "Эти интриги и политические игры не внесут смуту и раздор в сердце империи. Я клянусь своей жизнью и так как вы лорды, я ожидаю и требую того же от каждого из вас."

В этот раз, когда Доусон произнес "Да, Ваше Величество", Иссандриан говорил вместе с ним.

"Благородная кровь пролилась на улицах Кэмнипола. Чужие мечи были призваны в наш город," — продолжил король. "Больше не имеет значение насколько чисты были ваши мотивы. За это должна быть расплата."

Краем глаза Доусон заметил, как Алан Клин побледнел ещё сильнее.

"У вас есть что сказать, прежде чем я вынесу решение?" — спросил король. "Лорд Каллиам?"

"Нет, Ваше Величество," — сказал Доусон. "Я остаюсь верным вам и Расколотому престолу."

"Лорд Иссандриан?"

"Ваше Величество," — сказал Кёртин Иссандриан. Его голос дрожал. "Я бы хотел обратить ваше внимание только на две вещи. Во-первых, прошу вас учесть, что насилие, произошедшее вчера не было намерением или планом любого из присутствующих. Но если Ваше Величество непреклонно в своём намерении определить наказание, то я прошу вас пощадить моего соотечественника. Игры в честь принца Астера были моей идеей и только моей. Я не хочу чтобы невинные страдали только из-за того, что они знакомы со мной."

Замечательная речь, подумал Доусон. Но опрометчивая.

"Милорд Иссандриан забывает, что это не первый акт насилия, вызванный вашими разногласиями с Домом Каллиамов. Если вы желаете принести себя в жертву в назидание другим, я это учту, но не думаю, что кто-нибудь сможет спрятаться за вашу юбку."

"Ваше Величество," — сказал Иссандриан.

В наступившей тишине Доусон прикрыл глаза. Его нога болела в том месте, где он своим весом вдавливал кости и кожу в каменный пол, но он не шевелился. Суетливость не подобала важности события.

"Доусон Каллиам, барон Остерлингских Падей," — сказал король Симеон. "Я удваиваю все обязанности, возложенные на твои владения на следующие пять лет. Я отлучаю тебя от двора и из Кэмнипола не менее чем на полгода, и запрещаю тебе собирать солдат или наёмников без особого разрешения трона."

Доусон ничего не сказал, лишь ещё сильней склонился в поклоне. Его сердце забилось быстрее, и он старался ничем не выдать своего волнения.

"Кёртин Иссандриан, барон Корса," — продолжил король. "Я отзываю все земли ранее принадлежавшие тебе к югу от реки Андрианн, и снимаю с тебя положение Хранителя Эстинпорта и Защитника Востока. Я удваиваю все обязанности, возложенные на твои владения на следующие пять лет и отлучаю тебя от двора и из Кэмнипола не менее чем на полгода, также запрещаю тебе собирать солдат или наёмников без особого разрешения трона."

Доусон закрыл глаза. Он силой заставил себя не двигаться. Разочарование тяжестью отозвалось у него в животе, словно он проглотил камень. Наказание Клина несомненно будет равным, если не меньше. И действительно, король Симеон сослал его в изгнание на такой же срок, увеличил его обязательства и лишил незначительных титулов. Фелдин Маас, где бы он не скрывался, избежал даже такой мелочи.

Когда им было позволено встать, Доусон взглянул на своего старого друга. На своего короля. Лицо Симеона пылало, он часто дышал и всё ещё яростно хмурился. Позади него принц Астер сидел с гордо поднятым подбородком, как будто бросая всем вызов. На мгновение Симеон посмотрел в глаза Доусону. Если и был какой-то проблеск в мнимом гневе короля, то это было единственное подтверждение, которое Доусон мог получить. Королевская стража расступилась и Симеон покинул зал, Астер последовал за ним, и балконы тут же разразились оглушительным ропотом. Доусон взглянул через проход туда, где Иссандриан и Клин стояли рядом и что-то обсуждали. Клин выглядел ошеломленным. Иссандриан казался опечаленным, и Доусону стало интересно, было ли это по той же причине, по которой он сам не чувствовал радости.

"Лорд Каллиам, сэр?"

Капитан королевской стражи был высоким, широким в плечах, с курносым носом и извиняющимися, бледными глазами. Доусон кивнул ему.

"Я вынужден просить вас покинуть город к закату, милорд," — сказал он.

"Моей семьи это тоже касается?"

"Нет, милорд. Они могут остаться, если им угодно."

Доусон потёр болевшее колено. Капитан постоял немного в почтительном молчании, а затем двинулся к Иссандриану, чтобы доставить, как предположил Доусон, то же предупреждение. Он обернулся и вышел. Наружный коридор был из черного мрамора и обработанного серебра. Полуденное солнце светило сквозь высокие открытые окна. Клара уже была там, ожидая его, и Винсен Коу стоял позади неё, словно тень. Джорей появился с другого конца коридора, быстро направляясь к ним. Звук его шагов эхом отдавался от каменного пола.

"Полагаю, что всё прошло хорошо," — сказала Клара.

Доусон покачал головой.

"Это была лишь пародия, дорогая," — сказал он. "Это был конец империи."

Повозка уже ждала их на улице. Лошади нетерпеливо храпели, словно чувствовали перемены в самом городе. На узкой улице сгрудились сотни таких повозок, ожидавшие дворян Антеи, чтобы развести их из Королевского шпиля. Но все уступили дорогу Дому Каллиамов. Скорое возвращение домой было последней традиционной данью уважения изгнаннику.

Колеса повозки стучали по грубому булыжнику. Никто не пытался заговорить. Доусон наблюдал через окно, как Королевский шпиль исчезает за углом. Они пересекли площадь и проехали по улицам города. Голуби взлетали стаями, кружились и возвращались обратно на землю. По Серебряному мосту они въехали в огромные опускные ворота Раздела. От кузниц и печей поднимался дым.

Всего день назад, на этих улицах пролилась благородная кровь. Сегодня они выглядели также как всегда, но не для нескольких таких как он, кто знал что к чему.

Слуги в доме, как всегда, узнали его шаги. Доусон отмахнулся от предложенных рук помощи. Старый Тралгу, дворецкий, с важностью поклонился. Внутри, слуги занимались подготовкой к отъезду. Снимали гобелены, укрывали мебель от пыли. Его псарь уже рассадил собак по дорожным клеткам, звери скулили, выражая своё смущение и страдание. Доусон наклонился к ним, прижал руки к решеткам, чтобы собаки могли почуять его и облизать его пальцы.

"Я могу остаться," — сказал Дожорей.

"Хорошо," — сказал Доусон. "У меня не будет времени привести всё порядок, прежде чем я уеду."

"Кому-то из слуг тоже придется остаться, дорогой," — сказала Клара. "Нужен садовник, чтобы присматривать за садами. И фонтан в розовом дворе всё ещё нужно починить."

Пес в клетке посмотрел на Доусона. Его огромные карие глаза были мягкими и напуганными. Он ткнулся мордой в пальцы хозяина и нежно прислонился к нему пастью, способной одним укусом перегрызть хребет лисе.

"Делай, что считаешь нужным, Клара," — сказал он. "Я доверяю тебе."

"Лорд Каллиам?"

Винсен Коу поприветствовал его, как положено охотнику. Доусон кивнул в ответ.

"Прибыл лорд Дескеллин, милорд," — сказал Коу. "Он в западной гостиной."

Доусон поднялся. Пес заскулил, когда он собрался уходить. Но он ничего не мог поделать. Он больше не мог его ничем утешить. В гостиной Кэнл Дескеллин стоял у окна, скрестив руки за спиной, словно генерал, осматривающий поле битвы. Дым от его трубки был до отвращения сладким.

"Кэнл," — сказал Доусон. "Если тебе что-то нужно от меня, то говори побыстрей. У меня нет времени на игры."

"Я приехал выразить своё сочувствие и поздравить тебя."

"Поздравить? С чем?"

"Мы победили," — сказал Дескеллин, он отошёл от окна и вошёл в комнату. "Ты прекрасно разыграл свою роль. Ты вынудил Иссандриана на атаку, которую он не смог завершить, а затем разрушил его заговор. Теперь он в опале. Его ближайшее окружение в ссылке. Его лишили земель и титулов. Еще не известно кто возьмет под свою опеку принца Астера, но точно не один из них. Не будет фермерского совета. Мне жаль, что тебе всё это так дорого обошлось, но я клянусь, что тебя будут чтить как героя, пока ты будешь в ссылке."

"Что толку от выигранной битвы, если мы проиграли войну?" — сказал Доусон. "Ты действительно пришёл, чтобы отпраздновать, Дескеллин? Или это всего лишь злорадство?"

"Злорадство?"

"Оддерд Фескеллин был трусом, но он был человеком благородного происхождения. Он погиб вчера. В Кэмниполе, от рук чужеземцев. Такого не случалось уже столетия. И что сделал в ответ Симеон? Увеличил налоги. Отправил ненадолго в ссылку. Лишил нескольких незначительных земель и титулов."

Дескеллин прислонился к стене, скрестив руки на груди, и выпустил из ноздрей и рта клуб серого дыма.

"А что бы ты хотел, чтобы он сделал?"

"Чтобы он убил их всех своей рукой. Связал бы их, взял в руки меч и отрубил им головы," — сказал Доусон.

"Похоже, что тебе уже не хватает Паллиако," — сказал Кэнл сухо. Доусон не обратил внимания на его слова.

"Вооруженная толпа на улицах? Это измена трону, и ответить на нее чем-то меньшим, чем смерть, значит на один шаг приблизить открытое восстание. Он надел на себя маску свирепости, но всё что она сделала — это показала всем насколько он напуган. Ты бы это видел. Симеон расхаживающий с важным видом, гневающийся и призывающий прекратить всё это. Он был похож на мальчишку-пастуха, пытающегося криком отпугнуть волков."

"Напуган? Кем?"

"Силой, стоящей за Иссандрианом. Он боится Астерилхолда," — сказал Доусон, и добавил, обвиняя уже самого Дескеллина. "И Северного побережья."

Дескеллин изобразил на лице подобие улыбки и вытащил трубку изо рта.

"Я не житель Северного Побережья, друг мой", — сказал он. "И если возможная реакция других дворов и королевств заставила короля Симеона проявить милосердие, то это было мудро с его стороны."

"Это было разрешением каждому землевладельцу в королевстве быть верным тому, кому он пожелает," — сказал Доусон. "Пока приверженность герцогине в Астерилхолде или банку в Северном побережье для нас более безопасна, чем верность Антеи, у Симеона не будет своего двора. Он так отчаянно хочет увести королевство с пути драконов, что сам не замечает того, что идет именно этой дорогой."

Дескеллин склонился над решеткой камина и постучал трубкой о покрытый сажей кирпич. Из неё посыпался пепел.

"У нас есть небольшие разногласия," — сказал он, "но так бывает между союзниками. Ты прав, конечно, что даже после падения заговора Иссандриана, угроза королевству всё ещё существует. Веришь ты мне или нет, но я хочу чтобы ты знал о том, что продолжу наше дело пока ты будешь в ссылке."

"Продав нас банку Медеанов?"

"Доказав, что у короля Симеона есть та верность и поддержка, в которой он так нуждается."

"Говоришь, как дипломат," — сказал Доусон.

Даскеллин ощетинился, а затем, когда на него посмотрел Доусон, собрался с духом. Он сунул свою трубку за пояс и встал. Запах старого курево до сих пор стоял в комнате.

Для тебя это темный день — сказал Канл, — поэтому я собираюсь взять это за то, что ты сказал и игнорировать то, что ты имел в виду. Что бы ты не думал, я не стану злорадствовать.

Они оба встали на мгновение, молчание между ними растягивалось. Канл Дакеллин изобразил на своем лице печальную полуулыбку, затем вышел, положив руку на плечо Доусона, когда он проходил мимо. Доусон слышал как шаги удалялись, утопая в шуме когда его семейство покидало дом. Он стаял на мгновение дольше, смотря через окно и видя как ранние летние деревья находятся за ним. Без того, чтобы слышать птиц, или слуг, или вой собак.

Он отвернулся.

Доусон отбыл на одном открытом экипаже. Он сел на переднее сидение, лицом к городу, Клара рядом с ним. Винсен Коу на облучок, рядом с возницей. Повозки с пожитками пойдут медленнее, но они дойдут. Путь к Остерлингским Падям пол-дня будет проходить по драконьим дорогам, и драконий нефрит под колесами будет более гладким, чем улицы Кэмнипола.

— Мы ведь с ними не столкнемся, правда? — спросила Клара.

— С кем?

— С одним из них, — сказала Клара. — С господином Иссандрианом или господином Клином. Или господином Маасом. Это было бы совсем уж неловко, как мне кажется. Я имею в виду, что тут можно сказать? Не пригласить их разделить трапезу, будет не слишком вежливо. Как ты думаешь, сказать кучеру, чтобы держался подальше от экипажей? Если мы сделаем вид, что не узнали кто в них, то можем соблюсти приличия. Кроме Мааса. Фелию, должно быть, это все просто убивает.

Не смотря ни на что, Доусон улыбнулся. Он взял жену за руку. Пальцы ее были толще, чем когда они познакомились. А его грубее. Кое в чем, со временем, они изменились, а кое в чем остались прежними. Со дня их свадьбы, еще до того, как он узнал, что она живет совсем в другом мире. Что было частью того, за что он любил ее.

— Уверен, не столкнемся, — сказал он. — Иссандриан и Клин этой дорогой не пользуются, а Маасу нет причин покидать двор. Не сейчас.

Клара вздохнула и положила голову ему на плечо.

— Ах ты мой бедняжка, — сказала она.

Повернув голову он поцеловал ее волосы над ушком, а после обнял за плечи.

— Будет не так уж плохо, — сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало уверено. — Мы пропустили зиму в Остерлингских Падях. Можем наверстать упущенное. Проведем лето дома, быстренько вернемся в Кэмнипол на закрытие двора, и к зиме вернемся.

— А стоит? — спросила Клара. — Мы можем остаться на зиму, если хочешь. Зачем мотаться туда-сюда.

— Нет, любовь моя, — сказал он. — Это не просто, чтобы насладиться красотами осени. По любому, до зимы я должен знать, что за игры затеваются при дворе. Это только кажется, что я тебе потакаю. На самом деле, я эгоистичный грубиян.

Клара усмехнулась. Несколько миль спустя она начала тихонько посапывать. Коу, заметив это, молча достал шерстяное одеяло, и Доусон укрыл им Клару, не разбудив ее. За ними, краснея, садилось солнце. По земле пролегли тени, а ночные птицы заявили о себе пронзительными трелями.

Доусон покидал поле битвы, но борьба продолжится и без него. Иссандриан, Маас, Клин. Они живы, и действуют не в одиночку. Маас и его сторонники при дворе сделают все от них зависящее, чтобы заставить уважать себя. Даскеллин, несомненно, возглавит группировку самого Доусона, по крайней мере ту ее часть, которую в состоянии проглотить льстивый маленький банкир из Северного Взморья. Симеон будет скакать меж лезвий, и говорить сам себе, что тут, в центре все уравновешено, и мир может быть сохранен только если он никогда не остановится.

Слабый король может выжить, если у него лояльный к нему двор, но отпуская Доусона, Симеон убрал единственного, кто по настоящему боролся за него. Сейчас ничего хорошего не будет. Двор пляшет под дудку идиотов со своими собственными планами. Близоруких, корыстных идиотов.

Только чудо может сейчас спасти короля Симеона. Можно надеяться лишь на то, что принца Астера отдадут на воспитание в семью, которая покажет ему, что монархия лучше, чем сам король. Доусон на минуту предался фантазии, где берет принца под свое крыло, и обучает тому, чему не мог Симеон. Клара бормотала во сне, плотнее укутываясь в одеяло.

Солнце спустилось до самого горизонта, стены и башни Кэмнипола сделались невидимы на фоне этого огня. На миг Доусон представил, что свет идет от грандиозного пожара. Что пылает не закат, а Кэмнипол. Это могло быть пророчеством.

Близорукие, корыстные идиоты. Горящий город.

Доусон подумал, от нечего делать, где сейчас мог быть Гедер Паллиако.

Ситрин

Кофейни всегда занимали важное место в деловой жизни. В холодных портах Столлбурна и Раккьюпала купцы и капитаны склонялись над изразцовыми печками и согревали одетые в варежки руки дымящимися чашками, наблюдая, как зимнее солнце приближается к зениту. На безбрежных, залитых лунным светом водных просторах Мивайи, стайки кочевников-Южан потягивали из чашек нечто, весьма напоминающее консистенцией ил, декламируя стихи между ожесточенными спорами по поводу цен на серебро и пряности. По всему миру, который оставили после себя драконы, торговля и кофе шли рука об руку.

Или, по крайней мере, именно так поступал магистр Иманиэль, судя по его рассказам. Ситрин никогда не покидала пределов Ванаи, где банк владел собственным скромным зданием. Тем не менее, когда пришел час, выбор Ситрин пал на небольшое кафе с отдельной комнатой на задах, и грубо сколоченными деревянными столами на улице. Стояло оно по ту сторону площади у Большого Рынка, таким образом суматоха городской розничной торговли будет у нее под боком, и отпадет необходимость вести свои дела в одном из этих, кочующих с места на место ларьков. Владелец кафе, маэстро Азанпур, оказался древним старичком-синайцем, с единственным молочно-белым глазом, чье мастерство в приготовлении крепкого кофе граничило с волшебством. Он был страшно рад задатку, который внесла Ситрин за право распоряжаться его задней комнатой. Если день пасмурный, она могла бы сидеть в общем зале, потягивая кофе и слушать сплетни. Когда выглянет солнце, она сможет расположиться за одним из выкрашенных в белое уличных столов, и наблюдать за торговлей на Большом Рынке.

В идеале, кафе маэстро Азанпура получит известность как центр деловой и банковской жизни города. Чем больше о нем услышат, тем больше народу сюда припрется, а больше народу — больше новостей, сплетен и сделок. Ситрин знала, что одно ее присутствие здесь было хорошей рекламой, но у нее, по всей видимости, нет достаточно времени, чтобы позволить всему идти своим чередом. Рано или поздно, сюда заявятся законные представители банка Медеанов, чтобы проинспектировать свой новый филиал. А когда это произойдет, ей хотелось, чтобы он был жутко процветающим.

Что, в краткосрочной перспективе, означало малюсенькое, невинное жульничество.

Ситрин увидела реакцию на приезд Кэри еще до того, как увидела ее саму. Взоры бегали по площади подобно ветру, проносившемуся над покрытым травой полем, то вдаль, то, более скрытно, обратно. Ситрин пила свой кофе и делала вид, будто не обращает внимания на то, как загадочная женщина шагает через площадь, направляясь к большим беседкам, где находились чиновники королевы, управлявшие Большим Рынком. Кэри выбрала окольную дорогу, что дало Ситрин время полюбоваться ее костюмом. Покрой был эласианским, но шелковое покрывало и чадра из бисера говорили о Лионеи. Украшавшие ее драгоценности были из личных запасов Ситрин, и на вырученные от их продажи деньги можно было купить кафе вдвое большее. В целом же ансамбль говорил о своем происхождении с Внутреннего Моря с достоверностью, которая появилась благодаря путешествовавшему там Мастеру Киту. Такое не часто увидишь в Биранкуре, и сочетание экзотики и богатства привлекали внимание больше, чем песня. Хорнет и Смит следовали за ней в кожаных доспехах с чванством, которому научились в караване, неотличимые от настоящих вояк.

Кэри добралась до беседки и завела разговор с одним из чиновников. Слишком далеко, чтобы их можно было услышать, но поза чиновника была достаточно красноречивой. Он махнул рукой через площадь по направлению к Ситрин и кафе. Кэри склонила голову в знак благодарности, и повернувшись пошла неспешной походкой. Когда она приблизилась достаточно близко, чтобы можно было говорить, Ситрин поднялась.

— Ну как, — спросила Кэри.

— Замечательно, — ответила Ситрин. — Продолжай в том же духе.

Она провела актеров через общий зал, деревянные полы скрипели под их весом. Интерьер кафе состоял из серий комнатушек, образованных низкими арочными проходами. На окнах резные ставни из дерева, проходящий через них ветерок был напоен ароматом кедра. Девчушка-куртадамка, сидя в сторонке, тихонько наигрывала на бутылочной арфе, нежные звуки заполняли пространство. В одной из комнат, старик-первокровный оживленно беседовавший с лупоглазым Южанином, замолк, уставившись на Кэри и ее гвардию. Ситрин перехватила взгляд маэстро Азанпура, и подняла два пальца. Старик кивнул, и принялся молоть зерна на две маленькие порции. Сирин давала понять любому, достаточно наблюдательному, что экзотически одетая женщина была важной шишкой из банка Медеанов. И направлялись они подальше от чужих глаз в снятую ею комнату.

— И это все? — спросил Смит, как только за ними захлопнулась дверь, издавая скрип кожаными петлями. — Я думал, будет пошикарнее.

Ситрин устроилась за небольшим столиком. Для других оставалось достаточно места, если не сидеть, конечно. Хорнет подошел к узкому окну, рассматривая переулок через окрашенное золотом и синим стекло. Как только Кэри начала срывать с себя одолженные ей бранзулетки, Ситрин вытащила из-под своего кресла железный сейф, скользящий по маленькому красному коврику, чтобы не поцарапать пол.

— Мне не нужно здесь очень многого, — ответила Ситрин. — Учетная книга, небольшой запас денег. Я ведь не выдаю тут крупные суммы каждый день.

— В том-то весь и смысл, не так ли, — спросила Кэри, протягивая браслет, усыпанный изумрудами и гранатами. — Избавиться ото всех этих денег?

— Нет, на раздачу леденцов это не похоже, — сказала Ситрин. В городе столько мест, куда можно сделать хорошие инвестиции. Нужно поработать, чтобы решить, какие из них заслуживают внимания. Здесь я беседую с людьми. Заключаю соглашения, подписываю контракты. Все необходимое для этого находится здесь, но я не хочу, чтобы тут торчала стража, отпугивая клиентов.

— Почему бы и нет, — спросил Хорнет. — Можешь на меня рассчитывать.

— Полагаю, лучше их не тревожить, — сказала Кэри, и в дверь мягко постучали. Смит впустил Маэстро Азанпура с подносом, на котором стояли две маленькие чашки, белые, как кость. Ситрин отперла железный сундук. Пока Маэстро Азанпур вручал кофе Кэри, Ситрин завернула драгоценности в мягкую ткань, и положила в сейф рядом с учетной книгой в красном кожаном переплете и кошелем с мелочью. Замок был простой но надежный, ключ повис на шее на кожаном шнурке. Ситрин убрала его под одежду. Кэри сделала глоток и восхищенно зацокала.

— Еще один плюс этого места, сказала Ситрин.

— Ну, нам пора, — сказал Хорнет. — Мастер Кит возжелал, чтобы Трагедия Четырех Ветров была готова к приходу торговых судов из Наринисла.

— Выступишь спонсором? — спросила Кэри.

— Судна, или трагедии? — сухо спросила Ситрин.

— Да хоть чего.

— Ни того, ни другого, — отрезала она.

Говоря по правде, виды на торговый флот Наринисла у нее были.

В схеме мировой торговли сосредоточено огромное богатство. Кешет и Пит могли бы поставлять вино и оливы для всех городов мира, но не имели своих золотых копей, а железные рудники находились в диком бездорожье, куда нелегко было добраться. Лионея давала сказочные древесину и специи, но изо всех сил пыталась вырастить достаточно зерна, чтобы прокормить людей. Далекий Сирамис со своими шелками и красителями, магией и табаком, сулил величайшие в мире редкости, но морские пути к нему были столь ненадежны, что больше состояний были там потеряны, чем нажиты. Везде была диспропорция, и вернейший путь к прибыли лежал между чем-то ценным и кем-то, кто бы это ценил.

На суше это означало контроль над драконьими дорогами. Ни одно из творений рук человеческих из камня и раствора не могло соперничать по прочности с драконьим нефритом. Все великие города выросли там где выросли только потому, что дороги были проложены еще тогда, когда человечество было единой расой, а хозяева мира летали на огромных, чешуйчатых крыльях. Драконы редко, если вообще когда либо спускались, чтобы путешествовать по дорогам. Это были "черные лестницы" павшей империи, и именно они определяли денежные потоки для всей сухопутной торговли.

На не имеющем дорог море, тем не менее, это было исправимо.

Каждую осень, на юге, корабли нагружались пшеницей и маслом, вином, перцем и сахаром на золото авантюристов, либо полных безумцев, и делали переход на север. Норкост, Халлскар, Астерилхолд, и даже северное взморье Антеи могли покупать товары зачастую дешевле, чем те же товары, переправляемые посуху. Торговые суда могли брать в этих портах различный груз — сушенную треску в Халлскаре, чугун и сталь в Астерилхолде и Норкосте — но большинство хватали деньги, и торопились в незамерзающие порты Наринисла, ждать прибытия заморских купцов из Далекого Сирамиса. Что было большой авантюрой.

Крушения по вине ветра и течений делали островное государство Наринисл наиболее вероятным конечным портом для кораблей из Далекого Сирамиса, и если торговое судно сумеет обменять свои груз и деньги на товары, только что прибывшие из тех далеких земель, инвестор сможет утроить вложенный им капитал. Если же нет, она рисковала встретить прибывающее из Наринисла судно только с тем, что могло быть куплено на здешних рынках, что сулило гораздо меньшую выгоду, учитывая затраты. Или же судно может быть захвачено пиратами, или затонуть, и все будет либо потеряно безвозвратно, либо выкуплено по непомерным ценам и с неторопливостью ледника у Утопленных.

А когда суда возвращались в свои южные порты, и богатство вложивших в них деньги либо возрастало, либо рассыпалось в пыль, спонсоры этой армады, набитой золотом и пряностями, что бороздила моря безо всяких договоров, и не подчинялась ни одному флотоводцу, перетасовывались. Дом, удачно сделавший ставку на единственное судно мог заработать достаточно, чтобы нанять полдюжины в следующем году. Кто-то, чей корабль был потерян будет бороться, чтобы найти способ выжить в новых, более стесненных обстоятельствах. Если у них хватит ума застраховать свои инвестиции, они вернут себе достаточно, чтобы рискнуть еще разок, обратившись к кому нибудь вроде Ситрин.

Те суда, должно быть, уже вышли из Наринисла. Вскоре вернется и та семерка, что отправилась годом ранее из Порте Оливия, и пройдет не так уж много времени, как кто нибудь явится к ней узнать, не застрахует ли банк их вложения в судно на будущий год. Без знания, кто из капитанов лучший, не зная, какие семьи находятся в лучшем положении, чтобы купить хороший груз для отправки, ей остается не больше, чем полагаться на свой инстинкт. Если она будет работать со всеми, кто к ней обратится, у нее обязательно окажется куча плохих рисков. А если откажет всем, у ее банка не будет ни единого шанса на процветание, и нечего будет предъявить холдинговой компании, когда явятся ревизоры. Это были те виды рисков, на которых строилась ее теперешняя жизнь.

Ставки на собачьих боях казались более надежными.

— Ну, возможно, несколько договоров страхования. — Сказала Ситрин скорее себе, чем Кэри сотоварищи. — Спонсорство на паях через несколько лет, если все пойдет хорошо.

— Страхование. Спонсорство. А в чем разница? — спросил Смит.

Ситрин покачала головой. Все равно, что кто-то спросил, в чем разница между яблоком и рыбой, а она не знала с чего начать.

— Ситрин забывает, что не все тут выросли в конторе, — сказала Кэри и допила остаток кофе. — Но нам пора.

— Дайте знать, когда новая пьеса будет готова, — отозвалась Ситрин. — Мне бы хотелось посмотреть ее.

— Видите? — сказал Смит. — А я вас предупреждал, что и у нас будет свой постоянный зритель.

Они ушли через переулок, снова превратившись из загадочной деловой женщины с охраной в уличных лицедеев. Ситрин наблюдала за ними через узкое окно, стекло искривляло их во время ходьбы. Постоянный зритель. Правда в том, что она уже не сможет пойти и управлять толпой вместе с Кэри и Микелем. Вероятно, не сможет завалиться в пивнушку с Сандром. Ситрин бел Саркур, глава банка Медеанов в Порте Оливия, выпивающая с простым актеришкой? Это было бы ужасно как для репутации банка, так и для ее собственной.

Чувство одиночества, что пришло с этой мыслью, было мало связано с Сандром.

Когда, часом позже, прибыл капитан Вестер, Ситрин сидела на улице за тем же столом, за которым нашла ее Кэри. Он кивнул в знак приветствия и сел напротив ее. Солнце выявило седину в его волосах, но также и придало блеск его глазам. Он протянул ей лист пергамента. Она скользнула взглядом по словам и цифрам, кивая сама себе. Расписка выглядела в порядке.

— Как все прошло? — спросила она.

— Без проблем, — ответил он. — Табак уже в лавке. Торгаш хотел взять лишь несколько листьев, но я сказал, что он берет все, либо ничего.

— Он не должен был так поступать, — сказала Ситрин. — Он должен вести переговоры со мной.

— Должно быть я упомянул что-то вроде этого. Он принял товар. Перец и кардамон уходят завтра. Ярдем и куча нового народа заберут их.

— Ну, с почином, — сказала Ситрин.

— Есть весточка из Карса? — спросил Маркус. Вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Я отправила депешу, — ответила Ситрин. — Использовала старый шифр магистра Иманиэля, и неспешного курьера, но, надеюсь, она уже у них.

— И что в ней?

— Что настоящими письмами филиал объявляет о своем учреждении, и приступает к операциям, как и планировалось магистром Иманиэлем и мною.

— Впрочем, не вдаваясь в детали.

— Письма не доходят. Курьеры в погоне за дополнительным заработком вскрывают их и делают копии. Не думаю, что их перехватят, но если это случится, они будут выглядеть точно так, как и должны быть.

Маркус медленно кивнул, прищурившись на солнце.

— А какая причина в использовании медленного курьера?

— Мне нужно время, чтобы навести порядок, прежде чем они придут, — сказала она.

— Понимаю. Мы должны что-то..

Тень, более глубокая, чем от облаков упала на стол. Увлекшись разговором, она не заметила подошедшего человека, и теперь он, казалось, вырос прямо из мостовой. Более высокий, чем капитан Вестер, но ниже Ярдема Хейна, он был облачен в шерстяную тунику и лосины, синий многослойный плащ, спасавший от весеннего морозца, и бронзовую цепь — символ власти. По большей части у него была внешность Первокровного, но хрупкость и светлые волосы говорили, что, возможно, дед его происходил из Синаи.

— Прошу прощения, — сказал он, голос его звучал предельно вежливо. — Имею ли я честь обращаться к Ситрин бел Саркур?

— Имеете, — ответила Ситрин.

— Меня послал губернатор Сайден, — сказал он.

Страх вышиб из нее дух. Они почувствовали подлог. Они послали стражника. Она прочистила горло и улыбнулась.

— Какие-то проблемы? — спросила она.

— Ни малейших, — сказал посланник, подавая небольшое письмо, гладкий листок бумаги, аккуратно сложенный, прошитый по краям и опечатанный. — Но он рекомендовал мне подождать на случай, если вы пожелаете дать ответ.

Ситрин держала бумагу, не зная, на что смотреть — на нее, на человека, на капитана. После того, что показалось ей вечностью, она встряхнулась.

— Если вы дадите знать маэстро Азанпуру, что пришли ко мне по делу, вы сможете делать это с удобствами.

— Вы очень добры, магистра.

Ситрин подождала, пока мужчина скроется в кафе, прежде чем потянуть за нить. Та с треском разрезала бумагу. Немного мандражируя, она разгладила открытую страницу на столе. Почерк был прекрасный, работа профессионального писца. Магистре Ситрин бел Саркур, гласу и представителю банка Медеанов в Порте Оливия, я, Иддериго Беллинд Сайден, Верховный Правитель Порте Оливия, особым указом Ее Королевского Высочества на должность назначенный, и прочая, и прочая, и прочая. Ее пальцы скользили вниз по странице. Прошу Вашего личного участия, как гласу торговли и гражданину Порте Оливия, в отношении определенных вопросов, занимающих центральное место в благосостоянии и жизнедеятельности града сего, и прочая, и прочая, и прочая. А затем, ближе к концу первой страницы, она остановилась.

Настоятельная просьба и меры по созданию объединенной гражданской службы безопасности, занимающейся обеспечением безопасности ведения морской торговли в наступающем году…

— Бог мой! — воскликнула она.

— Что-то случилось? — спросил капитан Вестер. Голос его был низкий и твердый. Звучал он так, будто был готов сообщить ей, что они должны убить посланника и бежать из города. Ситрин сглотнула комок, застрявший в горле.

— Если я прочла это правильно, — сказала она, — губернатор делает нам предложение по созданию совместного с городом предприятия по сопровождению торговых судов из Наринисла.

О, — сказал Вестер. И после, — Знаете, я ничего не понял из того, что вы только что сказали.

— Он собирает флот. Боевые корабли, следящие за безопасностью плавания купцов туда и обратно. И он ищет кого-то с кошельком, чтобы профинансировать эту затею.

— То есть нас?

— Нет, — сказала она, мысленно анализируя все недомолвки с сверхъестественной и ледяной точностью. — Он хочет, чтобы несколько сторон внесли свои предложения, но приглашает нас в бой. Он просит банк Медеанов внести свои предложения по страхованию единого городского флота.

Капитан хмыкнул, как будто ему все стало понятно. А Ситрин уже забыла о нем, мысленно находясь где-то далеко. Если Порте Оливия сумеет показать себя с более привлекательной стороны, чем порты Вольных Городов, больше судов пойдет отсюда. Тарифы на страхование упадут, так как торговля покажется менее рискованной. Это не должно навредить никому, кто занимается торговлей в одиночку и застрахован. А Массии это резко не понравится, И Кабрад воспримет в штыки, что эскорт отправится в такую даль. Она поразмыслила, какие шансы у прямого саботажа против кораблей сопровождения.

— Это то, чем мы, вероятно, займемся? — вопрос Вестера прозвучал словно с другого края вселенной.

— Если мы начнем снаряжать суда, и будем делать это хорошо, то заведем клиентуру по всему Югу, и распространим влияние на Внутреннем Море. Нам есть что предъявить холдинговой компании, и это что-то ценнее, чем воз золота. — ответила Ситрин. — Они не станут возражать против наших действий.

— В таком случае, нам стоит заняться этим чем-то.

Кишки в животе у Ситрин все еще были стянуты в тугой узел, но уже немного попустило. Она заметила, что улыбается. Хохотнула.

— Выиграем в этом, — сказала она, помахав письмом, — и все наше.

Встреча в губернаторском дворце была обставлена так, будто ее и вовсе не было. С полдюжины мужчин и женщин сидели в саду внутреннего дворика. Лакеи разливали душистую воду и вино со специями. Правитель оказался мелким мужичком, лысоватым и с огромным пузом. Со всеми гостями он обходился тактично и с любезностью, так что по его поведению совершенно нельзя было догадаться, кто из собравшихся являлся важной шишкой. Она намеревалась следить за его репликами, обращая внимание на людей, с которыми он общался большую часть времени. Вместо этого ей оставалось только догадываться.

Был тут старик-куртадам, чья шкура выцвела вокруг лица, глотки и на спине, представитель союза нанимателей гильдии корабелов, и двух местных купеческих домов. Мужчина-синаец, с через чур уж нарумяненными щеками, оказался владельцем торговой компании настолько большой, что могла позволить себе нанимать королей. Сидя в одиночестве под развесистой кроной пальмового дерева, женщина-тралгу потягивала воду и ела креветки, выслушивая все сказанное с таким вниманием, что Ситрин чувствовала себя неуютно. У каждого из них была своя цель, своя история, интересы и слабые стороны. Магистр Иманиэль был в состоянии составить о них заключение лишь заглянув в комнату. Или, по крайней мере, обоснованные предположения. Ситрин, с другой стороны, была еще слишком молода для подобного. Вино было превосходным. Беседа дружеской и непринужденной. Она ощущала себя плавающей в теплых водах океана, ожидая, что вот-вот нечто всплывет из бездны, схватит ее за ногу, и утащит в холод глубины.

Не успокаивало ее нервозности и то, что все, казалось, поглядывали на нее с любопытством. Глас и представитель банка Медеанов, только что прибывшая в город, и спутавшая все карты. Никто из них не ждал, сказала себе Ситрин, что она окажется игроком в этой игре. Она сильно отставала в понимании политических интриг при дворе с его пестрыми зябликами и нагретыми солнцем плитами, но и у нее были свои секреты. Чем дольше она будет оставаться для них пустым местом, тем больше шансов у нее было разобраться в игре. Она протянула пустой стакан лакею, и взяла полный. Утопим страх в вине.

— Магистра бел Саркур, — промолвил правитель, направив на нее локоть. — Вы ведь были в Ванаи, правда? До антейской агрессии?

— Как раз перед самым нападением, — ответила Ситрин.

— Повезло вам, что ноги унесли, — отозвалась женщина-тралгу. Голос ее был таким же низким, как и у ярдема Хейна, но ему не хватало его теплоты.

Это точно, — ответила Ситрин, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно и вежливо.

— Что вы думаете о судьбе города? — спросил губернатор. Ситрин ждала этого вопроса, и у нее уже был наготове ответ.

— У Антеи долгая история вооруженного давления на Вольные Города, — сказала она. — Магистр Иманиэль и я ждали оккупации годом ранее. То, что антейцы не собираются удерживать город стало ясно всего лишь за несколько недель до вторжения.

— Вы полагаете, они всегда стремились уничтожить Ванаи? — спросил мужчина, сидевший за правителем. Выглядел он как первокровный, но золотистая, бугристая кожа напомнили Ситрин о ясуру. Глаза его были потрясающе зелеными. Звали его Квахуар Ем, и говорил он от имени части торговой ассоциации и части кочевых племен с северных фиордов Лионеи. По его внешнему виду Ситрин догадалась, что он был наполовину ясуру, хотя она и не знала, что такое возможно.

— У нас были серьезные подозрения, — ответила она ему.

— Но зачем это понадобилось Расколотому Престолу? — спросил губернатор.

— Да потому, что это кровожадная банда не прирученных северных дикарей, — сказала женщина-тралгу. — Недалеко ушедших от обезьян.

— А мне говорили, что пожар был неожиданностью даже для короля Симеона, — сказал синаец-наемник. — Полевой командир устроил из этого этакое представление в театре политики.

— Что не противоречит моим тезисам об обезьянах-с-мечами, — сказала женщина-тралгу, и губернатор усмехнулся.

— Не удивлюсь, если окажется, что есть не одно объяснение случившемуся, — сказала Ситрин. — Однако, надеюсь, вы меня простите, если я изволю довольствоваться той информацией, что у меня есть.

— Слышал, что Комме Медеан продвигает свои интересы на севере, в Антее, в частности, — сказал седеющий куртадамец. — Не хватало, чтобы мы и на юге прочувствовали его агрессивную позицию.

Ситрин почувствовала беспокойство. Если банк расширяется в северных странах — Антее, Астерилхолде, Северном взморье, Халлскаре и Саракале, она вполне могла подложить ему свинью, основав филиал на другом конце континента. Этот вопрос она не была готова обсуждать, поэтому тему нужно сменить, и срочно. Она улыбнулась, как поступил бы и магистр Иманиэль в подобном случае.

— А есть ли такая штука вообще, как чисто северные интересы? — спросила она. — Наринисл на севере, а он, судя по всему, интересует каждого из нас.

