Жердин Борис

Ничего кроме правды

Посвящаю моей маме.

ОТ АВТОРА

Перед Вами не обычная книга. Впервые удалось создать то, над чем в течение веков безрезультатно бились ученые всего мира. Явление народу этой книги можно сравнить только с открытием философского камня и с изобретением колеса.

Это – первая в мире ЦЕЛЕБНАЯ КНИГА!

Необходимое предупреждение: не старайтесь проглотить эту книгу целиком, за один присест, ибо это может вызвать бессонницу, прободение головного мозга и неконтролируемый рост либидо.

Министр здравоохранения США советует принимать не более одного рассказа в день, желательно после обеда, в кругу семьи, предварительно удалив детей и беременных женщин.

Некоторые рассказы не рекомендуется читать вовсе.

ВИШЕНКА (автобиографическое)

Когда я был маленький, я очень восхищался Мичуриным. Мичурин был моим героем. Я даже посадил во дворе маленькую косточку вишни и собирался, когда она вырастет, скрестить ее с грушей. Каждое утро я выходил во двор посмотреть как ведет себя моя вишенка, не проросла ли еще.

Я усердно поливал ее из зеленого чайника, который брал на кухне с разрешения бабушки. Потом я заболел перитонитом, вернее сначала у меня был аппендицит, а потом, когда все прорвалось и загноилось, начался перитонит. Мне сделали операцию: сначала одну, потому другую. Все думали, что я умру, и очень жалели меня.

Но я выжил.

Я совсем забыл про свою вишенку, но однажды, выйдя во двор, я увидел огромное развесистое дерево, все покрытое цветами. Это была моя вишня!

Позже я скрестил ее с грушей, яблоней и сливой, потом привил к ней смородину, лимон, апельсин, ананас и шиповник. Вишня цвела и плодоносила.

Не успевали снять урожай яблок, как на соседней ветке начинали желтеть бананы, большие румяные груши просвечивались на солнце сквозь густые цветы ананаса, а когда я привил к ней манго и дуриан, она и вовсе стала похожа на волшебное дерево из какой-то удивительной сказки.

Позднее я привил к моей вишенке маленькую веточку марихуаны с далекого острова Ямайка. Люди отовсюду приезжали посмотреть, как она прижилась.

Соки марихуаны, циркулируя по капиллярам дерева, создавали удивительный эффект – стоило съесть всего одну вишенку, как ты оказывался где-то далеко-далеко.

Все восхищались моим деревцем и только много лет позднее, когда наступили холода, люди спилили мою вишню и сожгли в печке, как простое бревно.

ЦЕЛИТЕЛЬ

Хотите верьте, хотите нет, но я вам чистую правду скажу.

На сегодняшний день я самый сильный экстрасенс в мире.

Я обладаю совершенно нечеловеческой силой – лечу абсолютно любые болезни, воздействуя на людей посредством смещения сознания и трансформации биополя.

Первой мое воздействие заметила мама.

Я родился в Гомеле в пересыльной тюрьме и до пяти лет прожил в лагере особого режима в Синдоре, Коми АССР. Мама отбывала срок по обвинению в шпионаже. Оно было построено на переписке с отцом, который тогда жил в Париже.

Я плохо помню первые два года, проведенные в зоне, но мама рассказывала, что когда она возвращалась с лесоповала совершенно разбитая и брала меня на руки, усталость мгновенно проходила. Отмороженные пальцы чудом возвращались к жизни. Зэки тоже заподозрили что-то неладное, когда возле наших нар в январе месяце вылезли подснежники, а у соседки слева, саботажницы Прасковьи Семеновой, прорезались передние зубы. А ей тогда было уже 74 года.

Начальник зоны прислал свою жену посидеть со мной, пока мама была на работе, и она родила от меня здорового ребенка, хотя врачи уверяли, что она совершенно бесплодна. Тогда зэки стали драться за место поближе к нашим нарам. Только за то, чтобы подержать меня на руках, маме платили полкило сала. Зэки из мужской зоны старались тоже подобраться поближе, даже подкоп сделали под наш барак.

А потом я оживил Кольку Филина. Он свистнул полушубок начальника, и его охрана так отделала, что он уже дышать перестал. Его на улицу за ноги выволокли подыхать на мороз. Мама поднесла меня к нему на руках, и я только потрогал его через проволоку: «Вставай, дяденька».

Он через пять минут очнулся, все отбитые внутренности встали на место. Колька нас тогда взял под свою опеку. «Кто тронет–кожу живьем сниму». После этого слава обо мне пошла по всем лагерям и, когда мне исполнилось три года, на совете авторитетов мне было присвоено почетное звание вора в законе, и кличку мне дали «Целитель», а маме «Матка Хари». Но она попросила, чтобы ее звали по имени отчеству. Так и осталась она Бела Давидовна, но за глаза все равно «Матка Хари» называли, в честь какой-то известной шпионки.

Зэки выдали маме бархатную фуфайку и перевели с лесоповала на кухню. Ей все старались угодить, очень уважали.

А потом такое началось!

Никто не хотел выходить на волю, даже те, кто отмотал свой срок, старались совершить мелкие провинности, чтобы их в зоне еще подержали. Из соседних лагерей участились побеги.

К нам!!!

Заключенные бежали сотни километров, бежали в наш лагерь!

Зимой 1954 года Васька Крот, известный медвежатник, совершил дерзкий побег с Магадана. Он шел два месяца по льду, тундре и замерзшей тайге, съел своего попутчика, после чего вначале марта уже ломился в нашу зону и требовал, чтобы его посадили в карцер. Задняя стена карцера примыкала к нашему бараку. Через три дня у него полностью прошел геморрой, цинга и туберкулез. Он стал совершенно здоровым человеком.

В 1955 году нам вышла амнистия, но в Синдоре был траур.

ЗК прощались с нами и даже начальники плакали.

Мы уезжали под звуки сборного духового оркестра. Я смотрел в окно на сторожевые вышки, колючую проволоку, серые крыши бараков и, впервые в жизни, мне было немного грустно. Гомель встретил нас парадом, я был уверен, что это все по случаю нашего приезда. Везде было полно цветов и разноцветных шариков (на них было написано 1 МАЯ). Все люди улыбались, только мои родственники все время плакали, целовались и плакали, целовались и плакали, как маленькие. Дядя Абраша нес меня на своей шее всю дорогу домой и тоже плакал.

Мне было очень стыдно за него.

Я впервые видел своих родичей; никогда не думал, что их у меня так много.

Только мы пришли домой и сели за стол, как в дверь постучали. Два дяденьки в серых плащах долго разговаривали с мамой на кухне. А мои родственники уже не целовались, а все плакали и ничего не ели, хотя на столе было полно еды. Я уплетал салат с картошкой и колбасой и нахваливал «пайку». Потом дядьки в плащах ушли и мама стала что-то говорить родичам на странном языке. Я ничего не понимал, хотя неплохо умел ботать по фене. Потом мама сказала торжественно: «Завтра едем в Москву». Я был уверен, что она пошутила, и не предал ее словам никакого значения, но уже утром прыгал на мягких бархатных диванах вагона первого класса. Поезд мчался в Столицу Нашей Родины.

Вагон был очень красивый, как дворец на колесах, но совершенно пустой, только мы и те два дяденьки. Там я первый раз в жизни попробовал апельсин. Я и не подозревал, что на свете существуют такие вкусные вещи. Проводник приносил чай и конфеты. Я чай не пил – в зоне начифирился, а конфеты я ел с удовольствием. Проводник все улыбался и спрашивал, как я себя чувствую.

Странный человек.

Как может себя чувствовать мальчик, который скоро увидит Кремль и Красную площадь. Я был на седьмом небе. Мое маленькое сердечко переполняла любовь к нашей великой Родине.

Нас поселили в огромной светлой квартире. И хотя военный по ошибке запер дверь снаружи, и мы не могли пойти в город, я был беспредельно счастлив: из окна был виден Кремль и в вазе лежала целая гора апельсинов. Потом военный привез нам вкусную еду. Мы наелись и долго сидели у окна: кушали апельсины и смотрели на кремлевскую звезду. Она светилась ярче всех звезд на свете.

Мы заснули поздно на диване у окна, крепко обнявшись, как на нарах. А ночью нас разбудили военные. Со сна мне почудилось, что мы еще на зоне, я подумал, что снова будет обыск. «Обижаешь, начальник», – сказал я, натягивая сапоги. Но дядька в шляпе потрепал меня по голове и улыбнулся, говорит, в Мавзолей пойдем. Я был уверен, что он врет: ночью, в Мавзолей? Горбатого, думаю, лепишь, дядя, кому пули льешь?

Сначала мы ехали на машине, потом шли по какому-то подземному коридору. Мы вышли в Мавзолей через тайную дверь.

Перед нами, как живые, лежали вожди.

Я не верил своим глазам.

Сперва я подошел к Ленину, но дядя в шляпе взял меня за плечи и подвел ко второму стеклянному гробу. «Концентрируйся на этом товарище», – сказал он строго.

Я не знал, как это – концентрироваться. Я смотрел на Иосифа Виссарионовича, на его взрытое оспой лицо, колючие усы, рыжие волосы.

Он был похож на нашего начальника лагеря, и мне почему-то стало страшно, хотя покойников я видел и раньше. Но я не подал вида, что боюсь, а только отвел глаза и стал незаметно смотреть на Ильича. Ленин был как на картинке в букваре: добрый-добрый, только очень маленький. Совсем.

Я смотрел на него искоса, чтобы они не увидели, и вдруг у Ленина задергалась бровь. Я думал, мне показалось, но это сразу заметил дядька в шляпе. Он заорал как резаный: «Прекратить немедленно!» Военные бросились ко мне, но мама их опередила, она обняла меня и отвела в сторону.

Я не понимал, что произошло.

Тот дядька кричал на военных и топал ногами. Правда, я слышал только обрывки фраз: «...только не этого козла», «...уберите жиденка к чертовой матери». Потом военные везли нас на вокзал.

Они были очень сердиты.

Назад мы ехали уже в общем вагоне. Там было весело как в бараке. Дядьки играли в карты, а один инвалид рассказывал смешные анекдоты. По дороге я все допытывался у мамы про какого козла говорил тот дядька в шляпе и что такое «жиденек». Первое мама сама не поняла, а вот второе объяснила. Тут я впервые почувствовал, что я не такой как все.

Я молча сидел всю дорогу, смотрел в окно и ни с кем не разговаривал.

***

Когда мы из Москвы вернулись, нас уже никто не встречал, мама не успела отправить телеграмму. С вокзала мы шли пешком. Я все думал про себя: «Горе-путешественник, в Москве был, а Красную площадь не видел, стыд и позор».

Когда мы домой зашли, Аня даже сковородку уронила, нас так скоро не ждали. Дядя Абраша схватил меня на руки и стал бросать под потолок, а все тетки и бабушка прыгали как зэки, когда им хлеб бросали через забор. Я не сопротивлялся, не хотел их обижать. Потом мы кушали, но они мне все время в рот смотрели, даже неудобно как-то.

После обеда я сел на диван с ногами и стал им про зону рассказывать. Наколкой своей похвастался – факел за колючей проволокой. Но они опять начали плакать, то целоваться, то плакать, совершенно ненормальные. «Тут радоваться надо, – говорю, – я теперь вор в законе, меня все уважают. Если вас кто тронет, только скажите, Колька Филин всем пасть порвет. Со мной не пропадете, век свободы не видать». Спел им пару хороших песен: «Журавли», «Здравствуй, мать». Им очень понравилось. Потом чай пили, спать пошли поздно. Я еще долго лежал с закрытыми глазами, вспоминал зону, наших ребят и Москву вспомнил, звезду кремлевскую, из окна видную.

А ночью мне приснился сон. Как будто захожу я в барак: темно, печка не горит, никто не отзывается, снег на полу. Присмотрелся, все зэки на нарах лежат. Подхожу ближе, а они мертвые, инеем покрыты. Нехорошо мне стало. Вышел на двор, а там бескрайняя снежная равнина, и на снегу везде пятна черной крови. Тут собаки залаяли. Я побежал, но ноги не слушаются, как будто налиты свинцом, еле отрываю от земли. Вижу, начальник с собаками показались, смотрю, а это не начальник вовсе, а товарищ Сталин зубами щелкает, рычит как зверь. Вот тоща мне по-настоящему стало страшно. Хочу кричать, но в горле пересохло, не могу звука издать. И вдруг, как будто какая-то пружинка распрямилась у меня в животе. Я подпрыгнул в воздухе и полетел легко-легко, как птица. Страха как не бывало. А в душе поднялась такая радость, что даже слезы потекли, так стало хорошо.

Проснулся. Солнышко светит, я один в комнате. На кухне родичи вполголоса разговаривают, едой вкусно пахнет. Смотрю, у кровати стоит гармошка, как настоящая, только поменьше. Я взял ее, тихонько надел на плечо и как развернул, ударил по клавишам и запел: «Гоп со смыком – это буду я». Родичи прибежали, смеются, радуются, как будто письмо с воли получили. «То-то, – говорю, – это лучше, чем слезы лить. Будем новую жизнь начинать».

Так мы и зажили: дружно и весело всем на зависть.

***

В 1957 году я пошел в первый класс, но слухи обо мне уже распространились по всей России.

Во дворе больные разбили лагерь. Со всех концов страны приезжали.

Соседи были не очень довольны, комнаты сдавали по десятке в день за койку. А у кого денег не было, во дворе штабелями спали. Я в день по 200 человек ставил на ноги, больше не мог. Уроки не успевал делать, даже к директору вызывали.

Он говорит: «На второй год оставлю. Ты совсем разленился, Борис».

А я ему: «Подлянку шьешь, начальник, обижаешь Целителя. Смотри, допрыгаешься».

Никак не мог от тюремного жаргона отвыкнуть.

Родичи очень переживали.

Мы с дядей Абрашей как-то пошли в баню попариться, а один мужик командировочный, наш веник взял. Вижу, нет веника. Захожу в парилку: «А ну, – говорю, – козлы, кто веник тиснул, колитесь падлы чья работа, пришью пидора». Мужики так и присели. Абраша очень извинялся. Я не знал, что он тому дядьке разрешил нашим веником попользоваться.