Даже ветер, казалось, и тот замер. Она без обиняков озвучила скрытое значение всей предыдущей болтовни. Она подумала, не ляпнула ли только что лишнего, поэтому улыбнулась, и глотнула вина, делая вид, что сказано было преднамеренно. Квахуар-полукровка улыбнулся и кивнул ей, как будто она только что заработала очко в игре.

— Наринисл-то может и на севере, — сказал старик-куртадам, — но проблемы все на юге, так ведь? Король Сефан со своим вольным пиратским флотом.

— Без возражений, — сказал синнайский капитан наемников. — Есть только один способ сделать торговлю безопасной — если с этим согласится Кабрал. И этого нельзя добиться действуя только на море.

Женщина-тралгу хмыкнула, и отложила креветку, которую ела.

— Вы же не собираетесь задействовать и наземные силы для охраны судов? — спросила она. — Порте Оливия начнет наземную войну с Кабралом, и королева спалит его дотла в качестве извинения перед королем Сефаном быстрее, чем антейцы сожгли Ванаи. Мы город, знаете ли, а не королевство.

— Сделай все правильно, и задействовать не придется, — сердито сказал синаец. — И это не силы вторжения. Но конвой, охраняющий торговые суда должен быть в состоянии высадить береговой десант. Проблема с пиратами не будет решена, если они в состоянии спрятаться где нибудь среди скал, и объявить о своей безопасности.

Ситрин сидела на высоком стуле, подняв голову, и слушала, как напускная их учтивость дает трещину. Подобно художнику, выкладывающему мозаику по кусочку за раз, она начала видеть целостную картину разногласий и споров внутри этой группы.

Привилегированный круг судовладельцев и торговых домов настаивал на ограничении радиуса действия конвоя несколькими днями плавания от Порте Оливия. Защитим окрестности, была их точка зрения, а торговые суда дойдут сами. Это будет стоить меньше, а значит повышение тарифов будет небольшим. Слушая, как синаец и женщина-тралгу убеждают остальных, Ситрин окончательно уверилась, что в этом вопросе купеческие дома торговались за страховки. Патрулирование окрестностей оставляло огромную по площади акваторию без охраны, риски нападения пиратов и потери судов на прежнем высоком уровне, поэтому объемы страховых выплат не должны были снизиться.

С другой стороны, синаец был милитаристом, так как его предложением было создание вооруженных сил. Если остальные сойдутся во мнении, что только крупное вооруженное формирование, а особенно мечи и луки наемников, положат конец пиратам, он лучше других мог это обеспечить. Разумеется, никто не согласился.

Центральной точкой аргумента женщины-тралгу был договор между Биранкуром и Херезом, о котором Ситрин не знала. Ей нужно разыскать копию, чтобы понять, о чем он, но, даже, просто узнавая что-то, чего она не знала, она чувствовала себя победителем.

По мере развития спора, улыбалась она все менее и менее принужденно. Ум ее порхал над каждой фразой, высказанной оппонентами, очерчивал схемы, строил гипотезы, над которыми она поразмыслит как нибудь вечерком. Губернатор легко и спокойно удерживал общий тон от возрастания обмена колкостями, но воздержался от заключения мира. Это было тем, для чего он и пригласил их всех сюда. Это было его стилем работы. Ситрин приняла это к сведению.

После третьего стакана, она почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы вступить в дискуссию.

— Простите, — сказала она, — но мне кажется, что все мы зациклились на пиратстве, как единственной проблеме. Но с торговыми судами может приключиться и другое. Если я не ошибаюсь, три судна погибли во время шторма пять лет назад.

— Нет, — резко ответила женщина-тралгу.

— Они затонули у берегов Северного Взморья, — сказал куртадамец. — Так и не дошли до Наринисла.

— И деньги, вложенные в них, так же были потеряны, — сказала Ситрин. — Мы решаем вопрос о защите торговли? Или только как сделать пиратов меньшим риском по сравнению со стихией? Мне кажется, что корабль сопровождения должен быть способен ответить на любое количество вызовов.

— Вы не сможете иметь конвой, который повсюду следует за судами, и оберегает их от любой напасти, — сказал синнаец.

— Начальные вложения будут высокими, — сказала Ситрин, словно он возражал против этого. — Это потребует затрат со стороны Порте Оливия достаточных, чтобы обеспечить разумную надежду на возвращение судов. И, вероятно, какое-никакое взаимопонимание с портами на севере.

Прозвучало это все как досужее размышление в дружеской беседе. однако, все знали, что она только что сказала.

Банк Медианов обеспечит защитой торговые суда из порте Оливия до любого порта по их желанию, и на обратном пути. У нее достаточно денег, чтобы вложить золото в этот проект, и не ждать отдачи в течении нескольких лет. А у банка, со штаб-квартирой в Карсе, имелись связи по всем северным странам. Даже если это было большее, что она могла предложить, все равно было замечательно. Другие могли прикидывать, сколько солдат имеют, как дешево могли бы сделать какую нибудь мелочь, какие договоры и торговые соглашения могли быть пущены в ход. Ситрин как бы говорила — я самая большая псина в этой яме, и я могу сделать то, что вам не по зубам.

Ей понравилось это чувство.

Во дворе на минуту воцарилась тишина, затем куртадамец сердито выдохнул воздух, а зеленоглазый ясуру-полукровка заговорил.

— Она права, — сказал он.

Квахуар Ем сидел сбоку от правителя. В свете, который лился с насыщенного синевой неба, его кожа приняла почти бронзовый оттенок, словно у статуй, которой подарили жизнь. Когда он улыбался, она могла видеть, что его зубы, белые, словно у первокровного, формой намекали на происхождение от ясуру.

— Ты шутишь, — сказал куртадамец сдавленным голосом.

— Вы можете принять полумеры, — сказал он, стрельнув глазами в сторону куртадамца, и снова остановил взгляд на Ситрин. — Но что мешает Дауну сделать то же самое? Или Упурт Мариону? Новопорту или Массии? Вы можете сделать Порте Оливия чуточку безопаснее, и более привлекательным для торговли местом лет на несколько, пока другие города не последуют вашему примеру. Или вы можете действовать решительно, доминируя в торговле в регионе, и захватив торговые маршруты на целое поколение. Все зависит от ваших целей, я полагаю.

Ситрин улыбнулась ему, как только в голову ей пришла мысль, что он говорил меньше даже, чем она. Нужна приглядывать за ним, подумала она. И, как будто прочитав ее мысли, он ухмыльнулся.

Беседа продолжалась еще час, но шутки кончились. Куртадамец ограничивался сердитыми репликами, наемник развивал тему военного аспекта, как части более широкой стратегии, а тралгу снова погрузилась в молчание. Потоки гнева и подозрительности были почти ощутимыми, а губернатор, казалось, был вполне доволен происходящим. Когда Ситрин уходила, с расшитой бисером шалью на плечах, то чуть не забыла шагать как женщина, вдвое старшая ее по возрасту. Ей хотелось скакать.

Она задержалась на лестнице, глядя на величественный храм из мрамора на другом конце площади, демонстрируя показное благочестие, которого на самом деле не чувствовала. Солнце садилось на западе, сияя на храмовом фасаде, и заставляя камень светиться. Луна уже взошла, вися в безоблачном небе цвета индиго, полукруг белого и полукруг тьмы. За любованием красотами города и неба, а возможно, из-за слишком большого количества выпитого ею вина, она чуть было не упустила свою жертву, когда тот проходил мимо.

— Прошу прощения, — сказала она.

Полукровка-ясуру обернулся, глядя через плечо, словно не узнавая ее.

Вас ведь зовут Квахуар? — спросила она.

Он мягко поправил ее произношение. Остановившись ступенькой ниже, головой он был вровень с ней.

— Хочу поблагодарить вас за поддержку, — сказала она.

Он хмыкнул. Лицо его было шире, чем казалось на встрече. Кожа не такой грубой, а глаза мягче. Ее поразило, что он был примерно того же возраста, на какой она хотела выглядеть.

— Я собирался то же сказать и вам, — промолвил он. — Между нами, думаю, мы вышибем мелких игроков. Признаюсь, я не ожидал, что буду конкурировать с банков Медеанов.

— Я не собиралась ни с кем конкурировать, — сказала она. Тем не менее, мне лестно, что губернатор вспомнил обо мне.

— Он использует вас, чтобы добиться более выгодных условий от меня, — пояснил Квахуар. А после, увидев ее реакцию добавил — Я не против. Если все пойдет хреново, он будет использовать меня, чтобы добиться более выгодных условий от вас. Он бы не дослужился до своего поста, будучи сентиментальным.

— Однако, — сказала Ситрин.

— Однако, — согласился с ней Квахуар.

Они помолчали немного. Выражение его лица изменилось, как будто он увидел ее впервые. Словно она смутила его. Нет. Не смутила. Заинтриговала. Улыбка его стала другой, и Ситрин почувствовала, что и ее стала теплей. Ей было особенно приятно, что такой человек был ее конкурентом.

— Вы сделали игру намного интереснее, Магистра. Надеюсь вскоре увидеть вас снова.

— Думаю, вы просто обязаны, — сказала Ситрин.

Гедер

На пологих кремниевых холмах, где Саракал постепенно уступал Кешету, слово принц имело несколько другое значение, нежели к которому привык Гедер. Человек мог именоваться принцем, если у него было достаточное количество земли, или он командовал армией солдат, либо являлся сыном или племянником принца. Даже раса не имела большого значения. Принцем в Кешете мог быть и Йемму, и Тралгу, и Ясуру, и не было, по видимому, никаких формальных ограничений и для других рас, хотя на практике такового не наблюдалось.

Первокровные были особенно редки на этих широких, засушливых равнинах, и Гедер обнаружил, что его группка — сам он, его оруженосец и четверка отцовских слуг быстро стали объектом любопытства в городах и весях восточного Саракала. Принц Первокровных — величали его здесь, а когда он пытался поправить, следовало замешательство. Перевод его титула на кешетский был бы бессмысленной, а возможно и невыполнимой задачей, и поэтому, когда кочующий двор принца Купе рол Бехура осчастливил Гедера своим гостеприимством, он пришел к выводу, что проще делать вид, что он более-менее ровня покрытому золотистой чешуей ясурскому лорду.

— Никак не пойму, принц Гедер. Вы бросаете свою землю, свой народ, разыскивая нечто, о чем и представления не имеете. У вас нет ни только прав на это нечто, но даже и представления, какие вообще права можно предъявить. Какой барыш вы преследуете?

— Ну, к барышу это никаким боком, — сказал Гедер, выуживая очередную темную колбаску из их общей тарелки.

Когда Гедер заметил шлейф пыли от кочующего двора, поднимающийся над горизонтом, словно дым от огромного пожара, он ожидал, что увидит что-то вроде походного лагеря. Он представлял себе шатры, вроде тех, в которых спал по пути в, и из Ванаи, или сейчас, во время своей неофициальной ссылки. Ни хрена подобного. Он попал не в лагерь, пусть даже огромный и роскошный. Это был целый город деревянных строений с храмом, посвященном парному божеству, о котором Гедер и понятия не имел, и площадью, на которой пировал принц. Трава и кустарник на улицах свидетельствовали о том, что еще вчера этих улиц не было и в помине. Гедер предположил, что уже завтра тут опять будет пусто. Словно восставший из легенд, этот город проживет одну ночь, и исчезнет с утренней росой. Коптило и трепетало на ветру пламя факелов. Сияли звезды. Летний жар поднимался от земли в небо.

Гедер засунул в рот колбаску. Соленая и пряная, с едва уловимым привкусом сахара и дыма. Он никогда не пробовал ничего подобного, и будь она сделана даже из змеиных глаз или птичьих лапок, все равно съел бы ее. Вкус был великолепен. Из шестнадцати блюд, которыми рабы заставили стол, это понравилось ему больше всего. Хотя та приправленная маслом зелень в красную крапинку, тоже была ничего.

— Не ищу я, — сказал он с набитым ртом, — злата.

— Тогда славу.

Гедер печально улыбнулся.

— Спекулятивное эссе уж никак не та вещь, что может принести славу. По крайней мере, у моего народа. Нет, в путешествие я отправился потому, что прослышал о чем-то, что появилось в незапамятные времена, и мне интересно стало, смогу ли я это разыскать. Описать то, что узнал, и свои размышления, дабы однажды кто нибудь смог прочесть это, и дополнить своими знаниями.

А еще, добавил он мысленно, оказаться подальше от смуты в Кэмниполе, и найти уголок на краю света, где проблемой было бы даже связаться со мной.

— А потом?

Гедер пожал плечами.

— И все, — сказал он. — Чего же еще?

Принц Ясуру нахмурился, отпил из массивного кубка в форме черепа, либо из него же и сделанного, ухмыльнулся, и направил на него свой длинный, оправленный в серебро ноготь.

— Ты святой, — сказал принц.

— Нет. Господи, только не я.

— Тогда ловкач. Философ.

Гедер собирался возразить, но потом сдержался.

— Пожалуй философ, — согласился он.

— Человек, восхождение, горизонт. Я должен познать это. В духовном смысле.

Принц поднял массивную руку, рявкнул что-то прозвучавшее как команда. Сотня мужчин и женщин за длинными столами, то ли рыцари, то ли просто ратники — Гедер так и не понял, подняли крик, смех, отпуская шуточки и подталкивая друг друга. Немного погодя, на краю площади, появились двое стражников с железными цепями в руках. Цепи уходили в темноту, провисая, и Гедер подумал, что они имели скорее церемониальное значение.

Женщина, которую вывели на свет за цепь, выглядела дряхлой старухой. Широкий лоб и черные спиралевидные узоры на коже указали на ее принадлежность к Хаавиркин еще до того, как она подняла в приветствии свою длинную трехпалую руку. Гедер встречал представителей этой расы и раньше, когда избранный король Холлскара прислал посольство ко двору, но еще никого столь древнего, или столь преисполненного чувством собственного достоинства.

Стражники встали перед женщиной, когда она подошла к принцу. Из-за шума Гедер так и не понял, глумилась над ней толпа, или приветствовала ее появление. Ее изучающий взгляд буквально ощупывал Гедера с ног до головы.

— Моя прорицательница, — сказал принц ему. А после женщине, — Это наш гость. Он путешествует Кешетом с духовной целью.

— Это так, — согласилась женщина.

Принц усмехнулся, будто получил от нее гостинец. А потом неожиданным жестом дружеского расположения положил руку на плечо Гедера.

— Этим вечером она в твоем распоряжении, — сказал принц. Гедер нахмурился. Он уповал на то, что ее предлагали не в качестве наложницы, хотя и слышал о подобных вещах из старых историй о Кешете. Он прочистил горло, и попытался было прояснить ситуацию, но прорицательница лишь подняла руку. Подбежал еще один слуга с деревянным табуретом, Хаавиркин уселась, пристально глядя в лицо Гедера.

— Привет, — поздоровался с ней Гедер неуверенно.

— Я тебя знаю, — сказала она, и сплюнула через плечо. — Ты мне приснился, когда я еще была девочкой.

— Гм, — сказал Гедер. — В самом деле?

— Она великолепна, — сказал принц. — Очень мудра.

— Однажды мой дядя заболел, — сказала прорицательница, — а симптомов никаких не было. Ни лихорадки, ни слабости, вообще ничего чтобы знать, как его лечить.

— Но как же тогда ты можешь заявлять, что он был болен?

— Сон это был, — терпеливо сказала прорицательница. — Чтобы излечиться он ел горькие травы, после которых вода, которой он их запивал казалась ему сладкой. Но в воде ничего не было. Вся сладость, которой на самом деле не было, была в нем. Только и того, что вода не была горькой. Она не в силах вылечить хоть что-то.

Провидица взяла его руку, длинные пальцы ощупывали суставы его пальцев, как будто искали что-то. Она поднесла его ладонь к носу, и обнюхала ее. У Гедера мурашки по коже поползли, и он попытался вырвать руку.

— Увидишь ее трижды, — сказала она, — и каждый раз будешь совсем другим человеком. И каждый раз даст она тебе все, что пожелаешь. Ты уже встречался с ней однажды.

Брови провидицы приподнялись, словно в немом вопросе. "Ясно?"

"Это она что, про меня?" — подумал Гедер.

— Благодарю вас, — сказал он, и прорицательница кивнула скорее себе, чем кому нибудь еще. В пляшущем свете факелов черные отметины на ее коже, казалось, жили собственной жизнью.

— Это все? — спросил принц Ясуру.

— С ним все, — мягко сказала провидица. Она поднялась на ноги, цепь, свисающая с ее шеи звякнула. — А с тобой мы еще поговорим, но попозже.

Она сделала реверанс, повернулась, и пошла обратно, поднимая пыль, через низкий кустарник и тени, мимо деревянных столов с кешетскими воинами. Стражники, держащие цепь последовали за ней, как будто это она вела их. Тишина нарушалась только звоном цепи и шипением факелов. Гедеру показалось, что он заметил удивление и, даже, шок на лицах рыцарей, но не мог понять причины. Кое-что здесь определенно произошло, только он не мог сказать, что именно.

Принц почесал под подбородком, как Первокровные оглаживают бороду. Он ухмыльнулся, острые почерневшие зубы торчали частоколом.

— Ешьте! Пойте! — крикнул он, и шум голосов пирующих возобновился с прежней силой. Гедер взял еще одну колбаску и задумался, что же он упустил.

После пира желудок Гедера взбунтовался. Он лежал в своей палатке, вслушиваясь, как мягкий летний ветерок резвится по пустыне, и безуспешно пытался заснуть. Он слышал тихий храп оруженосца, ощущал запах мелкой пыли Кешета, которая, казалось, была везде, а во рту вкус пряного мяса, удовольствие от которого прошло очень быстро. Он ощущал беспокойство и апатию одновременно.

Вся сладость, которой на самом деле не было, была в нем. Только и того, что вода не была горькой. Она не в силах вылечить хоть что-то.

Из всего бреда прорицательницы только эти слова глодали его, беспокоя словно съеденные им пряности. Сейчас ему уже казалось, что женщина Хаавиркин говорила о Ванаи и Кэмниполе. Как только он подумал о них, напомнила о себе зарубцевавшаяся рана на ноге, куда попал арбалетный болт. Точно так же, малейшее переключение внимания могло напомнить ему о том черном коме, засевшем в его груди, под гнетом которого он находился всю долгую дорогу из Ванаи. Он не мог бы припомнить лица своей покойной матери, но силуэт женщины на фоне пламени, свирепствовавшем над Ванаи, видел так же ясно, как и палатку, в которой находился. Даже лучше.

Пьянки-гулянки, которыми встретил его Кэмнипол, на какое- то время стерли это воспоминание. Но не навсегда. Была сладость — в то время он думал, что это так, — но, возможно, ее и не было. Безусловно, он вкусил славу, когда она пришла к нему. Он поднялся при дворе. Он спас город от мятежа наемников. И тем не менее, он опять в изгнании, бежит от политических игрищ, правил которых не понимает. И как ни неприятно жжение в его животе, все же оно лучше, чем тот огненный кошмар.

По правде говоря, случившееся в Ванаи не его вина. Его подставили. Он потерял сон, постоянно был в напряжении и даже подозревал, что пока его чествовали в Кэмниполе, Алан Клин с дружками хихикали над ним в кулак. Они были как заноза в заднице.

Он повертел в голове эту мысль так и этак. Дворцовые интриги, которые насквозь пропитали Королевский Шпиль и Кэмнипол, не были тем, в чем он хотел бы участвовать. Облегчение, которое он испытал возвратившись из Ванаи к лести и благосклонности, было, как он понимал, ненастоящим. И в то же время, он желал испытать его снова. Хоть на миг забыть зов пламени. Но, как и в глючной водице прорицательницы Хаавиркин, сладость его сладкой не была. Просто облегчение от горечи. И ничего излечить не способно.

Если бы он только понимал, что происходит, видел насквозь как игроков, так и их игры, то понял бы кто истинный виновник. И кто из его друзей в действительности друг.

Он перелег на другой бок, потянув за собой одеяла. Они пахли потом и пылью. Ночь была слишком теплой, чтобы ими укрываться, но они дарили ощущение уюта. Он вздохнул, желудок его наконец-то успокоился. Провидица Хаавиркин была по своему права. Может, прав и принц, говоря о ее мудрости. Гедер решил разыскать ее утром, чтобы задать больше вопросов. Даже если это все суеверие и вздор, будет о чем подумать долгими, одинокими вечерами в пустыне.

Он не заметил, что заснул, пока не проснулся. Горевшие ярко желтым на солнце полевые цветы и недолгая роса давали ощущение прохлады, которой на самом деле не было. Он натянул штаны и тунику. Одежда была более груба, нежели та, в которой он был прошлым вечером, однако, не на пир же он собрался. Да и, в конце-концов, это же Кешет. Другие стандарты. Деревянные дома все еще стояли, и Гедер зашагал к ним, отыскивая взглядом часовых. Таковых не наблюдалось.

Никого не наблюдалось.

Он вышел к постройкам, на простор площади, где обедал накануне, везде было пусто. Когда он позвал, никто не откликнулся. Все было как в детской песенке, где все были призраками, лишь отпечатки ног да лошадиные яблоки, да все еще теплились белым и красным непогасшие угли в жаровне. Ушли лошади, мужчины и женщины, но повозки остались. Как и тяжелые лебедки, которыми слуги принца возводили свои стремительно возникавшие города. Он даже увидел длинную цепь, на которой водили провидицу, намотанную на бронзовую цевку, и валявшуюся в пыли.

Он вернулся в лагерь, оруженосец подал тушенный овес и разбавленный сидр. Гедер сидел за походным столиком, уставившись в оловянную миску, затем на опустевший лагерь.

— Они ушли посреди ночи, — промолвил он. — Собрали втихаря, что могли, и смылись в темноте.

— Может, принца ограбили и убили свои же, — предположил оруженосец. — Такое иногда случается в Кешете.

— Хорошо еще, о нас не вспомнили, — сказал Гедер. Овес был сладким до приторности. Сидр — кислющим, даром, что разбавленный. Оруженосец тихо стоял поодаль, пока Гедер ел, а другие слуги отправились в лагерь.

Он продолжал размышлять, что такого еще могла увидеть Хаавиркин, и что она она рассказала своему принцу, после того, как ушел иноземец.

Маркус

— Я бы предпочел вручить это магистре бел Саркур лично, — сказал человек. — При всем моем уважении, сэр, на мои контракты ваши полномочия не простираются.

Это был невысокий мужчина, его макушка не доходила Маркусу и до плеча, а одежда пропахла запахами его магазина: сандаловым деревом, перцем, тмином и укропом. Лицо у него было узким, как у лисы, а улыбка казалась искусственной. На нижнем этаже банка Медианов в Порте Оливия находились Маркус, Ярдем, толстый кутадамец Анариэль, и вездесущий Таракан. Их мечи, вероятно, весили столько же, что и торговец специями, однако от этого человека исходило презрение, словно тепло от огня.

— Но так как ее здесь нет, — сказал Маркус, — вы можете обсудить свой вопрос со мной.

Брови торговца специями поползли вверх, а его крошечные губки сжались в линию. Ярдем кашлянул, и Маркус почувствовал укол досады. Тралгу был прав.

— Впрочем, — продолжил Маркус, — если вы воспользуетесь на несколько минут нашим гостеприимством, сэр, я сделаю все возможное, чтобы разыскать ее.

— Уже лучше, — сказал мужчина. Может, чашку чая, пока я жду?

"Я бы охотнее придушил тебя", подумал Маркус, и этой мысли хватило, чтобы вызвать на его лице приличествующую этикету улыбку.

— Таракан? — позвал Маркус. — Ты не мог бы побеспокоиться о нашем госте?

— Да, капитан, — сказал малыш тимзинаи, вскакивая. — Не соблаговолите ли пройти сюда, сэр?

Маркус шагнул из дверей на улицу, за ним словно тень следовал Ярдем. Вечернее солнце все еще высоко стояло на западе. Горшок с тюльпанами у входа в банк был весь покрыт сверкающим цветом, цветы щеголяли ярко-красными лепестками с белой окантовкой.

— Возьмешь на себя Большой Рынок, — сказал Ярдем, — я проверю таверну.

Маркус покачал головой, и сплюнул на мостовую.

— Если предпочитаешь сам найти ее, я могу сходить на Большой рынок, — сказал Ярдем.

— Оставайся, — сказал Маркус. — Я скоро вернусь.

Маркус шел по улице. Пот скапливался на лопатках и стекал по спине. Желтомордый пес глянул на него из тени переулка, тяжело дыша, слишком измученный жарой, чтобы лаять. Улицы были более пустынны, чем они окажутся после заката, свет гонит людей в укрытие более эффективно, чем темнота. Даже крики нищих, и уличных торговцев казались варенными и заторможенными.

По сравнению с улицей, в таверне была прохлада. Свечи не зажигали, дабы не добавлять и мизерной доли тепла к темноте, и несмотря на солнечный свет, столы в общем зале тонули в полумраке. Маркус прищурился, пытаясь увеличить остроту зрения. С дюжину народу разных рас, но никто из них не был ею. Издали послышался смех Ситрин. Маркус прокладывал путь через общий зал, идя на знакомый голос, пока не добрался до драпировок, скрывающих отдельные кабинки.

— … что будет наградой самым надежным дебиторам.

— Только пока они не станут ненадежными, — прозвучал более тихий мужской голос. — Ваша система способствует увеличению количества займов, и если это продлится достаточно долго, приемлемые риски таковыми уже не будут.

— Магистра, — позвал Маркус, — можно на минутку?

Ситрин отдернула ткань. Как Маркус и ожидал, с ней был этот ясуру-полукровка. Квахуар Ем. Конкурент. На столе между ними стояла тарелка с сыром и маринованной морковью, рядом уже порядком опустошенная бутылка вина. Льняное, с вышивкой платье Ситрин подчеркивало ее фигуру, а волосы, собранные назад, в кажущемся беспорядке рассыпались по плечам.

— Капитан?

Маркус кивнул на дверь, выходящую в переулок. На лице Ситрин мелькнула гримаса досады.

— Я наверное пойду, — предложил Квахуар Ем.

— Нет. Сейчас вернусь, — сказала Ситрин. Маркус вышел вслед за ней. В переулке воняло негодной пищей и мочой. Ситрин сложила руки на груди.

— Пришел торговец специями с платой за неделю, — сказал Маркус. — Ни кому не отдает, кроме тебя.

Ситрин нахмурилась, в уголках рта и между бровями залегли морщинки. Ее пальцы мягко постукивали по руке.

— Он хочет поговорить о чем-то еще, — сказала она.

— И не с твоими наемниками, — сказал Маркус. — Это мое личное мнение.

Девушка кивнула, и задумалась.

В такие моменты как этот, когда она забывала обо всем, она преображалась. Фальшивая зрелость, которой ее обучил мастер Кит со своими актерами, была убедительной, но это не была Ситрин. И легкомысленная молодая женщина, балансирующая между самоуверенностью и опасностью, тоже не была ею. Когда ее лицо разгладилось, а мыслями она была далеко, появился намек на ту женщину, которая была в ней. Женщину, которой она становилась. Маркус отвернулся от нее в сторону переулка, убеждая сам себя, затем, чтобы не мешать ей думать.

— Я должна увидеться с ним, — сказала Ситрин. — Он еще в доме?

— С ним Таракан и Ярдем.

— Тогда нужно спешить, — сказала она, иронией смягчив сказанное.

— Могу передать Квахуару твои сожаления…

— Нет, передай, что скоро вернусь. Не хочу, чтобы уходил без меня.

Маркус поколебавшись кивнул. Ситрин пошла по переулку, осторожно ступая, пока не дошла до угла, завернула, и пропала с глаз. Маркус долго стоял в вонючем полумраке, затем юркнул внутрь. Ясуру-полукровка все еще сидел за столом, жуя маринованную морковь, с задумчивым видом. На вид лет на несколько моложе Маркуса, хотя из-за его ясурской крови нельзя было сказать уверенно. Рудиментарная чешуя на его коже, и яркие зеленые глаза напомнили Маркусу о ящерице.

— Магистру вызвали на несколько минут. Небольшое дельце, — сказал Маркус. — Сказала, что скоро вернется.

— Разумеется, — сказал Квахуар Ем, — затем указал на место, где сидела Ситрин. — Не составите мне компанию, капитан Вестер?

Разумнее всего было бы уйти. Маркус кивнул в знак благодарности, и сел.

— Так значит, вы и есть Маркус Вестер? — спросил он, отсылая мальчишку-слугу за кружкой эля.

— Кто-то же должен им быть, — ответил Маркус.

— Это большая честь для меня. Надеюсь, вы мне простите, но я удивлен, что человек вашей репутации работает охранником, пусть даже и на банк Медианов.

— Я достаточно хорошо известен среди определенного круга людей, — сказал Маркус. — А придя с улицы, я могу оказаться кем угодно.

— Тем не менее, после Водфорда и Градиса, вы могли бы запросить любую цену, в качестве командующего силами наемников.

— Я не работаю на королей, — сказал Маркус, а мальчик-слуга поставил перед ним кружку. — Это сужает варианты. Мы все еще друзья, вы и я…?

Квахуар кивнул.

— Я и не знал до вас, что первокровные и ясуру могут смешиваться, — сказал Маркус. — Вы первый, кого я увидел.

Человек развел руками — И тем не менее, я здесь.

— Нас можно чаще встретить в Лионее. И рабочий люд там охотнее поможет человеку без семьи.

— А-а, — сказал Маркус. — Так ты мул? Детей нет.

— Мое благословение и мое проклятие.

— Знавал я несколько человек на севере вроде вас. Метисы синаи и дартинаи тоже такие. Также встречал и тех, кто хвастался этим. Больший успех у женщин. Безопасно.

— Большое утешение, — сказал Квахуар, улыбаясь.

Маркус представил, как он тянется через стол, и ломает ему шею. Было бы нелегко. Ясуру сильные ублюдки, к тому же быстры. Он сделал большой глоток эля. Чувствуется, из той пивоварни, что купила Ситрин. Должно быть обстряпала сделку с таверной. Квахуар склонил голову, обнажив заостренные зубы в вежливой улыбке.

"Она же вдвое тебя моложе", — подумал Маркус. "Она еще ребенок". Но ничего не сказал.

— Как вы находите Порте Оливия? — вместо этого спросил Маркус.

— Мне нравится здесь. Я скучаю по клану, но если я могу дать им работу… Ну, это стоит того.

— Крутой клан, видать, раз идет против банка Медианов. Не многие бы на такое решились.

— Скорее банк Медианов идет против нас. Знатная будет драка. Магистра Ситрин впечатляющая женщина.

— Я всегда так думал, — сказал Маркус.

— Долго с ней?

— Встретились в Ванаи. Приехали вместе.

— Она хороший работодатель?

— Претензий нет.

— О вас говорили, знаете ли. Простой филиал, пусть даже и такого банка, как Медианы, с Маркусом Вестером, сторожащим дом? Люди сочли это знаком того, что магистра Ситрин выступает за более широкую, более агрессивную стратегию.

— А вы что об этом думаете? — спросил Маркус, сохраняя тон ровным.

— Что я думаю? — переспросил Квахуар, облокачиваясь о стену. Его лоб покрылся морщинами, как бы показывая, что он впервые об этом задумался. Он поднял палец. — Думаю, что вы занимаетесь этим, так как не заинтересованы в создании собственной армии. Также, как и магистра.

— Интересное предположение.

— Вы ценный человек, капитан Вестер. И многие об этом знают.

Маркус расхохотался.

— Вы пытаетесь подкупить меня? — спросил он. — Вы, не так ли? Вы спрашиваете, можно ли меня купить?

— Так можно? — спросил Квахуар Ем без малейшего намека на замешательство.

— В мире золота не хватит, — ответил Маркус.

— Понимаю и уважаю. Но поймите, что мой долг перед кланом требовал задать этот вопрос.

Маркус одним глотком допил эль, и встал.

— Что нибудь еще, сэр?

Квахуар покачал головой.

— Правда, большая честь для меня встретиться с вами, капитан Вестер. Я уважаю вас, и уважаю вашего работодателя.

— Приятно слышать, — сказал Маркус, а затем пошел через общий зал ждать Ситрин на улице и жаре, будь она проклята. Когда она вошла, пролетев по улице, как и любая девушка ее возраста, Маркус выходил. Пот бисером покрывал ее кожу, смазав краски, которые она наложила на глаза и губы.

— Стоило подсуетиться, — сказала Ситрин. — Хорошо, что позвали меня. Он, конечно, возомнившая о себе задница, но будет очень полезен.

— Твой жених пытался меня купить, — сказал Маркус.

Ситрин остановилась, на миг, равный удару сердца, он заметил огорчение в ее глазах, а затем снова надела маску. Стала ни девушкой, ни женщиной-в-расцвете, а слепленной мастером Китом фальшивой подделкой. Той Ситрин, которую Маркус любил менее всего.

— Конечно же, он это сделал, — сказала она. — Я и не ждала меньшего. Капитан, я могу не вернуться домой ночью. Если к утру меня не будет, не тревожьтесь. Пришлю весточку.

С таким же успехом она могла огреть его по голове кирпичом. "Он враг тебе и я запрещаю тебе спать с этим человеком и пожалуйста не трахайся". Но все, что он мог сделать, это только кивнуть. Ситрин должно быть заметила что-то в его глазах, потому что положила ладонь ему на руку, и легонько сжала, перед тем, как войти.

Маркус возвращался по улице домой, потом остановился, повернул, и вместо него направился к порту. Солнце, лениво сползло за горизонт, коснувшись его правой щеки, словно ладонью. Рядом с портом уличный поток был плотнее. Кто-то уже начал развешивать гирлянды флажков, охапками свисали они с окон и деревьев, свободные концы болтались на ветру словно щупальца медузы. Уличные кукловоды поделили углы и площади города, не уходя со своих мест, даже когда не давали представления. До прихода судов из Наринисла оставались, возможно, еще недели, но к празднику уже было все готово.

Сам порт пах смесью соли и рыбьих кишок. Маркус прокладывал дорогу мимо моряков и грузчиков, нищих и стражников, к широкой площади, сразу за последним доком. Внимание привлекали две таверны и бани по краям, яркие транспаранты, и скучающего вида женщины в чересчур скудных одеждах. На дальнем конце, очарованная толпа сгрудилась вокруг театральной повозки. Мастер Кит был одет в ниспадающее одеяние в алых и золотых тонах, и сделанную из проволоки корону. Он держал на руках неподвижное тело Сандра, и тонкий ручеек окрашенной красным воды стекал у парня по боку.

— Как? Как мог я допустить такое! О Эррисон, о Эррисон мой сын! Единственный мой сын! — взывал мастер Кит, голос его ломался так тщательно, что все слова оставались разборчивыми и, после, плавно продолжил в стихах — Клянусь, мой сын, внемли же моему призыву! Драконьей кровью, Господа хребтом, Алисора проклятый дом падет!

Кит замер, и через минуту раздались аплодисменты. Маркус полез через толпу вперед, когда Кэри и Смит вышли на сцену, Смит в бутафорских стальных латах из войлока и жести, а Кэри в облегающем черном платье, явно сшитом на Опал. Маркус до конца досмотрел длинный заключительный акт, в котором давняя вражда благородных домов вылилась сперва в убийство виновных, потом невиновных, матери убивали своих дочерей, отцы погибали от ядов, которые они готовили своим сыновьям, пока в конце весь мир не рухнул, и рыдающий мастер Кит не остался в одиночестве, окруженный лежащими у его ног актерами. К тому времени, как вся компания поднялась, чтобы раздать поклоны, и собрать летящие на сцену монеты, мысли Маркуса почти пришли в порядок.

Когда актеры покинули сцену, Маркус прошел за задник. Мастер Кит уже переоделся в более привычную одежду, и облокотившись о дамбу, вытирал лицо тонкой салфеткой. Когда он увидел Маркуса, то улыбнулся.

— Капитан! Рад вас видеть. Ну как вам представление?

— Убедительно, — сказал он.

— Рад слышать такое. Шершень! Следи за линией. Нет, за той, на которой стоишь!

Шершень танцевал в стороне, и мастер Кит покачал головой.

— Иногда я удивляюсь, как он ногу не ломает, вылезая из постели, — сказал Кит.

— Кэри играет все лучше.

— Думаю, она пообвыклась. Ожидаю, что к концу сезона у нее будут все старые роли Опал. И тем не менее, я все еще надеюсь найти девушку на замену Кэри. Я могу нарядить Смита в вычурное платье, и заставить говорить тоненьким голоском, но, боюсь, это придаст трагическим сценам несколько комический оттенок.

— И как успехи?

— Так себе, — сказал мастер Кит. — Я разговаривал с кучей девушек, которые могли бы подойти. У одной из них талант, но она врушка. Я считаю, что быть хорошим товарищем в дороге важнее, чем быть хорошим актером на сцене. Театральное мастерство это та штука, которой, как я полагаю, я смогу обучить. Быть порядочным, как мне кажется, гораздо сложнее.

Маркус сел спиной к стене. На западе, солнце уже скатилось за крыши, но облака над головой все еще сияли золотым и оранжевым. Кит последний раз провел по глазам, и засунул тряпку за пояс.

— Сразу за стеной есть таверна, — сказал он. — Чтобы нас бесплатно приютили, каждый вечер мы играем там одну из комедий. Мы как раз идем туда, если хочешь, присоединяйся.

— Подумаю.

Мастер Кит сложил на груди руки. В его глазах отразилось беспокойство.

— Капитан? С банком все в порядке, надеюсь? Я слышал, что наша девочка отлично справляется.

— Люди продолжают нести ей деньги, — ответил Маркус.

— Это ведь то, на что мы и надеялись, разве не так?

— Так.

— Что еще?

Маркус покосился в сторону бани. Два куртадамца орали друг на друга, тыкая руками в сторону здания, слова так и били из них фонтаном. Долговязая девушка-тралгу прогуливалась рядом, наблюдая за ними.

— Мне нужна поддержка, — сказал Маркус.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу, чтобы ты мне снова сказал, чтобы я не сомневался в ней. И чтобы я не пытался обложить ватой все острые углы на ее пути.

— Ого! — сказал мастер Кит.

— Она играет по более высоким ставкам, чем сама осознает, — сказал Маркус, — и против людей, которые десятилетиями оттачивали мастерство. И…

— И?

Маркус провел пятерней по волосам.

— Она вляпалась. У нее нет ни малейшего представления, чем ей это грозит. Когда все выйдет из-под ее… Я хочу остановить это сейчас. Пока она не пострадала.

— Если я правильно понял, ты хочешь ее защитить.

— Не хочу, — сказал Маркус. И мгновение спустя, — Хочу. И у меня бедный опыт охраны женщин. Поэтому я хочу, чтобы ты рассказал мне, чего я не должен пытаться делать.

— А почему ты не обратился к Ярдему? Я думаю, он знает тебя лучше, чем я.

— Я знаю, что он скажет. Я даже знаю, каким тоном он это скажет. Нет смысла притворяться.

— Но ты полагаешь, что поверишь мне?

— Ты можешь убеждать.

Мастер Кит усмехнулся и присел на корточки рядом с ним. Кэри крикнула, и актеры принялись тянуть вверх сцену на петлях, доски из половиц превращались в борта высокой повозки. Сандр пошел запрягать мулов. Соленый ветер стих на мгновение, потом переменил направление, освежив прохладой щеку Маркуса. Облака посерели, больше не освещенные солнцем. Скоро таверны, бордели и баня вывесят разноцветные фонарики, пытаясь завлечь деньги и клиентов, доступным им способом. Стражники останутся на улице. И Ситрин. Маркус пытался не думать о том, чем займется Ситрин.

— Не торопясь, он все изложил актеру. Бизнес-планы Ситрин, ее честолюбивые замыслы по поводу банка и флота охраны, ее любовную связь с конкурентом ясуру-полукровкой. Мастер Кит внимательно слушал, а когда поток слов иссяк, поджал губы, и посмотрел в темнеющее небо.

— То, что я скажу тебе, капитан, правда. Я верю, что у Ситрин есть все необходимое, в том числе и талант, для этой работы. Если она будет держать ухо востро, воспользуется здравым смыслом, плюс чуть-чуть везения, у нее все получится.

— Было бы прекрасно. И как ты думаешь, получится?

Мастер Кит замолчал на четыре долгих вздоха. Когда он заговорил, голос его был печальным.

— Скорее всего, нет.

Ситрин

Ситрин лежала в темноте. Рядом с ней лежал Квахуар, медленное, глубокое его дыхание было еле различимым из-за пения сверчков за окном. Постель, в которой она утонула, была нежнее меха, и все еще влажной от пота.

Она полагала, что в первый раз должно быть больно, но боли не было. Она задумалась о том, сколько другого, что она слышала о сексе было неправдой. Если бы ее растила мать, возможно, был бы кто-то, у кого можно было спросить. Тем не менее, для кое-кого, кто совершенно не представлял, что делает, эксперимент, кажется, прошел удачно. Квахуар нализался достаточно, чтобы отбросить всякую осторожность, и она последовала его примеру. Несколько поцелуев, немного ласки, затем он задрал ее платье, опрокинул на кровать, и ей там мало что оставалось делать самой. Сам процесс пихания и хрюканья был однообразным и забавным, но она обнаружила, что думает о нем с большей теплотою, после того, как все закончилось. Возможно, что такой вид общения как секс, должен строиться на сочетании стремлений доставить другому удовольствие и одновременно унизить.

Тем не менее, она была рада, что он спит. В настоящее время она была трезвой, а между возбуждением вчерашнего вечера, и теперешней рассудительностью, у нее не оставалось иллюзий, что будет и остальное. Не спи он, пытаясь поддержать разговор, или разыгрывая роль хозяина, было бы только неловко. Пусть лучше храпит, обняв подушку, и даст ей время поразмыслить.

Если весною погрузка прошла быстро, если навигация началась чуточку раньше, если произошли сотни событий, о которых ни она, ни кто-то еще в городе узнать не в состоянии, первые суда из Наринисла могут прибыть уже завтра. Или могут пройти недели, месяц, прежде чем купцы узнают, повезло им, или нет. Отчеты капитанов могут дать ей последнюю нужную информацию — активность пиратов, состояние северных портов, вероятность гражданской войны в Северном Взморье, или новые военные действия со стороны Антеи. Правитель будет ждать ее рекомендации вскоре после этого.

Она представила приезд ревизора. Может даже самого Комме Медиана. Она встретит его с улыбкой, и отведет на свою квартиру. Или, может быть, в кафе. Так будет даже лучше. Белоглазый маэстро Азанпур отведет его в ее комнату, а она поднимется из-за стола, чтобы его поприветствовать. Книги будут в порядке, учет произведен. Она представила его как старика со свирепыми глазами и крупными ладонями.

Он просмотрит ее отчеты, контракты, и выражение его лица смягчится. Смятение и гнев уйдут, оставив только восхищение. Неужто она так здорово распорядилась деньгами банка? Неужто она не только сохранила их, но и приумножила? В темноте, она уже отработанным движением приподняла брови.

— Это еще мелочи, — сказала она тихо, но вслух.

Из-под кресла она вытащит ящик с годовым отчетом и ее вкладом в холдинговую компанию. Он будет просматривать их, кивая головой. И только потом, когда он закончит, она достанет соглашение с губернатором Порте Оливия, и передаст ему ключи от южных торговых путей. Она представила, как задрожат его руки, когда он увидит все великолепие сделанного ею. Девчонка-полукровка, без родителей, и справилась со всем этим. Но только, скажет она, только если мой филиал будет утвержден.

— Банк Порте Оливия мой, — произнесла она, а затем, низким, грубым голосом ее воображаемого ревизора, — конечно, магистра.

Она улыбнулась. Это была приятная мысль. И правда, почему бы и нет? Она была единственной, кто спас деньги Ванаи от разграбления тамошним князем или антейцами. Она в одиночку сберегла их. Как только она доказала, что может управлять банком, почему бы центральному отделению не оставить ее на этом месте? Она принесла доход банку, вдохнула в него жизнь. Ревизор увидит это. Комме Медиан это увидит. Она сделала это.

Несколько крошечных, невидимых насекомых ползли по руке, и она стряхнула их. Ее соперник и любовник что-то забормотал, меняя позу. Она улыбнулась при виде его задницы, грубой текстуры его кожи. Ей будет почти что жаль вывести его из игры. Но только почти.

Как будто из прошлой жизни, голос Ярдема Хэйна загрохотал в ее голове. Нет такой штуки, как чисто женское оружие. Теперь она знала, что это не так.

Когда она выскользнула с постели, он не пошевелился. В темноте, ее одежда была свалена в кучу где-то на выложенном кирпичом полу. Она не хотела рисковать разбудить его, поэтому, когда она обнаружила брошенную им тунику, то натянула ее через голову. Она доходила ей только до бедер. Почти что. Она прошла к углу комнаты, пальцы ее шарили по полу, пока она не обнаружила его: латунный ключ на кожаном ремешке, который Квахуар Ем всегда носил на теле.

Ну, хорошо. Почти всегда.

Кирпичи холодили босые подошвы, а ее шаги были почти беззвучными. Контора находилась недалеко от порта, комнаты маленькие и тесные, но группировались вокруг небольшого садика во внутреннем дворе. Четверка слуг были чистокровными ясуру, и из них только привратник оставался на своем посту на ночь. Квахуар Ем может и был гласом великого клана Лионеи, но земля дорога в Порте Оливия, и владение домом более шикарным, чем у местных богачей было своего рода бахвальством, которое могло сослужить ему дурную службу. Ситрин в темноте завернула за угол, и отсчитала три двери слева от нее. Третья была дубовой, окованной железом. Она нащупала замочную скважину, и осторожно вставила в нее украденный ключ. Когда он повернулся, щелчок механизма был подобен крику. Сердце у нее екнуло, но никто не поднял тревогу. Она открыла дверь, и прошмыгнула в личный кабинет Квахуара.

Ставни были закрыты и заперты, но когда она приоткрыла их, света четверти луны оказалось достаточно, чтобы разглядеть очертания предметов. Вот письменный стол. Прикрученный болтами к полу сейф. Решетчатый держатель, набитый свитками и сложенными письмами. Фонарь под абажуром, с колечками резного камня и кованного железа висящими на струне. Ситрин высекла искры на фитиль, после быстро закрыла и заперла ставни. То, что было тенями и силуэтами окрасилось при свете тусклыми оттенками оранжевого и серого. Сейф оказался запертым, а ключ от двери не подходил. Письменный стол был пуст, за исключением крохотного пузырька зеленых чернил, и металлического пера. Она принялась за свитки и письма, быстро и методично переходя от одного к другому, строго беря каждую пачку по порядку, и аккуратно возвращая на прежнее место.

О том, что она напугана, ей напомнили спазмы в кишечнике и учащенное сердцебиение, но она отмахнулась от них. Волю чувствам она даст потом, когда будет время. Письмо от правителя, в котором он благодарит Квахуара за подарок. Шоколад был изумительный, и губернаторша выражает особую благодарность. Ситрин положила письмо назад. Развернутый свиток содержал имена и связи нескольких дюжин особ, ни одно из них ничего ей не говорило. Она положила его назад.

За закрытым ставнями окном послышалось пение дрозда. Ситрин пригладила пальцами волосы. Должно же тут быть то, что ей нужно. Где нибудь в этих бумагах, где Квахуар обмолвился бы, что за предложение он сделал правителю. Она потянулась за очередным письмом, и рука ее задела фонарь. Стекло и металл сдвинувшись закачались, и она ухватилась за него. Секундой больше, и он бы упал. Разбился. Огнем залил комнату. Ситрин осторожно поставила его на середину стола, и дрожащими руками продолжила поиски.

Прошли, казалось, часы, прежде чем она нашла его. Длинный свиток тонкой хлопчатки. Строчки были разнесены достаточно широко, чтобы Квахуар смог написать свое послание между ними. Ситрин пробежалась кончиком пальца по его тексту. Он был написан старейшиной клана, и это было все, что Ситрин надеялась обнаружить. Они могут снарядить пятнадцать кораблей. Каждый будет укомплектован полным экипажем из двух дюжин моряков. Она продолжала читать, пальцы скользили по ткани с легким шорохом. В качестве компенсации они просят шестнадцать процентов от каждой сделки в каждом порту для кораблей сопровождения и охраны, или девятнадцать, если им нужны гарантии клана. Старейшина оценивал начальные затраты в две тысячи серебром, с прибылью клана в пять сотен за сезон. Договор может быть заключен на целое десятилетие.

Магистр Иманиэль частенько рассказывал об искусстве запоминания. Чернила были лучше, но записав цифры и попытавшись вынести из дома, она рисковала, что попадется. Пятнадцать кораблей с двумя дюжинами экипажа.

— В пятнадцать у ней было две дюжины дружков, — сказала про себя Ситрин.

Шестнадцать процентов без гарантии, или девятнадцать с гарантией. Значит гарантия оценивается в три.

— Шестнадцать за компанию, а тройка для любви.

Две тысячи для почина, с оценочной прибылью в пять сотен ежегодно по договору на десять лет.

— Две тыщи поцелуев она им раздала, и чуточку подумав, пятьсот назад взяла. И лишь через десяток лет спокойно померла.

Была на свитке и более подробная информация — характеристики кораблей, имена конкретных капитанов, рекомендованные торговые маршруты — она читала, сколько могла, но в основном то, что ей было нужно.

Она вернула свиток туда, где он был, поставила на место фонарь, и задула пламя. После света тьма казалась абсолютной. Запах потушенного фитиля был едким и острым. Она закрыла глаза, и шаря пальцами по стене нашла дорогу к двери. Выскользнула в коридор, замкнула дверь, и почти вприпрыжку вернулась в спальню Квахуара. Положила ключ в углу там, где нашла его, сбросила тунику, и быстро скользнула в постель.

Квахуар забормотал что-то, и протянув руку, положил ей на живот.

— Ты замерзла, — сказал он невнятно.

— Сейчас согреюсь, — сказала она, и почувствовала его улыбку, словно увидев ее. Он прижался к ней, и она попробовала расслабиться в его объятиях. Закрыв глаза она повторяла свои рифмы, огородившись от реальности.

В пятнадцать у ней было две дюжины дружков, шестнадцать за компанию, а тройка для любви, две тыщи поцелуев она им раздала, и чуточку подумав, пятьсот назад взяла, и лишь через десяток лет спокойно померла.

— Ох, да на тебе же лица нет, — сказал капитан Вестер, облокотившись о стену, возле горшка с тюльпанами, где обычно торчал старик-зазывала. — Я уже было думал отряд собирать, отбивать тебя силой.

— Я ведь сказала, не ждать меня, — ответила Ситрин, проходя мимо него в свой отдельный вход. Он пошел за ней, словно она пригласила его.

— Ты должна в полдень быть на встрече с той женщиной из гильдии белошвеек. Она, скорее всего, сейчас уже на пути в кофейню. Если ты не собираешься оставаться в том же самом платье…

— Я ее не вижу, — перебила его Ситрин, поднимаясь по ступеням. Слышно было, как он запнулся, потом зашагал быстрее, нагоняя. Когда он заговорил, голос его был ровный и вежливый. Он как будто говорил за пол-мили от нее.

— Не желаете ли объясниться с ней?

— Пошли кого нибудь. Пусть скажет, что я заболела.

— Хорошо.

Ситрин уселась на диван, хмуро глядя на него. Руки его были сложены на груди, губы сжаты. А он не намного старше Квахуара Ема. Ситрин сбросила туфельку, и принялась растирать ногу. Подошва была грязной. Платье висело на ней, словно ткань вытянулась и отсырела.

— Я не спала, — сказала она. — В любом случае, я не смогу ей помочь.

— Раз ты так говоришь, — сказал Вестер, коротко кивнув. Он повернулся, чтобы уйти, и, внезапно, поток страдания затопил ее. Она не представляла, как сильно не хотела оставаться в одиночестве.

— Все было хорошо, пока меня не было? — спросила она, вопрос прозвучал торопливо.

Вестер остановился у самой лестницы.

— Вполне, — ответил он.

— Вы сердитесь на меня, капитан?

— Нет. Я собираюсь сказать белошвейке, что вы слишком больны, чтобы идти на встречу. Полагаю, мы пошлем ей записку, когда вы почувствуете себя лучше?

Ситрин сбросила вторую туфельку, и кивнула. Вестер пошел вниз по лестнице. Щелкнула, закрываясь за ним дверь. Ночью было все, на что она так надеялась, но с первым лучом зари пришло опустошение. Она стала вялой и неспособной держаться на ногах, как это уже случалось в те ночи с караваном, когда сон покидал нее. Она была убеждена, что те дни не повторятся, но она ошибалась. И сейчас, признался он, или нет, капитан Вестер был зол, и она была удивлена, как сильно ее задело его неодобрение.

Она подумала было позвать его обратно и объяснить, что на то, что она позволила себя соблазнить была причина. Что то, что она прыгнула в постель к Квахуару Ема было лишь уловкой. Но чем больше она прокручивала в голове эту речь, тем хуже она звучала. До нее донеслись голоса с нижнего этажа. Стражники, которых нанял Вестер. Судя по звукам, играют в кости. Позвоночник у нее ломило. Кто-то внизу воскликнул в ужасе, другие заохали в знак сочувствия. Она закрыла глаза с надеждой, что вернувшись в свою комнату она сумеет расслабиться настолько, что уснет. Вместо этого мысли ее метались и скакали, все быстрее и быстрее, словно мяч, катящийся с бесконечного склона.

Пятнадцать кораблей можно разделить на три равные группы по пять, либо пять групп по три, поэтому, возможно, клан Квахуара собирается поделить торговые суда в трех крупных портах — таких как Карс, Ласпорт и Азинпорт. Но что если они ожидают, что торговцы после Астерилхолда пойдут дальше до Антеи, Саракала или Холлскара? Две дюжины человек на каждом корабле это вам не шутка, но справятся ли моряки Лионеи в холодных водах севера? Может ли она утверждать, что благодаря ее связям с Карсом способна обеспечить суда более квалифицированно в родных водах? А если она убедит в этом, будет ли это правдой?

И почему Опал предала ее? И почему Бог позволил умереть магистру Иманиэлю? И Каму? И ее родителям? И хочет ли ее еще Сандр? Подруга ли ей еще Кэри? Одобряет ли еще мастер Кит то, кем и чем она была? Как поступают со своими врагами другие, у которых нет ни друзей, ни любовников? Наверное есть лучшие способы решать проблемы.

На глаза навернулись слезы и потекли по щекам. Ей не было грустно. Она не чувствовала почти ничего, кроме усталости и досады на себя. Просто небольшая истерика, и нужно подождать, пока она не пройдет. Игра в кости закончилась, и в донесшемся напеве звучали два мужских голоса, то вместе, то порознь.

Ситрин заставила себя сесть. Потом встать. Затем сняла одежду, в которой была прошлым вечером, и одела простую юбку и блузу. Она убирала волосы назад, пока не увидела крохотные следы укусов, которые Квахуар оставил на ее шее, позволила волосам свободно упасть. Наполнила тазик при кровати водой и умылась. Увидев оставленные Кэри краски для грима, Ситрин было решила преобразиться в магистру Ситрин банка Медианов. Потом передумала — сил уже ни на что не было, и спустилась по лестнице.

Когда она открыла дверь, голоса смолкли. Двое первокровных переглянулись, и отвели глаза. Более светлый заметно покраснел. Куртадамец кивнул.

— Простите за шум, магистра, — сказал он. — Не думали, что вы здесь.

Ситрин отмахнулась.

— Ярдем? — спросила она.

— В задней комнате, магистра, — ответил куртадамец.

Ситрин прошла мимо охранников, ступила в темноту. Ярдем Хэйн лежал на длинной, низкой кровати, пальцы сплетены на животе. Глаза были закрыты, уши сложены и обвисли. Ситрин собиралась уже уйти, отложив разговор на следующий раз, когда он заговорил.

— Нужна помощь, мэм?

— Гм. Да. Ярдем. — сказала она. — Ты знаешь капитана, как никто другой.

— Это так, — сказал тралгу, глаза его все еще были закрыты, голос тихим.

— Мне кажется, я его расстроила, — сказала она.

— Не вы первая, мэм. Если это создаст проблему, капитан вам сообщит.

— Ладно.

— Что нибудь еще, мэм?

Тралгу лежал неподвижно, только грудь его вздымалась и опадала.

— Я переспала с мужчиной, а сейчас собираюсь предать его, — сказала она, голос ее был невыразительным и жестким, как черепица. — Я должна это сделать, чтобы сохранить банк, но чувствую себя виноватой.

Ярдем приоткрыл один влажный черный глаз.

— Прощаю тебя, — сказал тралгу.

Ситрин кивнула. Закрыла, уходя, за собой дверь, затем вышла на улицу, и поднялась по своей личной лестнице. Голоса внизу звучали потише, когда было известно, что хозяйка может их услышать. Села за письменный стол, достала книги, и приступила к разработке предложений, которые выведут Квахуара Ема из игры.

Гедер

Гедер не мог бы сказать с определенностью, когда они свернули с драконьей дороги. Поначалу, ветер и непогода покрыли тропу грязью и песчаными наносами, даже там, где она соединяла немногочисленные караван-сараи между городами Кешета. Затем, когда последнее значительное поселение, встреченное ими, осталось позади, а нефритовое покрытие реже встречаться, бурая земля и желто-зеленная трава пустыни стали обычным делом. Затем дорога была видна лишь как линия, где кустарник и сорная трава были ниже, их корни покрывали каждый дюйм поверхности.

А затем она пропала, а Гедер ехал по горам и долам восточного предела мира. Деревья были тонким и кривыми, с толстой, изодранной корой, сделанной, казалось, из камня. Ночью, крошечные ящерки с ярко-желтыми хвостами шныряли по земле и в палатках. Утром часто обнаруживали гибель одного или более мешков с кормом для лошадей. Вода была настолько редка, что пятерка его слуг заполняла все, что могло удержать влагу из каждого мутного ручейка, и даже так Гедер часто видел ее запас опустошенным более, чем наполовину. Каждый вечер он слушал рассказы слуг о бандитах и нечистых духах, охотившихся в пустынных уголках мира. Хотя новых опасностей не наблюдалось, спал он плохо.

Гедер провел большую часть своей жизни в пределах Антеи. Путешествие означало поездку из Ривенхальма в Кэмнипол, или, во время королевской зимней охоты, в Кэвинпол, Севенпол и Эстинпорт. Он посетил Калтфель, столицу Астерилхолда лишь однажды в детстве, будучи на свадьбе у дальнего родственника. И он ходил в поход на Ванаи при лорде Тернигане, а после при сэре Алане Клине. Он никогда не представлял себя путешествующим в одиночку, или землях, бесплодных как эти, а тем более, что местные жители никогда не слышали об Антее или Расколотом Престоле. Но когда он оказался в деревушке, где лачуги лепились вокруг узкого, безжизненного на вид озера, настороженные люди, вышедшие ему на встречу, качали головами и пожимали плечами.

С равным успехом он мог бы им также сказать, что прибыл со звезд или темных подземных стран. Это бы значило то же самое, а, возможно, и более. Жители гор были Первокровными, но с такими одинаковыми оливковыми лицами, темными глазами и густыми жесткими волосами, что казались членами одной большой семьи. Некоторые из них знали языки культурного мира достаточно хорошо, чтобы торговать с аванпостами, но большинство говорили на местных наречиях, которыми Гедер мог почти свободно изъясняться, благодаря некоторым, прочитанным им древним книгам. Ему казалось, что он очутился в далеком прошлом.

— Синир, — сказал Гедер. — Это Синирские горы?

Юноша покосился через плечо на дюжину мужчин, подошедших из деревни, и облизал губы.

— Не здесь, — сказал он. — Восточнее.

С одной стороны, все, кого он ни встречал в этих пустынных, иззубренных горах, казалось, знали это слово, понимали, что он имел в виду спрашивая. С другой, Синирские горы были чуть-чуть восточнее вот уже почти две недели, отступая перед ним словно мираж. Узкие пыльные тропы змеились по долине, и вдоль крутых, скалистых склонов. Они были немногим шире оленьих троп, и Гедер не раз дивился, оставляя позади населенные земли только для того, чтобы обнаружить очередную убогую деревушку за следующим поворотом.

— Можете показать мне, — спросил Гедер. — Кто нибудь из ваших людей сможет отвести меня туда? Я заплачу вам медью.

Не то, чтобы медь оказывала хоть малейший эффект на этих людей. Монеты здесь ничего не значили. Меньше, чем могли бы сделать даже маленькие самоцветы. Его черный кожаный плащ больше бы здесь пригодился, но он не хотел с ним расставаться, а кроме того, никто из встреченных им с момента отъезда из Кешета в неисследованные земли не выказал ни малейшего интереса в его предложениях. Он спросил по привычке. Потому, что и раньше всегда спрашивал. Он не надеялся по настоящему, что они готовы заключить сделку.

— А зачем тебе туда, — спросил юноша.

— Я кое-что разыскиваю, — сказал Гедер. — Старое место. Очень старое. Оно имеет отношение к драконам.

Человек снова облизал губы и, поколебавшись, кивнул.

— Я знаю место, которое ты имеешь в виду, — сказал он. — Оставайся здесь на ночь, а я зайду за тобой утром.

— Правда?

— Тебе нужен старый храм, так ведь? Где святые обитают?

Гедер подался вперед. Он впервые слышал о храме или жрецах, и сердце его ускорено забилось. Были рассказы и ссылки в нескольких очерках о падении Империи Драконов, в которых говорилось о стаях спящих драконов, погруженных в вечный сон и укрытых в дальних концах мира. Это может оказаться сокрытым собранием книг, свитков, легенд и традиций. Если бы ему удалось убедить местный жреческий класс позволить ему прочесть книги, или купить копии… Он попытался представить, что мог бы предложить для обмена.

— Принц?

— Что? — переспросил Гедер. — Ах, да. Старый храм, точно. Туда-то мне и нужно. А стоит ли ждать утра? Мы могли бы пойти прямо сейчас.

— Утром, сэр, — сказал юноша. На ночь останешься с нами.

Деревня похвалялась двумя дюжинами деревянных лачуг, лепившихся друг к другу на куче золы. Возможно, сотни жили здесь в холодном, тихом убожестве. Высоко над ними парили и кричали ястребы, поднимаясь по спирали к солнцу. Гедер позволил своему оруженосцу поставить палатку на берегу озера, сразу за околицей деревни, назначив каждому из слуг нести стражу часть ночи. Нельзя сказать, что пяти слуг будет достаточно, чтобы защитить его в случае, если местные будут угрожать, но если хоть малая предосторожность это большее, что у него есть, он удовлетворится и этим.

На рассвете в его лагерь пришла старуха с миской месива из кореньев, и кусочков вареного мяса в нем. Он поблагодарил ее, и дал ей несколько из оставшихся медяков, а затем забыл о еде, не проглотив ни кусочка. Дневной зной разлился над землей, а холодный ночной воздух исчез вместе с росой. Гедер лежал на койке, его ум полностью бодрствовал и был неспокоен. Долгий, медленный ужас ожидания сна стал тяжелейшей частью его жизни. Плохая еда, отупляющая монотонность дороги, полное одиночество, все раздражало его, но в минуты покоя, между тем как он ложился в темноте и засыпал, все то, чего он мысленно избегал настигало его.

Он представил, что еще могло случиться в Кэмниполе. Заговорщики, после попытки государственного переворота, должно быть искоренены, повешены на улицах. Это лучшее, на что можно было бы надеяться. Или, может быть, нахлынула новая волна наемников-мечников и вырезала половину двора. Он гадал, последовал ли отец Джори Каллияма тому же совету, что и Гедер. В какую часть света мог отправиться Джори, если бы стремился убежать от беспорядков?

Гедер представил возвращение домой, в совершенно преображенное королевство. Что если Астерихолд нанял наемников для первого удара полномасштабного вторжения? Когда Гедер повернет домой, там уже может не быть ни Антеи, ни Расколотого Престола, ни Ривенхальма. Его отец, возможно, мертв уже сейчас.

Или Клин и его люди снова могли войти в фавор. Гедер нарисовал себе картину, где он лишь въехав верхом через восточные ворота сразу натыкался на стражников, готовых арестовать его, и бросить в государственную тюрьму.

Утром мечты поблекли, а его слуги принесли пару горстей сушеных яблок и жестяную кружку с водой. Пол-дюжины мужчин собрались у начала тропы. Возле них припала к земле низкая повозка, груженная корзинами сушенных бобов и тремя свежезабитыми козами. Подношение для храма, вероятно. Старший мужчина хлопнул в ладоши, сильно и громко, а другие подхватили толстые веревки, таща повозку по жидкой грязи. Гедер последовал за ними на лошади, единственный всадник во всей компании.

Тропа, по которой они шли, извивалась по холмам, цеплялась за края трещин и скал. Сами скалы изменились, став более островерхими и крутыми, как будто столетия эрозии не сумели сгладить их. Гедер пустился в размышления о родстве этого пейзажа и драконьих дорог. Могла ли быть эта изломанная местность здесь столь же древней? Могло это быть тем, что отличало горы Синир от окружающих?

Форма некоторых скал причудливо напоминала чьи-то останки. Там были легкие, изящные кривые, а места, где скалы, казалось, были подогнаны вместе, сочленялись как кости. На одном из лугов, которые они прошли, скопление изогнутых террас отмечало края бледной, пористой скалы, которая никак не походила ни на иссушенные камни пустыни, к которым уже привык Гедер, ни на новую, корявую географию. Эффект был такой, будто здесь умер великан, в беспорядке разбросав свои ребра по земле. Гедер поднял голову и увидел череп.

Один только лоб шириной был с корпус лошади. Он мог бы сесть внутри пустых глазниц. Морда скрывалась в земле, как если бы павший дракон пил из нее, а пять кинжалоподобных зубов все еще цеплялись за челюсть. Столетия свирепого солнечного света выбелили кость, а ветер, песок и дождь не истрепали ее. Гедер в изумлении натянул поводья. Поселяне продолжали тянуть повозку, переговариваясь, передавая друг-другу бурдюк с водой. Гедер спешился и направился к черепу. Поколебавшись, он протянул руку и коснулся теплой от солнца драконьей кости. Тело лежало здесь тысячелетия. Еще до того, как началась история человечества.

— Принц, — позвал юноша из деревни. — Идем! Идем!

Дрожа, Гедер вновь вскочил в седло и зарысил вперед.

Не успело солнце передвинуться на ширину ладони, как группа сделала оказавшийся последним поворот, обойдя россыпь валунов, размером с парусник, и стал виден храм. Вырезанные в камне горы, темные дыры окон и дверных проемов пристально смотрели в мир. Гедеру на миг почудилось, что за ним наблюдает один огромный глаз насекомого. Стена, высотой с крепостную стену Кэмнипола, знаменовала конец пути. Гигантские возвышающиеся изваяния, лишь отчасти имевшие человеческие черты, были расставлены вдоль стены словно часовые, их черты оплыли под действием эрозии, а над ними всеми возвышался огромный, распростерший крылья дракон. На каждой из тринадцати статуй колыхались на ветру большие знамена, каждое имело поле разного цвета — голубое, зеленое, желтое, оранжевое, красное, коричневое, черное, с тринадцатью различными оттенками; бледный круг в центре делился четырьмя линиями на восемь секций.

Эта сигила, кардинально и интеркардинально указывая на восемь направлений света, не лгала. Печать Доброго Раба. Слезы выступили на глазах у Гедера, и что-то подобное облегчению хлынуло на него. Возможно триумф. Это то самое место. Он разыскал его.

Они приближались, и чем ближе, тем больше Гедер осознавал потрясающие размеры этого места. Спереди на стене были навешены огромные железные ворота, внушительные и неприступные. Над ними, колючим шрифтом, были начертаны слова Кинир Кикнам Бат, каждая буква в рост человека. Гедер покосился на них, силясь перевести, все еще полупьяный от удивления.

Граница на замке.

Поселяне, прежде чем остановиться, дотащили повозку на расстояние пятидесяти ярдов от громадных железных ворот. Гедер видел сейчас, что ворота закрывались набором вращающихся шестерен. Блокировочные зубья лязгнули, пришли в движение, и железные половинки разошлись как занавес. Шесть человек вышли к ним. У них были те же общие черты лица, что и у деревенских, хотя и с большей округлостью щек и волосы их лоснились от масла.

На них были черные мантии, перехваченные в талии обрывками цепей и сандалии, доходящие до лодыжек. Люди из деревни преклонили колени. Гедер поклонился, но не спешился. Его лошадь беспокойно дергалась под ним.

Жрецы переглянулись, а затем повернулись к юноше, который вел группу.

— Кто такой? — спросил самый старый жрец.

— Чужак, — ответил юноша. — Он пришел разыскивая Синир. Мы привели его к вам, по указанию Клерона.

Гедер направил лошадь ближе. Величие этого места пугало животное, но он крепко удерживал поводья. Старший жрец шагнул к нему.

— Кто ты? — спросил монах.

— Гедер Паллиако, сын виконта Паллиако Ривенхальмского.

— Мне не знакомо это место.

— Я подданный короля Симеона Антейского, — сказал Гедер. И, так как жрец молчал, — Антея — очень значительное королевство. По сути, империя. Средоточие культуры и власти Первокровных.

— Зачем ты здесь?

— Ну, — сказал Гедер, — это долгая история. Я был в Ванаи. Это один из Вольных Городов, или, вернее, был им. Сейчас уже нет. И я нашел несколько книг, и в них рассказывалось о… э-э… Они называли это Добрым Рабом или Синир Кушку и как предполагалось это место было задумано драконом Морадом во время падении империи а я подумал что если смог бы использовать разные описания того где это было сопоставив со временем когда оно было создано я мог бы… найти его.

Жрец нахмурившись смотрел на него.

— Вы не слышали о Добром Рабе, — спросил Гедер. — Случайно?

Он подумал, что будет делать, если тот ответит нет. Он не сможет заставить себя повернуть обратно. Не после того, как он увидел все это.

— Мы слуги Раба, — ответил жрец. Его голос звенел гордостью и убежденностью.

— Превосходно. Я уповал на это! Могу ли я… — Слова Гедера спотыкались друг о друга, он остановился, прокашлялся, и собрался с духом. — Я надеялся, если у вас есть архивы… Или если бы я мог бы побеседовать с вами. Узнать больше.

— Жди здесь, — сказал жрец.

Гедер кивнул, но человек уже отвернулся. Жрецы втянули повозку через щель в железных воротах, деревенским вернули точно такую же. Пока Гедер смотрел, жрецы исчезли в храме, а оставшиеся мужики помахав ему и, улыбаясь, пошли вниз по тропе, возвращаясь по домам. Гедер остался стоять на месте, разрываясь между желанием увидеть храм за стеной, и страхом остаться одному и не найти обратной дороги через горы. Механизм у основания ворот закрылся. Повозка, которую тянули за веревку, исчезла за камнями. Гедер сел на коня, стараясь не смотреть на пятерку слуг, он протащился через весь известный мир и эту пустоту. Вдали пронзительно кричал ястреб

— Должны ли мы разбить лагерь, милорд, — спросил оруженосец

Наступила ночь. Гедер сидел в палатке, ее стенки трепетали на ветру. За маленьким столиком, в свете единственной свечи, он читал книгу, которую читал уже более десяти раз, скользя глазами по тексту, и не вникая в смысл.

Чувства разочарования, непринятия, гнева постепенно копились в его животе, с растущей уверенностью, что они никогда не найдут выхода. Он так и будет сидеть у порога, словно нищий, пока не поймет намека и не захромает прочь. Назад в Кэмнипол, назад в Антею, назад ко всему, что он оставил.

Его путешествие подошло к концу. Не было ни малейшего повода двигаться дальше. Он пересек две страны, горы, пустыню только для того, чтобы его унизили в конце. Он перевернул страницу, так и не узнав, что на ней было, да и не особенно волнуясь об этом. Он представил, как дома рассказывает о путешествии. О провидце Ясуру, драконьих костях, таинственном скрытом храме. А после, спросят его. Что было после, господин Паллиако?

И он начнет лгать. Расскажет о выродившихся жрецах и их жалком, бессодержательном культе. Напишет отчеты, детально описывающие любые, пришедшие ему на ум извращения, которым те предаются в храме. Если бы не он, господин Паллиако, это место было бы безвозвратно утеряно для истории. Если его спросят, то он позаботится о том, чтобы его помнили.

А жрецам будет наплевать, так не поразвлечься ли? Придет утро, он соберет палатку и начнет обратный путь. Возможно, он сможет найти купца в одном из городов Кешета, который примет аккредитив, и купить приличную еду. Или остановиться в деревне и сказать, что жрецы наказали им отдать ему своих коз. Почему бы и нет?

— Господин! Господин Паллиако!

Гедер вышел из палатки как раз перед тем, как услышать эти слова. Оруженосец указывал на ворота из темного железа. Боковая дверца все еще была закрыта, но между двумя массивными створками образовалась глубокая тень, полоса тьмы.

Вышедший оттуда человек направился к ним. Затем еще двое с закрепленными за спинами клинками. Гедер махнул им, а его слуги поспешили зажечь факелы. Первый был огромен, с широкими бедрами и плечами. Он был безволосым, и его голова поблескивала в сиянии луны. В свете факелов его мантия казалась черной, хотя, на самом деле, могла быть любого темного цвета. Стражники за ним были одеты в те же одеяния, что и жрецы перед этим, но из лучшей ткани, а рукояти и ножны их мечей переливались зеленью.

— Это ты принц Паллиако, который пришел узнать о Синир Кушку, — спросил великан. Хотя он говорил тихо, голос его громом отдавался за его спиной. Гедеру почудилось, что у него кровь стынет в жилах от этих звуков.

— Я.

— Что предложишь взамен?

У меня ничего нет, подумал Гедер. Повозка, слуги. Большая часть серебра потрачена по пути сюда, да и что у вас есть такого, что можно на него купить? Вроде как не базаре находимся…

— Новости? — сказал Гедер. — Я мог бы рассказать вам о положении дел в мире. Поскольку вы так… уединенны.

— А ты не собираешься причинять вред богине?

— Ни в коем случае, — ответил Гедер, удивленный вопросом. Ни одна из прочитанных книг не упоминала богини.

Великан сделал паузу, уйдя в себя на миг. После кивнул.

— В таком случае, пошли, принц, и давай поговорим о твоем мире.

Доусон

Лето в Остерлингских Падях. Доусон вставал на рассвете, и день за днем проводил в седле, объезжая свои земли, наверстывая упущенное в работе, которой помешали зима и капризная весна. Каналам, питающим южные поля, необходим ремонт. Одна из деревень на западе сгорела весной, и Доусон присматривал за ее восстановлением. Два человека были пойманы в лесу за установкой ловушки на оленя, и он присутствовал при повешении. Куда бы он ни отправился, его крепостные отдавали ему честь, и он воспринимал это как должное.

Трава вдоль дорог была выше. Деревья расправили широкие листья, переливающиеся зеленью и серебром под солнцем, на ветру. Два дня с востока на запад, четыре с севера на юг, охотясь на горных тропах, ночуя, где придется, с чашей чистого синего неба над головой. Доусон Каллиам вряд ли мог представить себе более роскошную тюрьму, в которой он влачил существование, пока королевство рассыпалось.

Имение кипело как потревоженный улей. Для мужчин и женщин присутствие своего господина долгими летними днями было так же непривычно, как и его отсутствие зимой, не считая Королевской Охоты. Доусон кожей чувствовал их повышенный интерес. Все знали, что он был сослан на год, и несомненно, людские и конюшни полнились россказнями, домыслами и слухами.

Обижаться на них было все равно, что сердиться на поющих сверчков. Жалкие, ничтожные людишки. Не видящие дальше своего носа. У Доусона не было причин интересоваться их мнением о мире вокруг более, чем мнением дождевой капли, или веточки на дереве.

С другой стороны, от Канла Даскеллина он ждал большего.

— Очередное письмо, дорогой? — спросила Клара, когда он проходил по длинной галерее.

— Он ничего мне не сообщает. Вот послушай, — сказал Доусон, потрясая пачкой страниц. Нашел нужное место. "Его Величество продолжает оставаться в недобром здравии. Его врачи подозревают, что бунт наемников так повлиял на него, но думаю, к зиме ему будет лучше."- Или это — "Господин Маас стал более агрессивен в защите доброго имени господина Иссандриана, и делает все, чтобы тот избежал осуждения. " — И все в таком же духе. Провокации и намеки.

Клара отложила свое рукоделие. Полуденный зной усыпал бисеринками пота ее лоб и верхнюю губу, прядь волос выбилась из прически. Платье из тонкой летней ткани плохо скрывало ее формы, более рыхлые, чем у молодой, и более изящные, чем у женщин ее возраста. В падающем из окон золотом свете она выглядела красавицей.

— А ты чего ждал, любовь моя? — спросила она. — Прямой речи, откровенных высказываний?

— С таким же успехом он мог ничего и не писать, — сказал Доусон.

— Ты же знаешь, что это не так, любовь моя, — сказала Клара. — Даже если Канл не описывает жизнь двора во всех подробностях, сам факт того, что он пишет тебе, что-то да значит. Всегда можно судить о человеке по тому, о ком он пишет. Что слышно о Джори?

Доусон сидел на диване напротив ее. В дальний конец галереи через дверь вошла служанка, увидела господина и госпожу, и вышла.

— Получил от него письмо, десять дней назад, — сказал Доусон. — Пишет, при дворе все ходят на цыпочках, и говорят шепотом. Никто не думает, что все закончилось. Симеон должен был назвать имя опекуна принца Астера на его именины, но уже трижды откладывал это на более поздний срок.

— Почему? — спросила Клара.

— По той же причине, по которой он сослал меня из-за измены Иссандриана, — сказал Доусон. — Если он защищает нас, то боится, что они возьмутся за оружие. Если их, то что мы. И судя как тут Канл заливается соловьем, я не могу сказать, что он неправ.

— Я могу съездить и спросить Фелию, — сказала Клара. — Ее муж оказался примерно в том же положении, что и Канл, правда? Мы с Фелией уже сто лет не виделись. Хорошо было бы снова поговорить с ней.

— Категорически нет. Отправить тебя в Кэмнипол в одиночку? К Фелдину Маасу? Это опасно. Я тебе запрещаю.

— Я не буду одна. Там будет Джори, и я возьму для охраны Винсена Коу.

— Нет.

— Доусон, любимый, — сказала Клара, и в ее голосе прорезался такой метал, который редко можно было у нее услышать. — Я позволила тебе остановить меня, когда на улицах были иностранные наемники, но это уже в прошлом. И если никто не постарается, рана никогда не залечится сама. Симеону, медведю несчастному, это не под силу потому, что это не то, чем можно командовать. Вам с Фелдином тоже, потому, что вы мужчины, и не знаете как. Это происходит так: вы хватаетесь за мечи, а мы обсуждаем, у кого на балу самое очаровательное платье, пока вы снова не вложите клинки в ножны. Только потому, что тебе это не очень по нраву, вовсе не означает, что это трудно.