У меня с мамой тогда произошел очень серьезный разговор. «Прекрати, – говорит, – тюремные замашки. Я не посмотрю, что ты вор в законе. Еще повторится, будешь строго наказан, посажу в карцер». Карцером у нас был туалет. Мама там тушила свет и снаружи закрывала дверь на крючок. Я сидел пару раз. Первый, когда мы с Валькой Даниленко разбили бабушкину настольную лампу, а второй, когда мы с ней без спроса решили пожениться и ушли в Москву. Я ей хотел показать кремлевскую звезду. Железнодорожники нас поймали уже в Новобелице. Мы шли по рельсам, пели песни, я на гармошке играл. Нас чуть поездом не задавило. Я тогда в карцере три часа просидел, это было неправильно.

Больные ждут во дворе, а мама меня в карцере гноит. Но Вальке досталось еще хуже: ее батька был ментом. Он ее офицерским ремнем высек, сука позорная, только слабых может обижать. Я хотел тогда Филину письмо накатать, но Валька отговорила – пусть живет. Мол, какой-никакой, а отец все же.

А через год все закончилось. Трое прокаженных убежали из сибирского лепрозория и ко мне лечиться пришли. Городские власти очень перепугались. Всех больных разогнали. Санэпидемстанция весь двор хлоркой залила, боялись распространения заразы.

Наряд милиции полгода дежурил у дома, пока все не стихло. Они пустили слух, что мы с мамой уехали на целину. Тогда паломничество началось: все больные, да дураки поперлись туда сажать кукурузу.

Но мне тогда стало посвободней, начал хорошо учиться, второй класс без троек закончил и мало-помалу стал отвыкать от блатного жаргона.

***

Вчера исполнилось ровно 30 лет, как я дал подписку о неразглашении. Теперь могу все рассказать подробно.

Пока Хрущев был в силе, меня ни разу в Москву не вызывали, у них был какой-то свой кремлевский экстрасенс. Обходились без меня. Да и не любили Хрущева в Политбюро. Он был у них поводом для насмешек. За глаза его называли не иначе как «сраный кукурузник». Зато Брежнева любили все. Он был свой в доску, первый официально разрешил воровать. «Тащите, – говорил он, – все что можете. Жизнь короткая». К нему за это и в народе хорошо относились. Он всем медали давал и ордена.

Но к несчастью, он очень обжирался, черную икру страшно любил. За один присест съедал полбочонка, здесь никакие сосуды не выдержат.

Я тогда приехал в Гомель на каникулы из Ленинграда. Сижу во дворе, вижу въезжает черная «Волга», сразу понял–за мной. Видно, думаю, в Кремле что-то случилось.

Как в воду смотрел.

Отвезли меня на военный аэродром, а оттуда на сверхзвуковом истребителе в Москву. Все дело два часа заняло. Доставили меня в Кремль. Везде врачи, члены Политбюро, все шушукаются, нервничают.

Андропов подошел ко мне и говорит: «Так мол и так, несчастье, выручай, Борис. Умер Леонид Ильич, объелся икры с коньяком, упал со стула и язык откусил при падении. Оживи, пожалуйста, если можешь».

Захожу в кабинет.

Он лежит на кушетке весь синий, а рядом кремлевский экстрасенс Анатолий Кашпировский, потный, глаза вылупил, кряхтит, руками машет.

Андропов ему говорит: «Отойди Толя, а то обделаешься, тебе только геморрой лечить партработникам. Дай дорогу новому поколению».

Тот, конечно, обиделся, но отошел.

Я смотрю на Брежнева, смотрю, прямо между глаз. Пять минут смотрел. Слышу, заурчало у него в животе, заработал организм, газы пошли, зашевелился. Все сразу к нему подбежали как ни в чем не бывало. «Как спалось, Леонид Ильич», – спрашивают. А он хочет что-то сказать, но не может, языка-то нет.

Только мычит.

Его сразу отвезли в операционную, пришили язык, только нервы неправильно соединили. Я сразу почувствовал, но специально не стал им говорить. Признаюсь, я это для смеха сделал.

С тех пор Брежнев стал плохо ворочать языком. Зато общее самочувствие я ему очень поднял: у него даже появилась эрекция. Он тогда на заседании Политбюро снял штаны и всем показывал. Смотрите, мол, какой я герой. Все очень смеялись, в ладошки хлопали. Ему за это дали вторую звезду Героя Советского Союза.

Андропов тогда потребовал с меня эту подписку: «На 30 лет, – говорит. – Потом можешь всем рассказывать. После нас – хоть потоп». Атеист он был и сволочь порядочная. Он мне сказал: «Если у нас что случиться, мы по радио и по телевидению будем давать скрипичные концерты, Шостаковича или еще какого дурака. Как услышишь, крути педали, готовься, машина будет ждать. Если не дома, звони, давай координаты, не пропадай».

Я Брежнева оживлял еще четыре раза, но он все хуже и хуже был, в конце уже еле стоял на ногах, живой труп. Икру от него прятали, но ему все равно кто-то приносил. Напорется и с копыт.

Как я вижу скрипки по телеку – сумку на плечо и во двор. Машина уже подана. Только сверхзвуковой самолет я плохо переносил. От перегрузок уши болели ужасно, пока не привык.

А в последний раз я был на рыбалке, когда его кондрашка схватила. Приехал в Москву через три дня. Он уже почернел, в ванне со льдом держали, чтобы не завонялся. Я еще спросил у них, стоит ли оживлять. У него нет биополя, полное бревно и на негра похож. «Оживляй, – говорят, – мы его припудрим для съезда».

Как знаете, мое дело – маленькое.

Оживил я его, а он встал, весь дрожит, рычит как дикий шакал, глаза закатил, просто зомби какой-то.

Черненко, дурак, подошел близко: «Как здоровьичко, Леонид Ильич». А тот ему в горло зубами вцепился и кровь пьет. Они все ужасно перепугались. Но Андропов не растерялся, подошел сзади и всю обойму ему в затылок разрядил. Только мозги по комнате разлетелись. Черненко упал на пол, бьется в истерике, штаны обмочил. А Андропов говорит: «Вставай, не бойся, твое время царствовать пришло».

Когда Брежнева хоронили, ему маску на лицо одели, потому что у него головы практически не осталось, только мешок с икрой, да восковая маска.

Все.

Больше ничего в том гробу не было. И не подумайте. Я ничего не соврал, все здесь правда от начала до конца.

Но это была только первая дворцовая интрига, которой я стал свидетелем.

***

К Черненко меня вызывали три раза.

После того, как его Брежнев укусил, он окончательно свихнулся. Даже биополе у него было серое, не как у людей. Он очень болел, часто падал и часами лежал без сознания. А делал только в штаны. Туалет не признавал ни в какую.

Но Андропов меня сразу предупредил: «Ты говнюка не очень-то лечи, ему давно пора на тот свет».

Я приеду, помашу руками для вида и домой. Поэтому Черненко долго не продержался. Он днем спал, а ночью ходил по Кремлю в ночной рубашке, пугал охрану. Умер страшной смертью – собаки загрызли.

Не везло ему с укусами.

В Кремле был собачий питомник. Шесть ротвейлеров и четыре волкодава, все с родословной, из питомника Гиммлера, трофейные. Злые, как черти. Они Кремль охраняли. Их выпускали на ночь, чтобы никто через стену не перелез.

Тоща как раз было полнолуние. Черненко вышел, как обычно, и пошел голый по Кремлю шататься. Как его охрана прозевала–никто не знает, но я думаю, Андропов им шепнул на ушко: «Пусть, мол, гуляет, божий человек, не трогайте засранца». Одним словом, порвали его собаки на мелкие куски. Меня даже звать не стали. Ничего практически не осталось, только берцовая кость да ботинки. Хоронили восковую копию, это даже на фотографиях было видно.

А когда Андропов пришел к власти, я сразу понял – не даст он мне спокойно жить. Стали меня таскать туда-сюда, туда-сюда. То у него несварение, то голова болит, то просто для профилактики. Я догадался, хочет он с моей помощью вечно царствовать. Я его ужасно не любил. Он хотел все обратно повернуть, на сталинские рельсы. Сразу начал гайки завинчивать. Я ему говорю: «Не нужно меня по пустякам тревожить, у вас для мелких заболеваний есть Кашпировский, не стоит мою целительную энергию по мелочам разбазаривать». Как бы не так. Ему на меня начхать: по три раза в месяц стал вызывать. И еще угрожает: «Не приедешь вовремя, посажу на Лубянку, всегда будешь под рукой».

Все, вижу – нет больше жизни. Надо меры принимать. Я ему за это закупорку сосудов устроил.

Когда он сообразил, уже было поздно. Я, правда, две недели просидел в погребе у тещи на даче.

Ждал, пока нового царя выберут.

***

К Горбачеву я отношусь очень хорошо – он мне дал вольную. Дельный мужик, с ним хоть договориться было можно, держал слово.

Я ему прямо сказал: «Если меня с семьей отпустишь в Америку, я тебе здоровье так укреплю, будешь как молодой, хреном гири поднимать». Стукнули по рукам. Я ему провел всего три сеанса, у него столько энергии появилось, все начал перестраивать, реформистом стал, объявил гласность.

Он ко мне тоже относился по-человечески: приглашал на банкеты, за работу только валютой платил, счет открыл для меня в швейцарском банке, понимал, что мне скоро уезжать.

Я ему за это очень благодарен.

Только раз я с ним опозорился.

Когда я последний сеанс провел, он даже светиться стал, нимб появился. А утром звонит: «Что же ты наделал, такой-сякой. Я в душ пошел, а пятно и смылось, как же меня теперь будут узнавать. Мне скоро Нобелевскую премию мира получать». «Извините, –говорю, – это побочное явление, ничего не могу поделать. Если бы я знал, что это пятно так дорого, я бы вам горшок на голову одел во время сеанса». Он посмеялся: «Ладно, Бог с тобой, как-нибудь разберемся».

Ему теперь секретарь это пятно по трафарету ставит несмываемой краской. Обновляют раз в месяц.

У Михаила Сергеевича, надо сказать, очень хорошее чувство юмора.

У них в Кремле был маскарад на Новый год. Ельцину маски не хватило, а Горбачев ему и говорит: «Зачем тебе маска, Боря, ты и так на свинью похож». Ельцин обиделся сперва, а потом посмотрел в зеркало – да, и правда, есть сходство, но все равно затаил обиду. Умел Михаил Сергеевич себе врагов наживать. Но человек он очень неглупый, есть у него эта народная смекалка. Дом купил возле нас в Принстоне. Чуть что, сразу приезжает, вроде навестить. «Как жена, что нарисовал нового, как дочка учится». Я его вполне понимаю, поближе хочет быть к целительному воздействию, а деньгами бросаться не может, у них очень большие расходы.

Но я с него все равно бы не стал брать деньги, он нас на волю выпустил. Путь живет счастливо, радуется жизни.

А в Москву я больше не поеду.

Последний раз Ельцин со мной поступил по-свински. Я ему все полностью зарубцевал, а он мне рублями дает. «Извини, нету свободных долларов, а банк уже закрылся, не успели поменять». Хрен с ним, думаю, взял я чемодан этой макулатуры. С утра хотел сам пойти поменять. А к утру у них обвал произошел – рубль обесценился. Я сразу давай звонить в Кремль. Не тут-то было, он трубку не берет, секретарь говорит, что улетел в Сочи.

Я такие дешевые номера никому не прощаю.

Это же ясно, что он все знал заранее. Вот пусть теперь сам лечится. Мне и в Белом доме хватит работы. У Клинтона после скандала очень ослабла эрекция, думаю, на нервной почве. Вчера, слава Богу, признали невиновным. Вечером сам позвонил, довольный, попросил апойтмент на следующую среду. У него в четверг свидание, не хочет безоружным идти.

Я его прекрасно понимаю. На хрена это власть, если нельзя трахаться. Клинтон у меня хочет купить две картины для Белого дома, пейзаж и мой автопортрет. Я с него 50 тысяч запросил. «Беру, – говорит, – не сомневайся».

Даже смешно, будет теперь моя личность висеть на стенке рядом с Джорджем Вашингтоном.

Вот как все интересно поворачивается.

ОТЕЦ

Сегодня ночью мне приснился отец. Я заблудился в большом старом городе, похожем на Венецию. Узкие улочки с обрывками голубого неба, перетянутого веревками, несли меня вперед.

Мокрые паруса белья трепетали над головой под порывами соленого ветра. У собора с обветшалыми стенками, среди античных колонн, покрытых плесенью, люди в странных одеждах продавали какой-то ненужный хлам: колеса от велосипедов, ржавые мясорубки, стиральные доски, поломанные зажигалки. Они расхваливали свой товар, торговались и спорили на непонятном языке, но я, ничего не купив, ушел по кривой улочке навстречу бегущим ручейкам воды.

Наступали сумерки.

Похоже, что я гулял уже давно.

От булыжной мостовой поднимался туман. Он заглушал звуки моих шагов.

Маленькие капельки воды ударялись друг о друга, создавая монотонный гул. Сгустки тумана окружали уличные фонари волшебными желтыми сферами.

Не помню, как долго я шел, пока оказался на маленькой площади со старинным фонтаном.

Фонтан был наполовину разрушен, но струи воды, вырываясь из него, не падали на землю, а, распадаясь на драгоценные алмазные подвески, парили над площадью и поэтому все пространство над ней напоминало огромную хрустальную люстру.

Здесь я увидел отца.

Он стоял у стены в пальто, наброшенном на плечи, точно, как на маминой фотокарточке. Он был такой же как в молодости: светлые волосы, зачесанные назад, и очень живые и добрые глаза.

Я подошел к нему, а он сказал что-то по-французски и, виновато улыбаясь, положил мне руку на плечо.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга.

Я проснулся и еще долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь вернуть ощущение странного города с застывшими звуками, удивительный фонтан, улыбку отца, но постепенно все ускользало, расплываясь в утренних лучах и меняя свои очертания...