— Мы ведь только что это обсудили, — сказал Доусон.

Клара приподняла бровь. Молчание затянулось на три удара сердца. Четыре.

— Тогда тебе придется поднять армию, так? — спросила она.

— Исключено. Часть моей годичной ссылки.

— Ну, в таком случае, — сказала Клара, снова беря рукоделие, — вечером напишу Фелии, дам ей знать, что открыта для приглашения.

— Клара…

— Ты совершенно прав. Я не горю желанием ехать без охраны. Хочешь сам поговорить с Винсеном Коу, или это сделаю я?

Вспышка гнева Доусона удивила ее. Он вскочил на ноги, разбрасывая по полу страницы письма Канла Даскеллина. Ему очень хотелось схватить какую нибудь книжку, безделушку или стул, и вышвырнуть во двор, через окно галереи. Клара уткнулась в свое шитье, слабо поблескивала игла, которой она клала стежок за стежком, укол — стежок. Рот ее был плотно сжат.

— Симеон и мой король тоже, — сказала она. — Не у тебя одного в этом доме благородная кровь.

— Я поговорю с ним, — прохрипел Доусон, буквально проталкивая слова в горло.

— Прости, дорогой. Ты что-то сказал?

— Коу. Я поговорю с Коу. Но если он не поедет с тобой, ты тоже не поедешь.

Клара улыбнулась.

— Когда пойдешь, пришли горничную, дорогой. Пусть принесет перо.

Казармы егерей находились по ту сторону величественных нефритово-гранитных стен поместья. Длинное низкое здание, соломенная крыша сшита веревками плетеной кожи и пригружена черепами и костями убитых животных. По краям двор зарос сорняками, где их не смогли вытоптать ноги в сапогах, там же находились кипы сена, в качестве мишеней для лучников. В воздухе стояла вонь собачьего дерьма из прилегающих псарен, а огромное тенистое дерево изогнулось над зданием, словно снегом усыпанное поздними цветами.

Голоса привели Доусона за здание. Пятерка его егерей сидели или стояли вокруг стола, сделанного из древнего пня, уставленного молодым сыром и свежеиспеченным хлебом. Они были молоды, раздеты по пояс из-за жары. Доусон почувствовал мгновенный укол ностальгии. Когда-то и он был таким, как они. Сильное, уверенное в себе тело, и возможность насладиться радостями теплого дня. А когда он был таким, Симеон был на его стороне. Годы обокрали их обоих.

Один из них увидел его, и вскочил на ноги, отдавая честь. Другие быстро последовали его примеру. Винсен Коу стоял сзади, левый глаз у него заплыл и почернел. Доусон подошел к ним, игнорируя всех, кроме раненного.

— Коу, — позвал он. — Со мной.

— Мой господин, — сказал егерь, и поспешил за Доусоном. Доусон шел быстрым шагом по тропе, ведущей из поместья к пруду на севере. Тени витых башен расчертили землю.

— Что случилось, — спросил Доусон. — Ты выглядишь так, как будто пытался поймать камень веками.

— Ничего существенного, господин.

— Расскажи мне.

— Прошлым вечером мы выпили слишком много, господин. Один из новых парней был немного навеселе и… сделал предположение, которое я нашел оскорбительным. Он повторил, а я подошел, чтобы его поправить.

— Он назвал тебя педиком?

— Нет, господин.

— Кем, тогда?

По весне, до того, как начинал собираться двор, вода в пруду была прозрачной, как в ручье. Осенью, после того, как Доусон возвращался, она могла быть темной, словно чай. Он редко видел пруд в разгар лета, зелень воды была отражением деревьев, что делало ее почти изумрудной. Пол-дюжины уток скользили по поверхности, след на воде расходился за ними. Доусон стоял на краю пруда, где трава была сырой от грязи под ней. Неловкое молчание Винсена Коу становилось все более интересным с каждым дыханием.

— Я и других могу спросить, — сказал Доусон. — Они мне расскажут, если ты не хочешь.

Винсен перевел взгляд с водной глади на далекие горы.

— Он поставил под сомнение честь госпожи Каллиам, господин. И сделал некоторые предположения, что…

— А, — сказал Доусон. От ярости началась изжога. — Он еще здесь?

— Нет, господин. Его братья увезли его в свою деревню прошлым вечером.

— Увезли его?

— Я оставил его не в том состоянии, чтобы передвигаться самостоятельно, сэр.

Доусон хмыкнул. Перед ним над водой плясали мухи.

— Она возвращается в Кэмнипол, — сказал он. — Загорелась идеей, что может заключить с Маасом мир.

Молодой егерь кивнул, но промолчал.

— Говори, — приказал Доусон.

— С вашего позволения, сэр. Это не мудро. Трудней всего пустить кровь в первый раз, а это уже случилось. Потом это становится только легче.

— Я знаю, но она настроена решительно.

— Пошлите меня вместо нее.

— С ней, — сказал Доусон. — Джорри еще в городе. Он сможет дать тебе более полную картину происходящего. Ты защищал меня с тех пор, как все это началось. А сейчас мне нужно, чтобы ты защитил ее.

Двое мужчин продолжали стоять. Сзади раздавались голоса. Псарь кричал на своего ученика. Смех егерей. Казалось, они приходят из другого мира. Из не такого уж далекого прошлого, когда все было лучше, безопаснее, и правильно.

— Ей ничего не грозит, господин, — сказал Винсен Коу. — Покуда я жив.

Через три дня после того, Клара отбыла, уносимая открытым экипажем, в сопровождении скачущего за ней Винсена Коу, прибыли незваные гости.

Дневной зной привел Доусона из поместья в зимний сад. Не в сезон он выглядел невзрачно. Цветы, которые расцветут золотом и киноварью на исходе года, сейчас напоминали жесткие зеленые сорняки. Три его собаки лежали здесь, задыхаясь от жары, закрыв темные глаза и высунув розовые языки. Теплица была открыта. Не будь так, в ней было бы жарче, чем в духовке. Сад спал, в ожидании своего часа, и когда он придет, сад преобразится.

К тому времени Клара должна вернуться. Конечно, он проводит свое время не с ней. У него дела при дворе и охота. У нее свой круг интересов и ведение домашнего хозяйства. И все же, когда она уехала, одиночество стало невыносимым. Утром он просыпался с мыслями о ней. Вечером ложился, страстно желая, чтобы она сейчас вышла из гардеробной, со всеми своими новостями, озарениями и просто пустыми сплетнями. В промежутке он старался не думать о ней, Фелдине Маасе, и о возможности использовать ее против него.

— Господин Каллиам.

Служанкой оказалась молодая девушка-дартинаи, новенькая. Глаза у нее пылали, как и у всех представителей ее расы.

— Что такое?

— Приехал человек просить аудиенции, господин. Паерин Кларк, сэр.

— Не знаю такого, — сказал Доусон, и сразу же вспомнил. Бледный банкир, агент Северного Взморья, и совратитель Канла Даскеллина. Доусон встал. У его ног сели три пса, поглядывавшие то на него, то на служанку, и тихонько поскуливая. — Он один?

Глаза у девушки округлились от внезапной тревоги.

— Со свитой, господин. Кучер, лакеи. И, как мне кажется, секретарь.

— Где он сейчас?

— В малом зале, господин.

— Передай ему, я приму его через минуту, — сказал Доусон. — Принеси ему эля и хлеба, размести его людей в людской, и пришли мою охрану.

Бледный человек поднял взгляд, когда двери малого зала распахнулись, и встал, когда зашел Доусон. Вслед за Доусоном вошли четыре мечника в охотничьей коже, не так уж и много, чтобы брови посетителя поползли вверх. Хлеб на тарелке перед ним был всего лишь раз надкушен, эль в оловянной кружке, возможно, остался нетронутым.

— Барон Остерлинг, — сказал банкир с поклоном. — Благодарю вас за то, что приняли меня. Прошу прощения за то, что прибыл без предупреждения.

— Вы от Канла Даскеллина, или от себя лично?

— От него. Ситуация при дворе деликатная. Он хочет, чтобы вы были в курсе, но не доверяет курьерам и, в любом случае, он не хочет, чтобы некоторые вещи были написаны его рукой.

— И поэтому он посылает кукловода из Северного Взморья?

Банкир сделал паузу. Кожа его пошла пятнами, хотя на лице сохранялась вежливая улыбка.

— Мой господин, не обижайтесь, но есть несколько моментов, которые нам лучше всего сразу прояснить. Я подданный Северного Взморья, но не состою при дворе, и я здесь не по приказу своего короля. Я представляю банк Медианов, и только банк Медианов.

— Тогда шпион без королевства. Тем хуже.

— Прошу прощения, мой господин. Вижу, мне здесь не рады. Пожалуйста, простите за вторжение.

Паерин Кларк низко поклонился, и направился к двери, забирая с собой и двор, и Кэмнипол. "Только потому, что тебе это не очень по нраву, вовсе не означает, что это трудно", пришли на память слова Клары.

— Подождите, — сказал Доусон, и глубоко вздохнул. — У кого же самое красивое платье, на этом трижды проклятом балу?

— Простите?

— Вы приехали не просто так, — сказал Доусон. — Не будьте же таким трусом, чтобы сбежать сразу, как кто-то гавкнет на вас. Садитесь. Рассказывайте, что у вас там.

Паерин Кларк подошел и сел. Его глаза, казалось, потемнели, а лицо стало пустым, как у игрока в карты.

— Это не из-за вас, — сказал Доусон, садясь напротив, и отрывая хлебную корочку. — Не из-за вас лично. Из-за того, кем вы являетесь.

— Я человек, которого посылает Комме Медиан когда возникают проблемы. Не более, но и не менее.

— Вы агент хаоса, — сказал тихо Доусон, пытаясь убрать яд из своих слов. — Вы человек, который делает бедняков богачами, а богачей бедняками. Звание и чин ничего не значат для таких как вы, но они значат все для таких как я. Это не презрение. Это ваша суть.

Банкир охватил колено рукой.

— Вы выслушаете новости, мой господин? Несмотря на то, что вы обо мне думаете?

— Выслушаю.

В течении часа банкир говорил тихим голосом, в подробностях описывая ту ползучую катастрофу, надвигавшуюся на Кэмнипол. Как и подозревал Доусон, нежелание Симеона отдать своего сына под опеку любого из домов было от страха раскачать лодку. Уважение к его царствованию слабело повсеместно. Даскеллин и его оставшиеся союзники предлагали любую помощь, но даже в лояльных кругах нарастало беспокойство. Исандриан и Клин находились в ссылке, но Фелдин Маас был вездесущ. Казалось, этот человек никогда не спал, и где бы он не появился, говорил одно и то же: нападение гладиаторов было инсценировано, чтобы опозорить Кертина Иссандриана для того, чтобы принц не был отправлен в его дом. Подразумевалось, что своевременное появление солдат из Ванаи было частью одной большой театральной пьесы.

— В моей постановке, — сказал Доусон.

— Не только в вашей, но да.

— Ложь, от первого слова, и до последнего, — сказал Доусон.

— Не все этому верят. Но некоторые находятся.

Доусон потер лоб ладонью. Снаружи, день клонился к вечеру, солнце покраснело. Все было, как он и подозревал. И Клара в эпицентре. Надежда, которую она дала ему перед отъездом, сейчас выглядела сомнительной. А после этого доклада, и наивной. Он бы руку отдал, только бы банкир приехал неделей раньше. Сейчас слишком поздно. С таким же успехом, он мог бы пожелать, чтобы брошенный камень вернулся обратно в руку.

— Симеон? — спросил Доусон. — С ним все в порядке?

— Тяжелые времена оставили на нем свой отпечаток, — сказал Паерин Кларк. — И, думаю, на его сыне тоже.

— Думаю, это не то, что на убивает, — сказал Доусон. — Это страх. А Астерилхолд?

— Мои источники сообщили мне, что Маас находится в контакте с несколькими важными людьми при тамошнем дворе. Были ссуды золотом и обещания поддержки.

— Он собирает армию.

— Да

— А Канл?

— Тоже пытается, да.

— Сколько времени осталось, пока все начнется?

— Никто не может знать, мой господин. Если вы осторожны и удачливы, может ничего и не будет.

— Не думаю, что это так, — сказал Доусон. — С одной стороны Астерилхолд, вы с другой.

— Нет, мой господин, — сказал банкир, — вы так не думаете. Мы оба знаем, что я приехал в надежде получить преимущество, но гражданская война в Антее не входит в наши интересы. Если это произойдет, мы не будем брать ничью сторону. Все, что мог, я здесь сделал. Я не планирую возвращаться в Кэмнипол.

Доусон выпрямил спину. Банкир сейчас улыбался, и выглядело это подозрительно похоже на сочувствие.

— Вы бросаете Даскеллина? В такой момент?

— Это одно из величайших королевств мира, — сказал Паерин Кларк, — но мой работодатель играет на досках больших, чем оно. Я пожелаю вам удачи, но это вам есть что терять в Антее. Не мне. Я уезжаю на юг.

— На юг? Что на этом юге может быть более важного, чем здесь?

— Нарушения, которые требуют моего присутствия в Порте Оливия.

Ситрин

Ситрин стояла на вершине дамбы, город лежал за ее спиной, а перед ней безбрежная синева моря и неба. На границе, где бледное мелководье залива переходило в глубокую синь, стояло пять судов. Мачты высились, словно деревья, растущие прямо из воды. Свернутые паруса повисли на реях. Маленькие, с низкой осадкой лодчонки тюлькиного флота, мельтешащие в порту и за его пределами, как и дюжины лоцманских, мчались, сражаясь за право успеть к судам раньше других и честь привести их в порт.

Торговые суда из Наринисла прибыли. Пятерка плывущих вместе судов и развевающиеся знамена Биранкура и Порте Оливия. Когда они уходили, их было семь. Два других могли быть унесены бурей, или еще чем, или бежали при нападении. Они могут прийти завтра, или на следующей неделе, или никогда. В доках под ней торговцы, в чьих душах надежда боролась со страхом, ждали, когда суда подойдут достаточно близко, чтобы их можно было узнать. А после, когда суда причалят, везунчики, из числа тех, кто вложил деньги, смогут подняться на борт, проверить контракты и накладные, и выяснить, остались ли они с прибылью. Неудачники будут ждать в доках, или портовых пивнушках, выпытывая новости у моряков.

А потом, как только капитаны судов отчитаются перед своими спонсорами, как только докеры приступят к своей долгой работе по переноске грузов на склады, как только над Порте Оливия, словно буря над морем, пронесется безумие сделок, товаров и обмена монет, наступит время начинать подготовку к рейсу на будущий год. Верфи займутся ремонтом. Новые спонсоры предложат контракты и договоры капитанам. А Иддерриго Беллинд Сиден, верховный правитель Порте Оливия будет консультироваться с капитанами и мастерами гильдий, и любезно принимать предложения по превращению этого портового города, одного среди множества подобных, в центр торговли на поколение вперед.

А в ее руке, зелеными чернилами по бумаге гладкой, как пролитые сливки, письмо, запрещающее ей принимать в этом любое участие. Она снова раскрыла его и перечитала. Оно было, естественно, зашифровано, но она провела так много времени с книгами и документами маэстро Иманиэля, что могла читать его свободно, словно оно было написано нормальным шрифтом.

Магистра Ситрин бел Саркур, вы должны прекратить все переговоры и торговлю от нашего имени. Паерин Кларк, старший аудитор и представитель холдинговой компании, встретится с вами как только сможет. До этого момента, никаких дополнительных договоров, вкладов, или кредитов не должно производиться. Это безоговорочно.

Оно было подписано самим Комме Медианом, старческий почерк угловат и дрожит из-за подагры. Она никому его не показывала. Все восемь дней, с тех пор как оно пришло, она боролась с приказом. Это было первое, что она получила из центрального отделения, и в точности то, чего она и ждала. Приедет ревизор, как она и планировала с самого начала. Он вернет банковские активы, потерянные в Ванаи. Все ее мечты о сохранении банка, или управления им наподобие лоцманских лодок, готовящихся сейчас провести торговые суда в безопасное место, пойдут прахом. Снова она станет сама собой. Не Тэгом Возчиком, не затаившимся в тенях контрабандистом, и не магистром Ситрин. Собой, только без Безеля, Кама и магистра Иманиэля. И без Ванаи.

Таким образом, со всем уважением, она решила не подчиниться.

С тихим звуком, слишком слабым, чтобы его можно было назвать вздохом, она разорвала письмо. Потом еще раз, еще и еще. Когда кусочки стали величиной с отдельную цифру, или шифровальный знак, она перебросила их через край дамбы, и наблюдала, как они порхают и кружатся.

На водной глади лоцманские лодки окружили торговые суда. Ей казалось, что люди кричали что-то капитанам, капитаны кричали в ответ. Насколько она видела, первое судно уже начало короткий, заключительный этап своего годичного путешествия. Она повернулась и пошла назад в банк. Входную дверь оставили открытой для проветривания. Когда она вошла, Роуч вскочил на ноги, словно она застукала его за чем-то эдаким. За его спиной Ярдем потянулся и громко зевнул.

— Где ты была? — спросил капитан Вестер.

— Смотрела за прибытием торговцев в порт, как и все остальные в этом городе. — Она чувствовала необъяснимую легкость. Почти эйфорию.

— Э-э, этот твой кофевар отослал трех человек из кафе, разыскивающих тебя этим утром. Они приперлись за тобой сюда.

— И что ты им сказал?

— Что у тебя дела, но, как я думаю, ты вернешься в кафе после полудня, — ответил Вестер. — Я сбрехал?

— Ты? Да никогда, — сказала она, и засмеялась над выражением подозрительности на его лице.

Несмотря на жару, на встречу во дворце правителя Ситрин одела темно-синее платье с пышными рукавами и стоячим воротником. Ее волосы были собраны в мягкий пучок и были сколоты серебряной шпилькой с ляпис-лазурью, последней бранзулеткой, спасенной ею из Ванаи. Костюм подошел бы больше для холодного осеннего дня, струйки пота бежали по спине, но сама мысль о чем-то более вызывающим перед Квахуаром Емом казалась неподобающей. И конечно, одеть ожерелье или брошь, которые он ей подарил, было неуместно.

Когда он встретил ее в проходе, ведущем в личные покои, поклон его был чисто формальным. И лишь улыбка, таившаяся в уголке рта, да веселье в черных глазах намекали на ночи, проведенные вместе. На нем был камзол песочного цвета с черными эмалевыми пуговицами на воротнике, и она мысленно раздела его. Ей стало интересно, если они больше уже не соперники, полюбят ли они друг-друга. Служанка, беловолосая синайка, поклонилась, лишь только они вошли в дверь.

В комнате доминировал один единственный стол, темного, мореного дерева, ряд окон за ним демонстрировал густо сплетенные деревья. Колышущиеся ветви создавали ощущение тени и прохлады, которых в комнате на самом деле не было. Наемник-синаец вскочил на ноги, как только Ситрин вошла в комнату, и сел следом за ней. Женщина-тралгу и представитель местных купеческих домов не присутствовали.

— Удачный год, — сказал синаец. — Ходили к судам, магистра?

— Не имела возможности, ответила Ситрин. — Мое расписание было на удивление насыщенным.

— Вы должны выкроить время. Там ящиками были самые очаровательные безделушки, которые я видел в этом году. Разноцветные стеклянные шарики, которые звенят, когда вы их трете. Очень мило. Я три купил для своей внучки.

— Надеюсь, у вас все в полном порядке, сэр, — сказал Квахуар Ем. Голос прозвучал почти что грубо. Почему он рассердился, — удивилась она.

— В полнейшем, — ответил синаец, не обращая внимания на тон. — Все просто замечательно, благодарю вас.

Открылась потайная дверь, и вошел губернатор. Его полное лицо блестело как от пота, так и от веселья. Когда они начали вставать, он махнул рукой, приглашая садиться.

— Не нужно церемоний, — сказал он, плюхаясь в кресло. — Могу я предложить вам что нибудь выпить?

Квахуар Ем отрицательно покачал головой, наемник-синаец повторил его жест пол-минуты спустя, как будто ждал, реакции Квахуара. Желудок Ситрин сжался от предчувствия. Что-то происходит, чего она не понимала.

— Спасибо вам обоим, что пришли, — сказал правитель. — Я очень ценю проделанную вами работу, вашу преданность Порте Оливия, мне и королеве. Я счастлив, что столько блестящих умов обратились к проблеме благосостояния нашего города. Это всегда было самым трудным, не так ли? Принятие решения?

Его тоскливый вздох говорил, что он чрезвычайно собой доволен. Ситрин ответила ему натянутой улыбкой. Квахуар старался не встречаться с ней глазами.

— Я изучил все предложения самым тщательным образом, — продолжал правитель. — Уверен, что каждое из них это прекрасный путь, ведущий к процветанию города. Но я полагаю, что гибкий пятилетний контракт, предложенный присутствующими здесь господами, более предпочтителен, чем восьмилетний, затребованный банком Медианов.

Ситрин перестала дышать. Несмотря на жару, в глотке и груди поселился холод. Квахуар Ем не предлагал пяти лет. Он предлагал десять.

— Восемь лет — слишком долгий срок, — медленно кивнув сказал синаец. Похоронное выражение на его лице было убогой маской, скрывающей торжество.

— К тому же и ежегодные отчисления выше, — сказал губернатор. — Мне очень жаль, но я вынужден отклонить ваше предложение, магистра.

— Понимаю, услышала свой голос Ситрин, как будто со стороны. — А сейчас, когда все решено, могу ли я узнать ставки, предложенные мастером Емом?

— О, это партнерство, — ответил синаец. — Не только его клан, знаете ли. Мы вместе в деле. Он и я.

— Не думаю, что есть необходимость вдаваться в детали, — сказал Квахуар Ем, по прежнему избегая встречаться с ней взглядом. Его попытки избавить ее от большего унижения были еще хуже, чем злорадство наемника.

— Никакой, хотя никто не узнает, — сказал губернатор. — Из учтивости и уважения, магистра, отчисления составляют десять процентов без гарантии и четырнадцать с гарантией.

Не те цифры. Это были не те цифры. Должны были быть шестнадцать и девятнадцать, а не десять и четырнадцать. Предложение, которое она нашла в его кабинете было ловушкой, и она в нее угодила.

— Благодарю вас, господин губернатор, — поклонившись сказала Ситрин. — Холдинговая компания высоко оценит вашу откровенность.

— Надеюсь, это не язвительность, — сказал правитель. — Банк Медианов новичок в нашем городе, но уже очень уважаем.

— Ни в малейшей степени, — сказала Ситрин. Учитывая пустоту в груди, она удивилась, что эха не было. Этого не должно было произойти. — Большое спасибо за любезное приглашение. Но, полагаю, у вас, господа, есть что обсудить.

Все поднялись вслед за ней, губернатор взял ее ладонь толстыми пальцами и поднес к губам. Она весело улыбалась, создавая видимость умения проигрывать, сохраняя маску той, кем ей хотелось бы быть. Поклонилась наемнику-синайцу, потом Квахуару Ему. Пустота покинула ее, и на ее месте расцвело что-то наполненное болью.

Она неспешно вышла из комнаты, спустилась по лестнице, и через вестибюль вышла на площадь. Небо было опалово-белое, ветер на щеке горячий, словно дыхание. Ее подмышки, спина и ноги были мокры от пота. Несколько минут она простояла потрясенная и оцепеневшая. Она не должна была быть здесь. Ей снова нужно попасть обратно. Были детали, которые нужно доработать, контракты, которые должны быть подписаны и засвидетельствованы. Был грандиозный проект, который необходимо претворить в жизнь. Она не должна быть здесь. Ее место внутри.

Первый всхлип был как рвота: внезапно, рефлекторно и неистово. Не здесь, подумала она. О Боже, если это случится, пусть это будет не здесь, где весь этот чертов город сможет увидеть. Быстрее, шире шаг, бедра ее натянули ткань платья, выигрывая каждый дюйм. Она добралась до лабиринта улиц. Нашла переулок, проследовала его поворотами и изгибами до скрытого от чужих глаз закутка, и присела на грязную брусчатку. Она не могла уже сдерживать рыдания, поэтому зажала рот рукой, чтобы не создавать шума.

Все пропало. Все ее надежды, все планы, все пропало. Они отдали кому-то ее контракт, и оставили ее в дураках, уродливой шлюхой-полукровкой, горько рыдающей сейчас в переулке. Как она могла только подумать, что победит? Как она могла поверить в такое?

Когда худшее было позади, она поднялась. Утерла слезы и сопли рукавом, вытерла грязь с платья и пошла к себе на квартиру. Унижение вскарабкалось на плечи и зашептало ей на ушко. Как много Квахуар рассказал своим партнерам? Хвастался ли он, что раздвинул ей ноги? Тот старый наемник-синаец получил, вероятно, подробное описание каждого кусочка ее плоти перед тем, как она вошла. Квахуар знал все, что она сделает, еще до того, как она сделала это, все спланировал. Были ли слуги предупреждены не препятствовать ее ночному вторжению в его кабинет? Что если они наблюдали за ней из темноты, смеясь над идиоткой, возомнившей себя умной?

Через двери она услышала доносившиеся из банка голоса охранников — Маркуса, Ярдема и новенькой женщины-куртадамки, ни сердитые, ни веселые. Красные тюльпаны покачивались на ветру, почерневшие у основания лепестки сломаны и торчали во все стороны. Она хотела войти, но рука никак не могла нащупать щеколду. Она простояла, казалось ей несколько часов, желая оказаться где угодно, где ее ждали бы друзья, семья или любовь. Ее сотрудники. Ей хотелось, чтобы Ярдем Хейн вышел, и нашел ее. Чтобы подошла, гуляющая по улице Кэри. Чтобы Опал восстала из своей морской могилы, и придушила ее прямо там, где она стояла.

Ситрин поднялась наверх. Скинула платье, и села на кровать в одной рубашке. Продолжавший выступать пот не мог остудить ее.

Она проиграла. Даже сейчас она не могла осмыслить этого. Не могла заставить себя поверить в такое. Она проиграла. Слез больше не было. Боль прошла, хотя у нее было чувство, что та только затаилась, дремлет, подобно охотящемуся коту после убийства. Она вернется. Но в этот момент она не чувствовала ничего. Она чувствовала себя мертвой.

Она проиграла. И едет ревизор.

Солнце прочертило дугу высоко в небе. Ситрин села. Звуки улицы изменились, разомлевший от жары день медленно уступал место более веселым и энергичным голосам вечера. Ей хотелось писать, но она игнорировала желание. Трудно было бы подумать, что в ней осталась хоть какая нибудь влага, после таких потоков пота и слез. И все же, тело ее выполняло свои функции, хотела она этого или нет. Когда позывы стали слишком настойчивы, чтобы их игнорировать, она нашла ночной горшок и воспользовалась им. Когда она заставила себя двигаться, оцепенение стало проходить. Она стянула с себя рубашку, оставив ее валяться на полу, нашла легкое вышитое платье, более удобное, так как было ношенное. Оделась, спустилась по лестнице, и вышла на улицу, не побеспокоившись запереть за собой дверь.

В таверне все ставни были нараспашку, чтобы впустить морской бриз. Не горела ни одна свеча, или фонарь, чтобы даже не много не увеличивать жару, поэтому, не смотря на солнечный свет, в комнатах царил полумрак. Из знакомых была только девчонка служанка, круглолицая, с иссиня-черными волосами до лопаток. Крошечная собачонка нервно кружила у ее лодыжек. Ситрин направилась к крайнему столу, ее столу. За ним кто-то сидел, наполовину скрытый мешковатой одеждой.

Квахуар Ем.

Ситрин заставила себя пройти вперед. Села напротив него. Незапертая ставня дважды хлопнула по раме, и стало тихо. Выражение его лица было мягким и печальным. Полупустая кружка с элем стояла на столе.

— Добрый вечер.

Она не ответила. Он щелкнул языком по зубам.

— Надеюсь, я могу предложить тебе ужин и бутылку вина. В качестве извинения. Со стороны губернатора было свинством так поступить с тобой.

— Мне от тебя ничего не нужно, — сказала она.

— Ситрин…

— Я не хочу ни видеть тебя, ни слышать, до самой смерти, — сказала она ледяным тоном, чеканя каждый слог. — И если ты подойдешь ко мне, я прикажу капитану своей стражи убить тебя. И он сделает это.

Выражение лица Квахуара стало жестче.

— Понимаю. Признаюсь, я разочарован, магистра. Я думал о вас лучше.

— Ты думал обо мне лучше?

— Ну да. Я не представлял, что вы из тех женщин, что бьются в истерике. Но вижу, я заблуждался. Хотелось бы вам напомнить, что вы та, кто прыгнула мне в постель. Та, кто шныряла у меня дома. И не вам обвинять меня в том, что я загодя принял меры.

"Ты же не знаешь каково это", подумала Ситрин. "Не знаешь, что это значит для меня. Они хотят отобрать мой банк."

Квахуар встал и бросил три мелкие монетки на стол, оплачивая счет. На свету отчетливо стали видны неровности на его бронзовой коже, делая его старше. Этим летом было ее восемнадцатое солнцестояние. И его тридцать пятое.

— Мы торговцы, магистра, — сказал он. — Мне очень жаль, что новости для вас были невеселые, но я не извиняюсь за то, что заключил этот договор для старейшин моего клана. Надеюсь, вечер у вас будет более приятный.

Он отодвинул скамью, дерево заскрежетало по камню, и обошел ее.

— Квахуар, — позвала она резко.

Он остановился. Она собралась с духом. Слова были словно отлитые из свинца, настолько тяжелы, что почти застревали в горле.

— Прости, что предала тебя, — сказала она. — Пыталась предать тебя.

— Не за что, — ответил он. — Это игра, в которую мы играем.

Чуть погодя подошла служанка, взяла деньги, забрала кружку Квахуара Ема. Ситрин посмотрела на нее.

— Как обычно?

Ситрин покачала головой. От глотки до живота у нее все словно окаменело. Она подняла руку, удивившись, что мягкий берет все еще на месте. Она сняла его, распустила волосы, и вытащила из них серебряную шпильку с ляпис-лазурью. Казалось, что та светится собственным светом в темноте. Служанка заморгала, глядя на нее.

— Какая прелесть, — сказала она.

— Возьми, — сказала Ситрин. — принеси чего нибудь за нее.

— Магистра?

— Крепленное вино. Деревенское пиво. Все равно. Просто принеси.

Гедер

Верховный жрец Басрахип или, возможно, это был титул, трудно сказать, откинулся на спинку своего стула из кожи и железа. Потер толстыми, мощными пальцами лоб. Свечи вокруг него мигали и шипели, их дым наполнял комнату вонью горелого жира. Гедер облизнул губы.

— Моим первым наставником был Тралгу, — сказал он.

Басрахип поджал губы, внимая Гедеру, и покачал своей крупной головой. Нет. Гедер подавил восторг и попытался вновь.

— Я учился плавать на взморье.

Широкая голова медленно качнулась. Нет.

— Когда я был ребенком, у меня была любимая собака. Натасканная для охоты зверюга по кличке Мо

Первосвященник блаженно улыбнулся. Его зубы казались неестественно большими. Он указал толстым пальцем на грудь Гедера.

— Да, — сказал он.

Гедер хлопнул в ладоши и рассмеялся. Не в первый раз верховный жрец проделывал такое, но каждый раз это поражало. Не имело значения, в чем заключалась ложь, о чем говорил Гедер, какова была его поза или как изменялась тональность голоса, великан знал, что было ложью, а что правдой. Ни разу не ошибся.

— Это что, серьезно богиня позволяет вам проделывать такое, — спросил Гедер. — Спрашиваю, потому, что никогда не сталкивался с упоминанием на это. Я думал, Добрый Раб был одним из созданий Морада таким, как тринадцать рас и драконьи дороги.

— Нет. Мы были здесь еще до драконов. Когда была сплетена великая сеть, а на ней подвешены звезды, богиня уже была. Синир Кушку ее дар верующим. Когда пришло великое разрушение, драконы убоялись ее могущества. Они бились друг с другом, желая дружбы и покровительства Синир Кушку только для себя. Великий Морад строил из себя друга, но богиня знала, что сердце его вероломно. Она привела нас сюда, где в безопасности, вдали от мира и его потрясений, мы ждем, когда пробьет час вернуться.

— Я не читал ни о чем подобном, — сказал Гедер.

— Ты сомневаешься в моих словах? — спросил Басрахип низким и мягким голосом, исполненным странных модуляций.

— Ни в коем случае, — сказал Гедер. — Я поражен! Целая до драконья эпоха? Никто не писал ни о чем подобном. Я даже не подозревал о подобном.

За стенами каменной комнатки в небе сверкали звезды и неполная луна освещала каскады скал. В темноте Гедер чуть не наяву увидел, как великий каменный дракон над храмовой стеной шевельнулся, повернув голову. Раздавался хор мириада зеленых сверчков, которыми кишмя кишел храм. Гедер ухмыляясь обхватил ноги руками.

— Словами не могу выразить, как я рад, что отыскал это место, — сказал он.

— Вы уважаемый представитель великого народа, — сказал верховный жрец. — Я польщен, что вы проделали такой путь, чтобы отыскать наш скромный храм.

Гедер в смущении отмахнулся. Большую часть дня он провел объясняя, что, хотя, он и из знати, принц — чересчур высокое звание там, откуда он родом, чтобы именовать им кого ни попадя. Большую часть жизни его называли господином и милордом и, хотя, это и означало то же самое, "уважаемый представитель великого народа" приводило его в смущение.

Барахип встал и потянулся, визгливый голос вдалеке призывал на вечернюю молитву. Гедер ожидал, что Барахип извинится, и поспешит возглавить жрецов в их ритуалах. Вместо этого, он задержался в дверях, тени запали в глазницах при свете свечей.

— Скажите, господин Гедер. Что больше всего вы надеялись здесь найти?

— Ну, мне было интересно, смогу ли я найти горы Синир и какие нибудь первоисточники о Добром Рабе, как тему для спекулятивного эссе.

— Это то, что вы больше всего надеялись найти"?

— Да, — ответил Гедер.

— А сейчас, когда вы это нашли, вы довольны?

— Конечно, — ответил Гедер.

Взгляд великана остановился на нем, и Гедер почувствовал, как его шея и щеки зарделись. Пауза ожидания затянулась, казалось, на пол-дня, после чего Басрахип покачал головой.

— Нет, — сказал он мягко. — Нет, есть кое что еще.

Дни, прошедшие с момента прибытия Гедера в храм, были удивительны, насыщены и похожи на сон. Целых два дня с утра и до ночи он торчал на большой площадке между самим храмом и вратной стеной. С дюжину жрецов в блеклых одеяниях, длинноволосых и, как один бородатых, восседало вокруг, пока он чертил карты и пытался обобщить многовековую историю. Частенько их вопросы заставляли его признавать свое невежество. Как оформились границы между Астерихолдом и Северным Побережьем? Кто притязал на острова к югу от Биранкура и к западу от Лионеи? Почему Первокровные укоренились в Антее, в Синнае, что в Принсип К'Аннальде и в эласайском Тимзинае, тогда как у Тралгу и Дартинайцев определенной родины не было? Почему Тимзиан называют насекомыми, Куртадамцев щелкунами, а Ясуру дешевками? Какие прозвища у Первокровных, и кто их ненавидит?

Особенно, казалось, они заинтересовались Тимзинайцами. Гедер гордился тем, что много знает. Проверка пределов этого знания была унизительна, но жажда людей с оливковой кожей к любой крупице информации делала ее терпимой. Любой рассказ или анекдот приводил их в восхищение.

Он обнаружил, что рассказывает им о своем собственном прошлом. О жизни ребенком в Ривенхальме. О своем отце и кэмнипольском дворе. О ванайской кампании, чем она закончилась и нападении наемников на Кэмнипол. О путешествии в Кешет.

Когда солнце стало невыносимо жарким, жрецы установили огромный навес из кожи, натянутой на толстые деревянные балки, который дал тень Гедеру, возвышаясь над ним подобно гигантской ладони. Они притащили широкогорлые керамические сосуды, наполненные мокрым песком, который сохранял зарытые в него тыквенные бутыли с водой холодными. Гедер жевал полосы сушеного козьего мяса, сдобренного солью и корицей, и говорил, пока не охрип. Они закончили, когда солнце село за горные пики, повинуясь резкому, лающему призыву. Слуги Гедера разбили для него лагерь здесь же, и спали на земле рядом с ним. А потом, на третий день, когда он был уверен, что не в силах вымолвить и слова, к нему явился Басрахип — басрахип, и подал знак следовать за ним. Великан повел его, поднимаясь по каменным лестницам, отполированным до гладкости стекла целыми поколениями обутых в кожу ног, по широкому проходу в пещеру, со входом столь же большим, что и коридор.

Он ожидал увидеть здесь резной камень, но не увидел никаких признаков того, что этих залов касались молоток и зубило. Они выросли здесь так, словно горы знали, что те должны стать домом для этих людей. Стоявшие в нишах фонарики из бумаги пергамента изливали свет на полы и изогнутые своды. Воздух был богат запахами навоза, пряностей, и чего-то еще, что Гедер не смог определить. Здесь также было жарко и душно. Гедер торопливо шел по изгибам и поворотам до тех пор, пока проход не расширился, а первосвященник не отошел в сторону.

Огромная полость была выше человека раз в двадцать. Потолок терялся в темноте более глубокой, чем ночная. А возвышавшееся над ними высеченное изваяние огромного паука было покрыто кованным золотом и освещалось сотнями факелов. По меньшей мере пятьдесят человек преклонивших колени у его основания разом повернулись к Гедеру, их ладони покоились на плечах. Гедер застыл, во рту пересохло. Ни один король в мире не смог бы похвастаться более грандиозным представлением.

— Богиня, — вымолвил Басрахип, голос его эхом отразился в пространстве, наполняя его. — Владычица истины и извечная повелительница мира. Осенены мы ее благодатью.

Гедер едва заметил, как ладонь великана легла ему на плечо, прижимая его вниз мягко, но неуклонно. Когда он преклонил колени, это показалось самым естественным.

После этого он получил новые апартаменты в стенах храма. Он уже видел множество дверей и окон, когда в первый раз побывал тут, зайдя не дальше единственной комнаты или, самое большее, двух. Кельи жрецов цеплялись за склон горы. Оруженосец принес Гедеру таз для мытья, его книги и походный столик, зажег факел. Он лежал в темноте, подобно ночной, закутанный в тонкое шерстяное одеяло, а сон все не шел к нему. Он был слишком возбужден, чтобы спать. Единственным разочарованием было то, что в храме не было библиотеки.

На четвертое утро Басрахип пришел вновь, и началась их беседа, не прерывавшаяся с тех пор ни разу.

— Никак не пойму, зачем вам прятаться.

— В самом деле? — спросил Басрахип.

Они шли по узкой, вымощенной кирпичом дорожке, ведущей прямо к храму.

— Добрый Раб, — сказал Гедер. — Это нечто, что есть у вас у всех. Если бы вы были в миру, то могли бы точно сказать, когда купец начинает завираться о своих издержках. Или, когда ваши люди теряют веру. А жизнь при дворе. Господи, что бы вы могли там сделать.

— И вот почему мы и прячемся здесь, — сказал Басрахип. — Всякий раз, когда мы вмешивались в мирские дела, то пожинали плоды этого. Сталь и огонь. Те, кого не коснулась богиня живут ложные жизни. Для них услышать глас наш, означает смерть того, кем они были. Враги ее многочисленны и беспощадны.

Гедер поддел ногой камешек, который покатился вниз, обгоняя их. Солнце давило на плечи и лицо.