Я вспомнил, как впервые спросил у мамы, где мой отец. И она, немного смутившись, ответила, глядя куда-то в сторону, что он погиб на фронте.

Это открытие потрясло меня. Я еще больше возненавидел фашистов, которые его убили.

Несколько раз я пытался узнать подробности его гибели, но мама всегда отвечала одно и тоже: подрастешь – узнаешь. Я хотел поскорей вырасти, и в моей голове рождались невероятные и трагические образы: я видел его в самолете, идущем на таран, и в горящем танке, почти физически ощущая на своем теле языки пламени.

Я чувствовал себя сыном героя и не обижался, когда соседи обзывали меня байстрюком. Глупые люди, думал я, что они понимают в жизни.

Мои рассказы про отца поражали воображение сверстников. Казалось, они даже немного завидовали мне.

Я начал взахлеб смотреть все военные фильмы и в каждом герое видел отца, пока не понял, что мама говорила неправду.

Я не стал ее больше расспрашивать, а решил серьезно поговорить с дядей Абрашей. Но и он отказался раскрыть секрет, все время увиливал, меняя тему и, хотя я несколько раз возвращался к этому вопросу, дядя Абраша был непреклонен.

Тогда я понял – за моим появлением на свет стоит страшная тайна.

Я заподозрил, что мой отец жив, но где он и почему, почему он никогда мне не написал, неужели он меня не любит?!

Я долго над этим думал и, только посмотрев замечательную кинокартину «Подвиг разведчика», догадался – мой папа–русский шпион и живет где-то за границей в стане врагов, под чужим именем, выполняя задание Родины.

В ту ночь я долго вертелся в кровати, представляя, как он крадется по чужому злому городу, как он пробирается в штаб врагов и выкрадывает важные, секретные документы. Да, таким отцом можно было гордиться.

Я научился незаметно подкрадываться и, пугая соседей, без промаха стрелял из деревянного пистолета, который выменял у Леньки Радьковича, стараясь во всем походить на отца, а когда мы играли в шпионов, я ни разу, даже под пытками, не выдал военную тайну.

Так продолжалось несколько лет, пока на экраны не вышел американский фильм «Великолепная семерка».

В один день в универмаге были проданы все шляпы.

Гомель сошел с ума, и я в том числе.

По улицам ходили ковбои, они передвигались медленно, как во сне, широко расставляя ноги, готовые в любую секунду выхватить воображаемые револьверы. Многие побрили головы и говорили не меняя выражения лиц, точно как Крисс, а я, одев Абрашину ста рую панаму с лихо загнутыми полями, с утра до вечера упражнялся в метании кухонного ножа.

Я посмотрел «Великолепную семерку» 28 раз! Даже во сне я видел своих героев. Тогда я наверное и забыл об отце, он отошел далеко, на второй план, и сам факт его существования перестал меня интересовать. Кто он такой, в конце концов! Правда, иногда мне думалось, что мой папа – Юл Бриннер, но уж слишком он был лысый, чтобы я мог поверить в это окончательно.

Когда мне исполнилось 13 лет, дядя Абраша подарил мне замечательный велосипед. Это был лучший подарок в моей жизни. Мы сидели за столом и ели наполеон с вишневым компотом, а потом он отозвал меня в кухню и с заговорщицким видом протянул мне два билета в кино. «Мы завтра пойдем смотреть один очень интересный фильм, – сказал он, – А потом нам предстоит серьезный мужской разговор».

Сгорая от любопытства, я с трудом дождался, пока дядя Абраша придет с работы.

Картина называлась «Парижские тайны». Все билеты были давно проданы, люди толпились у кинотеатра, надеясь на чудо, но в этот день для них чуда не было.

Фильм был такой потрясающий, что я очнулся только на улице. Он целиком занял мое воображение, особенно хорош был Жан Маре. Какой это был удивительный человек, мужественный, ловкий, красивый и к тому же очень добрый.

Когда мы вышли из кинотеатра, я сразу собрался бежать домой, чтобы поскорее рассказать фильм моему другу Леньке, но Абраша остановил меня: «Ты забыл Боря, что мы должны с тобой поговорить». Мы присели на скамейку в пионерском садике, хотя я никак не мог понять, о чем можно говорить после такого удивительного фильма.

Абраша немного посидел, как бы собираясь с мыслями, а потом торжественно произнес: «Сегодня Боря, ты видел своего отца, – и после короткой паузы добавил, – твой папа – Жан Маре!!!»

Я знал, что Абраша выдумщик, но такого странного заявления я не ожидал даже от него. Вначале я хотел высмеять дядю Абрашу, но потом я вспомнил новый велосипед, билеты в кино, мороженое, и решил сделать вид, что я ему поверил. И он рассказал мне такую историю.

В 1949 году группа французских кинематографистов приехала в Минск. Они собирались снимать фильм по сценарию какого-то Жана Кокто о французских летчиках, которые воевали в составе эскадрильи Нормандия-Неман на территории Белоруссии. В составе группы был тогда еще неизвестный советским зрителям Жан Маре.

Кинематографистов возили по местам боев, они фотографировали, делали заметки, а через два дня их привезли в дом отдыха Ченки под Гомелем, чтобы они отдохнули и набрались сил. И случилось так, что их переводчица заболела ангиной и потеряла голос, а без нее они не могли продолжать работу. И тогда в доме отдыха объявили по радио, чтобы все, кто владеет французским языком пришли в клуб. Но пришла только моя мама и еще один шутник, который думал, что они имеют в виду идиш, потому что евреев иногда называли французами. Мама изучала французский в институте, и могла не только читать и говорить, а даже знала наизусть несколько стихотворений Вольтера.

Вот так она познакомилась с отцом.

«Я не знаю, как они сошлись, меня там не было, – продолжал Абраша, – но ты и сам понимаешь, вечерами в доме отдыха играл баян, луга отражались в реке, пахло полевыми цветами и, я думаю, хотя я никогда об этом с Беллой не говорил, она специально все так подстроила. Ей было уже пора, почти сорок, это был ее последний шанс.

Потом Беллу забрали. Ночью приехал хлебный фургон, и ее увезли. Она была уже на пятом месяце, мы даже не успели попрощаться. Ее обвинили в связи с французской разведкой. Потом появился ты. Мы получили несколько писем для Беллы от твоего отца. Он посылал их через кого-то в Москве. Мы не отвечали, потому что переписываться было очень опасно. А Белла узнала о письмах только в 55-м году, когда вы вернулись по амнистии.

Она написала ответ, но больше писем не пришло, и мы решили, что человек, через которого они приходили, умер».

Абраша провожал меня домой, а я шел и думал о новом велосипеде. Я ни капельки не поверил ему. «Последний шанс, французские летчики, письма от Жана Маре», ха-ха-ха. Все выглядело очень неубедительно, но я сделал вид, что поверил и обещал Абраше все держать в тайне. Мне не трудно было ее хранить, потому что я понимал, что такое глупое вранье все равно никто не примет всерьез.

Прошло несколько дней.

Однажды, делая домашнее задание, я сломал карандаш и полез к маме в письменный стол за точилкой. Ее не оказалось на месте, зато я нашел ключ от верхнего ящика, который всегда был заперт. Не в силах сдержать любопытство, я открыл его.

Внутри почти ничего не было, обыкновенная общая тетрадь, очень красивая иностранная авторучка и бабушкина брошка с синим камушком.

Я открыл тетрадь.

Это был мамин дневник.

Между исписанными страницами лежало несколько засушенных цветков, три письма в конвертах с московским обратным адресом и фотография мужчины в сером пальто, наброшенном на плечи. Сзади было что-то написано по-французски.

Я вдруг вспомнил Абрашину историю, и у меня в уме мгновенно все сложилось. Я смотрел на фотографию и не мог поверить своим глазам.

Нет, никаких сомнений не было. Это был Жан Маре.

Потом я запер ящик и целый час стоял перед зеркалом, стараясь найти хоть отдаленное сходство. В эту ночь я долго не мог заснуть, я думал об отце, представлял, как он живет там в Париже.

К утру у меня поднялась температура, меня трясло, начался грипп.

Мне ставили горчичники, давали лекарства. Я лежал и думал, даже не мог читать. Я твердо решил никому не говорить о своем открытии.

Прошло много лет. Я вспомнил, как я приезжал в Гомель на похороны дяди Абраши, как я плакал, уткнувшись маме в плечо.

Потом я перескочил в своих мыслях в Америку.

Вспомнил, как я узнал о смерти отца. Толик Иоселевич, ничего не подозревая, прочитал мне его некролог по телефону. Я даже не заплакал, а только ушел на берег залива и долго смотрел на Нью-Йорк, ничего не видя.

Потом я рассказал историю об отце своим друзьям, но они не поверили мне, а только посмеялись.

Ося даже сказал, что, несмотря на то, что мой папа Жан Маре, я пошел в дядю Абрашу.

Зато как потом все удивились, когда через месяц после смерти отца, почтальон принес мне маленькую бандероль с множеством очень красивых марок. Я осторожно открыл пакет. В нем лежал голубой конверт и старинная золотая зажигалка. В конверте была фотография Жана Маре и письмо по-французски, исписанное мелким, неразборчивым стариковским подчерком.

Я не буду пересказывать здесь его содержание, это очень личное. Скажу только, что отец помнил меня и любил всю свою жизнь. Он все-таки получил то единственное письмо, которое я отправил ему за месяц до его смерти. Я сам не знаю, почему я это не сделал раньше, почему я не навестил отца, когда был в Париже. Наверное, я просто смалодушничал, и за это я буду винить себя всю жизнь.

Я держу в руке бесценную отцовскую зажигалку и, хотя колесико не крутится, золото протерлось, а корпус немного погнут, она согревает мое сердце, и я еще раз перечитываю выгравированную надпись:

«Дорогому сыну от любящего отца».

И подпись: Жан Маре.

ЯПОНКА И ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ

Мой дед Давид Абрамович Жердин был очень образованным и интересным человеком.

Он закончил Сорбонну и был преуспевающим бизнесменом. В справочнике Шмелева за 1900 год «Богатейшие люди российской империи», вы найдете моего деда на 269 месте, после московского миллионера Лобасова Николая Степановича.

Но несмотря на разветвленную сеть бизнеса дома в Лондоне и Париже, семья жила в Гомеле. Дед считал, что жить надо среди своих. Однако он часто выезжал по делам за границу, а бабушка воспитывала детей и играла на фортепиано.

С 1902 года дед широко занялся благотворительной деятельностью, даже открыл в Гомеле артель и приют для слепых.

Артель называлась «Черный квадрат».

И образно, и понятно.

Слепые собирали колеса для телег. У них была постель и еда, а главное, они не чувствовали себя приживалами.

Но самая большая страсть у деда была искусство. Среди его друзей было очень много поэтов, художников, музыкантов. Дед дружил с Левитаном, у нас в доме было очень много его картин. Часто приезжал Шагал и еще малоизвестный Боренька Григорьев.

Иногда наведывался Алеша Пешков. Дед любил послушать его истории про босяков.

У деда была большая семья, и мама рассказывала, что дети очень любили, когда приезжал Казимир Малевич. Дед называл его «цудрейтер». Тот был вечно измазан краской, но несмотря на свой застарелый ревматизм, всегда находил время для игры с детьми: ходил на руках, показывал фокусы. Дети встречали его еще за воротами и бежали к отцу в кабинет с криками: «Папа, папа, “цудрейтер” приехал».

Малевич очень болел.

Холодный петербургский чердак.

Недоедание.

Он приезжал отогреваться, пожить в семье, поесть домашнего.

Ревматизм буквально поедал его заживо и единственно, что ему немного помогало справиться с болезнью, был знаменитый бабушкин куриный суп с потрошками и крапивой.

Он поедал его в огромных количествах.

Дед не считал Малевича хорошим художником, но время от времени давал ему какой-нибудь заказ или покупал пару картин. Малевич был очень гордый и просто деньги не брал. Картины Малевича висели в комнатах детей. Дед дарил их друзьям и знакомым. Никто не мог предположить, что эти картины станут такими дорогими и украсят лучшие коллекции мира.

Однажды в 1914 году дед попросил Малевича нарисовать вывеску для артели слепых. «Сделай, Казик, мне такую вывеску, чтобы всем было ясно, что здесь такое».

Малевич постарался.

Он работал целый день.

На большом квадратном холсте аккуратно написал готическим шрифтом: «Черный квадрат. Артель слепых и убогих».

Но, когда дед пришел принимать работу, вывеска ему не понравилась.

«Что же ты такое сделал, Казимир, народ безграмотный сплошь и рядом, а готический шрифт и грамотному человеку трудно прочитать».

Малевич очень обиделся – поляк, горячая кровь. Он схватил малярную кисть и замазал весь холст черной краской: «Не хочешь, не надо. Напрасно я только убил весь день».

Посмотрел дед на вывеску и видит: один большой черный квадрат получился. Он засмеялся тогда и говорит: «Ну и молодец же ты, Казик, гений, можно сказать. Края только подкрась поаккуратней, что теперь настоящая вывеска, любому дураку ясно, что это такое, даже безграмотному. Черный квадрат–артель слепых». Отошел Малевич, смотрит, усмехается. Да, и правда, образно и понятно. Дед достал 15 рублей: «Спасибо, Казик, на добром слове. Все гениальное – просто, как видишь».

Малевич был очень доволен.

Он подправил края у квадрата, а потом наелся целебного супа и пошел спать наверх в свою комнату. А здесь как раз приехали Алеша Пешков с малоизвестным критиком Луначарским. Пешков привозил деду гашиш и Кашкарский план, на Волге у босяков покупал. Признаюсь, был у деда этот грешок, любил подкурить. Зачем приехал критик я не знаю.

Пристроились они у деда в кабинете, скрутили самокрутки, дымят, наслаждаются. Вдруг Луначарский увидел вывеску. «Что это такое?» – спрашивает.

А дед говорит: «Это черный квадрат, Малевич нарисовал, новое направление открыл в живописи».

А Луначарский смеется: «Что же здесь изображено, не могу сразу разобраться».

А дед без запинки: «Это изображение супа с потрошками в животе у больного ревматизмом художника».

Посмеялись они, а Луначарский продолжает: «Что же это за направление в живописи и куда же оно ведет?»

Дед тут призадумался: «Выходит, что это СУПРЕВМАТИЗМ, а куда оно ведет, наверное, и сам художник не знает».

Луначарский чуть со стула не упал от смеха, а Пешков даже икать начал – суп-ик-ревматизм-ик.

Луначарский вынес картину поближе к свету и так посмотрит, и эдак, как кот ходил вокруг, а потом так серьезно и говорит: «Продай мне ее, Давид, вещь эта и правда неожиданная, революционная, можно сказать».

Подумал дед, помолчал. «Ладно, – говорит, – давай 100 рублей, от сердца отрываю».

100 рублей по тому времени были деньги огромные. Корова 3 рубля стоила, но Луначарский даже не торговался, понял, какой шедевр к нему в руки попал, не каждый день такая удача. А дед доволен, но виду не подает: «Ты, – говорит, – мил человек, почаще приезжай. Малевич теперь здесь будет жить, много картин нарисует».

Луначарский, надо признаться, тоже оказался малый не дурак, продал эту картину в какой-то музей за 200 рублей, никто не остался в убытке.

Дед смекалистый был человек, в артели наладил производство картин. Слепые по трафаретам стали красить черные квадраты. Они очень хорошо пошли, особенно, когда Луначарский написал брошюру о новом искусстве.

Все критики подхватили, наперебой стали хвалить СУПРЕВМАТИЗМ.

Малевич зажил как король, больше спал, да суп свой любимый кушал. Подпишет с утра тридцать картин, деньги под подушку, и снова в кровать.

Он посвежел, разрумянился и даже говорить стал с французским акцентом.

А дед-то как был рад, что слепым работа нашлась. Среди них оказалось много хороших художников. Честные ребята: что видели, то и рисовали, работали только с натуры. Некоторые, у кого остатки зрения сохранились, стали кружочки и палочки по трафарету клепать. Все лучше, чем колеса тележные собирать. И искусство все-таки.

Луначарский часто приезжал. Много картин увозил в столицу.

Очень хорошо пошел бизнес, не успевали деньги считать.

А потом один слепой перепутал бочки с краской, так получился красный квадрат. Малевич назвал его «Живописный реализм крестьянки в двух измерениях».

Луначарский даже прыгал от радости. Из-за этого артель в 1917 году переименовали в «Красный квадрат», – кооператив освобожденного труда незрячих художников, сокращенно – КККОТНХ.

На черные квадраты спрос упал, так и остались они у нас в подвале в Гомеле. Мне только очень стран

но, почему их не забрали в 19 году, когда у нас реквизировали имущество. Левитана забрали, Репина забрали, рисунки Бореньки Григорьева забрали, а квадраты и палочки с кружочками не тронули. Малограмотные видно были комиссары, просчитались, дурачье. Я, когда ехал в Америку, взял с собой двенадцать холстов: восемь черных квадратов, три красных и одну – кружочки с палочками. Мне один миллионер предлагал за них огромную сумму, но я не продал: хочу открыть музей

СУПРЕВМАТИЗМА – памятник человеческому гению моего дедушки.

В своем «Завещании к внукам» мой дед написал следующее: «Жизнь – это большая, не всегда веселая шутка, так ее и воспринимайте. Не важно, что иногда придется смеяться до слез. Все принимайте легко, радуйтесь жизни».

Даже плохое дед умел повернуть в хорошую сторону.

Когда в 19 году комиссары реквизировали бабушкин рояль, дед только посмеялся: «Не плачь, моя любимая, все это к лучшему».

Позвал он тогда Малевича и долго с ним сидел в кабинете.

После их разговора Малевич в кухне на столе нарисовал рояльные клавиши.

Дед всех собрал у печки. «По вечерам, – говорит, – теперь будем приходить сюда. Ты, Лея, будешь нам на этом «рояле» играть, а мы все будем наслаждаться музыкой, как было раньше».

Все посмеялись, но с дедом спорить не стали. С тех пор в семье установилась такая традиция: по вечерам после ужина все садились у печки на табуретках. Бабушка играла на кухонном столе, дедушка пел романсы и старинные еврейские песни, дети танцевали.

А иногда бабушка играла Чайковского или Брамса, тогда все сидели молча, учились классическую музыку понимать.

Я думаю, что именно здесь у моих родителей появилась тяга к настоящему искусству. Когда комиссары вынесли из дома останки мебели, дед понял, что деньги счастья не приносят. Поцеловал бабушку и уехал в Питер на крыше вагона вместе с мешочниками.

Смутное было время, никто не знал, что будет завтра. Дед вернулся через месяц, пустой, только один мешок привез полный гашиша.

Говорили, что он все в железку спустил в подпольном игорном притоне. Там офицеры, да богема догуливали последнее.

Когда вернулся, первое время жили спокойно. Бабушка обеды готовила: она волшебницей была, одной курицей могла всю семью накормить, еще и слепым оставалось. По вечерам на рояле играла, свечи на Шабес зажигала.

А потом дед снова сорвался – в загул ушел. Так время шло, только ходики на стене тикали. Тик-так, тик-так. Вот так.

В 1939 году все неожиданно трагически оборвалось – деда посадили в тюрьму. И все этот гашиш проклятый.

А дело было так.

Один француз из Марселя, капитан дальнего плавания, привез в Гомель девушку из Японии. Красавица неописуемая. Француз ее в Нагасаки подобрал. А по дороге натешился с нею, сволочь, и в Гомеле в порту выбросил, как вещь ненужную. Скиталась она, как бездомная собака, по кабакам портовым подрабатывала. Очень красиво умела джигу танцевать. Там дед и увидел ее первый раз. Подобрал сироту, обогрел, комнату ей снял на Подгорной улице. В артель слепых устроил швеей. Они там одеяла начали шить. Живописью в то время никто не интересовался. Холодное было время.

Японка хорошо трудилась, две нормы давала.

Абраша говорил, что она немного странная была, татуировки на теле: драконы и цветы, а на руках почти незаметные следы какой-то кожной болезни, экземы, а может даже проказы. Но действительно, необыкновенно красивая, как фарфоровая статуэтка. Очень тихая, всем в пояс кланялась.

Деду тоща уже 87-й год пошел, но мужчина был еще очень видный: высокий, седина благородная, усы, монокль; одевался с шиком. Опытный, знающий жизнь мужчина, а погорел, как мальчишка. Влюбился он в эту японку и она полюбила его безумно, а ей еще и двадцати лет не было.

Стал дед по вечерам после ужина одевать парадный фрак.

Покурит гашиш и исчезает на всю ночь.

Бабушка немного ревновала его, но никогда ни слова не сказала. Дед еще в молодости ей объяснил: «Солнце светит всем. Тем планетам, что ближе к Солнцу – больше тепла, а тем, что дальше – поменьше, но они все в свете нуждаются».

Бабушка знала, что дед ее ни за что не бросит потому, что она была ближе всех к Солнцу. К тому же дед регулярно выполнял супружеские обязанности. Он по-прежнему любил бабушку.

Но японка все чаще и чаще стала поговаривать о женитьбе. Даже угрожала ему: «Если не женишься, Давид, покончу с собой, минуты без тебя не могу прожить. Даже начала чахнуть».

Дед наотрез отказался: «Не могу я бросить Лею, – говорит, – я ей слово дал, а мое слово крепче стали». Хлопнул дверью и ушел домой.

Неделю не появлялся, ужасно мучился, ничего не ел, только курил гашиш.

А один раз не выдержал все-таки. Накурился как черт, одел фрак, монокль в глаз вставил, усы закрутил.

Заходит к ней и видит такую картину: японка белая как мел сидит на коленях на полу, в самом своем нарядном кимоно, а перед ней на маленькой табуреточке лежит катана, нож японский, острая, как бритва.

Хотела себе харакири сделать, но силы воли не хватило.

Взмолилась японка, встала на колени: «Убей меня, Давид Абрамович, если жениться не можешь». Плачет навзрыд...

Не знаю, как там все произошло, думаю, гашиш всему причина.

Но пожалел дед сиротку, зарезал как собаку. Катану по самую рукоятку в сердце вогнал, чтобы не мучилась, бедная.

Сам сдался властям.

Следствие, суд.

Три года дали всего, потому что признали, что убийство было из милосердия, к тому же любовь здесь была замешана.

А в 41-м его застрелили в тюрьме, хотел на фронт бежать.

Так и не повидал я деда, а жаль.

Вот такая необычная судьба.

Мы как-то с Володей Высоцким выпивали у него в Москве. Я ему эту историю рассказал. Он потом сочинил неплохую песню, только, по-моему, он там неверно раскрыл образ моего деда. Хотя до сих пор хорошо звучит в его исполнении. Убедительно.

ДЯДЯ АБРАША, ПИКАССО И ДРУГИЕ (документ)

14 марта 1997 года я самозабвенно работал над картиной в своей уединенной студии в Леонардо, Нью-Джерси.

Сделав множество эскизов и набросков, я уже начал переносить композицию на холст, когда моя работа была прервана настойчивым стуком в дверь. В раздражении я поспешил открыть.

На крыльце стояли двое солидных мужчин в дорогих серых костюмах. Представившись агентами ФБР и предъявив удостоверения, они спросили разрешения задать мне несколько вопросов.

Я был немало удивлен этим странным визитом и пригласил их войти в увешанную картинами студию. Выслушав сдержанные комплементы по поводу моей живописи и сгорая от любопытства, я предложил им перейти к делу. Чем же был вызван интерес столь серьезного ведомства к моей скромной персоне?

В сущности, все их вопросы сводились к одному – не фальсифицировал ли я когда-либо картины известных художников, а в частности, Пабло Пикассо.

Получив отрицательные ответы, они попросили несколько образцов моей подписи на русском языке. Двух автографов им показалось мало, и я исписал своей фамилией два листа, после чего агенты удалились, оставив меня в полном недоумении.

Я долго думал о том странном визите, пока эта история не нашла логическое объяснение. 18 августа я получил официальное письмо из отдела экспертизы Нью-Йоркского филиала аукциона Кристи.

В письме говорилось, что торговым домом Кристи была приобретена небольшая коллекция картин Пикассо. При расчистке задников на всех пяти холстах была обнаружена написанная на русском языке моя фамилия (!!).

Проведенная ФБР экспертиза показала, что моя подпись на 43 процента соответствует автографам на холстах. Руководство Кристи просило меня, по возможности, дать объяснения этому странному факту.

То письмо мгновенно поставило все на свои места.

Дело в том, что о существовании этих картин я знал уже очень давно, а подписи на обратных сторонах принадлежали моему дяде Абраму Давидовичу Жердину, да и сами картины были написаны не Пикассо. Это очень старая история и произошла она в 1925 году

Но лучше начну все по порядку.

До моего рождения дядя Абраша был самым талантливым человеком в нашей семье. Воспитанный в лучших традициях еврейской интеллигенции, окруженный с детства гениальными произведениями искусства, он впитал в себя оттуда все лучшее. Он учился живописи сначала у Левитана, потом у Бореньки Григорьева, но больше всего Абраша почерпнул у Казимира Малевича, картины которого были в нашем доме повсюду: даже спускаясь в погреб за картошкой, Абраша натыкался на черные квадраты. Это Малевич первым научил моего дядю закрашивать по трафарету холсты черной, а позднее красной краской, и Абраша в этом деле превзошел своего учителя. Ему прочили большое будущее, но судьба распорядилась иначе.

После революции ему пришлось работать в артели вместе с отцом, кормить семью, а когда спрос на картины упал, они быстро перестроили эту артель слепых на новые рельсы – начали шить одеяла.

Здесь, правда, тоже пригодился Абрашин художественный талант. Одеяла с аппликациями по его рисункам пользовались немалым спросом, а с 1923 года, когда артель была национализирована,

Абраша остался в ней работать обыкновенным закройщиком. Там он проработал пару лет, пока весной 1925 года в артели полностью не закончился запас ниток. Если материал еще можно было как-то найти, то нитки по всей стране стали огромным дефицитом. Нужно было срочно послать кого-то заграницу. А так как из трех зрячих портных Абраша был единственным кто не пил горькую и умел говорить по-французски, то выбор пал на него. К тому же он был невероятно честным человеком, и на артельном собрании слепые вынесли единогласное решение: отправить в командировку в Париж Абрама Давидовича Жердина.

Именно таким образом, 16 мая 1925 года, на парижском вокзале появился молодой еврей. Позвякивая золотыми червонцами, вшитыми в нижнее белье, он уверенно ступил на французскую землю.

Его никто не встречал, и он направился к выходу в толпе мешочников, глядя по сторонам и неся на плече скатанное в трубку большое стеганое одеяло, расшитое по его рисунку удивительными образами быков, лошадей и женщин. Это одеяло было его гордостью. Композиция носила название «Падеж скота в Рогачеве в 1921 году». Абраша рассчитывал его выгодно продать и на вырученные деньги купить подарки родичам и еще немножко ниток. За спиной в походном мешке лежали завернутые в газеты две баночки вишневого варенья. Одна из них предназначалась нашему дальнему родственнику Хаиму Сутину, вторая – другу отца, знаменитому Марику Шагалу, у которого Абраша планировал остановиться.

Весенний Париж поразил воображение молодого еврея.

Запах цветущих каштанов, яркая зелень деревьев, толпы праздных, нарядно одетых людей в уличных кафе, – все настолько резко отличалось от серой и грязной гомельской окраины, что у Абраши закружилась голова.

Он долго колесил по городу и, пока нашел студию Марика Шагала, изрядно вспотел в своем парадном лапсердаке. Как он рассказывал позднее, Марик встретил его очень сердечно, по-домашнему, напоил чаем и сразу, с корабля на бал, пригласил отобедать в модном ресторане «Жокей» на бульваре Монпарнас в компании близких друзей. Так мой дядя с первого дня окунулся в бурную жизнь парижской богемы.