— Но вы вернетесь, — сказал Гедер. — Вы сказали, что ждете часа, чтобы вернуться.

— Вернемся, — подтвердил первосвященник. Они подошли к краю колодца, обложенного камнем отверстия в земле, с веревкой, привязанной к вкопанному рядом с ним шесту. — Когда о нас забудут.

— В этом столетии можете выбирать любое время, — сказал Гедер, но верховный жрец продолжал, будто и не слыша.

— Когда залечатся раны старой войны, и мы без страха сможем выйти в мир, Она даст нам знак. Она отделит чистых от нечистых и положит конец лжи.

Басрахип присел на корточки, взяв в руки веревку, и начал ее вытягивать, перебирая ладонями, пока не показался мокрый конец. Ведро когда-то бывшее медным, сейчас полностью состояло из ярь-медянки. Басрахип наклонил его к губам и пил, ручейки текли из уголков его рта. Гедер неловко переминался рядом. Первосвященник отставил ведро и вытер тыльной стороной ладони рот.

— Вы встревожены, господин?

— Я… Нисколько.

Широкая улыбка была ледяной. Взгляд темных глаз сверлил его.

— Услышь меня господин Паллиако. Услышь глас мой. Ты можешь мне верить.

— Я лишь… Можно и мне напиться отсюда?

Басрахип подал ему ведро. Гедер взял его в обе руки, медленно напился. Вода была холодной, с привкусом камня и металла. Он передал ведро обратно, Басрахип на мгновение задержал его над темнотой прежде, чем отпустить. Веревка заскользила вниз, ускоряясь. Всплеск был громче, чем Гедер ждал.

— Ты можешь мне верить, — повторил первосвященник.

— Я знаю, — сказал Гедер.

— Ты можешь мне рассказать. Ничего плохого из этого не выйдет.

— Рассказать что? Мне кажется, я вас не вполне понимаю.

— Да понял ты все, — сказал человек и двинулся назад к храму. Гедер старался не отставать. — Для чего ты пришел, разыскивая Синир Кушку? Что привлекло тебя сюда?

— Вы имеете в виду…

— На протяжении веков здесь побывали и другие. Случайно натыкались на нас. Ты искал целенаправленно. Что же привело тебя сюда?

Пара младших жрецов поравнялись с ними, направляясь к колодцу. Гедер хрустнул суставами и нахмурился. Он пытался припомнить, с чего все началось. Когда впервые он услышал легенду? Но, возможно, это не имело значения.

— Куда не плюнь, — сказал он, медленно цедя слова, — все кажется не тем, что есть. Я не знаю на самом деле, кто мои друзья. Я не знаю, кто отдал Ванаи в мои руки. Или, кто в Кэмниполе желал бы моей смерти. Все при дворе напоминает игру, а я единственный, кто не знаком с правилами.

— Ты не человек лжи.

— Нет. Да. Был им. Я лгал и искажал факты. Знаю, насколько это просто.

Басрахип остановился, прислонился к валуну. Широкое лицо было бесстрастным. Почти безмятежным. Гедер скрестил руки на груди, закипая от гнева.

— Я всегда был только фишкой в чьей-то игре. Всю свою жизнь меня макали мордой в дерьмо. Надо мной всегда потешались. Сожгли мою книгу. Алан Клин сжег мою книгу.

— Разве это привело тебя сюда?

— Да. Нет. Я имею в виду, когда я был ребенком, то частенько сочинял про себя разные сказки, похожие на древние истории. Где я беру командование в почти проигранной битве и побеждаю. Или спасаю королеву. Или спускаюсь в мир мертвых и возвращаю свою мать к жизни. И всякий раз, как я спускался с небес на землю, меня это разочаровывало. Знаете, как это бывает?

— Знаю, — ответил верховный жрец. — Вы пришли сюда не для написания эссе, господин Гедер. Вы пришли сюда, чтобы найти нас. Найти меня.

Гедер нахмурился, скривив губы.

— Да, — сказал он. Потому что хочу познать истину. Потому что осточертела неопределенность. А вся та ложь, вранье, интриги, что, кого ни возьми, плетут вокруг меня? Я хочу быть тем, кто сможет положить всему этому конец, и найти истину. И вот я услышал о конце всякого сомнения.

— И вы удовлетворились бы только знанием? И успокоились на этом?

— Да, — сказал Гедер.

Басрахип замолк, прислушиваясь. Жужжащая поблизости муха села на широкую голову великана напиться пота, и улетела прочь.

— Нет, — сказал Басрахип, поднимаясь на ноги. — Вовсе не этого вы хотите. Но вы все ближе, господин Гедер. Намного ближе.

— Я подслушал их разговор, — прошептал один из его слуг. — Они собираются перебить нас сонными.

Гедер сидел в темноте своей кельи. Шепот был достаточно тихим, чтобы не достичь его ушей. Если бы он оставался на койке, так бы и случилось. Вместо этого, он соскользнул с нее, и прокрался по темному полу на цыпочках. Он сел облокотившись о стену около дверного проема менее, чем в семи футах от своих слуг.

— Прекрати молоть чушь, — сказал его оруженосец. — Ты просто трусишь.

— А вот и нет, — снова отозвался первый голос, на этот раз более высокий и жесткий. — Как ты считаешь, хотели бы они, чтобы люди узнали их местоположение? Как ты думаешь, сидели бы они в этой богом забытой дыре, если бы нуждались в компании?

Третий голос что-то сказал, но он не разобрал слов.

— И хрен с ним, — сказал первый голос. — Как я слышал, он дотла сжег Ванаи просто потому, что был в состоянии это сделать, и смеялся, пока тот горел.

— Продолжай говорить о его светлости подобным тоном, и если кто и убьет тебя, то вовсе не эти песчаные обезьяны в рясах, — послышался голос его оруженосца. — Я скорее выйду на бой с сотней божков, чем стану ему поперек дороги.

Гедер поджал колени. Он думал, что обидится, но это чувство не приходило. Также, как и злость. Он поднялся на ноги и зашагал, больше не заботясь о скрытности. Он услышал, как примолкли за дверью слуги, но ему было наплевать на них. На то, что они думали, где были, и были ли вообще. Он нашел свою тунику, пару лосин, и натянул их в темноте, даже не пытаясь привести гардероб в порядок. Благопристойность была соблюдена, и этого довольно. Басрахип не возражал бы.

Когда он вышел под звездное небо, его слуги сделали вид, что спят. Он переступил через них, и зашагал по узкой тропинке, огибающей горный склон. Грязь холодила ноги, камни впивались в них. Дойдя до первой же кельи, он разбудил спящего там монаха.

— Отведи меня к Басрахипу, — сказал он.

Первосвященник спал в глубине храма. Его апартаменты были погружены в темноту, тюфяк, на котором он спал, едва ли подходил ему по размеру. Приведший Гедера монах поставил свечу на пол, и попятился из комнаты, кланяясь. Басрахип подогнул массивную ногу под себя, и сел. Казалось, он совсем не спал. Гедер прокашлялся.

— Я думал. Над вашими словами. Я хочу подчинить себе двор. Я хочу, чтобы люди, которые использовали меня в своих интересах страдали, — сказал он. — Я хочу, чтобы они просили у меня прощения. Я хочу унизить их, чтобы на них тыкали пальцем, чтобы они вызывали жалость и смех.

Верховный жрец сидел не шелохнувшись, а затем, медленно осклабился. Он поднял массивный палец, и направил его на Гедера.

— Да. Да, это то, чего ты хочешь. А скажи-ка, мой друг. Мой брат. Будет ли этого достаточно?

— Сойдет для начала.

Верховный жрец запрокинул голову, и прям таки завыл от хохота. Когда он скалился, зубы его в свете свечи белели, словно слоновая кость. Он встал, обернул одеяло вокруг торса, и Гедер тоже ухмыльнулся. Иначе говоря, с его души упал камень.

— Я надеялся, господин Гедер, — сказал первосвященник. — С того момента, как я увидел тебя — выдающегося представителя великого королевства — я надеялся, что час пробил. Что ты мог бы быть тем знаком, который посылает нам богиня, и ты им и оказался. Ты этот знак, брат Гедер. Ты нашел свою истину, и если ты заплатишь за нее, я в долгу не останусь.

— Заплатишь за нее?

— Кэмнипол. Твой великий город, в сердце твоей империи. Заложи ей храм там, первый храм в новую эпоху, свободную ото лжи и сомнений. Ты вернешься вместе со мной, а через меня…

Великан протянул руки, ладонями вверх. В свете стоявшей на полу свечи это выглядело так, будто он приносил в дар полную пригоршню тени. Гедер не смог сдержать улыбки. Он ощущал в себе такие легкость, простоту и ясность, каких не чувствовал с тех самых пор, как набрал самоцветов из замороженных ящиков полгода назад.

— Через меня, — сказал первосвященник, — она даст тебе все, что пожелаешь.

Баронесса Клара Каллиам

— Миледи, — сказал, кланяясь, дверной раб Тралгу.

— Доброе утро, Андраш, — сказала Клара, вытягиваясь во весь рост и изгибая спину. Не буду даже говорить, как хорошо снова вернуться в город. Я люблю находиться в своем владении, но дом там просто не создан для летнего солнца. Винсен будет… ты помнишь Винсена? Он пересмотрит привезенные нами вещи, можешь найти кого-то ему в помощь?

— Да, миледи. Полагаю, ваши сыновья в летнем саду.

— Сыновья?

— Капитан Барриат прибыл несколько дней назад, — ответил невольник.

— Джорей и Барриат под одной крышей. Да, это не слишком приятно.

Дверной раб улыбнулся.

— Хорошо, что вы вернулись, миледи.

Клара похлопала старика по руке, как только покинула душный и жаркий двор, и вступила в полутьму и прохладу их особняка. Она сразу увидела разбросанные вещи. Поникли стоящие в зале цветы в вазах. На полу, до сих пор не вымытом, лежал слой нанесенного ветром песка. Воздух был затхлым и душным, как бывает в помещениях, где несколько дней подряд не открывались окна. Джорей был слишком любезен с прислугой. Или же он вырос столь рассеянным, как его дорогой папенька. В любом случае, надо было что-то делать.

Она услышала голоса парней еще до того, как вошла в сад. Голос Джорея был выше, пронзительнее и более требовательным. Барриат же плевать хотел на его доводы, если считал их никчемными. С того времени, как Джорей научился говорить, эти двое вместе были как огонь и дождь, но целиком преданы друг другу. У Клары были точно такие же взаимоотношения с собственной сестрой. Никто, кроме меня, не вправе обижать ее, и только я буду портить ей жизнь. Любовь часто проявляется именно так.

Перед ступеньками, уходящими вниз, к летнему саду, она помедлила.

— Это просто наивно, вот почему, — сказал Джорей. — Ведь столько всего произошло, что они просто вцепятся друг в друга. Сейчас, когда уже не будет арендаторского собрания, мы получим новые зерна восстания? Если Северный берег на самом деле на краю очередного этапа непрерывных войн, отвлечется ли от нас Астерилхолд? И означает ли появление новосконструированных кораблей Халлскари увеличение числа пиратов в Эстинпорту и уменьшение его же в Таендаке? У тебя не получится взять то, что тебе нравится, и втиснуть это в другое. Мир намного сложнее, чем это.

— Выбор даже менее многочислен, нежели ты себе представляешь, брат, — сказал Барриат. Ты не найдешь тех, кто выступит против арендаторов или не поддержит Астерилхолда. Если тебе нужно одно, придется брать и другое. Ни одна семья не будет против смешанных браков, а также против торговли с Борджа. Король ведь не скульптор с новым камнем, который может сделать с ним все, что пожелает. Скорее он похож на того, кто пришел в мастерскую к скульптору, чтобы выбрать из предложенного.

— И ты считаешь, что принц — один из предполагаемых путей демонстрации его покровительства?

— Единственный, в котором есть смысл, — сказал Барриат. Если его величество окажет покровительство и материальную поддержку Даскеллину, и пошлет Астера взять опекунство над Маасом, он все еще будет говорить, что в долгосрочной перспективе королевство будет формироваться соответственно с позицией Мааса. Именно поэтому Иссандриан…

— Но если король…

Голоса звучали одновременно, ни один из мальчиков не слушал другого, а их аргументы сплелись в один уродливый узел. Клара вышла в сад, и уперла руки в боки, в притворном обвинении.

— Если так вы встречаете свою мать, то должно быть я вырастила вас с волками, — сказала она.

Ее мальчики улыбнулись, и подошли обнять ее. Возмужавшие, сильные, от них исходил запах мускуса и масла для волос. Казалось, только на той неделе, она могла взять их на руки. Они снова продолжили прерванный разговор, только сейчас, кажется, их словесная перепалка сосредоточилась на ней, и на том, что она лучше тех политиков при дворе. Клара лучезарно улыбнулась обоим и вошла в пышную зелень и бледные цветы летнего сада. Фонтан, по крайней мере, еще работал, вода омывала лицо задумавшейся над своим скудным нарядом бронзовой женщины-синнайки. Клара уселась на край фонтана, и начала стаскивать с себя дорожную куртку.

— Ваш отец, бедняжка, грыз себя, вернувшись домой, и для его и своей пользы, я приехала, чтобы создать хоть некое подобие нормальной жизни. Эти идиотские споры уже стоили мне добрую часть года, а мне просто необходимо увидеть дорогую Фелию.

Джори облокотился об увитую плющом стену. Со сложенными на груди руками, он стал похож на своего отца. Барриат присел рядом с ним, и засмеялся.

— Как я по тебе соскучился. Ни одна другая женщина не назовет первый за пять поколений вооруженный конфликт на улицах Кэмнипола идиотскими спорами, — сказал он.

— Мне жаль как дорогого господина Фаскеллина, так и всех, с кем случилось то, что с ним, — сказала резко Клара. — Но я, в отличие от тебя, не назову это ничем, кроме как идиотизмом.

— Мир, мама, мир, — сказал Барриат. — Ты, конечно же, совершенно права. Только это нечто такое, чего никто больше не признает.

— Ну, не представляю, почему бы и им не поступить так же, — сказала Клара.

— А отец знает, что ты собираешься обратиться к Маас?

— Знает, и прежде чем ты приступишь, могу сберечь твое время, так что, пожалуйста, не беспокой меня страшными сказками о господине Маасе, и всех тех ужасных вещах, которые он обожает делать.

Двое ее мальчиков переглянулись.

— Мама, — начал Джори, и она прервала его взмахом руки. Демонстративно повернулась к старшему сыну.

— Барриат, дорогой, полагаю, ты взял отпуск на флоте. Как там бедный господин Скестинин и та накрашенная мегера, на которой он так недальновидно женился?

Улицы города были битком забиты. Колеса экипажа стучали по булыжникам. На рынке мясники торговали мясом, а пекари хлебом. Осужденные за мелкие преступления соскребали дерьмо с переулков и тротуара, под охраной стражников, носящих королевские цвета, хоть и не совсем в его мундирах. Выстроившиеся вдоль дороги вишневые деревья щеголяли зелеными ягодами, реально грозившими покраснеть. Рабочие, висевшие над Разделом, ремонтировали и обслуживали те мосты, с которых их подвесили. Она не думала, что такое возможно, что город мог выглядеть как в лучшие времена, шуметь, как обычно, пахнуть, как обычно, и в то же время согнуться в три погибели под тяжестью страха. Она ошибалась.

Все проявлялось в мелочах. Торговцы слишком торопились, чтобы шутить, препираясь из-за очереди и права проезда, и общее для всех в городе угрюмое выражение лица, когда они думали, что за ними не наблюдают. Даже лошади пахли как-то иначе, разрез их огромных, водянистых глаз был слишком широким, и двигались они чуть пугливо.

Она решила взять портшез с открытыми бортами, четырех носильщиков и Винсена Коу для охраны. Что-то случилось с глазиком бедняжки перед самым отъездом из Остерлингских Падей, и синяк растекся желтым и зеленым по всей щеке. На нем был кожаный доспех со стальными шипами, оба меча и кинжал. Егерь бы в таком не щеголял, и с учетом недавней травмы, вид у него был вполне бандитский.

Особняк Фелдина Мааса имел общий двор с домом Иссандрианов. И те, и другие ворота были из одинаково аляповатого кованого железа, сами здания покрашены и украшены в таком богатом изобилии, что казались работой сошедшего с ума кондитера. Кертин Иссандриан, конечно, тоже был сослан, как и ее Доусон, и забрал всю семью и слуг с собой. Ее дядя Милус в молодости перенес удар по голове, и всю жизнь половина его лица была расслабленной и пустой. Этот двор напоминал Кларе о нем, вся суета и работа слева, и пустой, как смерть справа.

Клара стояла на парадном крыльце. На ней было лиловое платье с серебряным шнуром по всей длине рукавов и воротнику. На ней оно должно красиво смотреться. Клара отдала шаль лакею, и подошла к Фелии. Ее кузина взяла ее за руки, и натянуто улыбнулась.

— О, Клара, — сказала Фелия. — Словами не выразить, как мне тебя не хватало. Это был самый ужасный год. Входи, пожалуйста.

Клара кивнула привратнику. Это была не дартинайка, которую она привыкла видеть, а серьезный на вид мужчина-ясуру. Он не кивнул в ответ. Она прошла в относительно прохладную переднюю Маасов.

— Эй, ты! Стоять!

Клара обернулась, удивленная обращением в столь резкой манере, только чтоб увидеть, что замечание относилось к Винсену Коу. Ясуру был на ногах, его ладонь уперлась в грудь Винсена. Егерь вошел неестественно тихо.

— Он со мной, — сказала Клара.

— Никто не войдет с оружием, — зарычал раб.

— Ты можешь подождать здесь, Винсен.

— Со всем уважением, моя госпожа, — сказал егерь, не отрывая глаз от ясуру, — но, нет.

Клара прижала ладонь к щеке. Фелия побледнела, взмахивая руками как птица.

— Тогда оставь свои мечи, — сказала Клара. И обратившись к кузине, — Полагаю, мы можем положиться на законы гостеприимства?

— Конечно, — сказала Фелия. — Да, конечно. Конечно, можете.

Винсен Коу мгновение стоял молча. Клара была вынуждена признать, что Фелия была бы более убедительна, если бы не сказала это три раза подряд. Руки Винсена скользнули вниз, расстегнули пряжку, и передали привратнику пояс с находящимися в ножнах мечом и кинжалом. Ясуру взял их, и кивнул ему.

— По моему ты похудела с тех пор, как мы последний раз виделись, — сказала Клара, идя рядом с Фелией. — Ты себя хорошо чувствуешь?

Ответная улыбка была столь хрупкой, что треснула по бокам.

— Было так трудно. С тех пор как король отослал Кертина и Алана, ну, и вас, конечно. С тех пор все стало очень тяжело. Фелдин едва ли находит время на сон. Хочу, чтоб все это закончилось.

— Мужчины — сказала Клара, похлопав Фелию по руке. Женщина шарахнулась было в сторону, а после, когда до нее дошло, позволила прикоснуться к себе, и кивнула. — Доусон был вне себя. И правда, можно подумать, что настает конец света, так жадно он хватается за любую сплетню.

— Я люблю короля, и Бог свидетель, я лояльна трону, — сказала Фелия, — но Симеон так плохо со всем этим управился, правда ведь? Распря выходит из под контроля, а он отправляет людей в ссылку? Это только дает всем чувство, что происходит что-то ужасное. Так не должно быть.

Она свернула на широкий пролет хорошо натертой черной лестницы. Клара последовала за ней. С другого конца покидаемого ими зала до Клары донеслись о чем то спорящие мужские голоса, но слов было не разобрать. Один из голосов принадлежал Фелдину Маасу, второй она не смогла определить, хотя он и казался ей знакомым. Она встретилась взглядом с Винсеном Коу, и кивком показала на тот конец зала.

"Узнай, что сможешь".

Он покачал головой. "Нет".

Клара приподняла брови, но они уже дошли до лестничной площадки. Фелия проводила их в большую гостиную.

— Можешь подождать здесь, — сказала Клара в дверях.

— Как пожелаете, госпожа, — сказал Винсен Коу, и встал спиной к стене, словно часовой на посту, не делая ни малейшего намека, что собирается спуститься по лестнице, и все разнюхать. Это было крайне неприятно.

За время, прошедшее с прошлого визита Клары, отделку гостиной поменяли на красные с золотом тона, но возле окна все еще стоял низенький диванчик, на котором она любила сидеть. И, как у хорошей хозяйки, у Фелии была для нее готова трубка. Клара отсоединила изготовленную из кости и твердой древесины чашку, и забила ее щепоткой табака.

— Я больше не знаю, что мне делать, — сказала Фелия, сидя на диване. Она наклонилась вперед, зажав руки коленями, словно ребенок. — Я говорю себе, все не так уж плохо, но потом просыпаюсь в темноте среди ночи, и больше не могу заснуть. Фелдина никогда там нет. Он ложится в постель вместе со мной, но как только я засыпаю, возвращается к своим письмам и встречам.

— Трудные времена, — сказала Клара. Она раскурила трубку от тонкой серебряной свечи, поставленной для этой цели, и чтобы поглощать дым.

— Как ты знаешь, Кертин собирался принять принца в качестве воспитанника. Но сейчас, когда он в отъезде, все начали грызню за это. Мне кажется… Мне кажется, может быть назван Фелдин. Я могу помогать воспитывать принца. — Фелия хихикнула. — Можешь представить меня, воспитывающую принца?

— Астер — мальчик, — сказала Клара. — У меня три таких было. Самое трудное в воспитании мальчиков, это попытка держать подальше от них все бьющееся.

— Мужчины ничем не лучше, — сказала Фелия. — Никогда не задумываются о том, что могут разбить.

Клара пососала мундштук, и выдохнула облако сладковатого серого дыма, прежде чем заговорить снова.

— Вот ведь вопрос, правда? У нас проблема, и она перекинулась с нашего двора на Северное Взморье и Астерилхолд. Саракал и Холлскар, вероятно, взяли уже это на заметку.

— Знаю.

— В таком случае, дорогая, — сказала Клара беззаботно, — как нам решить эту проблему?

— Не пойму, почему все так озабочены. Были же столетия, когда Астерилхолд, Антея и Северное Взморье вместе служили Великим Королям. Все породнились через браки. Мы уже и так практически одно королевство. Если об этом подумать.

— Как верно сказано, — согласилась Клара, сидя рядом с кузиной. Фелия теребила платье кончиками пальцев, отрывая несуществующие нитки и волокна.

— Никак не пойму, зачем столько суеты вокруг наемников, и такого прочего. Кому это нужно? Выиграет хоть кто нибудь от противостояния? Не похоже на то, что мы уже практически одно королевство.

— Да, но пока есть один престол в Кэмниполе, а другой в Калтфеле, они будут грозить мечами друг дружке, — сказала Клара. — Этим то они и заняты, так ведь?

Фелия вздрогнула. Глаза ее округлились, а руки вцепились в колени так сильно, что кровь покинула пальцы. Уже интереснее. Клара прочистила горло и продолжила, делая вид, что ничего не заметила.

— Проблема состоит в том, как каждому дать возможность сохранить свою честь, не требуя от них слишком много. Знаю, что Доусон заставлял себя не видеть причины, пока не найден путь к ней, не связанный с тем, чтобы перед кем нибудь унизиться. Уверена, что Фелдин точно такой.

— Но он победитель. Фелдин считает себя победителем, и если принц приедет к нам жить…

Клара ждала.

— Знаешь, я восхищаюсь Доусоном, — сказала Фелия. — Он всегда был таким стойким. Даже когда он бывал груб с Фелдином, это было в большей степени от того, что Доусон живет по своим собственным меркам. Я никогда и не думала, что это от гнева или злости.

— Ну, я бы не заходила так далеко, чтобы называть моего дорогого муженька незлобливым, но я поняла, что ты хочешь сказать, да.

Фелия нервно хихикнула. Она сгорбилась, словно ожидая удара.

— Ты слышала, что Рания Хирен в положении? — спросила Фелия. Клара секунду подумала, и решила позволить кузине сменить тему.

— Ну вот, опять. В который уже раз?

— В восьмой, если считать родившихся живыми. Было три мертворожденных.

— Поражаюсь ее выносливости, — сказала Клара. — Да и муж ее человек определенных достоинств. Рания мне дороже всех, но после близнецов она начала немного напоминать швабру. Это не ее вина, конечно. Просто у нее кожа такая.

— Кстати, у меня точно такая же, — сказала Фелия. — С ужасом думаю, как буду выглядеть после первого ребенка.

— Ты молода, душечка. Уверена, твоя фигура останется прежней. Полагаю, будет грубо для меня спрашивать, какая конкретно работа ведется в этом направлении?

Фелия покраснела, но расслабилась. Постельные сплетни и проблемы женской плоти могут быть нескромными, но они уж точно безопаснее политики и слухов о войне. В течении часа Клара вела разговор ни о чем, всегда оставляя Фелии возможность вернуться к теме их мужей и угрозе, нависшей над городом, словно дым над пожаром. Ни в одном из случаев Фелия не воспользовалась предоставленной ей возможностью. Это говорило, что он немного не в себе.

Когда пришло время для отъезда, Клара обнаружила Винсена Коу, точно там же, где оставила, злящегося в одиночестве. Пока они спускались по лестнице, Фелия взяла Клару под руку, все больше прижимаясь к ней с каждым шагом; похоже визит успокоил ее настолько, насколько обеспокоил Клару. В дверях Винсен принял от ясуру свои клинки, в то время, как Клара обнимала Фелию на прощание. Носильщики привели портшез в готовность, а Клара забрала свою шаль у лакея. Когда они выехали со двора, остатки табака кончились, и Клара отдала себе отчет, что случайно стащила трубку у Фелии. Она выбила чашку о борт, с противоположной от Винсена стороны, чтобы пепел не попал на него.

— Полагаю, ты подслушивал? — спросила она, достаточно громко, чтобы перекричать шум на улице.

— Отнюдь, моя госпожа.

— Ох, Винсен, пожалуйста, — сказала она. — Я же не дура. Что тебе удалось услышать?

Через несколько секунд егерь пожал плечами.

— Почти все, моя госпожа. Она говорила немного тихо, пока обсуждала свои проблемы рождаемости, а вы смеялись над замечаниями о любовнице господина Соннена.

— В таком случае, ты слышал первую часть. О наших мужьях?

— Да.

— Почему, как ты думаешь, она обеспокоена тем, что Астерилхолд и Антея делят общую историю? Будучи "практически одним королевством"?

— Наверное потому, моя госпожа, что ждет, что они снова могут стать таковым.

Он взглянул ей в глаза, и выражение его лица — сдержанное, спокойное, мрачное, сказало ей, что они поняли друг друга. Независимо от кровных и брачных связей, прецедентов и политики, Антея и Астерилхолд никогда не объединятся, пока живы Симеон и Астер. А у Фелии и в мыслях не было сказать, что считает объединение возможным. Даже вероятным. А Астер, весьма вероятно, будет жить под ее крышей.

Кажется, из этого следует, что Фелдин Маас и его зарубежные покровители собираются убить принца Астера.

— Ну, — сказала Клара со вздохом. — Как много нужно, чтобы сохранить мир.

Ситрин

Ветер гремел ставнями и свистел в оконных проемах. Утреннее солнце было настолько ярким, что свет его был невыносим. Простым своим существованием, этот мир вызывал у Ситрин рвотные позывы. Она перевернулась на кровати, прижав руку к горлу. Вставать не хотелось и, конечно же, она не собиралась идти на Большой Рынок. Одна лишь попытка могла убить ее.

Оставалось смутное беспокойство, шепчущее на задворках сознания, соображение, что ее пребывание здесь может стать проблемой. Она собиралась идти в кафе, потому что…

Потому…

Ситрин выругалась, потом не открывая глаз, медленно повторила ругательство, подчеркивая каждый звук. Она должна была встретиться с представителем гильдии дубильщиков, обговорить страхование их бизнеса, когда суда снова уйдут. Ждать не так уж долго. Дни, должно быть. Никак не более пары недель. Потом, трижды проклятые лоханки пойдут дальше, вдоль побережья, пока позволит погода. Сделают остановки на севере, продадут, что смогут, а после всю зиму будут просиживать задницы, ожидая, пока суда из Дальнего Сирамиса не достигнут великого острова Наринисла, чтобы снова заняться своей сранью. И так оно все и будет, и опять, и опять, до скончания веков, без разницы, поднимется Ситрин с постели, или нет.

Она села. В комнате полный бардак. Пол завален бутылками и пустыми бурдюками. Еще один порыв ветра в окно толкнул ее и потянул обратно. Это было отвратительно. Она медленно встала, и занялась поисками не пропахшего потом платья, которое можно было бы надеть. Должно быть ночью она перекинула ночной горшок, так как половицы под лужей холодной мочи начали уже темнеть. Единственной одеждой, не выглядевшей грязной, оказались штаны и мешковатая рубашка, которые она одевала в роли Тэга Возчика. Для ее целей сойдет. В сумочке завалялись с полдюжины серебряных монет, и она сунула их в карман тэговых штанов.

К тому времени, как она достигла нижней площадки лестницы, она уже чувствовала себя более-менее человеком. Она вышла на улицу, а потом зашла в банк через парадное.

— Таракан, — позвала она, и маленький тимзинаец встал по стойке смирно.

— Магистра Ситрин, — сказал он. — Капитан Вестер с Ярдемом только что отправились собирать взносы с пивовара, к северу от стены, и двух мясников в соляном квартале. Барт и Коризен Моут пошли вместе с ними. Энен спит в задней комнате, потому что сменилась с ночного дежурства, а Анариэль купит колбасы и вернется.

— Мне нужно, чтобы ты выполнил одно поручение, — сказала Ситрин. — Отправляйся в кафе, и передай человеку из гильдии дубильщиков, что я не приду. Скажи ему, что я не здорова.

Мигательные перепонки мальчика нервно захлопали по глазам.

— Капитан Вестер приказал мне оставаться здесь, — ответил Таракан, — Энен спит, а он хочет, чтобы кто-то бодрствовал на случай…

— Я останусь здесь, пока кто нибудь не вернется, — сказала Ситрин. — Мне, может, и настолько хреново, что я помираю, но крик поднять в случае чего, я еще в состоянии.

Таракан все еще сомневался. Ситрин почувствовала укол раздражения.

— Я плачу Вестеру, — сказала она. — И тебе плачу, кстати. А сейчас иди.

— Д-да, магистра.

Мальчик выскочил на улицу. Ситрин долго стояла в дверях наблюдая, как мелькают на бегу его темные ноги. Дальше по улице он увернулся от телеги, груженной свежевыловленной рыбой, завернул за угол, и исчез из поля зрения. Ситрин медленно сосчитала до двенадцати, давая ему время вернуться. Когда этого не произошло, она вышла на улицу, потянув за собой дверь, чтобы та захлопнулась. Ветер бил в лицо, неся с собой пыль и солому, и идти в таверну пришлось сощурившись.

— Доброе утро, магистра, — поздоровался хозяин, как только ее глаза привыкли к темноте. — Снова к нам?

— Типа того, — ответила она, выуживая серебряные монетки из кармана. — На все.

Хозяин принял монеты, поднимая и опуская ладонь, как будто взвешивая их.

— Знают толк в вине ваши ребята, — сказал он.

— Это не для них, — ответила она ухмыляясь, — а для меня.

Мужчина засмеялся. Это был новый вид лжи, который она только что открыла для себя, ляпнув не подумав чистую правду, обратить для окружающих свою оговорку в шутку. "Они не пьют, это все мне." "До зимы меня точно закуют в колодки. Чтоб я не делала."

Он вернулся с двумя темными бутылками вина и бочонком пива. Ситрин охватила бочонок рукой, взяла в каждую руку по бутылке, и ждала, пока он не откроет ей дверь. Ветер сейчас был в спину, подталкивая ее, как ей и хотелось, по направлению к дому. Над ней раскинулась синева неба с редкими белыми облачками, но пахло дождем. Осень в Порте Оливия имела плохую репутацию из-за погоды, а стояли уже последние летние денечки. Небольшой ливень время от времени, что тут плохого.

Она не вернулась в основное помещение, вместо этого направившись к своей двери. Подниматься по лестнице с бочонком подмышкой было сложно. Наверху она ударилась локтем об угол. Удар был такой силы, что в пальцах закололо, но бутылку он не выронила.

Она забыла о луже мочи, но чувствовала себя уже достаточно хорошо, чтобы открыть окно, и выплеснуть содержимое ночного горшка в переулок. Вытерла остатки грязной рубашкой, и тоже швырнула ее в окно. Съела круг колбасы, хрустевшей хрящами на зубах, и остатки вчерашнего черного хлеба. Она знала, что должна быть голодна, но чувства голода не испытывала. Стянула с себя извозчичьи сапоги, откупорила первую бутылку вина, и снова легла на кровать, спиною к маленькому изголовью.

Вино было слаще, чем обычно, но обожгло ее. Ее желудок на мгновение взбунтовался, скрутившись, как рыба на огне, и она уменьшила глотки, пока тот не успокоился. В голове разок стрельнуло, преддверие боли. Ветер стих, оставив ее в покое. Она услышала голоса двух куртадамцев, доносящиеся до нее снизу.

Женщина — Энен — смеялась. Тепло и покой растеклись по жилам Ситрин. Она сделала последний, долгий глоток прямо из горлышка, повернулась, и поставила бутылку на пол. Туман в ее глазах был густой и уютный. Вновь поднявшиеся завывания ветра доносились, казалось, издалека, а сознание ее, как это бывает, прояснялось и затуманивалось. Чувства сплелись во что-то необычное, неповторимое.

Ей казалось, что магистр Иманиэль оставил ей что-то для капитана Вестера. Она думала, что это связано с торговым каналом в Ванаи, ведущим в доки Порте Оливия, а еще с травами и специями, упакованными в снег. Без всякого разграничения между бодрствованием и дремой, дремой и сном, сознание Ситрин погрузилось во тьму. Время остановилось, вновь начав свой ход, когда она смутно осознала сердитые голоса, звучащие откуда-то издалека, и вновь остановилось.

— А ну вставай!

Ситрин с усилием разлепила глаза. В дверях стоял капитан Вестер, сложив на груди руки. Свет был тусклым, над погруженным в сумерки городом висели тучи.

— Поднимайся с постели, — сказал он. — Сейчас же.

— Уйди, — сказала она.

— Я сказал, убирайся из этой проклятой Богом кровати!

Ситрин оперлась на руку. Комната плыла и качалась.

— А в чем дело? — спросила она.

— Ты пропустила пять встреч, — сказал Маркус. — Люди начнут судачить, а когда они начнут, тебе крышка. Так что вставай, и делай, что должна.

Ситрин уставилась на него, открыв рот от удивления, а потом пришел гнев.

— Ничего уже не нужно, — сказала она. — Все уже сделано. Мною. У меня был шанс, а я его упустила.

— Видел я Квахуара Ема. Не стоит он того, чтобы так убиваться. А сейчас…

— Квахуар? Да кому он нужен твой Квахуар? — сказала Ситрин, принимая сидячее положение. Она не помнила, как пролила вино на тунику, но та потянула там, где засохшее вино прилипло к коже. — Это контракт. Я пыталась заключить его и проиграла. Весь мир был в моих руках, и я его упустила. Потерпела неудачу.

— Ты потерпела неудачу?

Ситрин развела руки, как бы указывая на комнату, город, весь мир. Указывая на очевидное. Вестер подошел ближе. В тусклом свете глаза его блестели как камни в речном потоке, рот, казалось, был вырезан из железа.

— А ты знаешь, какого это, когда твоя жена и дочь заживо горят перед тобой? Из-за тебя? — спросил он. Когда она не ответила, он кивнул. — Могло быть и хуже. Ты не умерла. Есть работа, которую нужно сделать. Поднимайся и сделай ее.

— Я отстранена. Получила письмо от Комме Медиана, где мне запрещено совершать операции о его имени.

— И поэтому ты от его имени скулишь здесь, скрутившись в калачик? Уверен, он будет в восторге. Вон из кровати.

Ситрин легла, прижав подушку к груди. Та пахла плесенью, но она все равно ее не отпускала.

— Я не получаю от вас приказы, капитан, — сказала она, делая последнее слово оскорблением. — Я плачу вам, так что делайте то, что я вам скажу. А сейчас уходите.

— Я не дам вам упустить все, над чем вы работали.

— Я работала над спасением денег банка. Я сделала это. Так что вы правы. Я победила. А сейчас уходите.

— Ты хочешь сохранить сам банк.

— А камни хотят летать, — сказала она. — Но у них нет крыльев.

— Так найди способ, — сказал он почти что с нежностью.

Это было слишком. Ситрин издала крик бессловесной ярости, села и что есть силы швырнула в него подушку. Она никогда больше не хотела плакать, и вот она здесь, и плачет.

— Я сказала, убирайся! — кричала она. — Ты здесь никому не нужен! Я расторгаю твой контракт. Забирай свое жалование, своих людей, и запри за собой дверь.

Вестер сделал шаг назад. Весь воздух вышел из груди Ситрин, и она попыталась втянуть в себя свои слова обратно. Он нагнулся, поднял ее подушку двумя пальцами, и швырнул в ее направлении. Та шмякнулась на кровать возле нее с мягким звуком, как будто кого-то ударили в живот. Он пнул один из пустых бурдюков носком сапога, и сделал долгий, глубокий вздох.

— Помни, что я пытался привести тебя в чувство, — сказал он.

Повернулся. Ушел.

Она знала, что боль придет, готовилась к ней, поэтому мука осознания факта, что он покинет ее, не стала для нее сюрпризом. Сюрпризом стало то, что даже зная об этом, будучи к этому готовой, отчаянье может настолько захлестнуть ее. Словно что-то умерло в ней на пол-пути между горлом и сердцем, и гнило, свернувшись в клубок глубоко внутри. Она слышала, как он спускается по лестнице, каждый шаг тише предыдущего. Ситрин схватила грязную подушку, и выплеснула в нее свой крик. Казалось, прошли дни, она продолжала кричать, тело сотрясалось от голода, истощения и отравления вином, пивом и элем. Мышцы спины и живота свело судорогой, но она могла контролировать свой крик и плач не более, чем дыхание.

Снизу послышались голоса. Маркус Вестер и Ярдем Хейн. Ярдем прогрохотал что-то, что по ритму она опознала как "Да, сэр", хотя слова до и после были неразборчивы. Потом более слабый, тонкий голосок. Должно быть Таракан.

Все уходят. Все до единого.

Ну и хрен с ними.

Ничего не имело значения. Ее родители умерли так давно, что она не помнила их. Магистр Иманиэль, Кам и Безель, все мертвы. Горд ее детства сожжен и разрушен. А банк, единственное, чем она когда либо занималась, отберут у нее сразу же, как только приедет ревизор. Она не могла даже представить, что когда нибудь уход нескольких охранников будет иметь значение.

Но он имел.

Медленно, очень медленно, буря внутри нее улеглась. Полностью стемнело, а крошечные капли дождя барабанили в окно, будто кто-то постукивал ногтями. Она потянулась за бутылкой вина рядом с кроватью, и с удивлением обнаружила ее пустой. Но еще осталась другая. И бочонок пива. С ней все будет в порядке. Единственное, что ей нужно, восстановить силы. Несколько минут, это все, что ей необходимо.

Она еще не совсем проснулась, когда послышались шаги. В начале мерный топот у основания лестницы, а после, еще до того, как достигли верха, более тяжелые и глухие. Что-то врезалось в стену дома, и Ярдем хмыкнул. Послышался хлюпающий звук, который мог быть и дождем, стекающим с крыши, но казался более близкого происхождения. Показался свет. Фонарь, в руке у Вестера. А за ним Ярдем Хейн и два куртадамских стражника боролись с медным тазом, футов четырех в длину.

— Нужно было вначале затащить его, а потом уже наполнить, — напряженно сказала Энен.

— Это мы еще посмотрим, — ответил Маркус.

Через дверной проем она увидела, как трое охранников поставили таз. Высотой он был Маркусу по колено, и в нем хлюпало.

— Что вы делаете? — спросила Ситрин, голос был более тонкий и слабый, чем она ожидала.

Не обращая на нее внимания, Ярдем передал пузатый каменный кувшин капитану, и стал зажигать свечи и лампы в главной комнате. Два куртадамца отдали честь, и начали спускаться по лестнице. Ситрин села, опираясь на руку. Маркус подошел к ней, и прежде чем она смогла его остановить, схватил ее за волосы, и потащил с постели. Ее колени ударились о пол с глухим стуком, и вспышкой боли.

— Ты что творишь? — заорала она.

— Сперва я пытался говорить, — сказал Вестер, и толкнул ее в таз. Вода была теплой. — Скидывай эти тряпки, или я сделаю это.

— Я не собираюсь…

В мигающем свете свечей выражение его лица было жестким и неумолимым.

— Я уже видел девочек раньше, и меня не удивить. Мыло здесь, — сказал он, вручая ей каменный кувшин. — И обязательно вымой волосы. Они настолько сальные, что могут загореться.

Ситрин поглядела на кувшин. Он оказался тяжелее, чем она думала, с плотно притертой крышкой. Она не могла сказать, когда мылась в последний раз. Когда он снова заговорил, голос его был тихим.

— Либо ты это сделаешь, либо я.

— Не смотри, — сказала она, и лишь слова прозвучали, как она осознала, что подписала контракт, требований которого не знала. Она чувствовала лишь облегчение, что они не покинули ее.

Маркус издал звук раздражения, но отвернулся лицом к лестнице. Ярдем деликатно кашлянул, и вышел в спальню. Ситрин сняла костюм извозчика и встала на колени в тазу. Воздух остудил кожу. Рядом плавала вырезанная из дерева чаша, и она принялась поливать себя из нее. Она и представить себе не могла, насколько была грязной, пока не помылась.

Знакомый голос раздался с лестницы.

— Она там? — спросила Кэри.

— Да, — ответил Маркус. — Бросай сюда.

Лицедейка хмыкнула, и Маркус шагнул вперед, выхватывая из воздуха перевязанный веревкой сверток с одеждой

— Мы будем внизу, — сказала Кэри, и дверь в покои Ситрин открылась и закрылась. Маркус развязал веревку, и развернул мягкую фланель. Ситрин взяла полотенце из его рук.

— Вот еще чистое платье, — сказал он. — Скажешь, когда будешь готова.

Ситрин дрожа вышла из ванны, и быстро вытерлась. Вода в тазу стала черной, поверх плавали хлопья пены. Выхватив у него платье, Ситрин узнала в нем одно из платьев Кэри. Оно пахло гримом и пылью.

— Готово, — сказала она.

Из ее спальни вышел Ярдем. Он приспособил одеяло в качестве мешка, и наполнил его пустыми бурдюками и бутылками. Бочонок и оставшаяся бутылка были обречены. Она потянулась, собираясь сказать ему оставить их, но не сделала этого. Тралгу приподнял ухо, звякнула серьга. Она позволила ему пройти.

— Еда на подходе, — сказал Маркус. — У тебя все банковские книги здесь?

— Книга проводок по счетам в кафе, — сказала она. — И копии нескольких договоров.

— Пошлю кого нибудь. Выставлю стражу у подножия лестницы и под этим окном. Никакого пойла крепче, чем кофе. Ты останешься здесь, пока не скажешь, что нам делать, чтобы сохранить этот банк для тебя.

— Ничего, — ответила она. — Мне запрещено проводить любые переговоры или торговые сделки.

— И Бог свидетель, нам не хотелось бы идти против правил, — сказал Маркус. — Ты скажешь, что тебе нужно. Все время от времени порядком нажираются из жалости к самому себе, но довольно. Ты будешь трезвой, и сделаешь то, что нужно. Ясно?

Ситрин шагнула ближе, и поцеловала его. Губы его были неподвижны и неуверенны, щетина колючей. Он был третьим мужчиной, которого она целовала. Сандр, Квахуар и капитан Вестер. Он сделал шаг назад.

— Моя дочь была не намного младше тебя.

— Ты поступил бы с ней так? — спросила она, указывая на таз.

— Я сделал бы для нее все, — сказал он. И после- Я прикажу убрать ванну, магистра. Вы хотите чтобы мы принесли кофе, поскольку нам все равно придется посылать в кафе за книгами?

— Там закрыто. Ночь на дворе.

— Для меня сделают исключение.

— Тогда да.

Он кивнул, и стал спускаться по лестнице. Ситрин села за столик. Звуки дождя смешивались с голосами снизу. Конечно же, ничего нельзя сделать. Все тщеты мира не изменят одной единственной цифры, занесенной в ее книги. Что написано пером… Пришли Ярдем с двумя куртадамцами и унесли таз. Появился Таракан с миской рыбного супа со сливками, отдававшим черным перцем и морем. К нему прекрасно бы подошла кружка пива, но она знала, что лучше попросить. Сейчас сгодится и вода.

Голова казалась хрупкой, могущей разлететься от малейшего толчка, но она все таки попыталась представить себя на месте ревизора из Карса. Что увидит он, просмотрев книги? Она начала с самого первого составленного ею инвентаризационного списка. Шелк, табак, драгоценные камни, ювелирные украшения, специи, серебро и золото. Пухлый антеец на мельничном пруду украл часть, и ее оценка утерянного была зафиксирована, черные ряды цифр на кремовой бумаге. Это было в начале. А теперь, как она этим распорядилась.

Листая страницы, она испытала ностальгию, Сухой шелест бумаги, а вот и еще один обломок из только что прошедшего золотого века. Договор и квитанция на квартиру, которую она купила у игрока. Лицензия на тонкой гладкой бумаге с печатью, знаменующая открытие банка. Она провела по ней кончиками пальцев. Не прошло и года, как она начала. А казалось, целая жизнь. Далее, контракты на партии товаров с торговцами специями и тканью. Ее расчеты, их, и окончательный доход от продаж. Драгоценности всегда были проблемой. Она стала размышлять, можно ли было найти лучший способ избавиться от них, чем тот, который она избрала. Возможно, если бы она дождалась суда из Наринисла. Или поместила их на комиссию в торговый дом, ориентированный на экспортную торговлю. Тогда бы ей не пришлось лично заниматься сбытом. Ладно, в следующий раз.

Далекие раскаты грома тихо донеслись сквозь монотонный перестук дождя. Промокший до нитки Роуч приволок сейф из кафе, огромную фаянсовую кружку кофе, и записку от маэстро Азанпура, в которой тот выражал надежду на ее скорейшее выздоровление, и писал, что без нее кафе кажется чересчур велико. Это чуть снова не довело ее до слез, но чтобы не смущать мальчика-тимзинайца, она заставила себя сохранять самообладание.

Лучшей сделкой, которую она провернула, была совместная монополия с пивоваром, бондарем и пивными заведениями. Каждый человек в производственной цепочке был в доле с банком, поэтому, как только зерно и вода прибывали на пивоварню, каждая сделка приносила ей прибыль, что заставляло ее обеспечивать гарантию бизнеса на каждом этапе. Если бы она смогла заключить соглашение с несколькими фермерами на прямые поставки их урожая зерновых, это могло стать золотой жилой

Но этим могут заняться и другие, кем бы они ни были. Ситрин отхлебнула кофе. Все же, это хорошая идея, и хорошо продуманная. В год, когда она получит остатки инвестиций своих родителей в банк, она подумает над урезанной версией этого плана. Будет нелегко, подумала она, из магистры Ситрин бел Саркур снова на год превратиться в подопечную банка. Но как только пройдет день поименования, и она сможет вести свой собственный бизнес…

Кожа на руках покрылась гусиной кожей, волоски встали дыбом. Шею закололо. Будто холодный огонь разлился по спине. Она закрыла книги со своими записями, отодвинула их в сторону, и вернулась к более старым, исписанным другим, теперь уже мертвыми руками.

Капитан Вестер был прав.

Вот оно.

Доусон

— Я и слышать этого не хочу, — сказал король Симеон. Прошедшие месяцы не были к нему добры. Кожа еще больше посерела, а губы отливали нездоровой синюшностью. На лбу бисеринки пота, хотя в комнате не так уж и жарко. — Господи, Доусон, да ты сам себя послушай. Ты вернулся из ссылки день назад, день! а уже влез в это с головой.

— Если Клара права, и Маас плетет заговор, угрожающий жизни Астера…

Симеон хлопнул ладонью по столу. Зал заседаний отозвался эхом, и вновь тишина нарушалась лишь пением зябликов и журчанием фонтана за окнами. Охранники у дальней стены как всегда оставались невозмутимыми, латы цветов города — черном и золотом, на поясе мечи. Доусону стало интересно, что они могли сказать, если бы их спросили. Кто-то ведь должен быть способен разумно говорить с Симеогом, если он сам явно не в состоянии.

— Если бы я слушал ваши советы, — сказал король, — Иссандриан прямо сейчас возглавлял бы народное восстание. Вместо этого он был здесь вчера, преклонив колени молил меня о прощении и жизнью клялся, что бунт наемников не его рук дело.

— Если не его, то чьих-то еще, — сказал Доусон.

— Я ваш король, барон Остерлинг. И я вполне способен сохранить это королевство в целости.

— Симеон, ты мой друг, — тихо сказал Доусон. — Я знаю, как звучит твой голос, когда ты напуган до смерти. Ты можешь отложить это до будущего года?

— Отложить что?

— Отдавать своего сына на воспитание. Назвать его опекуна. Двор разъедется через три недели. Только скажи, что события этого года отвлекли тебя от решения этого вопроса. Не торопись.

Симеон встал. У него была походка старика. За окном листья все еще оставались зелеными, но уже не такими, как раньше. Лето умирало, и однажды, очень скоро, зелень исчезнет, поля оденутся в красное и золотое. Красивые цвета, и тем не менее, означающие смерть.

— У Мааса нет никаких оснований желать зла Астеру, — сказал Симеон.

— У него связи в Астерилхолде. Он с ними заодно…

— А ты был заодно с Массией в вопросе усиления Ванаи. Господин Даскеллин плясал под дудку Северного Взморья. Господин Тремонтар тайно встречается с послом Борхи, а господин Арминнин в прошлом году жил больше в Холлскаре, чем в Антее. Я что, должен убить каждого дворянина за его связи за пределами королевства? Ты бы не выжил. — Дыхание Симеона было быстрым и поверхностным. Он облокотился о подоконник, чтобы не упасть. — Мой отец умер, когда был на год моложе, чем я сейчас.

— Я помню.

— У Мааса союзники. Когда уехали Иссандриан и Клин, все кто любил их пришли к нему.

— А мои к Даскеллину.

— У тебя нет союзников, Доусон. Только враги и обожатели. Ты даже не смог удержать возле себя мальчика Паллиако, когда он был героем дня. Лерер на край света его отправил, чтоб только не пустить на еще одну твою пирушку. Враги и обожатели.

— А вас к кому отнести, ваше величество?

— К обоим. С тех пор, как ты на турнире увел у меня девчонку-синнаи, когда нам было двенадцать.

Доусон хмыкнул. Улыбка короля была почти смущенной, а после он тоже рассмеялся. Симеон вернулся и рухнул в кресло.

— Я знаю, ты не одобряешь моих действий, — сказал он. — Но поверь, я делаю все, от меня зависящее. Столько всего нужно учитывать, а я так устал. Я невыносимо устал.

— По крайней мере не отдавай Астера Маасу. Меня не волнует, что он сейчас самая влиятельная личность при дворе. Найди кого нибудь другого.

— Спасибо за совет, дружище.

— Симеон…

— Нет. Спасибо. Только это.

В передней слуги вернули ему меч и кинжал. Прошли, казалось, годы, с тех пор, как Симеон настоял на соблюдении старого обычая приходить на личную аудиенцию безоружным. Это показывало, как низко они пали. Доусн все еще возился с пряжкой, когда выходил. Воздух прогрелся, солнце стояло высоко, но ветер продувал. Снова смена сезона. Доусон отказался от помощи лакея и взобрался в свой экипаж.

— Мой господин? — спросил кучер.

— В Большую Медведицу, — сказал Доусон.

Щелкнул кнут, и экипаж покатил, оставляя позади башни и ворота Королевского Шпиля. Он позволил себе откинуться на сидение, толчки и удары отдавались в его спине уколами боли. Возвращение из Остерлингских Падей, а после пол-дня в ожидании, пока его величество не примет его, измотали его больше, чем когда либо.

Когда он был молод, то скакал верхом от Остерлингских Падей до Кэмнипола, останавливаясь только, чтобы сменить лошадей, успевал на королевский бал, и танцевал до упаду весь вечер. В основном с Кларой. Это могло бы показаться историей, рассказанной ему кем-то другим, если бы он все еще не видел платье, в котором она была и не слышал духи, которыми пах ее затылок. Он закончил воспоминания, пока молодая инкарнация его жены не привела его в возбуждение. Когда они подъехали к клубу, ему хотелось идти прямо, ведь пока он стар, он не мертв.

Перед ним возвышалось Братство Большой Медведицы, золотые листья на черном камне фасада — цвета Вечного Города. Кареты и экипажи запрудили улицу, кучера протискивались в поисках места, от которого их привередливым хозяевам оставалось пройти до двери лишь несколько шагов. В воздухе стояла вонь свежего лошадиного навоза, размазанного по земле сотнями копыт. Доусон хотел было выйти и пройтись до входа, но положение обязывало, и он выбранил кучера за медлительность и некомпетентность. К тому времени, как лакеи клуба выбежали, чтобы поставить ему приступок, он уже чувствовал себя почти что хорошо.

Внутри клуба атмосфера была соткана из тепла и дыма от трубок, а музыке предпочитали разговоры. Доусон отдал куртку служанке, та поклонилась и умчалась прочь. Когда он вошел в большой зал, пол-дюжины человек повернулись к нему, приветствуя его возвращение с различной долей удовольствия и сарказма. Враги и обожатели. Доусон отвесил поклон, который мог быть воспринят либо как признательность, либо как оскорбление, в зависимости от того, кому предназначался, плеснул крепленного вина в хрустальный стакан, и проследовал налево к малым залам.

В центре одного из залов стоял огромный круглый стол, вокруг него дюжина человек, многие из них как раз вели беседу. А в этой свалке тел и остроумия, длинные волосы Иссандриана и невыразительное лицо сэра Клина. Иссандриан увидел его и встал. Он скорее кивнул Доусону, чем поклонился. Это могла быть только игра света, но этот человек, казалось, стал меньше ростом. Как будто его ссылка буквально унизила его. Другие за столом начали замолкать понимая, что что-то происходит, даже если были настолько тупы, что не понимали, что именно. Доусон вскинул кинжал салютуя, как перед началом боя, и Иссандриан улыбнулся, что могло быть расценено как согласие.

В задней части зала находились личные гостиные, и большинство из них были едва ли больше кареты. Темные кожаные диваны поглощали даже тот слабый свет, что давали свечи. Даскеллин сидел в углу, откуда мог наблюдать за тем, кто входил. Спиной он оперся о стену, меч в ножнах, но под рукой.

— Ну, — сказал Доусон, опускаясь на диван напротив, — вижу, что в мое отсутствие ты разбазарил все, что у нас было.

— Тоже рад тебя видеть, — сказал Канл Даскеллин.

— Как мы могли дойти от успешной обороны Кэмнипола от иноземцев, до того, что нами помыкает Фелдин Маас? Можешь ты мне ответить?

— Вкратце, или подробно?

— А подробный ответ не так раздражать будет?

Даскеллин наклонился вперед.

— У Мааса была поддержка, а у нас нет. Была у меня. Или я думал, что была. Потом баланс поменялся, или что-то вроде этого, а Кларк помахал мне ручкой из Биранкура.

— Будешь знать, как связываться с банкирами.

— Это больше не повторится, — мрачно сказал Даскеллин.

Это было максимально близко к извинению, которое ожидал услышать Доусон. Он проигнорировал сказанное. Вместо этого, он допил стакан, повернулся к двери и стучал по ней, пока не появилась служанка, и не наполнила стакан вновь.

— Где мы сейчас? — спросил Доусон, когда она ушла.

Даскеллин покачал головой, выдохнув с шумом воздух.

— Если дело дойдет до драки, сможем продержаться. Есть достаточно землевладельцев, которые до сих пор ненавидят Астерилхолд, так что достаточно легко будет сплотить их.

— А если Астер умрет до того, как займет трон?

— Тогда помолимся горячо, чтобы королевский скипетр его величества оставался в рабочем состоянии, ибо новый наследник мужского пола это лучшее, на что мы можем надеяться. Я проводил в архивах собственные генеалогические изыскания, и у кузена Симеона в Астерилхолде есть законные права.

— Законные? — переспросил Доусон, наклоняясь вперед.

— Боюсь, что так, а ты и не догадывался. Он поддерживает принципала совета фермеров. Мы теряем четверть сторонников, как пить дать. Другие примкнут к Ойеру Вереннину или, возможно, к Умансину Тору, оба тоже могут предъявить претензии. Астерилхолд поддерживает своего человека при помощи группировки Мааса, Иссандриан стянул войска, начинается гражданская война, и мы разбиты.

Даскеллин хлопнул в ладоши. Свечи у него над головой трещали. Где-то в глубине клуба вскрикнула служанка, и раздался мужской смех. Крепленое вино показалось Доусону более горьким, чем в начале, и он отставил стакан.

— Может так быть, что этот план действовал все время? — спросил Доусон. — Что Маас использует Иссандриана и Клина, а вся эта шумиха вокруг совета фермеров, просто для отвода глаз? Возможно, мы все это время гонялись за призраком.

— Возможно, — сказал Даскеллин. Или он увидел шанс, и решил им воспользоваться. Мы могли бы спросить Фелдина, но, боюсь, правды он нам не скажет.

Доусон забарабанил пальцем по краю стакана, хрусталь отзывался нежным звоном.

— Мы не можем позволить Астеру умереть, — сказал он.

— Все умирают. Люди, города, империи. Все, — сказал Даскеллин. — Это лишь вопрос времени.

Доусон обедал с семьей в малой столовой. Жаренная свинина с яблоками, кабачки в меду, и свежий хлеб, с запеченными в нем целыми зубками чеснока. На столе кремовая льняная скатерть. Фарфоровые тарелки из Дальнего Сирамиса, и посуда полированного серебра. С тем же успехом можно было подать пепел на черепках.

— Гедер Паллиако вернулся, — сказал Джори.

— Неужели? — сказала Клара. — А я и не помню, чтобы он уезжал. Не на юг, конечно, где так много людей, у которых друзья и семьи в Ванаи. Ты не можешь ожидать достойного приема у человека, кузена, или кого там еще, ты убил. Это нереально. Он был в Холлскаре?

— В Кешете, — сказал Джори, откусывая яблоко. — Вернулся с ручным магом.

— На него похоже, — сказала Клара. Она позвонила служанке, а после нахмурилась. — Нам ведь не нужно устраивать для него еще одну вечеринку?

— Нет, — ответил Доусон.

Он знал, конечно, чем они заняты. Джори поднимает странные, пустые темы для разговора. Клара бубнит что-то по этому поводу, и превращает все в вопрос, на который он должен ответить. Этой стратегией они всегда пользовались в темные времена, чтобы растормошить его. Этим вечером, однако, бремя было слишком велико.

Он обдумывал убийство Мааса. Трудновато будет, конечно. Прямое нападение невозможно. Во-первых, этого ждут прежде всего, а значит, к этому готовы. Во-вторых, провал будет означать еще большее сочувствие Маасу при дворе. К нему пришла идея вызвать Мааса на дуэль, а после позволить случиться чему-то непредвиденному. Он и Маас бились на дуэлях достаточно часто, чтобы это не выглядело как явное преимущество с его стороны, а люди могут споткнуться в любой момент. Клинок может войти глубже, чем предполагалось. Он оставлял за рамками внимания тот факт, что Маас был моложе, сильнее, и проиграл свою последнюю дуэль только потому, что Доусон был опытнее. Идея по прежнему оставалась привлекательной.

— Дело в том, — сказал Барриат, когда вошла служанка, — что это судно тонет, а мы вычерпываем воду решетом.

— Что это значит? — спросил Джори.

— Симеон мой король, и я жизнь отдам, по первому его слову также, как и любой, — сказал Барриат, — но вряд ли он тоже хозяин сам себе. Отец положил конец безумию устава Эдфорда, и сейчас мы наблюдаем, как интригует Астерилхолд. Остановим его, начнется другой кризис, за ним еще один.

— Не думаю, дорогой, что это подходящая тема за столом, — сказала Клара, беря у слуги еще один стакан разбавленного вина.

— Ах, да пусть скажет, — сказал Доусон. — Все равно мы только об этом и думаем.

— По крайней мере подожди, пока прислуга уйдет, — сказала Клара. — Или не узнаешь, что они думают о нас у себя дома.

Служанка покраснев вышла. Клара подождала, пока за ней не закрылась дверь, а после кивнула старшему сыну.

— Антее нужен король, — сказал Барриат. — А не добрый дядюшка. Терпеть не могу сообщать плохие новости, но это насчет военного флота. Если бы господин Скестинин не разрешил капитанам пороть и бросать на корм рыбам смутьянов, у нас уже был бы сейчас мятеж. Как минимум один.

— Не могу в это поверить, — сказала Клара. — Мятеж это ведь так грубо и недальновидно. Уверена, что наши мужчины в королевском военно-морском флоте не опустятся так низко.

Барриат захохотал.

— Мама, если ты хочешь услышать, о чем действительно не говорят за столом, я могу рассказать кое что о том, как низко могут пасть моряки.

— Но Симеон король, а Астер еще мальчик, — сказал Джори. Это было, подумал Доусон, Смелой попыткой вернуть разговор в прежнее русло. — Ты не можешь ожидать от них, чтобы они были ни тем, кем они есть.

— Согласен с тобой, сынок, — сказал Доусон. — Я бы этого делать не стал.

— Лучшее, — сказал Барриат — что мог бы сделать Симеон, это найти опекуна с характером, приглядывать за Астером, а после отречься от престола. Регентство может продолжаться восемь или десять лет, а по окончании этого срока Астер наденет корону, королевство будет в порядке.

Джори насмешливо фыркнул, и лицо Барриата окаменело.

— Уволь, — сказал Джори. — Регент, способный за десять лет разрешить все конфликты королевства, вряд ли отдаст свое регентство. Он станет королем.

— Ты прав, — сказал Барриат. — А это было бы просто ужасно, не так ли?

— Так же ужасно, как и те люди, против которых мы выступаем, брат.

— Если вы оба собираетесь подраться, можете вставать из-за стола, — сказала Клара. Барриат и Джори уткнулись в тарелки, бормоча различные вариации на тему "Прости, мама". Клара кивнула. — Так-то лучше. Кроме того, пустая трата сил, спорить о проблемах, которые вы не можете отнести на свой счет. Мы просто должны убедить Симеона, что бедняга Фелдин действительно слишком глубоко увяз в отношениях с теми ужасными людьми из Астерилхолда.

— Легче сказать, — сказал Доусон.

— Вовсе нет, — сказала Клара. — У него ведь наверняка есть письма, не так ли? Те, о которых говорила Фелия. Те, которые он всегда пишет, возвращаясь со своих встреч.

— Не думаю, мама, что писал бы подробные отчеты о предательстве своим зарубежным друзьям, — сказал Барриат. — Дорогой господин Такой-Сякой, рад слышать, что вы поможете мне с убийством принца.

— Однако, он так никогда не скажет. Не напрямую, — сказал Джори. — Если бы было доказано, что он состоит в переписке с тем кузеном, который претендует на престол, этого могло бы хватить.

— Вы всегда можете судить о людях по тому, кому они пишут, — сказала с удовлетворением Клара. — Конечно, добыть эти письма будет несколько затруднительно, но Фелия так рада была видеть меня в прошлый раз, что я не думаю, что получить еще одно приглашение будет особенно трудно. Не стоит, конечно, особенно полагаться на это, поэтому я пригласила вышивальщицу, чтобы та показала нам свои модели. Вышивание кажется на первый взгляд простым делом, но более сложные работы просто поражают. Это напомнило мне, дорогой Доусон, что на завтра мне будет нужен малый зал и хорошее освещение. Нас будет человек пять, потому что, в конце концов, очевидно, что осталось только пригласить Фелию. Это ведь не проблема, не так ли?

— Что? — спросил Доусон.

— Малый зал, и хорошее освещение, — сказала Клара, поворачивая к нему голову и приподняв брови, но фактически не отрывая глаз от нарезаемого ею мяса. — Потому, что вышиванием нельзя заниматься в темноте. Это…

— Ты водишь знакомство с Фелией Маас?

— Она живет с Фелдином Маасом, — сказала Клара. — А как только двор разъедется, промедление будет неразумным, не так ли?

Блеск появился в ее глазах, а рот опасно искривился. Доусон был совершенно убежден, что его жена весьма довольна собой. Его мысли едва поспевали за ней. Если убедить Фелию пригласить в дом несколько человек…

— Что ты творишь, мама? — спросил Барриат.

— Спасаю королевство, дорогой, — ответила она. — Ешь тыкву. Не достаточно размазать ее по тарелке, и сделать вид, что ты что-то съел. Это никогда не работало, пока ты был мальчиком, и я не понимаю, почему ты все еще пытаешься так поступить.

— Он не поверит нам, — сказал Доусон. — После того, как я заявил о своей неприязни к нему, Маас скажет, что это подлог. Но этого может оказаться достаточно, чтобы поколебать решение Симеона отдать Астера под опеку.

— Еще менее решительный король? — сказал Барриат. — Разве нам это нужно? Подтолкните его к решительным действиям, или оставьте в покое.

— Кто нибудь еще может добыть их, — сказал Джори. — Кто нибудь, кто не особо дружен с нами или Маасом.

— Ты про юного Паллиако? — спросила Клара. — Знаю, он кажется немного легкомысленным, но он с Джори в хороших отношениях, и он как бы не член нашего круга.

Доусон съел кусочек свинины, тщательно пережевывая, чтобы дать себе время подумать. В самом деле, неплохое мясо. В меру соленое, сладкое, и что-то горячит как перец подо всем этим. И правда, очень хорошее. Он почувствовал, что на лице у него улыбка и понял, что улыбается уже какое-то время.

— Не понимаю, о чем это, — сказал Джори, но Доусон жестом оборвал его.

— Паллиако успешно завершил ванайскую кампанию. А здесь подавил бунт наемников. Раньше он был хорошим инструментом, — сказал Доусон. — И не представляю, почему сейчас может быть иначе.

Гедер

Знамя разостлали на столе, алое полотнище свешивалось с краев, в беспорядке валяясь на полу. На темной восьмиугольной сигиле в более светлой центральной части образовалась складка, и Гедер наклонился расправить ее. Лерер потрепал его за подбородок, подойдя ближе, шагнул назад, и снова приблизился, остановившись за плечом сына.

— У моего народа это знамя символизирует вашу расу, — сказал Басрахип. — Цвет крови, от которой пошли все человеческие расы.

— А роза ветров там, в центре, — спросил Лерер.

— Это символ богини, — ответил Басрахип.

Лерер хмыкнул. Он снова шагнул вперед, осторожно коснулся полотнища кончиками пальцев. Гедер почувствовал, как его собственные пальцы дернулись, повторяя движение отца. Басрахип рассказал ему, как жрецы собирали паутину и учились ее окрашивать. Знамя представляло из себя труд десяти поколений, и касаться его было все равно, что касаться ветра.

— И вы собирались вывесить это в… э-э… Ривенхальме?

— Нет, — сказал Гедер. — Нет, ему место в храме, здесь, в Кэмниполе.

— О! Верно, — сказал Лерер. — В храме.

Обратная дорога домой из тайного храма в горах Синира была раз в тысячу приятнее, чем путешествие туда же. В конце каждого дня Басрахип присаживался с ним у костра, выслушивая любые анекдоты и байки, которые только мог припомнить Гедер, смеясь в забавных местах, становясь печальным в трагических. Даже слуги, поначалу не в способные скрыть своего беспокойства от компании первосвященника, успокоились прежде, чем они достигли границы между Кешетом и Саракалом. К некоторому удивлению Гедера, Басрахип знал приблизительный маршрут их путешествия. Жрец объяснил, что, хотя, с тех пор, как храм паучьей богини отгородился от мира, человеческий мир перекраивался, рушился и вновь возрождался бессчетное количество раз, а драконьи дороги не изменились. Он может и не знать, какая страна с какой граничит или, даже, где протекает та или иная река, так как такие вещи меняются с течением времени. Дороги же вечны.

Когда они остановились в Инентае, чтобы восстановить силы и дать отдых лошадям, Басрахип бродил по улицам, как ребенок раскрывая рот от изумления при виде каждого нового здания. Гедеру тогда пришло в голову, что он и жрец не такие уж и разные. Басрахип жизнь прожил, зная мир только по рассказам, но сам в нем никогда не был. Жизнь Гедера протекала точно так же, только его личный, персональный храм был построен из книг, отгородивших его от обязанностей и служебного долга. И все же, по сравнению с ним, Гедер был светским человеком. Он видел Куртадамов и Тимзинаи, Синнайцев и Тралгу. Басрахип знал только Первокровных, а по настоящему только тех, кто выглядел как он сам и жители окрестностей храма. Видеть Первокровного с темными или светлыми волосами было для священника таким же откровением, как и представителя иной расы.

Наблюдая за его первыми шагами по улицам и дорогам, такими осторожными, а потом со все более и более возрастающей уверенностью, Гедер смутно начал понимать то, что его отец называл радостью наблюдения за ребенком, познающим мир. Гедер обнаружил, что научился замечать такое, что раньше оставил бы без внимания и счел само собой разумеющимся только потому, что это изумляло его нового друга и союзника. Когда на исходе лета они наконец достигли Кэмнипола, Гедер уже почти жалел, что их путешествие подошло к концу.

Вдобавок ко всему, отец, казалось, был страшно раздражен его открытиями.

— Не сомневаюсь, ты уже выбрал место для этого нового храма? Забытая богиня, и все такое прочее.

— Полагаю, где-нибудь около Королевского Шпиля, — сказал Гедер. — Там, где старая резиденция гильдии ткачей. Она уже годы пустует. Уверен, они не против были бы сбагрить ее с рук.

Лерер уклончиво хмыкнул. Басрахип начал складывать храмовое знамя. Лерер кивнул священнику, взял под локоть Гедера, и небрежной походкой мягко вывел его в коридор. Гедер едва ли заметил, что его отец разлучил его с Басрахипом. Темный камень поглотил дневной свет, а присутствие слуг внезапно понадобилось в других местах.

— То эссе, — сказал отец. — Ты все еще работаешь над ним?

— Нет, не совсем. Я перерос его. Предполагалось, что оно будет о поиске предполагаемой области, связанной с Морадом и падением Империи Драконов. Теперь у меня есть богиня, история храма и всего, чего бы то ни было. Я только-только начал постигать смысл всего этого. Какой резон писать и дальше, пока я не знаю о чем буду писать, а? А как насчет тебя? Есть свежие новости?

— С нетерпением жду это эссе, — сказал Лерер, как бы про себя. Он поднял голову и принужденно улыбнулся. — Уверен, свежие новости есть каждый день, но я пока еще в состоянии держаться от них подальше. Этих ублюдков, и их дворцовых интриг. Не смогу простить им, как они подставили тебя в Ванаи, проживи я хоть до возвращения драконов.

От этих слов желудок Гедера сжался. Морщины в уголках рта Лерера придавали ему скорбный и раздраженный вид, глубоко врезаясь в кожу. У Гедера появилось сюрреалистическое желание потереть ее большим пальцем, чтобы разгладить.

— Ничего плохого в Ванаи не случилось. Я хочу сказать, да, он сожжен. Что не очень хорошо. Но все было не так плохо, как могло быть. Все устаканилось, я имею в виду. В конце концов.

Лерер пристально смотрел на него, их взгляды встретились. Гедер сглотнул. Он не мог бы сказать, почему его сердце вдруг забилось сильнее.

— В конце концов. Твои слова, — сказал Лерер. Он похлопал Гедера по плечу. — Как здорово, что ты вернулся.

— Я рад, что здесь, — отозвался Гедер с излишней поспешностью.

Тихонько кашлянув, объявляя о своем присутствии, в коридор шагнул камердинер.

— Прошу прощения, господа, но прибыл Джори Каллиам, он справлялся о сэре Гедере.

— О! — сказал Гедер. — Он ведь еще не знаком с Басрахипом. Где он? Надеюсь, ты не заставил его ждать на дворе?

Лерер убрал руку с плеча Гедера. Гедер почувствовал, что сказал что-то не то.

— Его светлость в передней, — отозвался слуга.

Когда он вошел, Джори поднялся со стула у окна. Его лицо несколько округлилось за время, проведенное в городе. Гедер улыбнулся, оба стояли, глядя друг на друга. Гедер видел в поведении Джори отражение собственной неуверенности — должны ли они пожать друг-другу руки? обняться? официально поприветствовать друг друга? Когда Гедер засмеялся, Джори тоже смущенно улыбнулся.

— Вижу, ты вернулся из диких мест, — сказал Джори. — Путешествие под стать тебе.

— В самом деле? Я думал, обрыдаюсь, когда снова смогу спать на настоящей постели. На войне можно терпеть тяготы и лишения, но по крайней мере, там я никогда не боялся, что меня прикончат разбойники.

— Есть вещи и похуже доброго, честного разбойника. Тут ты ошибаешься, — сказал Джори. — Слыхал, что случилось?

— Всех в ссылку, — сказал Гедер, притворно усталым тоном. — Не представляю, что тут еще можно сделать. Я чуть ли не все перепробовал, кроме, разве что того, чтобы держать ворота нараспашку.

— В этом бардаке это было бы лучше всего, — сказал Джори.

— Вероятно так.

— Да, уж.

Пауза затянулась. Джори снова присел, а Гедер шагнул вперед. Гостиная, как и остальные комнаты Паллиако в Кэмниполе, была небольшой. Стулья были обтянуты кожей, к этому времени задубелой и растрескавшейся, а запах пыли никогда не покидал это помещение. С улицы доносились цокот копыт о камень и перебранка возниц. Джори закусил губу.

— Я пришел просить об одолжении, — сказал он, и это звучало как признание вины.

— Мы вместе брали Ванаи. Мы вместе жгли его. Мы спасли Кэмнипол. Ты не должен просить меня о милости. Просто скажи, что я должен для тебя сделать.

— Хочешь облегчить мне задачу, что ли? Ну, ладно. Мой отец считает, что обнаружил заговор против принца Астера.

Гедер скрестил руки на груди.

— Король знает?

— Король предпочитает не знать. А тут ты заявился. Полагаю, мы сможем добыть доказательства. Письма. Но, боюсь, что если я отправлю их королю Симеону, тот решит, что они сфабрикованы. Мне нужен кто-то еще. Кто-то, кому он верит, или, по крайней мере, к кому он не испытывает недоверия.

— Ну конечно, — сказал Гедер. — Точняк. Кто изменник?

— Барон Эббинбоу, — ответил Джори. — Фелдин Маас.

— Дружок Алана Клина?

— Да. И Кертина Иссандриана, к тому же. Жена Мааса приходится моей матери кузиной. Ее, Бог свидетель, уж никак не назовешь своим человеком. Но, что имеем, то и имеем. Я про жену, в смысле. Не про мать. Сдается мне, знает она больше, чем говорит. Напугана, без сомнения. Мама пригласила ее к себе помочь с рукоделием в надежде, что та разговорится.

— Но она хоть что-то поведала? Знаете ли вы наверняка, что происходит?

— Нет, мы все еще в плену подозрений и страхов. Доказательств нет. Но…

Гедер поднял руку ладонью вперед.

— Есть кое-кто, кого ты должен видеть, — сказал он.

Когда Гедер в последний раз посещал особняк Каллиама, тот был убран для пирушки в его честь. Без цветов, транспарантов и крепа, строгость и величие архитектуры впечатляли. Слуги в ливреях по выправке больше походили на личную гвардию. Оконные стекла сияли чистотой. Женские голоса, доносившиеся из глубины комнат, звучали красиво и благородно, даже при том, что ни слова нельзя было разобрать. Басрахип сидел в углу на табурете. Его широкие плечи и несколько удивленное выражение лица, делали его похожим на ребенка, забравшегося в игрушечный домик, из которого он уже вырос. Строгого покроя одеяние из грубого, неокрашенного полотна, определенно указывало на его не принадлежность ко двору.

Сидя за конторкой, Джори возился с пером и чернилами, не написав ни слова. Гедер, расхаживая за длинной, оббитой дамастом кушеткой, начал насвистывать. Ситуация казалась проще некуда.

Хор женских голосов становился все громче, жесткий стук каблуков форменной обуви, доносившийся от двери, нарастал и затихал по мере того, как они проходили. Они не вошли. Гедер направился к двери, но Джори поманил его обратно.

— Мама провожает гостей, — сказал он. — Через минуту вернется.

Гедер кивнул, поверив словам Джори, шаги повернули обратно, хор сузился до дуэта. Когда женщины шагнули в комнату, Джори вскочил на ноги. Басрахип последовал его примеру мгновение спустя. Гедер танцевал с баронессой Остерлингских Падей на своей пирушке, но по прошествии месяцев, пролетевших с того вихря суеты и пьянства, совершенно забыл ее внешность. Он обратил внимание, что Джори унаследовал ее внешность, в особенности глаза. На миг, на ее лице появилось выражение удивления, и пропало быстрее взмаха крыльев мотылька. Болезненного вида женщина за ней, с измученным лицом и темными глазами, была Фелией Маас.

— Ох, простите, — сказала Клара Каллиам. — Я не хотела вам мешать, дорогой.

— Ни в коем случае, матушка. Мы надеялись, что вы к нам присоединитесь. Помните Гедера Паллиако?

— Ну как бы я могла забыть человека, который удерживал восточные ворота? Я не видела вас при дворе этим летом, сэр, но я так понимаю, что вы путешествовали. Какая-то экспедиция? Позвольте мне представить мою кузину Фелию.

Черноглазая женщина вошла в комнату, и протянула руку Гедеру. Ее улыбка говорила об облегчении, как если бы источник ее страхов сейчас перестал существовать. Гедер поклонился и заметил, как брови госпожи Каллиам поползли вверх, когда она заметила священника в углу.

— Дамы, — сказал Джори. — Это Басрахип. Этого святого человека Гедер привез из Кешета.

— Правда? — удивилась госпожа Каллиам. — Я и не знала, что вы коллекционируете жрецов.

— Это и для меня оказалось неожиданностью, сказал Гедер. — Но не угодно ли дамам присесть?

Согласно своему плану, Гедер усадил Фелию Маас на кушетку, спиной к Басрахипу, а сам сел напротив. Джори вернулся на свое место за конторкой, а его мать присела на стул рядом, что, к счастью, не мешало Гедеру наблюдать за жрецом.

— Маас, — сказал Гедер, будто припомнив что-то. По правде говоря, он тщательно спланировал весь разговор. — Был под моим началом в Ванаи некто Альберих Маас. Ваш родственник?

— Племянник, — ответила Фелия. — Племянник мужа. Альберих частенько упоминал вас после того, как вернулся.