Он пришел в ресторан со своим знаменитым одеялом – на этом настоял Шагал – который был в восторге от Абрашиной композиции и уверил его, что поможет продать это великое произведение.

Вечер, проведенный в «Жокее», Абраша запомнил на всю жизнь. Марик познакомил его со своими друзьями: Кислингом, Паскиным, японцем Фуджитой и другими. Кислинг праздновал открытие своей выставки. В первый день он продал шесть картин и теперь шиковал.

Тогда Абраша впервые попробовал французское вино. «Такой гадости я не пил больше никогда, – говорил он, вспоминая Париж, – наша домашняя наливка по сравнению – это просто нектар небесный».

Кислинг заказал четыре дюжины устриц. Абраша видел устрицы первый раз в жизни и наотрез отказался. «В Гомеле устрицы не едят даже нищие!» – сказал он категорично. Шагал специально для Абраши заказал жаренного карпа без косточек с картофельным пюре.

За разговорами обед постепенно перешел в ужин. В «Жокее» набилось множество народа, заиграла музыка. В 9 часов появился Пикассо. Он уже тогда был очень знаменит и все встретили его приветливыми возгласами.

По мере выпитых бутылок, разговор все больше оживлялся. Кто-то затронул тему о России и здесь Абраша оказался в центре внимания. На него посыпались вопросы: что нового в русском искусстве, как там живут художники? Польщенный всеобщим вниманием он начал рассказывать, что все художники теперь шьют одеяла.

На картины спроса нет.

Он попытался пожаловаться, что в стране нету ниток, и люди сидят без работы. Но Шагал под столом начал давить ему ногу, и поняв, что он зашел куда-то не туда, Абраша закончил свой рассказ словами покойного дяди Соломона, которые тот говорил всегда, когда ему нечего было сказать. Абраша закатил глаза и произнес голосом пророка: «Когда я смотрю на двух братьев, избивающих друг друга, я хочу говорить о печали, – и немного помолчав добавил, – все это суета сует и всяческая суета».

За столом восстановилась тишина, все на минуту задумались.

Шагал, скрывая улыбку, воспользовался этой паузой и попросил Абрашу показать его великолепное одеяло.

«Когда я его развернул, – говорил дядя Абраша, – весь ресторан обернулся в мою сторону, а Пикассо сразу предложил мне 200 франков». И пока Пикассо не передумал, Абраша вызвался немедленно идти к нему в студию за деньгами.

Пикассо действительно выложил 200 монет. Одеяло ему очень понравилось. Аппликации из поношенного, местами пожелтевшего солдатского белья на серовато-зеленом фоне, произвели на него потрясающее впечатление.

Восемь лет позднее, один в один, ничего не изменив, он перенес Абрашину композицию на холст и эта картина принесла ему мировую славу. Пикассо поменял только название. Так «Падеж скота в Рогачеве в 1921 году», перейдя с одеяла на холст, получила новый, более глубокий смысл, превратившись в «Гернику». Она находится сейчас Мадриде, в музее Прадо, и по сей день пугает многочисленных ценителей живописи.

Здесь я вернусь к нашей истории, чтобы не уходить слишком далеко.

В мастерской Пикассо был беспорядок: на кушетке спала какая-то голая женщина. Она была сильно пьяна и, пока Пабло помогал ей одеться и выпроваживал ее за дверь, Абраша стал рассматривать картины. Картин было очень много, но ему не понравилась ни одна. Пикассо явно находился в творческом тупике и он в том честно признался. «Я сам, – говорил дядя Абраша, – предложил показать ему новое направление. Я чувствовал себя немного обязанным перед ним – 200 франков за одеяло было более чем щедро. Конечно, если бы я знал раньше, – любил повторять он, – я бы привез в Париж двадцать таких одеял, можете не сомневаться».

Пикассо с улыбкой принял Абрашино предложение и, подав ему палитру и краски, уселся в кресло. «Холстов бери сколько хочешь, – сказал он, – вон, там в углу».

Абраша решил работать по методу Малевича – писать сразу семь картин одновременно. И, чтобы не запачкать одежду, он снял лапсердак и рубашку, оставшись в нижнем белье. «Я расставил холсты по росту, как солдат на параде, от большого к меньшему и сразу принялся за работу, – рассказывал дядя Абраша. – Потягивая тягучий шартрез, – Пикассо немного иронично наблюдал за мной из глубокого кожаного кресла».

На часах уже было половина третьего, когда Абраша закончил работу. У стены стояли одна лучше другой семь великолепных картин, и Пабло мирно похрапывал, запрокинув голову. Абраша аккуратно подписал картины с обратной стороны и, чтобы не будить знаменитого художника, тихонько примостился на кушетке. Он не рискнул идти ночью к Шагалу с такой крупной суммой.

Ему приснился странный сон: как будто его одеяло висит в каком-то высоком светлом зале, у одеяла стоят множество людей и все в один голос повторяют с восторгом: «Ах, какое чудесное теплое одеяло». И вдруг появился покойный дядя Соломон и стал орать как резанный: «Цудрейтер, цудрейтер». От этого крика Абраша проснулся. Едва рассвело. Через открытое окно он услышал голос Шагала: «Эй, ты, проснись! Где ты, шлемазл. Или у тебя уже голубой период?» Абраша на цыпочках сбежал на улицу.

«Шагал был очень сердитый. Он не спал всю ночь, волновался, куда я пропал, – рассказывал дядя Абраша. – Он ворчал всю дорогу домой и все повторял, – это тебе не Гомель». Но Абраша и так это прекрасно понимал. Это был Париж. Шел 1925 год, а в далекой Белоруссии и таком родном сердцу Гомеле слепые люди сидели без ниток!

Я не буду здесь рассказывать, как Абраша покупал три ящика ниток, как его провожали Шагал и Сутан, долго махая платками, пока не скрылись в утренней дымке. Я также не буду говорить, как Абраша благополучно добрался до Гомеля и привез не только нитки, но и множество прекрасных подарков для родных и знакомых. Я не хочу об этом говорить, потому что это не имеет ни малейшего отношения к нашей истории.

Я лучше вернусь к Абрашиным картинам.

Ума не приложу, как на них появилась подпись Пикассо. Поэтому я не хочу и не имею права называть Пикассо аферистом. Вполне возможно, что какой-нибудь деляга подделал его подпись, чтобы подороже продать.

Я этого не знаю и не буду гадать.

Зато я знаю одно: когда я рассказал мою историю в отделе экспертизы Кристи, они только с умным видом кивали головами, а когда я ушел, они замазали черной краской подписи моего дяди Абраши и выставили картины на осенний аукцион!!!

Вы не верите? Так вот. У меня есть тот каталог. Я был на том аукционе, и картины моего любимого дяди были проданы с молотка в общей сложности за 26 миллионов долларов.

Вот и скажите мне, пожалуйста: кто здесь аферисты и как можно вообще жить в этой стране честному человеку? А?

В ПАРИЖ ЗА НИТКАМИ

После публикации в «Новом русском слове» моего рассказа «Дядя Абраша и Пикассо» я получил множество писем.

Я очень благодарен всем читателям, которые откликнулись на мою историю, но одно из этих писем мне особенно дорого. Это письмо из музея Пикассо в Париже. Здесь я хочу полностью привести его содержание в русском переводе и вы поймете почему.

«Уважаемый мистер Жердин. Мы с огромным интересом прочли вашу историю о дяде Абраше в литературном журнале «Интуитион», перепечатанную из «Нового русского слова».

К нашей великой радости, в коллекции музея находятся две картины из семи, написанных вашим дядей. Как и описано в вашем рассказе, на обратных сторонах холстов стоят его подписи. Эти картины, несомненно, являются жемчужинами нашего музея и долгое время приписывались Пабло Пикассо.

Теперь, когда открылось истинное положение вещей, дирекция музея просит вашего разрешения открыть в музее Пикассо экспозицию Абраша-Пикассо. Дирекция музея обращается к вам с огромной просьбой, по возможности, прислать любые документы: фотографии, дневники, связанные с его именем, и, конечно, его картины и все личные вещи. Музей готов приобрести их в свою коллекцию.

Мы также хотели бы купить несколько ваших картин и рисунков, так как, по нашим данным, вы являетесь на сегодняшний день единственным продолжателем его творческой школы, зародившейся в артели слепых.

И пожалуйста, напишите поподробней о периоде, который Абрам Жердин провел в Париже.

С уважением Директор музея Катрин Фоше»

С подобной просьбой ко мне обратились и музей Прадо в Мадриде, и еврейский музей Нью-Норка. Сейчас я веду переговоры и, скорее всего, вы скоро сможете увидеть экспозиции, посвященные моему великому дяде в этих престижных музеях.

Но я должен сказать, что все, абсолютно все полученные мною письма сходятся в одном – мои корреспонденты просят побольше рассказать о дяде Абраше и особенно о его парижском периоде.

Я с большим удовлетворением выполняю просьбу моих дорогих читателей и постараюсь по воспоминаниям, дневникам и рисункам моего дяди воссоздать яркую картину тех четырех дней и ночей, проведенных Абрашей в центре культурной и художественной жизни Парижа.

Итак, давайте вернемся в то ранее утро 1925 года.

«Первые лучи едва коснулись верхушек деревьев на бульваре Монпарнас, когда с улицы Вавин на него свернули два еврея. Они шли быстрым шагом вдоль спящих домов, утопающих в прохладном воздухе, мимо закрытых жалюзи лавок, навстречу редким прохожим в сторону бульвара Распейл. И я не сомневаюсь, что даже с первого взгляда вы без труда узнали в них Шагала и дядю Абрашу.

Немного задыхаясь от быстрой ходьбы и не поворачивая голову, Шагал продолжал ворчать: «Это тебе не Гомель, шлемазл. Ну, что, понравился тебе Пикассо?» «Хвейс, – ответил Абраша на идиш, – гой как гой, ничего особенного я в нем не нахожу» и добавил по-русски: «С такими картинами в Гомеле он бы уже давно протянул ноги».

– Да, это тебе не Гомель, – в очередной раз повторил задумчиво Шагал, открывая двери подъезда на улице Леопольда Роберта, где он временно рентовал студию.

Пока Марик отдыхал на диване, Абраша с благоговением принялся рассматривать его многочисленные рисунки и картины. «Хотя я не могу назвать себя очень верующим человеком, – часто говорил дядя Абрам, – но в работах Шагала я явно ощутил божественное присутствие».

Шагал проспал до полудня.

«Я с трудом дождался, пока он проснется, и сразу напомнил ему, зачем я приехал», – писал Абраша в своем дневнике. На что Шагал безапелляционно ответил: «Подождут твои нитки, никуда они не денутся, это тебе не Гомель, здесь нитки продаются на каждом углу, у тебя еще 6 дней в запасе. Сейчас мы пойдем в кафе, мне нужно сделать там несколько набросков».

Мне ничего не оставалось, как подчиниться. По дороге в кафе я все время смотрел по сторонам, но нигде не заметил продавцов ниток, – Шагал явно преувеличивал».

Тогда в кафе Абраша впервые попробовал эклер: «мягкое ничто, наполненное сладким воздухом».

«Ах, какая прелесть», – повторил он, потягивая через соломинку игристое ситро. Шагал увлеченно делал зарисовки, прихлебывая остывший кофе.

Доев пятый эклер, Абраша заскучал. Он стал рассматривать нарядных прохожих, цветущие каштаны и, пригревшись, как кот в теплых лучах весеннего солнца, он было уже задремал, как вдруг в его поле зрения появилось нечто столь необычное, что Абраша мгновенно проснулся.

Через дорогу наискосок шел странник, скорее, это был не странник, а юродивый, вернее, это было нечто среднее между попом, юродивым, странником и сумасшедшим. Его облик настолько выпадал из общей картины, что Абраша потер виски. Это был большой, пузатый мужик со всклоченной бородой, обрамлявшей распухший нос и заплывшие глаза. Он шел босиком, опираясь на длинный посох. Поверх грязной ночной рубахи был наброшен рванный узбекский халат с торчащими клочьями ваты. Картину дополняла петлюровская папаха и кобура от маузера, которая болталась на огромном засаленном животе. Он уверенно направлялся в сторону кафе, волоча за собой двух плешивых полуживых собак, таких худых, что породу определить было невозможно. Прохожие предусмотрительно уступали дорогу.

«Если бы я увидел такую картинку в Гомеле, я бы, наверное, тоже удивился, но здесь на фоне нарядных парижан и цветущих деревьев, он производил убийственное впечатление», – говорил Абраша.

Он толкнул Шагала в бок, но тот, мельком взглянув, продолжал работать. Он разочаровал Абрашу – оказывается, это был вовсе не странник и никакой не юродивый, а известный литературный анархист Панкрат Бакунин, автор нашумевшего сборника стихов «Смерть труду».

Основная идея Панкрата сводилась к тому, что художник никогда и ни под каким видом не должен работать. «Работа убивает мысль», – утверждал Панкрат и твердо следовал своей идее -– с утра до вечера он лежал на диване и мыслил.

Поздоровавшись с Шагалом, он уселся за соседним столиком и вытянул в проход грязные ноги с годовалыми ногтями, и Абраша готов был поклясться, что Панкрат был без штанов. «Не может быть, – думал он, – вот поэты, рассеянный народ, кому скажи – не поверят. По улице, в рубахе на голое тело».

Здесь появился официант, высокий породистый мужчина лет сорока пяти. «Ну что же вы, Панкрат Филимонович, вы же сами знаете. Нельзя с собаками, посетители не любят». – «Да ладно тебе. Ваше превосходительство, – прервал его Панкрат. – Позови-ка лучше Моль. Скажи, что борзые не кормлены, пусть костей соберет».

Молью была жена Панкрата Зина, до замужества Молина. Она работала на кухне посудомойкой. Официант появился через минуту с внушительным газетным свертком. «Занята она, Панкрат Филимонович, кланяться велела и косточек просила передать». Панкрат принял кости и официант удалился.

Панкрат задумчиво опустил кости в бездонный карман и, по всей видимости, уходить не собирался.