— В таком случае, вы баронесса Эббинбау? — спросил Гедер. — Сэр Клин был моим командиром в ванайской кампании. Он друг вашего мужа, так?

— О да, — сказала Фелия с улыбкой. — Сэр Клин близкий, задушевный друг Фелдина.

Басрахип наблюдал за ней с небольшого расстояния, его лицо было бесстрастным, как будто он сосредоточился на слышимом только ему. Он покачал головой. Нет.

— Тем не менее они поссорились, не так ли? Уверен, что слышал о чем то подобном, — сказал Гедер притворяясь, будто что-то знает, чего на самом деле не было. Лицо женщины застыло, только ее взгляд перебегал от Гедера к госпоже Каллиам, и обратно. Страх читался в уголках ее рта, и в том, как она держала руки. Гедер почувствовал, как в его груди медленно разливается приятное тепло. Пора приниматься за дело. Мамаша Джори поглядывала на него с интересом.

— Уверена, вы неправильно поняли, — сказала Фелия. — Алан и Фелдин находятся в прекрасных отношениях.

Нет.

— Я всегда симпатизировал сэру Клину, — сказал Гедер из простого удовольствия солгать женщине, которая не могла отплатить ему тем же. — Ужасно себя почувствовал, когда услышал, что он обвинен в массовых беспорядках. Надеюсь, ваш муж не пострадал при этом?

— Нет, нет, благодарю вас. Нам очень повезло.

Да.

— Сэр Паллиако, — сказала госпожа Каллиам, — чему мы обязаны иметь удовольствие лицезреть вас сегодня?

Гедер посмотрел на Джори, потом на госпожу Каллиам. Он было хотел задать несколько невинных вопросов, насколько позволила бы интуиция сорвать покров тайны с того, с чего можно сорвать. Он думал продвигаться осторожно. А все возраставшая скованность женщины, слабая ее улыбка и запах страха, который исходил от нее словно аромат от роз, убеждали поступить наоборот. Не он довел ее до такого состояния, но он мог напугать ее еще сильнее. Он улыбнулся госпоже Каллиам.

— Ну, по правде говоря, я надеялся, что меня здесь представят баронессе Эббинбау. У меня к ней несколько вопросов. И я не провел все это время путешествуя, — сказал он весело. — Я расследовал мятеж. Исследовал его корни. И последствия.

Краска сошла с лица Фелии Маас. Дыхание стало быстрым и поверхностным, она была готова умереть от страха, словно пойманный воробей

— Не представляю, что тут исследовать, — сказала она, голос ее был слабым и тусклым.

Гедер обнаружил, что улыбаться любезно легче, когда и не думаешь быть таковым. С улицы доносилось пение фурина, сотканное из случайной, идиотской перкуссии. Джори и его мать оставались абсолютно неподвижными. Гедер пальцами выбивал дробь по колену.

— Мне все известно, госпожа Маас, — сказал он. — Принц. Мятеж. Ванайская кампания. Женщина.

— Что за женщина? — выдохнула она.

У него не было никакого представления, что за женщина, но несомненно, что какая-то женщина где-то в чем-то замешена. Проехали.

— Расскажите мне о чем нибудь, — сказал он. — Выберите любую мелочь. Даже то, о чем кроме вас никто и представления не имеет, а я скажу вам, правда ли это.

— Фелдин ни в чем не замешен, — сказала она. Гедеру даже не нужно было смотреть на Басрахипа.

— Это неправда, госпожа Маас. Я знаю, вы напуганы, но я здесь для того, чтобы помочь и вам, и вашей семье. Мне это по силам. Но мне нужно знать, могу ли я вам доверять. Понимаете? Поведайте мне все как есть. Это все пустяки, так как я и без вас уже обо всем осведомлен. Расскажите мне, с чего все началось. И только.

— Это был посол из Астерилхолда, — сказала она. — Он пришел к Фелдину год назад.

Нет.

— Вы лжете, баронесса, — сказал Гедер очень мягко. — Попробуйте еще раз.

Фелия Маас вздрогнула. Она казалась сделанной из сахарной ваты, слишком нежной, чтобы удерживать собственный вес. Она открыла рот, закрыла, сглотнула.

— Был человек. Он хотел войти в совет фермеров.

Да.

— Да. Я знаю о ком вы. Можете назвать его имя?

— Актер Аннинбау.

Нет.

— Это не его имя. Можете сказать, как его зовут?

— Эллис Ньюпорт.

Нет.

— Я могу помочь вам, баронесса. Возможно, в Кэмниполе я единственный, кто может. Назовите его имя.

Ее безжизненный взгляд встретился с его.

— Торсен. Торсен Эстилмонт.

Да.

— Ну вот, — сказал Гедер. — Это ведь было не трудно, не так ли? Теперь вы видите, что ни у вас, ни у вашего мужа от меня нет никаких секретов?

Женщина кивнула. Подбородок ее задрожал, щеки вспыхнули, а миг спустя она уже рыдала как ребенок. Мать Джори кинулась к ней, обняла. Гедер сел, наблюдая за сценой. Сердце его билось сильно, но поза была свободной и расслабленной. Когда он кинул Алана Клина с казной Ванаи, он чувствовал возбуждение. Когда он пришел к решению сжечь Ванаи, он чувствовал праведный гнев. Возможно, даже, удовлетворение. Но он не был уверен, что хоть раз в жизни, вплоть до сего момента, чувства его были столь интенсивны.

Он встал и подошел к Джори. Глаза того были широко раскрыты. Он почти отказывался верить происходящему. Гедер развел руками. Вот видишь?

— Как это тебе удалось? — прошептал Джори. — Как ты узнал? — В его голосе слышалось благоговение.

Басрахип находился менее, чем в трех шагах. Его бычья голова все еще была склоненной. Толстые пальцы переплетены, руки сложены. Рыдание Фелии Маас было как штормовое море, а мягкий шепот утешения госпожи Каллиам, едва ли был тем маслом, что могло упокоить бурные воды. Гедер наклонился, едва не касаясь губами уха великана.

— Клянусь, я построю все храмы, какие только пожелаешь.

Басрахип улыбнулся.

Клара

С одной стороны, они серьезно ошиблись в оценке того, кем и чем был Гедер Паллиако. Но, с другой стороны, он с ними. По крайней мере пока.

И, несмотря на это, сердце Клары разрывалось от сочувствия Фелии.

Спальня погрузилась в полумрак, дневной свет скрылся за тяжелыми занавесями. Фелия лежала на спине, соленые следы высохших слез оставались в уголках ее глаз. Клара сидела рядом, поглаживая ее плечи и руки, как это делал бы врач для человека, получившего удар в голову или огорошенного неожиданным известием. Когда Фелия заговорила, ее паника прошла. Уже не оставалось возможности притворяться, что все закончится хорошо, и Клара услышала в голосе женщины облегчение от потери этой надежды.

— Он правда не даст причинить вред Фелдину? — спросила Фелия. — Если я отдам ему письма, проследит ли Паллиако за тем, чтоб Симеон его не убил?

— Именно это он пообещал, — сказала Клара.

— Ты веришь ему?

— Я едва знаю его, дорогая.

Снова воцарилось молчание.

— Если король уже все-равно все знает, — сказала Фелия, — Если он только хочет выяснить, кто из придворных Астерихолда замешан… Я хочу сказать, что при том, что Паллиако знал все эти вещи, Астеру никогда не угрожала настоящая опасность. Никогда.

— Это одна из возможных точек зрения.

Добрый час Гедер Паллиако уговаривал Фелию признаться во всем. В том, что Фелдин принимал участие в военном бунте, поддерживал связи с Астерихолдом, состоял в альянсе с группой борцов за фермерский совет. Любой пункт из этого списка мог быть расценен как предательство. Вместе же, по мнению Клары, они не оставляли надежды на милосердие. О чем Фелии сейчас знать было не обязательно.

— Как все могло настолько выйти из под контроля? — произнесла Фелия в темноту. Она вздохнула. Это был короткий тяжелый вздох.

— Скажите ему, я согласна. Я отведу его в личные покои Фелдина. У меня есть ключ, но они охраняются. И пускай он поклянется, что это будет только изгнание!

— Хорошо.

Фелия схватила Клару за руку, вцепившись так, будто рука эта была единственным, что удерживало ее от падения в бездну.

— Ты же не оставишь меня одну, правда? Ты пойдешь со мной?

Клара ничего не хотела бы избежать так сильно, как этого. Глаза Фелии блестели в сумерках комнаты.

— Конечно, дорогая, — сказала она. — Конечно, я пойду с тобой.

В курительной комнате Клара нашла мужчин, ожидавших с нетерпением настолько сильным, что она почувствовала себя акушеркой, принесшей новость о рождении ребенка. Доусон прекратил расхаживать по комнате, когда она вошла. Гедер и Джори подняли глаза от карточной игры, в которую они играли, впрочем, без особого внимания. Только тихий священник не казался встревоженным, так что она посчитала умиротворенность частью его работы. Даже Винсент Кое был тут, погруженный в тени, как это часто бывало. Спертый горячий воздух затруднял каждый вдох.

— Она согласна провести лорда Паллиако к письмам, — сказала Клара, — но только лишь если он поклянется, что Симеон не казнит Фелдина, и если я пойду с ней, когда они отправятся туда.

— Ни в коем случае, — сказал Доусон.

— Она потеряет решимость, дорогой, — сказала Клара. — Ты же знаешь, какая она. Я возьму Винсена, и с нами все будет в порядке. Вчетвером…

— Впятером, — сказал Гедер. — с Басрахипом.

— Я тоже иду, — сказал Джори.

— Нет, не идешь, милый, — сказала Клара. — Фелдин допускает меня только потому, что я женщина, и он считает меня очаровательной и безвредной. Винсент — слуга. Лорд Паллиако и…

— Басрахип, — подсказал священник.

— Да, вот. Фелия занималась у нас вышиванием, захотела показать мне несколько образцов, и мы с ней идем к ней домой. По пути мы встречаем лорда Паллиако с другом, и Фелия приглашает их с нами, чтоб послушать истории о его летнем путешествии. Безупречно невинно.

— Я не понимаю, почему не могу принять в этом участие, — сказал Джори. — Или Баррияс.

— Потому, что ты — сын своего отца. А я — всего лишь его жена. Тебе предстоит узнать многое о месте, отведенном женщинам. Итак, я предлагаю сделать это, пока Фелия не передумала, бедняжка.

По пути к экипажу Клара ощутила гордость за Фелию. За то, как она держалась. За вежливый кивок, которым она одарила Доусона, когда они выходили. Осеннее солнце было уже низко над горизонтом, и его отблески, казалось, танцевали по крышам, пока возница прокладывал дорогу по улицам. Город казался чище обычного, шум колес и голосов отчетливей и каким-то непривычно настоящим. Каменные стены зданий, мимо которых они проезжали, были богато украшены. Они проехали мимо молодого тралгу, который толкал тележку с виноградом, и Кларе показалось, что она может легко сосчитать каждую виноградинку. Ей казалось, она проснулась дважды, не засыпая. Похоже, так чувствуют себя солдаты утром перед битвой, подумалось ей.

Гедер Паллиако беспрестанно улыбался. Она все еще помнила его бледным пухлым мальчуганом, который уехал на войну вместе с ее сыном. На самом деле из своих странствий он вернулся похудевшим и загорелым. А как изменились его глаза! Даже когда он приехал из уничтоженного им города, в глазах сквозило смущение. Теперь от него не осталось и следа, и она подумала, что это сделало Гедера менее привлекательным. Ее занимал вопрос, чем же он на самом деле был занят все те недели, когда притворялся, что был в Кешете. Когда ее глаза встретились со взглядом священника, тот ухмыльнулся. Она отвернулась.

Двор ожил. В окнах особняка Куртина Иссандриана, как и в доме Фелдина Мааса, сверкало множество фонариков и свечей. Экипаж тряхнуло, и он остановился. Слуга подбежал к ним с подставкой для ног. Сначала вышла Фелия, затем Клара. Потом — Гедер Паллиако, единственный мужчина благородной крови. Винсент Кое и священник приостановились в минутной неуверенности, затем священник улыбнулся и жестом пригласил охотника проследовать вперед.

Привратник сменился, на этот раз это был первокровный, но мускулистый настолько, что мог бы сойти за близнеца священника. Винсен и Гедер отдали свои мечи и кинжалы. Священник не был вооружен.

— Барон хотел видеть вас, как только вы вернетесь, — сказал привратник. — Он в заднем зале.

Никаких титулов, никаких "миледи". Он мог бы обратиться таким тоном к любому. Клара подумала, что же за людей стал нанимать Маас, и внезапно нашла ответ на свой вопрос. Наемники. Бойцы. Мечи и луки. Люди, которые убивают за плату. И она направлялась прямиком во вражеский лагерь. На пороге Клара споткнулась. Фелия посмотрела на нее встревожено. Клара покачала головой и двинулась дальше. Она не могла принять поддержку и утешение от человека, находившегося в положении ее кузины. Это было бы грубым.

Фелия молча провела их по широкому коридору к покоям, где принимала Клару во время их последней встречи. Свежие цветы и гирлянды осенних листьев наполняли воздух богатым ароматом. Свет свечей смягчал углы и делал более теплыми цвета гобеленов и ковровых дорожек. Гедер тихо нервно кашлянул.

Перед лестницей Фелия повернула направо, все последовали за ней. Короткий холл оканчивался возвышением. Тут было меньше свечей. Тени сгустились вокруг них. В дальнем конце холла находилась узкая лестница для прислуги и несколько запертых дверей. Они не должны были заходить так далеко.

— Кто здесь? — раздался мужской голос.

Из тени в углу поднялся человек в охотничьих кожаных доспехах. Стражник.

— Муж посылал за мной, — сказала Фелия. — Мне сказали, он в своем кабинете.

— Он не здесь, — сказал стражник. — Кто эти люди?

— Их просил привести мой муж, — раздраженно ответила Фелия. Клара могла расслышать страх и отчаяние в ее голосе. В ней поднялась волна гордости за храбрую женщину.

— Он тут, — сказал священник. В его голосе было странное неприятное трепетание. — Вы ошиблись. Он в комнате позади вас.

— Там никого нет, говорю вам.

— Слушайте. Слушайте. Вы ошиблись, — повторил священник. — Он в комнате позади вас. Постучите в двери, и он ответит.

На лице стражника ясно читалось, что любой, кроме леди-хозяйки дома, уже был бы уложен на пол, и было бы вызвано подкрепление. Вместо этого мужчина повернулся, чтоб постучать в дубовую дверь, а Винсен Кое подошел к нему сзади, обхватил рукой его шею и поднял стражника над полом. Мужчина засучил ногами, руками вцепившись в руку Винсена. Клара закрыла глаза, но слышать было еще хуже, чем смотреть. Некоторое время спустя, стражник обмяк. Винсен уложил тело на пол и встал рядом, с мечом стражника в руке. Фелия достала из рукава ключ, вставила его в скважину и через миг они уже входили в кабинет Фелдина Мааса.

Винсен принес из прихожей свечу, и с ее помощью нашел и зажег лампы. В комнате медленно светлело, некое подобие мрачного, зловещего рассвета. Полки темного дерева и шаткий письменный стол с латунной чернильницей и белым гусиным пером. Тут было более просторно, чем ожидала Клара. Окон не было, а отпечатавшаяся решетка светлых и темных линий на одной из стен наводила на мысль, что комната когда-то использовалась для хранения вина. Фелия, словно сомнамбула, подошла к полкам. Среди хаоса свитков и кодексов он выбрала простую деревянную шкатулку, крышка крепилась с помощью крючка и кожаной петли. Она протянула ее Гедеру Паллиако.

— Они зашифрованы, — сказала она. — Кода я не знаю.

Гедер взял шкатулку, улыбаясь как мальчик неожиданному подарку. Как только он отпустил ее руку, Фелия снова сжалась, как будто ее кости размягчились и стали меньше.

— Спасибо, дорогая, — сказала Клара. — Иначе нельзя. Сама понимаешь, иначе нельзя.

Больно смотреть было, как она пожимала плечами.

— Я не знала, как далеко это зашло. Честно, не знала. Если бы я…

Крик был нечеловеческий. В нем звучали ярость, страсть и жажда убийства. Клара вскрикнула даже раньше, чем поняла, что это было.

— Что это, черт возьми?

В дверях, с обнаженным мечом в руке, стоял Фелдин Маас. Лицо его побагровело от ярости. Еще двое стояли за его спиной, заблокировав выход. Если он закроет дверь, подумала Клара, мы в ловушке. А если мы в ловушке, мы мертвы.

— Нет, Фелдин, — сказала Фелия, выходя вперед. — Это правильно. То, что мы делаем. Господин Паллиако обещал помилование. Тем более, что ему все известно.

— Ты привела их сюда? Предала меня?

— Я…

Меч Мааса метнулся вперед, быстрый и внезапный, как удар молнии. Из-за спины кузины Клара не могла видеть, что лезвие нашло свою цель, но она это услышала. Она увидела жуткую игру чувств на лице Фелдина Мааса: удивление, ужас, горе, гнев. Еще до того, как увидела кровь, Клара знала, что женщина мертва.

Мимо нее пробежал Винсен Коу, крича и размахивая украденным мечом, словно косой на лугу. Маас отступил в коридор под напором этой чисто животной силы. На мгновение проход оказался свободным. Гедер Паллиако стоял над упавшей женщиной, челюсть его отпала, а лицо побелело. Клара толкнула его по направлению к двери.

— Пошел! — крикнула она. — Пока они нас не закрыли!

Гедер и жрец поспешили. Звон клинка о клинок чуть не заставил Клару остановиться. Я сдамся, подумала она. Они ничего не сделают женщине. Идиотская мысль. Рефлекс. Вопреки инстинкту, она метнулась прямо в бой.

Если бы коридор был более широким, то Фелдин с двумя солдатами уже бы окружили и зарубили Винсена. Вместо этого егерь делал мощные и быстрые выпады, лезвие заполняло пространство перед ним, держа тех на расстоянии. Пот струился по его лицу, а дыхание было быстрым. Фелдин, как опытный дуэлянт, ждал удобного случая.

— Бегите! — крикнул Винсен. — Я задержу их сколько возможно!

Гедер Паллиако больше не нуждался в призывах. Он развернулся и рванул по коридору к лестнице и двустворчатой двери. Она увидела, что деревянная шкатулка по прежнему у него. Она отставала от него на четыре шага, но все равно обернулась. Жрец был сразу за ней, он не вступил в бой, но и не бежал. Плечи Винсена натружено работали.

— О, — услышала она свой голос, — О, только не это. Только не это.

Лезвие Фелдина взметнулось высоко и резко, заставив Винсена отшатнуться. Стражник слева от Фелдина ударил, и Винсен крякнул, отпрыгивая назад. На мече стражника была кровь. Кровь Винсена пролилась на пол.

— Вам не удастся победить, — сказал священник громко и взволновано. Клара посмотрела на него сквозь слезы в глазах, а он улыбнулся и покачал своей огромной головой. — Господин Маас, услышьте глас мой. Услышьте меня. Вам не победить.

— Хочу взглянуть на ваши кишки, — крикнул Маас.

— Вам не победить. Всего, что вы любили уже нет. Вам не на что больше надеяться. Вам не победить. Бой окончен. Вы уже все потеряли. У вас больше нет причин воевать.

Фелдин бросился вперед, но даже Клара увидела, как изменилась его стойка. Его выпады стали более неуверенными, он держался на ногах, как будто был вынужден продолжать бой, который только что выиграл. Винсен отступил, сильно прихрамывая. Его кожаный доспех был красный и влажный. Фелдин не сделал шаг вперед.

— Вы видели как она умирает, господин Маас, — сказал жрец. — Вы видели как она упала. Она ушла, и вы не в силах вернуть ее. Услышьте глас мой. Услышьте меня. Бой проигран. Вы ничего не можете поделать. Вы чувствуете это. Комок в вашем горле. Вы чувствуете его. Вы знаете, что это значит. Вам не победить. Вам не победить. Вам не победить.

Один из стражников двинулся вперед, выставив перед собой клинок, но взгляд его все время возвращался к Фелдину. Фелдину, чей взгляд был направлен в никуда. Винсен пошел с ним на сближение, но Клара бросившись вперед, схватила его за руку, удерживая.

— Вы чувствуете, как нарастает безысходность, ведь так? Вы это чувствуете, — продолжал жрец. Голос его был полон печали, как будто он сожалел о каждом слове. Каждый слог пульсировал и отдавал эхом. — Вы чувствуете ее своим сердцем. Она захлестывает вас, и это никогда не закончится. Надежды нет. Ни сейчас. Ни потом. Вам не победить, господин Маас. Вам не победить. Вы остались ни с чем. Вы проиграли вчистую, и вы это знаете.

— Господин Маас? — позвал один из охранников.

Кончик меча Фелдина коснулся пола, словно начертав вертикальную линию в пустоте. В свете свечи, трудно было понять, но ей показалось, что она увидела слезы на пустом как маска лице. Стражники переглянулись, растерянные и обеспокоенные. Фелдин уронил меч на пол, повернулся, и пошел по коридору. Жрец-великан одной рукой обнял ее, другой Винсена Коу.

— Мы должны уйти прежде, чем его намерения изменятся, — сказал он.

Они отступили в прихожую, оставляя за собой кровавый след. Стражники сделали по направлению к ним несколько неуверенных шагов, а после последовали за своим удаляющимся господином. Они напоминали Кларе не более, чем гончих, получивших две прямо противоположные команды. Когда они достигли двухстворчатой двери, Винсен споткнулся. Священник поднял его и перекинул через плечо. Потребовалось несколько минут, чтобы найти дверь, ведущую наружу и, казалось, пол-ночи, чтобы преодолеть погруженные в темноту сады, и пересечь поместье Маасов. Плотная живая изгородь отмечала границу, и жрец опустился возле нее на колени, переложив тело Винсена Коу на землю. В ночи раздавались голоса. Крики и призывы. Их ищут, подумала Клара.

— Будьте здесь, — сказал он. — Присмотрите за ним. Схожу за повозкой.

Клара опустилась на колени, протискиваясь через ветки и листья. Под изгородью было мало места, но все же было. Винсен Коу полз за ней, погружая локти в подстилку из опавших листьев и перегноя. Его лицо было пепельно серым, а все, от живота и ниже, влажным и скользким. В темноте кровь была черной, а не красной. Она подтянула его так близко к себе, насколько позволяло неудобное положение. Внезапно из глубин памяти всплыло, когда ей было тринадцать, она пряталась в отцовском саду, в то время как один из ее дядьев метался, притворяясь, будто не знает где она. Она покачала головой. Воспоминание было слишком невинным для такого момента.

Винсен со стоном перевернулся на спину.

— Насколько все плохо? — спросила она шепотом.

— Хорошего мало, — ответил Винсен.

— Если Маас спустит собак, они легко нас найдут.

Винсен покачал головой, листья над ним издали тихий шорох.

— Я уверен, сейчас все поместье провоняло мною, — сказал он. — До утра будут искать, где кровь более свежая.

— Смотрю, все не так уж плохо, раз ты шутишь.

— Да, моя госпожа.

Клара попыталась привстать, прищурившись сквозь завесу листьев. Крики усилились. И, если она не ошиблась, звенели мечи. Она была уверена, что слышала голос Джори, отдающий команды. В тесноте их убежища она чувствовала быстрое, поверхностное дыхание егеря так же хорошо, как и слышала.

— Продержись еще немного, — сказала она. — Только продержись.

Когда он протянул к ней руку, она приняла это за последний жест умирающего, но его пальцы сомкнулись у нее на шее, привлекая ее к себе с изрядной силой. Губы его были шершавые, удивительными, родными и сильными. Клара была в шоке, но потом мысленно пожала плечами. Юноша может умрет через несколько минут, так что тут плохого?

Когда он отпустил ее, его голова чуть склонилась к земле, Клара вытерла рот тыльной стороной изрядно перепачканной руки. На губах она чувствовала приятную припухлость, она поочередно чувствовала себя оскорбленной, польщенной и удивленной.

— Ты забываешься, — сказала она укоризненно.

— Да, моя госпожа, — сказал егерь, — С вами я часто забываюсь.

Глаза его бегали под веками. Дыхание оставалось быстрым и болезненным, и Клара лежала в темноте, желая, чтобы оно не оборвалось, пока не услышала голоса, в которых узнала своих домочадцев, и не начала звать на помощь.

Маркус

Квахуар Ем почесал подбородок, задрав голову на нужный угол. Маркус сохранял спокойное выражение лица. Стол, за которым они сидели лицом к лицу, был из полированного дуба, с выжженным переплетенным узором. Не нужно было ждать, что зеленый банкир будет вести себя как Ситрин. Маркус ждал, но, вероятно, обычаи в Лионее были другими. Крошечный ящичек, стоявший на столе, был из черного железа, с откидывающейся крышкой, и с драконом, изображенным на передней стенке. Если во внешний вид, который она выбрала, и вкладывался какой-то смысл, он об этом не знал.

— Прошу прощения, — сказал Квахуар Ем. — Но это сбивает с толку.

— Ничего странного в этом не вижу, — сказал Маркус. — Как я и говорил, банки и торговые дома держат друг друга в курсе по вопросам, представляющим взаимный интерес.

— Когда они тесно сотрудничают, и у одного из них есть люди в городе, в котором нет у другого, — сказал Квахуар. — Ничего из этого здесь не применимо.

— Исключительные обстоятельства.

— Которые вы не собираетесь мне объяснять.

— Не собираюсь, — согласился Маркус.

Квахуар протянул руку и взял ящичек, легко поместившийся на ладони. Крышка с лязгом откинулась, выставив на обозрение латунный ключ, короче фаланги пальца. Маркус почесал ухо, и подождал, пока человек заговорит.

— И почему же я думаю, что это будет связано с чем-то неприятным и постыдным? — спросил Квахуар, давая своим тоном понять, что ответ будет приветствоваться, но и не ожидая его.

— Я уполномочен подписать это заявление от имени магистры бел Саркур, — сказал Маркус. — Вдавите ключ в воск, а я придавлю сверху пальцем, чтобы не оставалось сомнения, что мы говорим об одном и том же. Чем бы это ни было.

Крышка захлопнулась. Почти чешуйчатые пальцы забарабанили по дубовой крышке со звуком, напоминающим первые, тяжелые капли дождя.

— Я готов принять "нет" в качестве вашего ответа, — сказал Маркус.

— Магистра и я расстались не в лучших отношениях, — сказал Квахуар, тщательно выговаривая слова. — Она прислала вас, вместо того, чтобы прийти самой. Мне трудно поверить, что она станет доверять мне.

— Вы можете доверять врагу точно так же, как не всегда можете доверять другу. Враг никогда не предаст вашего доверия.

— Полагаю, она могла бы сказать, что я предал ее, а я, что она меня.

— Что доказывает мою точку зрения. Тогда вы двое находились в дружественных отношениях, — сказал Маркус с улыбкой, они оба знали, что он не это имел в виду.

В дверь гостиной негромко постучали. Полная женщина-ясуру в серых и алых свободных одеждах кивнула обоим.

— Люди с верфи, сэр.

Квахуар кивнул, и женщина удалилась, закрыв за собой дверь с негромким щелчком.

— Все идет по плану, а? — спросил Маркус.

— Более-менее. Пройдет не менее года, пока все будет в порядке, но время движется в обоих направлениях. Последствия могут наступить задолго до того, как произойдут сами события.

— К примеру, гневное письмо от короля Кабрала?

— Иногда мне хочется бросить все, — сказал Квахуар. И добавил, — По нескольким причинам. Капитан, мы достаточно искушенные люди. Думаю, мы понимаем друг друга. Вы мне ответите на один вопрос?

— Вы не будете против, если я солгу?

— Вовсе нет. Вы человек, чье имя известно по всему западу. Вы могли бы командовать частной армией, запросив за это любую плату, но вы работаете начальником охраны провинциального банка. Вы неподкупны. И, прошу прощения, очень сильно мне не нравитесь.

— Ни одно из этих высказываний не является вопросом.

— Вы влюблены в нее?

— Я любил кучу народа, и каждый раз это слово означало разное, — сказал Маркус. — Моя работа защищать ее, и на этот раз я это сделаю.

— На этот раз?

Маркус пожал плечами и промолчал. Ублюдок и так вынудил его сказать больше, чем он собирался. Маркус отдал ему должное, у Квахуара это хорошо получилось. Ясуру-полукровка поднялся, поджав губы. Медленно, не спеша, он положил ящичек в кошель на поясе.

— Надеюсь, что я не пожалею, — сказал он.

— Думаю, так или иначе это не будет иметь для вас никакого значения, — сказал Маркус. — Однако, как бы то ни было, я ценю ваше участие.

А вы знаете, что вам это ничего не даст?

— Знаю.

Квахуар Ем протянул ему свою широкую ладонь. Маркус встал и пожал ее. Потребовалось сделать усилие над собой, чтобы не сжать ее чуточку сильней, просто давая понять, что он мог это сделать. Зеленые глаза смотрели весело. А, может, и печально, кто знает.

— Везет ей, — сказал Квахуар.

"О Господи, надеюсь, что так", подумал, но не сказал Маркус.

Осень пришла в Порте Оливия к вечеру. Деревья с пышными кронами роняли листья, все еще зеленые в середине. Поднялся, громко завывая западный ветер. Залив стал цвета чая, и вонял, словно компостная куча в полдень. Стражники, патрулирующие сумрачные улицы, надели шерстяные шинели, и зеленые фуражки, закрывающие уши. Маркус бродил по узким припортовым улочкам, ощущая первые укусы ночного морозца, и решил, что может и полюбит этот город в конце концов.

Он нашел мастера Кита сотоварищи в освещенном факелами дворе, между таверной и гостиницей. Смит и Шершень продолжали возиться с подпорками сцены, еще даже не в костюмах, пока мастер Кит не рявкнул на них. За ними ходила молодая женщина. Белокурая, с огромными глазами, которые напомнили Маркусу о детях, в плотно облегающем платье, которое подчеркивало ее фигуру. Она сложила перед собой руки, пальцы сплелись словно бойцы в рукопашной.

Маркус подошел к мастеру Киту. Вместо приветствия он кивнул на женщину.

— Новенькая?

— Да, — сказал старый актер. — Надеюсь, что так.

— В прошлый раз ты тоже надеялся.

— Достаточно добросовестна. Что вселяет большие надежды. Назвалась Чарлит Сун, на репетициях была великолепна. Вечером посмотрим, какова она будет перед публикой. Если задержится до завтра, будем считать, что труппа у меня набрана.

— А кто она? Сколько ей, двенадцать?

Синнайская кровь несколько поколений назад, — сказал мастер Кит. — Или, во всяком случае, такова ее история. Она верит этому, и это даже может быть правдой.

— Но ты этому не веришь?

— Я не судья.

Словно слыша их разговор, новая актриса посмотрела на них, и отвернулась. Из-за повозки выскочил Сандр, и помахал Маркусу. Либо его страх исчез, либо он хороший актер. Маркус помахал в ответ. Микель, как всегда худой и нескладный, вышел из таверны с ведром опилок, за ним Кэри с метлой.

— Краем уха слышал, вы можете уехать из Порте Оливия.

— Одна из возможностей, — сказал мастер Кит. — Мы отыграли здесь почти весь сезон. Думаю, города уже по горло сыты театром. Играй слишком часто и, как я думаю, люди охладеют. Не хочу, чтобы то, чем мы занимаемся теряло свое волшебство. Думаю взять труппу ко двору королевы в Сара-су-мар.

— До зимы, или после?

— Буду знать больше после того, как Чарлит отыграет несколько спектаклей, — сказал мастер Кит. — Но скорее всего до. Когда суда отправятся в Наринисл.

— Ну, поступай как знаешь, мне будет жалко, что вы уходите.

— Понимаю это так, что ты решил остаться в обозримом будущем? — спросил мастер Кит. Микель начал рассыпать опилки по выложенному плиткой двору, чтобы те впитали в себя влагу. Кэри мела вслед за ним. Это выглядело странно. Двор только начал заполняться грязью, мочой и дождевой водой.

— Я могу просчитать обозримое будущее на дни вперед, — сказал Маркус. — Недели, в лучшем случае.

— Был бы рад, если бы ты отправился с нами, — сказал мастер Кит. — И Ярдем, и Ситрин. Думаю, мы все скучаем по тем временам, когда были в охране каравана, совсем чуть-чуть. То были роли, которых мы прежде не играли, и не жду, что будем играть впредь.

— Мастер Кит? — позвал Сандр из-за повозки. — Меча не хватает.

— Думаю, он с разбойничьим костюмом Смита.

— Его там нет.

Мастер Кит вздохнул, и Маркус похлопав его по плечу, не стал отвлекать его от работы.

Огни фонарей и тепло живых тел делали помещение таверны более уютным, чем улицы города. Запахи жареной свинины и пива соперничали с куда менее приятными ароматами плотно упакованных тел. Маркус придерживал рукой деньги, когда пробирался через толпу. Столько отвлекающих факторов и так много людей в столь ограниченном пространстве, он был бы потрясен, не окажись тут хотя бы одного карманника в поисках удачи. Первым он увидел Ярдема за последним столом, а когда подошел ближе, Энен, Таракана, Ситрин и… Барта. Да, так его зовут. Первокровными были Коризен Маут и Барт, а у Коризена Маута был гнилой передний зуб. С чувством необъяснимого самодовольства, Маркус уселся за стол.

Ситрин вопросительно приподняла брови.

— Сделано, — сказал Маркус. — А ты? Как у губернатора?

— Отлично, ответила Ситрин. — Заплатила взнос, оставила сейф.

— Расписка?

— Сожгла, — сказала Ситрин. — Концы в воду. Пока правителя не одолеет любопытство, и он не взломает замок, мы ко всему готовы.

К ним спешил слуга, поставил на стол перед Маркусом кружку эля, и потянулся, чтобы забрать у Ситрин ее. Она остановила его, он кивнул, и умчался прочь.

— Каковы шансы, что низменные инстинкты губернатора не возьмут над ним верх? — спросил Маркус вместо "Сколько ты выпила?". Если бы была опасность, что она напьется до потери памяти, Ярдем бы ее остановил. А, может, уже остановил.

— Жизнь это риск, — сказала она, а Таракан сидя рядом с ней посасывал эль со своей кружки.

— Ярдем только что рассказывал нам о формах людских душ, — сказал Барт. — Знаете ли вы, что ваша душа это круг?

Маркус страдальчески посмотрел на Ярдема. Движение ухом могло быть расценено как извинение.

— Не слушай его болтовню, Барт. Он верующий. Это заставляет его нервничать, когда дела идут хорошо.

— Не знал, что они идут хорошо, сэр, — сухо сказал Ярдем.

В течении следующего часа, Маркус выпил кружку пива, съел тарелку жаренной свинины, под черным соусом столь острым, что слезы навернулись на глаза, и прислушивался к разговорам за столом. Барт доставал Ярдема выпытывая о душе и предназначении, а Энен, Таракан и Ситрин размышляли над более практическими вопросами: сколько расчетов будет производиться в самом банке, а сколько в комнате в кафе, как гарантировать, чтобы ни один из приносящих деньги в кафе со всего города не подвергся нападению, нужно ли заключать договора со стражниками, чтобы те помогали обеспечивать соблюдение частных контрактов. Все, что нужно обсудить владельцу банка со своими людьми. Ситрин говорила, как уверенная в своей судьбе женщина. И Маркус восхищался ею за это.

Стук палкой по противню прервал разговоры.

— Представление начинается! — через шум в таверне прорвался голос Микеля. — Приходите и смотрите! Представление начинается!

Маркус бросил несколько монет на стол, встал и, полушутя, предложил Ситрин руку.

— Идем? — спросил он.

Она приняла его предложение с притворной чопорностью.

— Для этого мы и пришли, — сказала она. Маркус повел ее и членов своей новой команды в приятную прохладу двора, посмотреть на старую. Толпа собралась приличная. Должно быть, человек пятьдесят и, вероятно, еще больше стояло на выходе. Когда мастер Кит, с зачесанными назад жесткими волосами и мечем на поясе, несколько человек зааплодировали, и Маркус последовал их примеру. Через минуту вышел Сандр, делая вид, что ковыряется в зубах тупым кинжалом.

— Ты, Пинтин, был вторым в моей команде столько лет. — сказал мастер Кит, выпячивая подбородок в попытке изобразить героизм. — В моменты высшей славы, и в пропасти падения, ты был со мной. И вот сейчас, когда уж рыщут псы войны, должны лететь мы как на крыльях перед ними. Нагрянут орды Саракала мрачного на град сей завтра.

— Тогда нам лучше этой ночью уходить, — сказал Сандр. В толпе захихикали.

— Действительно, не можем мы остаться, ведь в этой битве мы обречены. Падет сей град. А леди Данеллин — последняя из рода своего, и нежной красоты цвет Элассаи — должна быть спасена. Вот что нам надобно свершить, мой верный Пинтин. И наш отряд помчится через ночь, с великой леди под защитой нашей.

— Согласен я, но есть одна проблема, — отвечал Сандр голосом Пинтина. — Ребята наши, с городской стены, мочились на спор, кто подальше сможет. А мировой судья попал под дождь сей золотой. Сейчас томятся в городской они темнице.

Мастер Кит сделал паузу. Уверенности в его подбородке поубавилось.

— Что слышу я? — заверещал он с комическим фальцетом. Все больше людей смеялось. Они начали заводиться.

Маркус наклонился к Ярдему Хейну.

— Однако, мне это не нравится, — сказал он. — Весь этот высокий драматический слог и тягомотина. Это не то, что я люблю.

Совсем не то, — подтвердил Ярдем.

Два дня спустя, Ситрин сидела напротив него за столом в кафе. За открытыми окнами и дверьми стучал небольшой дождь, камни у входа в Большой Рынок потемнели почти до черноты. За ним два куртадамца обговаривали последние новости из Северного Взморья. Еще одна династическая война казалась почти неизбежной. Маркус сказал себе, что ему все равно, и большей частью это было правдой. Мир пах кофе и дождем.

— Если у нас будут свободные деньги, думаю профинансировать одно судно из Наринисла в будущем году, — сказала Ситрин.

Маркус кивнул.

— По поводу идеи нового флота будет неопределенность. Особенно на первых порах. Если все выгорит, хотя бы в два ближайших года, они собираются увеличить грузопоток через Порте Оливия. Для нас это очень хорошо, поскольку мы в нужном месте. Всем знакомые. Надежные.

— Всего лишь домыслы, — сказал Маркус.

Ситрин сглотнула. Она потеряла в весе за последние недели, а ее кожа, и так бледная, побледнела еще больше. Ему было странно, что никто из тех, кто приходил просить ее покровительства в получении кредита, или предлагал положить свои богатства на депозит не замечал, что ее снедает тревога. Она мало спала. Но она больше не напивалась, чтобы заснуть. Он считал это проявлением силы.

— Домыслы, — согласилась она. И после — Ты никогда не подумывал о нашем бегстве? Набьем себе карманы и просто… смоемся?

— Спросишь меня еще разок, после того, как уедет ревизор, — сказал Маркус.

Она кивнула. Древний, полуслепой синнаец прихромал со спины. Дождь, кажется, не очень хорошо влиял на его бедра. Ситрин подняла пустую чашку, маэстро Азанпур кивнул с понимающей улыбкой, и повернулся обратно.

— Магистр Иманиэль всегда говорил, что самое тяжелое это ожидание, — сказала она. — Скука — верный способ потерять все. Займись чем нибудь, только для того чтобы быть чем-то занятым, а не потому, что это необходимо. Это было очевидно, когда он говорил так. Он и Кам были мне как родители. Я оказалась в банке сразу, как научилась ходить. Он все знал о деньгах и риске, и как представить, что делаешь одно, в то время как тебе нужно совсем другое.

— Похоже, из него вышел бы хороший генерал, — сказал Маркус.

— Нет, — сказала она. — Не знаю. Может быть. Все таки он не любил солдат. Не любил войну. Помню, он любил повторять, что есть два пути для покорения мира. Ты приходишь с мечем, или с кошельком.

— Неужели? А как насчет тех денег, что делаются на войне?

— Делаются, — сказала Ситрин. — Но только если ты находишься точно в нужном месте. В более широком смысле, в драке всегда больше теряешь, чем приобретаешь. То, как он это говорил, звучало так, как будто у всех у на есть меч в ножнах. Война или торговля. Кинжал и монета. Есть два типа людей.

— Похоже, тебе его не хватает.

Ситрин кивнула, пожала плечами, и снова кивнула.

— Не хватает, но не так, как я думала, что будет. Я думала, что это будет желание перенимать его опыт, но чаще всего, когда я думаю о нем, мне просто хотелось бы услышать его голос. А я даже не вспоминаю его так часто, как думала, что буду.

— Ты изменилась с тех пор, как встретилась с ним, — сказал Маркус. — Это одна из тех вещей, о которых мне рассказывал Ярдем, что действительно имеют смысл. Он сказал, что перестать горевать, это не похоже на работу, которую нужно сделать. Ты не можешь поднажать, и побыстрее закончить. Лучшее, что ты можешь сделать, это изменяться, как ты всегда это делаешь, и настанет момент, когда ты будешь уже не тем человеком, что страдал от боли.

— А ты закончил свою работу?

Нет пока, — сказал Маркус.

Вернулся маэстро Азанпур с новой чашкой в дрожащей руке. Он поставил ее перед Ситрин с легким звоном тонкого фарфора. Она подула на нее, отгоняя пар своим дыханием. Когда она сделала глоток, улыбка осветила лицо старого синнайца.

— Благодарю вас, маэстро, — сказала она.

— Благодарю вас, магистра, — сказал он, и захромал вперед, закрыть ставни от холода.

Перестук дождевых капель нарастал, брызги походили на маленькие белые взрывы на сером. Она права. Самое хреновое это ожидание боя. Кроме как получить кинжалом в брюхо. Это хуже. Или когда ты остался цел, а все твои люди убиты. Бывало и так.

На дальнем краю площади появился Ярдем, более темная тень в мире, сотканном из них. Он не бежал, и даже не спешил. Маркус наблюдал, как тралгу шагает мимо стражников и рынка. С каждым шагом он, казалось, становился все более осязаемым. Более реальным. Он наклонил голову, входя в дверь.

— Сэр.

Все в порядке, — сказал Маркус, горло и грудь перехватило. — Все в порядке.

Ситрин встала. Она казалась спокойной. Нужно было прожить с ней большую часть года, чтобы заметить страх в ее глазах и наклоне подбородка.

— Ревизор приехал, так? — спросила она.

Ярдем дернул ушами, и кивнул.

— Приехал, мэм.

Ситрин

Паерин Кларк.

Временами, за годы, проведенные в Ванаи, она должно быть уже слышала это имя. Слоги были знакомыми, без подробностей, словно историческое имя или из мифа. Дракис Буревестник, Воскресший Стражник. Аеса. Принцесса мечей.

Паерин Кларк.

Ситрин одернула юбку, аккуратно разровняв складки. Сердце билось о ребра, как пойманная птица. Живот свело в тугой узел, балансировавший между спазмами и тошнотой. Ей хотелось выпить. Что нибудь убойной силы, что расслабит мышцы, успокоит и придаст ей мужества. Вместо этого, она воспользовалась методикой мастера Кита, которой он обучил ее, плечи опущены и разведены назад, позвоночник расслаблен, и молилась, чтобы она походила на женщину в самом рассвете сил, а не на девочку-подростка в мамкином платье.

Тихий на вид человек сидел за ее столом, в ее комнате, нога за ногу, ладонью охватив колено. Лысоватый. Узкоплечий. Он мог быть никто. Он мог быть никем. Его записная книжка лежала открытой на столе, поверх нее стальное перо, но ничего не было написано. Даже шифром. Вопросы он задавал спокойно, и улыбался, когда она говорила. Мягкий акцент выдавал в нем уроженца Северного Взморья. Там, где у других были свистящие звуки, у него шипящие.

— Магистр Иманиэль не принимал в этом никакого участия, тогда?

— Нет, никакого, — сказала Ситрин. — Речь шла только об эвакуации активов банка из Ванаи в Карс. По имевшейся у магистра Иманиэля информации, мы должны были сделать только это. Если бы снег не перерезал так рано дорогу на Беллин, мы бы поступили согласно его плану.

— А решение отклониться на юг?

— Капитана Вестера.

— Расскажи поподробнее.

Снизу не доносилось ни звука. Капитана Вестера и охранников не было дома, их отослал Кларк. Дюжина наемников, которых он привел с собой, заняла их место. Тишина казалась неправильной. Жуткой. Дождь стучал в окна, словно тысяча крошечных пальчиков барабанили в них, а вдалеке зловеще проворчал гром. Ситрин как могла все расписала в деталях. О том как их перехватили антейские солдаты, как на телеге переправились тайком в Порте Оливия, как спрятались в соляном квартале.

— И только капитан Вестер со своим тралгу охраняли вас в этот момент?

— Я бы не называла Ярдема "его тралгу".

— Эти двое были единственной охраной?

— Да, — ответила Ситрин.

— Благодарю вас.

Она рассказала о нападении Опал, об опасениях Маркуса перед тем, чтобы уехать из города, и о том, что его опасения живы. Она была осторожной, когда речь пошла о подделке документов, сохраняя тон ровным, и придерживаясь фактов. Магистр Иманиэль всегда говорил, что виноватым тебя делает впечатление, что ты чувствуешь за собой вину. Когда она призналась в подаче ложных документов правителю Порте Оливия, аудитор никак этого не прокомментировал, и, даже, не изменил выражения. И только когда история с открытием фальшивого филиала банка осталась позади, и речь пошла о схеме ее инвестиций, кредитов, накладных и комиссионных, она немного расслабилась.

Она проговорила большую часть вечера. Голос стал хриплым, а спина начала болеть от долгого сиденья в одном положении. Если Паерин и испытывал то же самое, то не подавал вида.

— Как долго капитан Вестер консультировал вас по вопросу этих стратегий?

— Он не консультировал, — ответила Ситрин. — Он не пытался, а я не просила его об этом.

— Почему же?

— Он не банкир. Я выделила ему бюджет, необходимый, по моему мнению, для охраны золота, которое мы храним тут, и перемещаем в довольно таки значительных количествах в пределах города, но это все.

— Понимаю. Хорошо. Благодарю вас, госпожа бел Саркур. Это была самая интересная история, которую я слышал за последнее время. Полагаю, все книги и записи у вас здесь?

— Да, — сказала она. — Мы также сняли комнату в кафе у Большого Базара, но все записи перенесли сюда.

— Замечательно.

— Могу ли я также внести предложение? Если можно.

Паерин Кларк приподнял брови. Ситрин сделала глубокий вдох.

— В связи с обстоятельствами, — сказала она, — в этом городе мою особу тесно отождествляют с банком. В связи с тем, что филиал основан недавно, думаю, ни в чьих интересах менять сложившуюся ситуацию. После того, как вы закончите аудит, я надеюсь, что и дальше буду оставаться публичным лицом филиала.

Кларк взял ручку, и захлопнул так и оставшуюся незапятнанной записную книжку.

— Я думаю, вы не поняли ситуацию, — сказал он. — Это… назовем его несчастьем… привело в замешательство банк Медианов в целом, и Комме Медиана в частности. Привело к срыву переговоров в Херезе и Северном Взморье, оттоку ресурсов, включая меня, из нескольких чрезвычайно важных мест. Из того, что вы мне тут рассказали, я сделал вывод, что вас использовал капитан наемников в целях, которые мне до конца не ясны. Но я очень, очень хорош в том, чем занимаюсь. И если есть что-то, чего вы мне не рассказали, я это найду. Я потрачу столько времени, сколько потребуется для рассмотрения каждой заключенной вами сделки. Уже три человека рыщут по городу, выпытывая о вашей деятельности. И если есть что-то, чего нет в ваших книгах, я нахожу, что это слишком. И государственная тюрьма в Порте Оливия далеко не худшее, что с вами здесь может приключиться.

— А сейчас, прежде чем я начну, последний вопрос. Я задам его всего лишь раз. Если вы мне скажете правду, я, возможно, отнесусь к вам благосклонно. Если же солжете, я найду способ сделать вашу жизнь невыносимой. Вам понятно?

Она должна была быть напугана. То, чего Кларк и добивался, конечно. Вместо этого, она ощутила странную умиротворенность. Он ее запугивает. Он снисходителен с ней. И он ее недооценивает. А ее последние условия почили в бозе. Этот человек был задницей, и все, что бы она ему ни сделала, будет оправдано.

— Понятно, — сказала она. Было заметно, как он колеблется, услышав в ее голосе то, чего не ожидал. Она улыбнулась. — Каков же ваш вопрос?

— О чем вы умолчали? — спросил он.

"О том, что собираюсь разделаться с тобой", подумала Ситрин. "О том, что собираюсь одержать над тобой верх".

— Если у вас еще остались вопросы, мастер Кларк, я в вашем распоряжении, — ответила она. — Но мои цифры в порядке.

Всю следующую неделю она провела в изгнании, сидела в кафе или прогуливалась по улицам города днем, ночевала в гостинице неподалеку от ее банка. Ревизор призывал ее ежедневно со списком вопросов и уточнений: Почему процентная ставка указана в этом контракте, а не в другом? Почему определенная сумма была выведена из резервов банка, и когда она будет возвращена? Почему выдан этот кредит, когда в выдаче другого, очевидно более заслуживающего внимания, отказано? Она сидела в своей квартире — ее собственной, черт побери, и позволяла себя допрашивать. У нее был ответ на любой вопрос, и через несколько дней стало своеобразной игрой наблюдать как Кларк пытается ее подловить. Он был умен, и знал свое дело. Она даже начала уважать его. Он делал свою работу еще тогда, когда она не вылезла из пеленок.

Впрочем, она тоже.

Суда ушли в Наринисл. Они несли выжатое масло, вино, хлопчатобумажную одежду, а еще мечты и надежды торговых домов Порте Оливия. Но не несли никаких контрактов или капитала банка Медианов в Порте Оливия, потому что проверка еще продолжалась. Возможно, в следующем году.

Ситрин стояла на дамбе, и наблюдала как суда уходят, буксируемые мимо опасностей, подстерегающих в бухте, а потом паруса поднимаются и наполняются, подобно распускающимся по весне цветкам. Она стояла молча, пока они не растворились в серой дымке между небом и морем, а после наблюдала за дымкой. Кричали чайки, кружась в широком небе, жалуясь, или торжествуя. Капитан Вестер скрестил на груди руки.

— Еще одна приперлась в кафе этим утром, — сказал он. Эта твоя пивоварша с сыном.

— И что ты им сказал?

— С ними беседовал Ярдем. Сказал то же, что и другим. Для нового филиала проверка это нормально, и идите, пожалуйста, подальше, пока тот мужик задает вопросы. Она не выглядела особо счастливой. Хотела поговорить с тобой. Мне не понравилось, когда он сказал, что вы двое затеяли сверку, чтобы затруднить работу ревизора. Обвиняемый Ярдем в чем-то ее обвиняет.

— Я сожалею, — сказала Ситрин. — Если бы я могла, то остановила все это.

— Знаю.

Ситрин поплотнее запахнулась в плащ, и отвернувшись от безбрежного моря, встала лицом к городу. Ее городу. Она не могла с уверенностью сказать, когда это он стал ее.

— Если повезет, жизнь скоро вернется в нормальное русло.

Он топал рядом с ней. Она не могла бы сказать, идет ли она его шагом, или он приноравливается к ее походке.

— У тебя еще есть возможность уйти, — сказал он. — Я могу забрать ключ. Ты можешь вернуть сейф из дворца губернатора. Было бы не плохо. Карс приличный город. Даже если возникнут проблемы с правопреемством, ты будешь там в безопасности. Никто не попытается взять Карс в осаду. Выжди год, забери свои деньги. И можешь делать что угодно.

— Я не могу так поступить, — ответила Ситрин.

— Принято.

Они прошли вниз по длинным побеленным ступеням, и вдоль стены направились в соляной квартал. Где-то по пути, они миновали то место, где погибла Опал, но она не смогла узнать его, и не спросила. Мимо пробежала собачонка с жесткой шерстью, тявкнула на них, и умчалась, когда Маркус сделал вид, что нагибается за камнем.

— Вижу, что ты не пила, — сказал он.

"Я бы младенца утопила за бутылку вина", подумала Ситрин, "но я собираюсь воспользоваться своими мозгами, и без всякого предупреждения".

— И не хочу, — ответила она.

— И ты не спала.

И этого тоже.

Гостиница, которая стала их домом, пока банк оставался оккупированным, располагалась на пересечении двух самых больших в Порте Оливия узеньких улочек. Ее белые стены и деревянная крыша выглядели неприветливо под низко нависшими тучами. Когда они подошли, из дверей шагнул какой-то человек. Она заметила, что Маркус насторожился, не изменив походки. Она почувствовала жжение в горле.

Человек направился к ним. Один из охранников Паерина Кларка.

— Хочет видеть меня? — спросила Ситрин.

— Как всегда, мисс, — сказал стражник. — Думаю, он закончил.

Ситрин сделала глубокий вдох. Час пробил.

— Могу ли я взять с собой капитана?

— Почему бы и нет?

Дорога в банк была не долгой, Но Ситрин остро воспринимала каждый шаг. Ей пришло в голову, что платье не ней было первым, купленным ею в Порте Оливия, одно из изобретенных ею в обмен на пяти-монетную скидку окрашенных "холлскарскими соляными красителями". Подходящий прикид для по настоящему опасной женщины. Она посчитала это хорошим знаком.

Навстречу шел продающий бумажные кулечки с медовым миндалем мальчишка-куртадамец, и Ситрин остановилась, чтобы купить один. Пару штук бросила в рот, одним угостила Маркуса. Паеринов охранник ждал, она протянула кулек и ему. Улыбаясь, он взял две штуки. Так-так, он не прочь принимать от нее подарки. Либо он холодный до мозга костей ублюдок, либо новости от ревизора были хорошие. Нет, решила она, это охранник думает, что они хорошие.

На двадцать дней она была лишена своей комнаты. Поднимаясь вверх по ступеням, она была готова подавить в себе возмущение, но когда поднялась на верх, там все оставалось по старому. Паерин Кларк был привидением, судя по тому, что не оставлял за собой следов.

Человек сидел за столом. В данный момент он писал, из-под его пера появлялись неразборчивые шифровальные знаки, в книгу кодов он не заглядывал. Он кивнул Ситрин, потом Маркусу, закончил строчку, и повернулся к ним.

— Госпожа бел Саркур, — сказал он, — У меня для вас последний вопрос. Надеюсь, вы не против.

Тон его голоса заметно изменился. Она слышала в нем уважение. Справедливо. Она его заслужила.

— Нисколько.

— Я уверен, что точно знаю ответ, но вот этот итог в самых последних книгах. Шестьсот дюжин слитков серебра?

Квартальная прибыль холдинговой компании, — ответила она.

— Да, — сказал аудитор, — Так я и думал. Пожалуйста, садитесь оба.

Маркус придвинул ей табурет, оставшись стоять за ее спиной.

— Должен сказать, я впечатлен. Магистр Иманиэль очень, очень здорово вас вышколил. Мы, конечно, понесли некоторые потери. Но в целом, контракты, которые вы заключили кажется выгодные. Проект городского флота был, как мне кажется, опрометчивым, но так как они отклонили его, то и нам думать о нем нечего.

Ситрин стало интересно, что такого проблематичного нашел ревизор в проекте, но тот еще не закончил.

— Я сейчас же отправляю свой отчет в центральное отделение. Мой основной вывод заключается в том, что вся ваша деятельность здесь была полностью ориентирована на интересы банка в целом. К сожалению, мы обязаны продолжить контракт в Порте Оливия, который не соответствует тому, что мы хотели, но я знаю, вы сделали все наилучшим способом. И, хотя, некоторые аспекты вашего поведения были, конечно, по ту сторону закона, я не вижу смысла в возбуждении каких либо исков.

— Он имеет в виду, что нам все сошло с рук? — спросил Маркус.

— Именно, — ответила Ситрин.

— Приятно слышать.

Паерин забарабанил кончиками пальцев по крышке стола, нахмурился, глубокие морщины прочертили его высокий лоб.

— Не хочу забегать вперед, и, конечно, не могу дать никаких гарантий, — сказал он, — но, возможно, место женщины с вашими талантами в Карсе. Я должен обсудить это с Комме Медианом и другими директорами. Но если вы хотите сделать карьеру банкира, полагаю, можете начинать прямо здесь.

"У тебя еще есть возможность уйти", сказал Маркус менее часа назад. Она все еще может. Настало время убить надежду на это.

— Я бы предпочла начать здесь, — сказала Ситрин. — Вы рассмотрели мое предложение?

Паерин Кларк тупо посмотрел на нее. Потом, стыдясь за нее, кивнул.

— Да. Нет. Мы поставим правомочного члена банка отвечать за этот филиал, пока его не закроют. Оставить вас на этой должности не представляется возможным.

Маркус усмехнулся.

— Делает ли меня плохим человеком то, что я ждал таких слов? — спросил он.

Ситрин не обратила на него внимания. Когда она заговорила, то сидела прямо, и смотрела аудитору прямо в глаза.

— Вы кое что упускаете из виду, сэр. Это книга записей из Ванаи, которой нет среди этих. Должно быть, потому, что старая. И не касается напрямую вашего аудита.

Паерин Кларк подвинул к ней стул. Скрестил на груди руки.

— Это книга, в которой записан мой статус подопечной банка, — сказала Ситрин. — Мой настоящий возраст, и дата, с которой я могу подписывать имеющие юридическую силу договора. Это случится будущим летом.

— Я не вижу, как это все…

Ситрин указала на книги, груды бумаг и пергаментов, действующий механизм ее банка.

— Ни один из этих контрактов не имеет юридической силы, — сказала она. — Законом мне запрещено заключать любого вида договора. Еще десять месяцев.

На лице Паерина Кларка блуждала та же мягкая улыбка, что и в первый день знакомства. Возможно ей только показалось, что он чуточку побледнел. Ситрин сглотнула комок, застрявший в горле.

— Если информация из этой книги станет достоянием общественности, — сказала она, — банку придется напрямую апеллировать к правителю, либо продолжать выполнение договорных обязательств, либо требовать возврата выданных сумм. Я встречалась с губернатором, и, полагаю, что он не склонен заниматься сбором денег у своих граждан для возврата банку, который спешит покинуть его город.

— И где сия книга сейчас? — спросил Паерин Кларк.

— В хранилище губернатора, под моим именем в частном порядке, и отдельно от банка. А ключ от сейфа находится у человека, незаинтересованного в успешной деятельности здесь нашего банка. И если я его попрошу открыть сейф, вы можете использовать все эти бумаги для растопки.

— Вы блефуете. Если это случится, вас обвинят в мошенничестве, воровстве. Искажении фактов. Вас посадят на всю оставшуюся жизнь, и все мы потеряем деньги.

— Я могу вытащить ее отсюда, — сказал Маркус. — Половина личного состава городской стражи это вам шуточки? Я могу доставить ее в приличный дом в Биранкуре к середине зимы.

— Мы банк Медианов, — сказал Паерин Кларк. Вы не можете тягаться с нами.

— А я Маркус Вестер. Я королей убивал, а блефую хреново. Только попробуй ей угрожать, и…

— Прекратите вы, оба, — сказала Ситрин. — Вот мое предложение. Вы оставите филиал в покое, но поставите нотариуса из центрального отделения. Скажем для того, чтобы разгрузить меня. Я остаюсь лицом и голосом, но нотариус контролирует все соглашения.

— А если я откажусь?

Ей хотелось выпить. Она мечтала о теплой постели и мужских руках, обнимающих ее. Она хотела знать наверняка, что поступает правильно.

— Сожгу его дотла, — сказала она.

Мир балансировал на лезвии бритвы. Аудитор закрыл глаза, и откинулся на спинку стула. "Ну что ж", подумала Ситрин. "жизнь в бегах была не такой уж и плохой прошлой зимой. По крайней мере, я могу носить свою собственную одежду". Паерин Кларк открыл глаза.

— Вы ничего не подписываете, — сказал он. — Все договора подписывает нотариус, и только нотариус. Переговоры не проводятся без присутствия нотариуса. Если вы вне закона, вы примете это. Управление остается за центральным отделением. Вы номинальный руководитель. Ничего более.

— С этим я могу жить, — сказала она. И также невысказанное: "Пока я могу это изменить, я могу жить с этим".

— И вы возвращаете недостающую книгу с указанием вашего возраста мне. До того, как я уеду из города.

— Нет, — сказал Маркус, — Она вам ее отдает, не получая ничего взамен. Вы можете отказаться от всего, и она останется ни с чем.

— Ей придется поверить мне.

Ситрин сглотнула. Ей хотелось блевать. Ей хотелось петь.

Она кивнула. Паерин выждал долгую паузу, потом взял исписанные им бумаги, вздохнул, и разорвал на мелкие кусочки.

— Кажется, есть кое-что, чего я не включил в свой доклад, — сказал он, криво улыбаясь. — Поздравляем вас с новым банком, магистра.

Гедер

Погребальную церемонию Фелии Маас в какой-то степени затмила казнь ее мужа. Делая свой выбор, Гедер склонился в пользу казни, как и большинство именитых придворных. Трон короля Симеона стоял на помосте. Астер восседал за ним на таком же троне поменьше. Как король, так и принц были облачены в черный горностай. Было широкое пространство камеры, а в центре коленопреклоненный Фелдин Маас. Его лодыжки и запястья были стянуты проволокой, и даже с галереи, за веревочным ограждением, Гедер мог видеть синяки на его ногах и длинные черные струпья через всю спину. Десять палачей встали неровным кругом вокруг заключенного. Их стальные маски изображали рычащих зверей, а клинки были тупыми и ржавыми.

Сухо ударил барабан. Единственный звук, за исключением шепота какого-то идиота в задних рядах. Гедер пытался игнорировать окружающих, и сосредоточиться на зрелище. Хотя он и опоздал, благородное собрание оставило ему местечко с прекрасным обзором на краю галереи. Рядом с Доусоном Каллиамом стояли двое его сыновей. Гедер был одет в ванайский кожаный черный плащ, совершенно не по фигуре. За лето он похудел, и плащ висел на нем как на палке. Нужно было его ушить. Такое впечатление, что все пялятся на него, а не на то, как умирает Фелдин Маас.

Король Симеон, мрачный и суровый, поднял руку. Толпа на всех трех ярусах галереи затаила дыхание. Даже придурок из задних рядов, и тот замолк.

— Твое последнее слово, предатель, — сказал король.

Фелдин Маас медленно покачал головой. Нет.

Королевская десница упала вниз. Палачи, придя в движение, воткнули свои клинки в плоть жертвы. У Гедера были все основания полагать, что только воля придала силу этой дьявольски тупой стали. Маас вскрикнул, но всего лишь раз. Когда палачи сделали шаг назад, он остался лежать в растекающейся луже крови, с торчащими из его тела десятью клинками. Зрители разом выдохнули, звук напоминал шелест трепетавших на ветру деревьев.

Король Симеон встал. За ним, принц Астер походил на изваяние самого себя, высеченное из белого камня. Гедеру стало интересно, каково это мальчику, только — только отметившему свой девятый день рождения знать, что взрослый мужчина составил заговор с целью убить его, а потом наблюдать за его жестокой кончиной.

— Вот удел и судьба тех, что ложно присягают Расколотому Престолу, — сказал король. — Пусть все, кто был свидетелем свершившегося здесь правосудия дадут слово, что всех изменников Антеи ждет страдание и смерть.

Эти слова вызвали аплодисменты и крики единодушного одобрения. Гедер присоединился к ним, а Доусон Каллиам, наклонившись к нему, закричал, чтобы быть услышанным.

— Это и в твой адрес, Паллиако.

Сказано в более любезной форме, чем до начала церемонии. Тогда он сказал: "Наконец-то ты прогнулся перед Симеоном".

Вновь ударил барабан, и король с принцем вышли во главе торжественной процессии. Явились слуги в красном, чтобы прибрать тело. Маас будет выставлен на показ, с торчащими мечами, в течении семнадцати дней. То, что останется после этого будет сброшено в Раздел, вместе с помоями и сточными водами, и каждый, кто попытается спасти тело для более почтительного погребения, будет повешен. Где-то за Гедером, скрытая от дворян Антеи, открылась дверь. С уходом короля и завершением церемонии гвалт усилился до оглушающего рева. Из-за шума, Гедер не мог разобрать, кто что говорит, так что он просто следовал за едва различимыми перемещениями в толпе, пробиваясь к выходу.

В великих чертогах Королевского Шпиля знать Антеи разбилась на сотни группок. Идущий отовсюду гомон если и не оглушал, то не становился от этого более разборчивым. Он заметил, что люди делают вид, будто не обращают на него внимания, и у него были некоторые соображения по поводу того, что они говорят: "Паллиако утверждает что он путешествовал по Кешету однако он вернулся зная все о заговоре против принца Астера а Ванаи спаленный пожаром был частью его плана и поверьте то что верные ему солдаты вернулись аккурат перед нападением наемников на город вовсе не случайно". Не торопясь, он шел через зал, погруженный в эти мысли.

— Сэр Паллиако, на пару слов.

К нему подошли Кертин Иссандриан и Алан Клин, выглядевшие словно подпорки для книг из адской библиотеки. Гедер улыбнулся. Кертин протянул руку.

— Хочу поблагодарить вас, сэр. Я перед вами в неоплатном долгу.

— Вы? — спросил Гедер. Вопрос заставил руку застыть на полпути.

— Если бы не вы, я так бы и остался союзником тайного врага короны, — сказал Иссандриан. — Фелдин Маас был моим другом, и я допускаю, что эта дружба ослепляла меня, не давая постичь его сущность. Для меня сегодня был тяжелый день, но это было необходимо. И я благодарю вас за это.

Гедер пожалел, что здесь не было Басрахипа просто чтоб знать, притворяется ли Иссандриан. Ладно, как нибудь в другой раз. На то, чтобы ему и его Доброму Рабу выведать все тайны двора уйдут месяцы и годы. Немного великодушия сейчас не помешает. Он пожал руку Иссиандриану.

— Хороший вы человек, Гедер Паллиако, — сказал Иссандриан достаточно громко, чтобы его услышали окружающие. — повезло Антее с вами.

— Благодарю вас господин Иссандриан, — сказал Гедер, соглашаясь с ним. — Только сильный человек способен признать, что был не прав. Я уважаю вас за это.

Они опустили руки, а Алан Клин вышел вперед, протягивая свою. Гедер ухмыльнулся, и пожал ее, подтягивая мужчину поближе.

— Сэр Клин! — сказал он улыбаясь. — Сколько лет!

— Да уж. Это точно.

— Помните ту ночь на марше в Ванаи, когда я напился, а эссе, которое вам показывал сгорело?

— Да-да, припоминаю, — сказал Клин смеясь, как если бы они предавались ностальгии.

Гедер тоже рассмеялся, а затем маска веселья сползла с его лица.

— Ну, так я тоже.

Он отпустил руку Клина, и вышел, испытывая ощущение, будто сама земля поднимается навстречу его стопам. Снаружи день встретил его чистым небом и пронизывающим зимним ветром. Его отец стоял рядом с лестницей, спускающейся к повозкам, и наблюдал за свалкой лошадей, бочек и колес. В руке он держал трубку, но по всей видимости забыл ее раскурить.

— Ну что, политический процесс подошел к своему логическому завершению? — спросил Лерер.

— А ты не присутствовал?

— Слишком я стар для этих кровавых забав. Если что-то нужно сделать, делай. Но нечего из этого цирк устраивать.

— Но король же обязан был сделать его показательным, ведь так? Как и мы, он пытается спасти Астерилхолд от смуты. — Сказал Гедер, почувствовав обиду от того, что отец пропустил казнь Мааса. — Они собирались убить принца Астера.

— Никто не спорит, — сказал Лерер. — И тем не менее, я чертовски хочу домой, смыть с себя грязь Кэмнипола. Мы слишком долго не были в Ривенхальме.

Если мы беремся рассуждать о свободе человечества, прежде всего мы должны осознать его несвободу. Источник происхождения всех рас, даже Первокровных, искать следует в эпоху царствования драконов, а конец этого царствования бесспорно отмечен началом собственно человеческой истории. Не будет преувеличением сказать, что последний вздох последнего дракона явился первым мигом эпохи человечества, во всем ее многообразии. Но, как и любая свобода, имеет она свои границы, и определена тем, что было раньше. Знание наше Империи Драконов в лучшем случае неполно, но я утверждаю, что открытие пещерных дворцов под Такинпалом дает нам наилучшее представление о том, что назвать решил я Эпохой Формирования.

Гедер листал страницы, перечитывая то, что перевел ранее. Бумага была бурой и ломкой от старости. Ему не по душе было работать с документом из страха, что страницы будут ломаться и осыпаться от его прикосновений, но необходимо было как можно тесное знакомство с оригиналом. Ему казалось, что должно быть что-нибудь — какое-то слово или фраза, которые, при альтернативном переводе могли являться ссылкой на существование и историю богини.

Дверь гостиной распахнулась, и вошел Басрахип. Он все еще носил облачение из храма в горах, но добавились ботинки на кожаных подошвах, для ходьбы по мощенным улицам Кэмнипола. Он выглядел совсем не к месту на фоне богатых красных драпировок и мягких кресел кэмнипольской резиденции Паллиако. Сорняк из пустыни среди оранжерейных роз. Он улыбнулся Гедеру и поклонился.

— Снова гулял? — спросил Гедер.

— Я слышал рассказы о величайших городах мира, но и помыслить не мог о чем нибудь столь грандиозном и развращенном. — сказал жрец. — Ребенок не более семи лет отроду лгал мне. И без всякого повода.

— И что же он сказал?

Великан проковылял к креслу напротив Гедера и опустился в него. Дерево скрипело под его тушей, пока он говорил.

— Что за три медяка он мог бы открыть мне мое будущее. Он знал, что это неправда. Ребенок.

— Это был нищий, — сказал Гедер. — Ясное дело, они тебя пытаются надуть. Им нужны деньги на еду. Все же поосторожней с прогулками. Есть районы города, в которых небезопасно. Особенно с наступлением темноты.

— Мой друг, вы живете в эпоху тьмы. Но этот город станет прекрасным когда очистится.

— Был в храме?

— Да, — сказал Басрахип. — Прекрасное здание. Жду не дождусь, когда оно станет моим.

— Бумажная волокита не займет много времени. Еще до того, как двор разъедется, конечно же, а этого ждать менее недели. Но зимой в Кэмниполе нечем заняться.

— У меня хватает забот.

— Я тут читал, — сказал Гедер, — и кое-что меня беспокоит.

— Да?

— Богиня извечна. Она была там при появлении драконов, она была там пока существовала Империя Драконов, но единственные упоминания Доброго Раба или Синир Кушку, которые я встречал, появляются в самом конце, во время последней войны. К тому же, о них говорится так, будто их создал Морад, типа, как Астерил создал Тимзинаи, а Вайлот создал Утопленных. Я просто не понимаю, как такое может быть.

— Может и не может, — сказал жрец. — Ты не должен слишком доверять писанным словам, друг мой. Они суть каменные яйца лжи. Вот. Я тебе покажу. Прочитай что-нибудь из твоей книги.

Гедер листал страницы, скользя пальцами по словам, пока не нашел легкое для перевода место.

"Шло четвертое столетие правления Дракона Вайлота, когда эта политика сменилась."

— Это правда? — спросил его жрец. — Неправда? То, что ты сказал? Нет, старина. Ни то, ни другое. Твоя речь ничего не значит. Это всего лишь слова, которые ты тупо повторил. Напиши о чем нибудь, и ты убьешь это. Только о живом слове можно сказать, что оно истинно. Мои братья и я слушали друг друга, передавая слово богини из поколения в поколение, и мы знали, что от первого до последнего говорил истинно. А ваши книги? Чернила да бумага. Мертвы. Бездушны. Ты был бы мудрее, не слишком доверяя им.

— О, — сказал Гедер. — Я… никогда не смотрел на вещи под таким углом. Так значит..?

— Гедер?

В дверях стоял Лерер Паллиако. Его туника, официального покроя, была цветов Дома Паллиако — голубого и серого, с серебряными пуговицами на рукавах. Его рука сжимала косяк, словно он нуждался в опоре, чтобы держаться ровно.

— Что случилось, папа?

— У нас гость. Идем со мной.

Гедер вскочил, тревога стянула кожу. Басрахип переводил взгляд с дверного проема на Гедера, и обратно.

— Будь здесь, сказал Гедер. — Вернусь, как только смогу.

Лерер молча шел по залам. Слуги, обычно жужжащие по комнатам, словно пчелы на лугу, попрятались кто куда. У дверей личной приемной он остановился. На секунду Гедер подумал, что он хочет что-то сказать, но Лерер только покачал головой, открыл дверь и вошел.

Личный кабинет был создан для удобства. Свечи, в канделябрах из полированного серебра, умножающих их свет вдвое, наполняли комнату ароматом меда и теплом. Жаровня, пустая и закопченная была отставлена в угол. Свет падал из западного окна, и оббитые бледным шелком стулья, на которые он падал, казалось, светились сами собой. Мальчик в серой тунике взглянул на него торжественно, и Гедер понял, что его узнали. На дальней стене огромная картина в рост человека изображала дракона с зеленой чешуей, возвышавшегося над фигурами, символизировавшими тринадцать человеческих рас. И смотрел на картину король Симеон.

Король обернулся.

Лерер поклонился и промолвил: "Ваше Величество". Гедер поклонился миг спустя, торопливо, и с чувством, что необходимо наверстывать упущенное. А мальчик был принцем. Принц Астер и король Симеон.

— Рад наконец-то видеть вас, Гедер Паллиако, — сказал король. Гедер воспринял использование его имени как позволение говорить.

— Я… Гм, благодарю вас. Для меня тоже удовольствие видеть вас, Ваше Величество.

— Вы знаете традицию, требующую, чтобы принц был принят в благородный дом с наивысшей репутацией. В семью, которая даст присягу защищать его в случае необходимости.

— Да, — сказал Гедер. — И?

— Я пришел просить вас взять на себя эту роль.

— В смысле, моего отца? Наш дом?

— Он имеет в виду тебя, а не меня, — вклинился Лерер.

— Я… Я ничего не знаю о воспитании мальчиков. Со всем уважением, Ваше Величество. Это не та мысль, что первой могла бы прийти мне в голову.

— Сбереги его, — сказал король. Голос его прозвучал не повелительно. Не официально. Но как у человека, готового просить и умолять. — Просто сбереги его.

— Мой мальчик, при дворе сейчас тебя либо любят, либо боятся, — сказал Лерер. — Половина из них скажет, что ты величайший герой Антеи нашего времени, а другая половина ничего не скажет, из страха привлечь твое внимание. Уверен, это достаточная причина для того, чтобы принять титул протектора.

— Я не сделаю этого, — сказал Гедер. — Я ничьим протектором еще не был. Ты им должен стать, отец. Ты виконт Ривенхальма.

— А ты барон Эббинбау, — сказал король Симеон.

— Эббинбау?

— Кто-то ведь должен был принять владение Маасов, — сказал Лерер. — Кажется, это ты.

— Ну, — сказал Герер., ухмыляясь от уха до уха. — Ладно уж.

Принц Астер встал и подошел к Гедеру. Он не был крупным ребенком. Гедеру всегда казалось, что он выше ростом. У него были серые глаза и серьезное лицо покойной королевы, но подбородок отцовский.

— Я обязан вам жизнью, господин Паллиако, — сказал мальчик. Его речь звучала как заученная. — Я буду рад видеть вас в качестве своего протектора, и, клянусь, что буду достоин чести являться вашим подопечным.

— А ты хочешь этого? — спросил Гедер. Лицо мальчика дрогнуло. В глазах блеснули слезы.

— Говорят, я больше не могу оставаться с папой, — сказал он.

Гедер почувствовал, что тоже прослезился.

— Я тоже в детстве потерял мать, — сказал он. — Может, я смогу стать тебе дядей? Или старшим братом.

— У меня нет братьев, — сказал Астер.

— Видишь? У меня тоже, — сказал Гедер. Астер попытался улыбнуться. — Вероятно, нам нужно почаще навещать твоего отца. И моего. О Боже, мне что, отправляться в свое владение? Отец, я уезжаю в свое владение.

— Да, — сказал Лерер. Полагаю, Его Величество не желает быть единственным в этой комнате, кто теряет сына.

Гедер едва его слушал. Этим утром он был героем. А сейчас у него была собственная вотчина, и местечко при дворе, за которое люди бились, а иногда и умирали. Сэр Алан Клин обделается, когда услышит, что стал врагом протектора принца Астера.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Я беру на себя эту почетную обязанность, и позабочусь о полной безопасности Астера. Клянусь в этом.

Король плакал, слезы струились по щекам, но голос не дрогнул, когда он заговорил.

— Уповаю на вас, господин Паллиако. Я… Я сделаю заявление на последнем собрании двора. Я позабочусь, чтобы вы заняли место, согласно вашему новому положению. Это замечательнейший день для королевства. И я благодарен вам за это.

Гедер поклонился. Ему хотелось мчаться по улицам, петь и скакать. Хотелось пойти похвастаться перед всеми друзьями, начиная с Джори Каллиама, и…

— Можно похитить принца? — спросил Гедер. — На пару минут? Есть кое-кто, с кем я бы хотел его познакомить.

В гостиной, Басрахип пересел в кресло Гедера. Огромные ручищи медленно переворачивали страницы, широкое лицо кривилось презрением. Гедер кашлянул. Жрец поднял глаза, взгляд его сместился с Гедера, на стоящего рядом принца.

— Басрахип, верховный жрец богини, разрешите представить вам моего нового подопечного, принца Астера. Принц Астер, это Басрахип.

Принц вышел вперед, остановился на должном расстоянии, и склонил головку. Он походил на котенка, приветствующего быка.

— Я очень рад познакомиться с вами, сэр, — сказал принц.

Басрахип улыбнулся.

— Нет, мягко сказал он. — Совсем не рад. Но дай срок, юный принц. Дай срок.

Content

Дэниэл Абрахам
Путь Дракона

Пролог. Отступник

Капитан Маркус Вестер

Сир Гедер Паллиако, наследник виконта Ривенхалм

Ситрин Бел Саркур

барон Доусон Каллиам

Гедер

Маркус

Гедер

Ситрин

Маркус

Доусон

Ситрин

Гедер

Доусон

Маркус

Гедер

Ситрин

Доусон

Маркус

Гедер

Ситрин

Доусон

Гедер

Ситрин

Маркус

Доусон

Гедер

Маркус

Гедер

Доусон

Ситрин

Гедер

Маркус

Ситрин

Гедер

Доусон

Ситрин

Гедер

Баронесса Клара Каллиам

Ситрин

Доусон

Гедер

Клара

Маркус

Ситрин

Гедер