Он выпятил живот и в дырку в рубахе Абраша увидел нечто мохнатое. «Точно, голый, надо предупредить человека, – подумал он, а то спохватится, будет стыдно». Сперва он попытался жестами показать Панкрату, в чем дело, но тот смотрел в сторону. Тогда Абраша подошел к нему и, нагнувшись к уху, прошептал: «Извините, пожалуйста, вы, кажется, забыли надеть брюки».

Панкрат удивленно посмотрел на Абрашу маленькими мутными глазками и громко спросил: «Ты что, приезжий, что ли? Как звать?»

«Абрам Жердин, – я из Гомеля приехал, к Шагалу по делам. Вот, нитки ищу».

«А деньги у тебя есть?» – спросил Панкрат недоверчиво. «Конечно, как же без денег. Конечно, есть». – «Ну, тогда тебе повезло – есть у меня нитки. Пошли ко мне домой, здесь рядом, через дорогу и один квартал».

Абраша очень обрадовался, что, наконец, нашел то, что надо, но не подал вида. И обернувшись к Марику, сказал: «Марик, я ненадолго». – «Давай, давай, – ответил Шагал, не отрываясь от работы. – Если меня здесь не будет, знаешь, как дойти домой».

По дороге Абраша, чтобы поддержать разговор, поинтересовался: «Панкрат Филимонович, а почему ваши собаки такие тощие». «Ничего ты не понимаешь, Гомель, – ответил Панкрат надменно-презрительно, – это не собаки, понимаешь! Это борзые. Бор-зы-е! Их надо в форме держать, а то породу спортишь. Это тебе не какой-нибудь фокстерьер. Надо разбираться».

В комнате у Панкрата был свинарник. Скорее, это можно было назвать свинотекой или свиной библиотекой, потому что везде: на полу, на столе, под кроватью в беспорядке валялись книги. На обложках всех книг было написано: «Смерть труду! Панкрат Бакунин». На стене висел вытертый ковер с нарисованной посредине тачанкой, окруженной арабской надписью.

«Располагайся», – сказал Панкрат. Он развернул сверток и принялся глодать кости. Кости, надо сказать, были хорошие, Абраша даже проглотил слюну, а собаки со слезами на глазах следили за Панкратом, ловя малейшее его движение.

Когда кости стали похожи на фарфор, он уверенно выбил мозг, высосал остатки сока и только тогда бросил их собакам.

Он явно не спешил переходить к делу. Медленно закурил сигарету, улегся на топчан и мечтательно произнес: «Эх, Абраша, погоди еще, и не станет нечестивого. Посмотришь, и нет его, а землю унаследуют кроткие и насладятся множеством мира». В какой-то момент, Панкрат напомнил Абраше покойного дядю Соломона.

«Панкрат Филимонович, а как же насчет ниток», – начал он осторожно. «Вон там в углу ищи, материалист хренов», – ответил Панкрат.

Абраша долго копался в куче хлама. Среди пустых бутылок, старых сапог, книг и тряпок он нашел только одну катушку, да и то наполовину смотанную.

«Здесь только одна катушка», – сказал он удивленно. «А ты что же, Гомель, думаешь у меня здесь Пассаж? Бери что есть, учись довольствоваться малым. Гони пять франков».

«Вы меня не поняли, Панкрат Филимоныч, – извиняясь, начал Абраша, – мне много надо, для артели. Люди без работы сидят».

«Что же ты мне, Абраша, голову морочишь, – сказал Панкрат сердито, – ну да ладно, черт с тобой, за это я тебе свою поэму прочту». Абраше было неудобно отказываться, и он присел на стул.

«Что же ты на книги садишься, Гомель», – язвительно сказал Панкрат и начал читать поэму.

Абраша был не очень силен в современной поэзии, но ему показалось, что Панкрат сочиняет на ходу, это плохо укладывалось в Абрашины понятия о поэмах.

Он запомнил несколько строк.

«Дее старухи на базаре по-французски говорят.

Доху рику хари фирн поросенку хрен салят.

У попа была кобыла, он ее люлю бибил

Доху рику хари фцри морду палкою разбил».

Поэма была длинная, между четверостишиями Панкрат делал паузы. Они с каждым слогом все удлинялись. Панкрат читал все тише и тише и, наконец, совсем стих. Было слышно, как борзые скользили клыками по фарфору костей. Неожиданно Панкрат захрапел. Здесь Абраша посмотрел на часы – было половина пятого и он решил уйти по-английски. Он вышел на улицу. Солнце стояло еще довольно высоко, но Шагала в кафе уже не было, и Абраша пошел к нему в студию. На этот раз он внимательно заглядывал во все лавки. «Доху, рику, хари, фири», – крутилось у него в голове, но ниток нигде не было. Он даже сделал лишний круг, но и там его постигла неудача. «Вот тебе и Париж, доку рику», –думал он, поднимаясь по лестнице к Марику.

Он застал Шагала за мольбертом. «Абрашенька, дорогой, поухаживай сам за собой, – сказал Шагал, не отрываясь от работы, – еда на столе. Согрей чаек, мне надо работать». Абраша разложил длинную хрустящую булку, отрезал сыр и с аппетитом стал наворачивать, повторяя в уме: «Доху, рику, хари, фири», – вот черт привязалась.

«Марик, дорогой, когда мы пойдем смотреть нитки», – начал было он снова, но Шагал его быстро прервал: «Слушай, перестань. Завтра купим, в крайнем случае, – послезавтра». «Послезавтра?!» – забеспокоился Абраша. «Ладно, ладно, завтра обязательно, – успокоил его Шагал, – а сегодня пойдешь с моим приятелем Ароном на вернисаж. Ты же никогда не был». «Что за приятель?» – поинтересовался Абраша. «Арон–хороший парень, любит ходить по вернисажам, встречаться со знаменитостями, он будет твоим гидом, уже сейчас должен зайти. – Марик посмотрел на часы. – С минуты на минуту». Здесь Абраша поинтересовался, что это за вернисаж и с чем его едят, и Марик дал ему исчерпывающий ответ. «Есть у нас здесь один художник. Ты, наверное, о нем слышал. Василий Македонов, забавный тип, очень знаменитый. Бизнесмен отменный, умеет пыль в глаза пускать. Сам картины не пишет, на него целая бригада работает. Хорошие, способные ребята, а он только подписывает, как твой Малевич, удовлетворяет спрос населения. Про картины говорить не буду, сам увидишь. Я его еще по Питеру знал, недоучка. Мама Валя Винчина, прачкой была на Охте, отец спился, умер от белой горячки. А у Васьки здесь все в голове повернулось, выдает себя за наследника двух великих родов, по отцу от Александра Македонского, а по матери, от кош, ты думаешь?.. От Леонардо да Винчи, не больше, ни меньше. И представь, есть дураки, что верят, можешь себе представить. Типичный случай мании величия. Еще тот гусь, похлеще Панкрата будет».

«Похлеще Панкрата не бывает», – отметил Абраша, дожевывая бутерброд.

«Сам увидишь. Самый великий художник двадцатого века. Рамы у него, правда, очень красивые, 24 карата позолота. Лавочникам нравится, они любят, когда настоящее золото, без обмана».

Шагал только разошелся и здесь появился приятель.

«Познакомьтесь, – сказал Шагал, –это тот самый Абраша Жердин из Гомеля, которого Пикассо так высоко оценил. А это – большой любитель искусства, меценат Арон Фрид».

Они пожали друг другу руки.

«Сердечно поздравляю», – сказал Арон, немного картавя, и улыбаясь, заглянул Абраше в глаза.

«А теперь до свидания, приятно провести вечер», – на этом Марик поставил точку.

Они вышли на улицу. Солнце уже почти село, только собор Святого Петра еще был освещен последними лучами.

«Скажите, пожалуйста, – осторожно спросил Арон, – а за сколько Пикассо купил ваше одеяло?»

«Двести франков», – гордо ответил Абраша.

«О! – уважительно произнес Арон, – а вы могли бы мне тоже сделать такое одеяло? – и добавил, – только, конечно, подешевле, не все такие богатые, как Пикассо. Тем более, мы с вами почти земляки. Я родом из-под Минска».

«Конечно, почему не сделать, – ответил Абраша, –только сначала надо достать нитки, а то уже второй день не могу купить. Вы случайно не знаете, где они продаются?»

«Никаких проблем, нитки – ерунда. Когда скажете, в любое время, это я вам сделаю, – воодушевился Арон. – Было бы здорово нам с вами организовать совместный бизнес – я вам нитки, а вы мне одеяла, я бы их продавал».

У Арона загорелись глаза, и он всю дорогу развивал перспективы этого прибыльного предприятия. Абраша даже не заметил, как они пришли на место.

Перед галереей на красивом мраморном пьедестале стояла огромная бронзовая скульптура всадника, в полтора раза больше натуральной величины. Абраша даже присел. «Это автопортрет Василия Македонова», – сказал Арон, с уважением понижая голос.

У всадника было восемь рук и в каждой он держал разные предметы: в одной палитру, в другой меч, в третьей какие-то научные приборы, в другой лиру и еще всякую всячину, а за спиной у него были крылья как у орла.

«Да, – подумал Абраша, – тут действительно не обошлось без мании величия, но он об этом Арону не сказал, а только похвалил, – здорово, сколько же такая статуя стоит?!»

«Это нам не по карману», – исчерпывающе ответил Арон, и они вошли в галерею.

Там было уже очень много народа, люди стояли у картин небольшими кучками, но больше всего толпилось в углу. «Там наливают водку», – пояснил Арон. В этой толпе Абраша заметил и своего знакомого.

Панкрат принарядился по случаю вернисажа, он был в толстовке, подпоясанной веревкой, в шароварах и турецких шлепанцах с загнутыми вверх носами, на голове у него красовалась бескозырка с надписью «Потемкин», а на спину была легко наброшена настоящая казацкая бурка.

Абраша решил не подходить к Панкрату, но тот сам его заметил. «Эй, Абраша, – крикнул он через зал, – тебе взять водки?» «Нет, не надо, спасибо», – просигналил ему Абраша и начал смотреть картины. Они были очень странные, яркие как русский лубок, только очень непонятные, какие-то уроды и монстры. Правда, рамы действительно были очень богатые. «Ну, как вам», – гордо спросил Арон, как будто он сам написал эти картины. «Если, как говорят, картины показывают внутренний мир художника, то АЗОХУНВЭЙ», – ответил Абраша уклончиво.

В этот момент к ним подошел Панкрат со стаканом в руке. «Привет, Арончик. А ты, Абраша, почему исчез. Пришел книги покупать и исчез. Некрасиво», – помотал он головой. «Я не книги приходил покупать, вы забыли, я за нитками приехал», – с удивлением ответил Абраша. «Прекрасно помню, – парировал Панкрат, – но книжку можешь все-таки купить – 15 франков всего», – и достал из-под бурки сборник поэзии «Смерть труду».

Арон шепнул Абраше на ухо: «Возьми, а то не отстанет». «А за 10 франков вы не отдадите?» – попытался торговаться Абраша. «Ты не на базаре, привезешь подарок жене», – уговаривал его Панкрат. «Да я не женат», – сказал Абраша и полез в карман за деньгами. Совершив сделку, Панкрат отошел, потеряв к ним всякий интерес.

Абраша машинально открыл первую страницу, потом вторую, пролистал всю. Книга была чистая, в ней ничего не было напечатано.

«Панкрат Филимонович, – Абраша с недоумением на лице догнал литератора, – вы мне дали бракованную, здесь ничего не написано!»

«Дурак ты, Абрашка, – заносчиво ответил Панкрат, – это же такая концепция – литература анархии. Ты, что же думал, что я буду буквы марать, да? Или хочешь, я тебе стихи прочту». «Нет, спасибо», – испугался Абраша и отошел раздосадованный. «Доху, рику, хари, фири. Черт бы его побрал». Он сунул книгу в карман и принялся рассматривать публику.

Публика была очень разношерстная: промотавшийся князь Волков, графиня Потоцкая с дочерьми, американская артистка Джозефина Беккер в ярком экзотическом наряде, украшенном цветами. Очень смешно подстриженный, похожий на запорожца Джоан Мирро, американский писатель Хемингуэй сильно подшофе со своей любовницей, известной натурщицей и куртизанкой Кики в чересчур глубоком декольте. Она громко смеялась, откидывая голову назад. Арон сказал, что без ее присутствия в Париже не обходится ни одно событие.

Было также много купцов, лавочников и разночинцев, которых Арон не знал. Русские в основном толпились у бара – водку наливали бесплатно. Панкрат тоже был в той толпе. Он оживленно беседовал с известной поэтессой Клеопатрой Белоликовой, отхлебывая водку из двух стаканов. Абраша услышал только обрывки слов: «Жадный, как черт. Водка французская – дрянь, черт бы его побрал». По всей вероятности, это относилось к виновнику торжества.

Вдруг неожиданно все головы повернулись в сторону дверей, раздались аплодисменты. Абраша повернулся и увидел странную картину: в зал вошли трое мужчин в белых черкесках с серебряными газырями. Двое в папахах, с царскими наградами на груди, а третий, невысокого роста, с синяком под глазом был в офицерской фуражке французского иностранного легиона, высоких желтых сапогах и с огромным кавказским кинжалом за поясом. Абраша догадался, что это – Василий Македонский. Двое черкесов остались у дверей как на карауле, а художник прошел в зал под бурные аплодисменты и восторженные возгласы: браво! гений! Рафаэль!

Вокруг него сразу образовалась толпа почитателей, все просили автографы. «Не все сразу, давайте по одному», – громко сказал Василий, и публика начала выстраиваться в линию. Абраша, сам не зная зачем, тоже встал вместе во всеми. Гости поочередно поздравляли художника, пожимали ему руки, говорили теплые слова. Когда подошла очередь Абраши, он достал из кармана книгу и протянул ее Василию для автографа. Тот было собрался расписаться, но взглянув на обложку, сердито спросил: «Что же вы мне суете эту макулатуру, какое она имеет отношение ко мне, вы что?» «Извините, пожалуйста, – запинаясь, начал Абраша, – я не думал, я не знал, у меня нету другой бумаги, я из Гомеля только второй день».

«Ага, – улыбаясь, сказал Василий, – второй день из Гомеля, а одеяло уже успел продать, да? Пикассо, да? За 200 франков. Что же ты мне не предложил? Ну да ладно». И поставил на книге свою размашистую, как у надворного советника, подпись.

Абраша хотел было отойти, но художник остановил его: «Не спеши. Есть разговор». Он закончил с автографами и взяв Абрашу под руку, отвел в сторону.

Василий без обиняков перешел к делу: «Слушай, можешь мне пошить 30 таких одеял. Я не видел, но говорят красиво. Плачу оптом по 100 франков».

«Конечно, можно, – обрадовался Абраша, – только вот ниток нет, не могу найти, уже два дня хожу. Вы не знаете, где можно купить?» «Нитки это не проблема, – снисходительно похлопывая его по плечу, сказал Василий». «Да, так все говорят, но я что-то нище не видел. А, кстати, зачем вам так много одеял», – поинтересовался Абраша. «Понимаешь, – переходя на шепот, сказал Македонов, – я их подпишу и выставлю в галерее. С моим именем они пойдут как по маслу, только об этом никому, договорились?» «Хорошо, – ответил Абраша, – можете задаток оставить?» «Нету у меня с собой ничего. Не волнуйся, мое слово крепкое, или ты мне не доверяешь?» – спросил Македонов с легким раздражением. «Нет, что вы, – забеспокоился Абраша, – будем считать, что договорились».

Они пожали руки, и Василий отошел к своим поклонникам, а Абраша некоторое время стоял, пока к нему не подбежал Арон, который с нетерпением ожидал, когда Абраша освободится. «Ну что? Что он тебе говорил?» – с любопытством заглядывая в глаза, спросил он.

Абраша сделал серьезное лицо и ответил загадочно: «Камень, отвергнутый строителями, стал во главе угла, – и, посмотрев на часы, добавил, – пора домой».

На улице было тепло, светились фонари, маленькие кафе были полны нарядными людьми. Вкусно пахло жареной картошкой. Откуда-то слышалась музыка. «Почему ты мне не хочешь рассказать, о чем вы говорили, – допытывался Арон с обиженным видом». «Знание умножает скорбь», – многозначительно ответил Абраша, скрывая улыбку. Они простились весьма сдержанно у дверей студии Шагала, и Абраша пошел наверх, умножая в уме 30 одеял на 100 франков. «Да это же целое состояние», – думал он.

Двери студии были открыты, но Шагал уже спал. На кухонном столе лежала записка: «Попей молока, цудрейтер, и ложись спать».

Абраша, с удовольствием сняв ботинки и отхлебывая холодное молоко, некоторое время стоял у окна и смотрел на покрытые лунным светом крыши. Марик мерно посапывал на топчане в углу. Он постелил для Абраши свою кровать, и Абраша наконец улегся, хрустя накрахмаленными свежими простынями. «Ох, какое наслаждение». Он внезапно почувствовал себя очень уютно, как дома, и ему стало очень хорошо. Ему приснился сон. Как будто он идет по какой-то необыкновенной улице. Сверху над ней была настоящая железная дорога. Она держалась на металлических сваях. Поезда шли над улицей по воздуху, это было уму непостижимо. А под железной дорогой сплошным потоком двигались удивительные блестящие машины. Большинство – низкие, как черепахи, другие – высокие, как сараи на колесах, все покрытые яркими надписями на непонятном языке.

Он шел по очень гладкому тротуару в толпе странно одетых людей. Все они несли большие сумки и яркие мешки с едой, а некоторые даже везли тележки, наполненные фруктами и овощами.

Абраша медленно плыл в этой пестрой толпе, останавливаясь и заглядывая в витрины. Он даже во сне помнил, что ему нужно купить нитки. Правда, ниток нигде не было. Во всех витринах была только еда, и какая еда: горы окороков, колбас, всевозможных рыб, консервов в разноцветных банках и экзотических фруктов. Фрукты местами лежали даже на улице возле магазинов, на специальных подставках. Бери – не хочу Во всех магазинах и лавках тоже толпились люди, они покупали еду. Абраша был ошарашен этим изобилием. «Наверное, это рай», – подумал он.

Вдруг сверху, громыхая железом, прошел поезд, Абраша даже присел от неожиданности. «Вот чудеса, – думал он, – где же это я оказался». Он стал смотреть по сторонам и обнаружил множество надписей и вывесок на русском языке: «Аптека», «Сладости», «Приморский». «Нет, это не Париж», – подумал он и принялся рассматривать публику. В основном это были пожилые люди. Абраше даже показалось, что это евреи, хотя одеты они были не как положено и все мужчины были без бород, а многие даже без головных уборов. Но лица, нет, здесь ошибки не было. «Это положительно не гоим», – подумал Абраша. Он внезапно почувствовал себя очень комфортабельно в этой пестрой толпе, как рыбка в стае себе подобных, плывущих в каком-то удивительном аквариуме.

Вдруг Арбаша остановился: «Нет. Не может быть». Навстречу ему, опираясь на палочку и смешно выбрасывая вперед свою деревянную ногу, шел дядя Соломон. Он увидел Абаршу еще издалека и закричал, щурясь на солнце:

«Абрашенька, дорогой, ты ли это?» Абраша крепко обнял дядю. «Как вы здесь оказались? – спросил он улыбаясь».

«Я? – удивился дядя Соломон. – Я умер, ты же сам знаешь. Я здесь по полному праву уже почти шесть лет. А ты что здесь делаешь, цудрейтер?» «Я сам не знаю, – ответил Абраша, – я вообще-то приехал за нитками, но, кажется, сейчас я сплю». «Спишь? – удивился еще больше дядя Соломон. –

Если ты спишь, то лучше проснись». Он начал трясти Абрашу за плечи и орать в самое ухо: «Проснись, шлемазл».

Абраша открыл глаза. Над ним стоял Шагал. «Проснулся, шлемазл? Сколько можно спать? Уже почти одиннадцать», – улыбаясь, сказал он. «Господи, Боже мой», – Абраша подскочил на кровати, протирая глаза. «Нитки – вспомнил он, – сегодня обязательно надо купить нитки». Но его ждало большое огорчение. Марик сказал, что по случаю какого-то праздника все лавки закрыты. «Ах, какая досада, – расстроился Абраша, – что же мне теперь делать?» «Перестань, это не конец света, – постарался его успокоить Шагал, – я обещаю, без ниток не уедешь. Завтра с утра первым делом пойдем в торговые ряды и все сразу купим, а сейчас отдохни, позавтракай. Кстати, сегодня вечером мы с тобой приглашены на благотворительный концерт. Там будет хороший буфет, много музыки. Поэты будут читать стихи. Получишь удовольствие, я обещаю». Услышав о поэзии, Абарша немного насторожился: «А что, Панкрат небось тоже будет «Хари фири» свою читать?» Шагал засмеялся: «Там будет весь цвет Парижа, много забавных типов, не только Панкрат. Между прочим, как вчера прошел вернисаж?» – поинтересовался он. «Ничего особенного, – ответил Абраша, намазывая булку с маслом. – Македонов этот, заказал мне 30 одеял. Как думаешь, заплатит? 3 тысячи франков деньги немалые». «Не знаю, может и заплатит, раз заказал», – ответил Марк, поворачивая к Абраше свой мольберт, на котором стояла законченная картина.

«Ну, как тебе? Только что закончил», – сказал он. Абраша даже ахнул: «Ну, мы молодец, вот спасибо тебе, что увековечил меня, – с благоговением произнес он. Сидя в кресле и дожевывая бутерброд, он внимательно стал рассматривать картину. На ней Шагал нарисовал Абрашу. Он летел над Парижем со своим одеялом, скрученным в трубу, а над ним, вращаясь в ярком беспорядке, плясали лошади, неведомые птицы, ангелы, цветы и маленькие домишки гомельской окраины с горящими на солнце стеклами.

«Марик, ты превзошел сам себя, это настоящий шедевр», –торжественно произнес Абраша.

«Спасибо, мой дорогой, рад, что тебе понравилось», – улыбаясь, сказал Шагал и принялся натягивать новый холст на подрамник.

Абраша, отхлебывая остывший чай, еще долго рассматривал картину. Его сердце переполняла гордость. Он внезапно вспомнил свой странный сон и, закрыв глаза, попытался восстановить в памяти все детали. «Ты знаешь, Марик, – произнес он задумчиво, – мне сегодня опять приснился дядя Соломон». И он принялся пересказывать все по порядку: этот странный город с железной дорогой, висящей в воздухе, машины, евреев с мешками еды и экзотических фруктов. Шагал, не отрываясь от работы, внимательно слушал и только когда Абраша закончил рассказ, он откинулся на стуле и, глядя куда-то в сторону, тихо произнес: «Это был вещий сон, – и, помолчав, добавил, – если еще приснится дядя Соломон, передавай мой поклон. Хороший был человек. Земля ему пухом».

Они просидели дома почти до трех часов. За разговорами время текло незаметно. Абраша рассказывал про Гомель, про родичей, про артель слепых. Они вспомнили Малевича, как слепые перепутали бочки с краской, как неожиданно получился красный квадрат, который Казимир назвал «Живописный реализм крестьянки в двух измерениях». «Ну и Казик, ну и аферист», – смеялся Шагал. Они вспомнили Сутина. Здесь Марик воодушевился: «Давай навестим его. Передашь ему мамино варенье, он будет рад тебя видеть, а оттуда вместе пойдем на благотворительный вечер». Абраша с энтузиазмом принял это предложение. Он не видел Хаима почти 10 лет. Они быстро собрались и вышли в город.

Был теплый майский день, солнце стояло еще высоко. Абраша даже снял лапсердак, он с трудом поспевал за Мариком в своих неразношенных ботинках. «Это тебе не Гомель, – посмеивался Шагал, – здесь надо ходить быстро, а то никуда не успеешь».

Студия Хаима Сутина оказалась совсем недалеко. Он снимал огромный сарай на улице Святого Готхарда, бывший мясной склад. Там на стенах еще остались крюки, на которые подвешивали туши для разделки. Марик предупредил Абрашу, чтобы тот ничему не удивлялся. «Прошло много времени, – сказал он, – Хаим очень изменился».

Сутин встретил их у дверей студии. Он был весь перемазан краской, как маляр. Он стоял, опершись на стенку сарая, и курил сигарету. Его глаза поразили Абрашу, они горели как в лихорадке. Судя по всему, Хаим был нездоров. Он с трудом узнал Абрашу, да это и так понятно: последний раз они виделись на свадьбе у тети Фиры. Абраше было тогда всего 15 лет.

Чтобы не испачкать их краской, Хаим не стал обниматься. «Давайте, ребятки, без церемоний, – сказал он, – посидим здесь на дровах, а то у меня в студии не продохнуть. Я уже вторую неделю пишу говяжью тушу. От мух просто нету спасения, совсем одолели, – извиняясь, сказал Хаим, и они расположились за сараем на досках. – Ну что там нового в Гомеле, как тетя Фира, все молодеет?» – спросил он, прищурившись на солнце.

Абраша обстоятельно рассказал все гомельские новости, не забыв упомянуть, что он приехал за нитками. «А, кстати, дядя Хаим, вы не знаете, где они продаются», – поинтересовался Абраша. Здесь Марик рассердился: «Слушай, шлемазл, хватит приставать к людям, я же тебе сказал – завтра купим». Абраша виновато улыбнулся: «Видите, дядя Хаим, Марик меня с утра до вечера кормит завтраками, а у нас в артели слепые сидят без работы». «Ладно, поможем твоим слепым», – успокоил его Сутин. Здесь Шагалу надоело, и он сменил тему: «Слушай, Хаим, пошли с нами на благотворительный вечер, вместе веселей. Там будет знатный буфет, музыка». «Ну, нет, вы меня увольте, я на ваши балы не ходок. И конечно, там будет ЗЕВС, да? Вот видишь, я угадал. Он никогда не упустит случая, как же. Вы уж без меня, как-нибудь». «А что это за ЗЕВС», – осторожно поинтересовался Абраша. «Да ты слышал о нем, – ответил Хаим, – известный музыкант, играет на арфе, Зиновий Евграфович Веселев-Стоцкий, сокращенно ЗЕВС. О нем все газеты пишут. Помнишь, он еще у себя на даче под Питером прятал писателя №>. «Да, да, что-то припоминаю», – ответил Абраша. «Ты знаешь, Марик, – продолжал Сутин, – я над этим феноменом не устаю размышлять. Вчера не мог заснуть, вот до чего додумался. Кто сейчас помнит писателя N. – никто. А он при царе сидел, при временном сидел, большевики и те три года гноили в ЧЕКА. Написал четыре толстенные книги «Честь и совесть русской демократии». А где он сейчас никто не знает, да и никому нет дела. А ведь ЗЕВС на нем и выехал, ведь арфист он довольно средний. Подержал писателя неделю зимой на нетопленной даче, а дивиденды собирает и по сей день, уже почти пять лет. Все разыгрывает одну и ту же кропленую карту». «Да, – засмеялся Шагал, – ему удалось достичь в музыке недосягаемых высот». «Не просто высот, – продолжал Сутин, – ведь он впервые создал симбиоз политики и музыки, до него это не удавалось никому. Он стал иконой. На него ходят просто посмотреть, поклониться. Даже посещение его концерта, по сути, является уже политическим актом».

Абраше были не очень понятны философские размышления Сутина, и, чтобы сменить разговор, он произнес: «А помните, как мама играла на фортепиано». «Твоя мама играла великолепно, – ответил Сутин и, повернувшись к Шагалу, продолжил, – но она еще не достигла той вершины, где мастерство музыканта уже не имеет никакого значения. Мне странно только одно, – продолжал он, – неужели никто не видит, что это обыкновенный черный квадрат, или здесь замешана магия. Кто-нибудь, в конце концов, закричит, что король голый, а?» Хаим нервно прикурил вторую сигарету. «Успокойся, дорогой, – сказал Марик, – я думаю, – добавил он задумчиво, – видимо это кому-то выгодно. К тому-же ЗЕВС уже стал недосягаем; он дружен со всеми монархами и сильными мира сего. Даже большевики перед ним снимают шляпу. Я думаю, что чекисты давно ломают головы над этим феноменом, и они еще долго будут изучать опыт ЗЕВСа в партийных школах».

«Слушай, – прервал его Сутин, – а на что он в этот раз собирает деньги?»

«Не помню, – ответил Шагал, – кажется, половина сбора пойдет голодающим детям Бразилии». «Ну конечно, – рассмеялся Хаим, – поезжайте в Бразилию, спросите у детей. Молодец – и концы в воду. Ладно, Марик, хватит об этом, а то гостю не интересно». И повернувшись к Абраше, спросил: «Говорят, что у тебя Пикассо купил одеяло, правда?» Абраша гордо ответил: «Да, 200 франков выложил, а вчера Македонов мне заказал 30 таких одеял». «Слава тебе, Господи, –засмеялся Сутин, – будет ему теперь тепло холодными зимними вечерами, – и добавил, – тоже хорош гусь, туда же метит. Но до арфиста не дотягивает, слабоват. Ладно, хватит про этих клоунов, надо работать. Заходите в студию, только затыкайте носы». Он вошли в сарай, и Абраша сразу почувствовал сладковатый смрад гниющего мяса.

Огромная говяжья туша висела на крюке прямо перед мольбертом, а вокруг нее, жужжа и поблескивая в солнечном свете, кружился густой рой жирных зеленых мух.

«Господи, – сказал Шагал, – как ты можешь здесь работать?»

«Жизнь не всегда пахнем розами, – печально улыбнувшись, ответил Сутин, – я уже замучился с этой тушей, теряет цвет, жухнет, приходится подкрашивать кровью. Хорошо, что бойня за углом, вот взял полведра свежей кровищи». И он начал красить тушу, макая толстую кисть в ведро. Здесь Абраша заторопился. Он достал из мешка банку, завернутую в газету. «Вот вам мама передала вишневое, сама варила, с нашего сада», – сказал он скороговоркой. Он хотел поскорее выйти на свежий воздух.

«Ну, спасибо, дорогой, – сказал Хаим, – разворачивая газеты. – Боже мой, что за цвет, что за чудо. Вот, где разгадка». И он, подскочив к туше, стал намазывать ее вишневым вареньем. «Ах, какая красота», – повторял он, и его глаза снова загорелись нездоровым лихорадочным блеском.

Здесь Абраша почувствовал резкий приступ тошноты, и они, наскоро простившись, выскочили на улицу. Некоторое время они шли молча. «Не знаю, – начал Абраша, – странно мне это все, мухи, гниль, – противно». «Понимаешь, Абрашенька, – задумчиво произнес Шагал, – Хаим – честный художник и добрый человек. Ему довольно трудно живется. Картины покупают нечасто, работает он очень медленно. Искусство – это мучительный путь познания мира и самого себя. Ты ведь тоже художник, должен понимать». Шагал очень грустно улыбнулся: «Я тебе вот что еще скажу, – дай Сутину миллион, он все равно будет сидеть в своем вонючем сарае и писать тухлое мясо. Такой уж он неподкупный и непримиримый человек. За это я его и люблю. Вот какое дело».

По дороге они зашли в кафе. Шагал выпил чашку кофе, а Абараша просто посидел с ним, он ничего не хотел – у него не было аппетита. Наступил вечер, стало прохладно, зажглись фонари. Абраша застегнул лапсердак, его знобило.

Он шли быстрым шагом по вечернему городу среди нарядных парижан. Только на минуту они задержались на мосту через Сену. Собор Парижской Богоматери вырисовывался отчетливым черным силуэтом на фоне синего темнеющего неба. Абраша не сдержался и прицельно плюнул на баржу, проходящую внизу. «Ну что, шлемазл, нравится тебе Париж», – спросил Шагал. «Ничего особенного, город как город», – важно ответил Абраша, поправляя носки. Ботинки ему были явно малы.

Благотворительный вечер состоялся в помпезном здании, принадлежавшем Бакинскому нефтяному магнату. У дверей толпилась нарядная публика. Абраша увидел Пикассо. Тот тоже его заметил и приветливо помахал рукой. Марик протянул пригласительные билеты, и они стали подниматься по мраморной лестнице. Вдоль стены на ступеньках, как на параде, стояли казаки в черкесках. Они застыли, не шевелясь, в почетном карауле, сверкая серебряными кинжалами. Абраша с Мариком медленно двигались в потоке дорогих мехов, черных смокингов и орденов. Абраше даже стало немного не по себе. В своем перешитом лапсердаке и коротковатых штанах он чувствовал себя маленьким и ненужным в этой роскошной толпе.

Сверху доносилась музыка. На втором этаже в огромном зале было полно народа. Играл струнный оркестр. Музыканты в русских народных костюмах и казацких папахах как-то выпадали из общей картины золотого декора и помпезных росписей в стиле Буше. Публика стояла кучками по всему залу. Официанты все как на подбор, в белых папахах и черкесках, носили по залу большие подносы с закусками и вином. «А погрому не будет?» – пошутил Абраша. «Не знаю, не знаю, – улыбнулся Шагал, – ты, главное, не стесняйся, возьми бутербродик, шампанское. Расслабься, никто тебя не съест».

«Да я не стесняюсь», – сказал Абраша и взял у проходящего официанта два маленьких бутерброда.

В зале было очень много знаменитостей. Пока Абраша жевал бутерброды, Марик вполголоса перечислил ему, кого он знал в лицо. Там был наследный принц Монако, художники: Фернан Леже, Андрэ Деран, Михаил Ларионов в непомерно большом галстуке-бабочке, Ван Данген в белой, как у монаха рясе, русский писатель Бунин с женой.

Абрам увидел и своих знакомых: Клеопатру Белоликову, Панкрата в его неизменной бурке, только голову на этот раз украшала турецкая феска.

Панкрат разговаривал с худым мужчиной в клетчатом пиджаке и несуразном оранжевом жилете. «Да это никак Мандаринов, – сказал Марик, – занятный тип, беллетрист, низвергатель авторитетов. Рекомендую познакомиться». Было очень много политических деятелей, известных артистов и просто богатых людей. «Марик, посмотри, – Арбаша дернул Шагала за рукав, ■– у того Мандаринова тоже синяк под глазом, как у Василия Македонова». «Это следы их литературно-художественных споров, – улыбнулся Шагал, – никак не могут поделить второе место. Пойдем, я тебя познакомлю». И они стали протискиваться через толпу.

«Привет труженикам пера, – сказал Марик, – познакомьтесь, Абрам Жердин, художник из Гомеля». «Привет, Абраша», – небрежно бросил Панкрат. «Рад познакомиться, Афанасий Мандаринов, а это восходящая звезда русской поэзии Клеопатра Белоликова», – с ложным пафосом сказал беллетрист и почему-то засмеялся. Панкрат, вторя ему, тоже засмеялся, а Клеопатра, покраснев, фыркнула и резко отошла, затерявшись в толпе. Афанасий продолжал: «Видишь, – не нравится ей. Дура набитая, туда же, в русскую литературу. Ты не обижайся, Марик, ты знаешь, я не антисемит, но невозможно, невозможно продохнуть от этих инородцев. И все норовят туда же. России нужны русские писатели», – закончил он глубокомысленно. «А почему ты так решил, откуда ты знаешь, что нужно России?», – спросил Марик и незаметно подмигнул Абраше. «Откуда я знаю, – распалился Афанасий, – смотри, кто такой Фонвизин? Фон Визин – немчура, ничтожество. Гоголь – поляк, шляхта недорезанная. Пушкин ваш хваленый – африканская морда. Достоевский – литовец. Тургенев – французишка, чтиво для слабонервных дамочек. Лермонтов – шотландец, шваль. Все, все, кого ни возьми, все инородцы. Фет ваш, еврей обрезанный, можете им гордится. Да что и говорить, я интересовался этим вопросом, много перелопатил книжек, меня не проведешь. Исконно русских писателей раз два и обчелся. Демьян Бедный, я, да Панкрат. Если хотите знать, – не унимался Афанасий, – я Панкрата ни с какими Пушкиными не могу сравнить. Не умеет и не пишет. Честен и неподкупен, как и подобает русскому писателю». У Панкрата даже засветились глаза. «Ну, ты захватил меня совсем, Афоня».

«Извините, пожалуйста, – осторожно спросил Абраша, – а что вы написали?» «А ты, что, не читал, – удивился Мандаринов, – «Страдания молодого Афанасия», – и добавил гордо, – нашумевший роман, странно, что ты не слышал».

«А как твоя газета, – спросил Марик, – все издаешь?» «А куда она денется? Издаю в Харькове, – и, обернувшись к Абраше, спросил: – а у вас в Гомеле она продается? Называется «Цитрон», очень популярная, содержательная газета, рекомендую подписаться». «Я не припоминаю, – смутился Абраша, – может и продается. «Цитрон», говорите? Красивое название, надо будет поискать». «Эх, я вообще скоро вернусь в Россию, руки чешутся, противно от этих французов. Мерси Боку. В России, правда, тоже сплошная мордва, да татары. Москва, вообще, скопище инородцев, деревня. Единственное место, где остались исконно русские характеры, это Харьков, да пожалуй, Суммы. Все! Больше нет. Потому я «Цитрон» в Харькове и издаю. Помяните мое слово: быть Харькову столицей России.

Посмотрите, вон там, опять эта проститутка Ки-Ки с американцем, уже с другим. Кто это? Мэн Рэй, фотограф? А она сучка всех французов перетрахала и уже принялась за американцев», – презрительно сказал Афанасий. «Скоро за русских возьмется», – засмеялся Панкрат. «Держи карман шире», – злобно ответил Мандаринов и, в этот момент открылись высокие золоченые двери, публика поспешила занимать места в концертном зале.

Зал был небольшой, но очень уютный и вместил всю публику. Абраша утопая в мягком бархатном кресле, принялся смотреть по сторонам. В ложах поблескивали ордена и бриллианты, там сидели богачи и политики, а в партере была публика попроще. Панкрат занял место прямо перед Абрашей и из-за его фески Абраша плохо видел сцену. Афанасий сидел напротив Марика у самого прохода, а справа от Абраши сидел интересный мужчина в черном смокинге. Шагал сказал, что это – известный русский артист Александр Вертинский. Здесь раздались аплодисменты. На сцену вышел симпатичный молодой человек с очень живым лицом. «Поэт Жан Кокто», – шепнул Марик. Молодой человек произнес короткую речь. Абраша только понял, что он благодарит всех присутствующих за участие в этом благотворительном вечере. Потом Жан Кокто прочитал короткое стихотворение о любви, весне и музыке. После него на сцену выходили еще много поэтов. Абраша потерял счет, все очень старательно аплодировали.

Вдруг раздалась барабанная дробь и занавес начал медленно подниматься. Абраша даже немного привстал.

Все пространство сцены было украшено цветами и флагами разных стран.

Задник весь состоял из белых роз, переплетенных красно-синими лентами.

Слева стоял белый рояль, а посредине на подиуме, усыпанном розовыми лепестками, возвышалась необыкновенной красоты золотая Арфа. Раздались бурные аплодисменты и под их аккомпанемент на сцену впорхнул, да, именно впорхнул, невысокий лысоватый человек с неинтересным, маловыразительным лицом в скромном сером костюме. Он был похож на дореволюционного коллежского асессора, но держался, как генерал. Он поднял руки и зал затих, повинуясь движению его коротких толстых пальцев. «ЗЕВС», – подумал Абраша. «Я благодарю всех присутствующих, – произнес Зевс на плохом французском, – за ваши щедрые пожертвования в фонд голодных детей Бразилии. Позвольте и мне внести свою скромную лепту в наше великое дело». Он говорил, размахивая руками. Казалось, что он дирижирует невидимым симфоническим оркестром. Зевс закончил свою речь словами: «Я посвящаю этот концерт Глиэра всем униженным и оскорбленным», –и под громоподобные аплодисменты он величественно поднялся к арфе. Пианист тоже занял свое место у рояля. Зал притих.

Выдержав продолжительную паузу, Зевс коснулся арфы. Его пальцы плавно запорхали в воздухе, нежно скользя по золотым струнам.

Чтобы не создавать шума, Абраша осторожно стащил ботинки и с облегчением вытянул затекшие ноги. «Ох, какая благодать», –

подумал он. Звуки арфы накатывались на него как морские волны и он, убаюканный сладкими переборами струн, мирно заснул.

Ему приснился сон. Как будто он стоит на берегу теплого моря, а вокруг него, на песке, сколько хватает глаз, сидят и лежат голые люди. Нет, конечно, не совсем голые, но почти, в очень коротких, странных купальных костюмах. Там были люди разных рас и национальностей. Некоторые спали на смешных раскладных кроватях, другие играли в карты или читали книги под яркими большими зонтами, воткнутыми в песок. У многих были большие ящики. Абраша обратил внимание, что цветные ящики были полые изнутри. В них, во льду, лежали яркие круглые банки. По всей видимости – прохладительные напитки. А из черных ящиков слышалась музыка. Он догадался, что это такие граммофоны, только без труб. Все море кишело людьми. На берегу играли дети. Вдруг Абраша услышал русскую речь: «Фима, скажи ему, чтобы он вышел на сушу, отнеси ему бутерброд». Абраша увидел полную еврейку с пышным бюстом. Она намазывала себя чем-то жирным из маленькой плоской бутылочки. Сначала он хотел заговорить с этой женщиной, но она была почти голая, и Абраше стало неудобно. Он пошел, лавируя между лежащими людьми в сторону высоких домов, которые поднимались сплошной стеной в противоположной морю стороне.

Он поднялся по ступенькам на деревянную набережную, мощенную аккуратными деревянными дощечками, прошел мимо уютных кафе с яркими большими зонтиками. За столами сидели люди, они пили холодное пиво из заиндевевших кружек. Вдоль домов, греясь на солнышке, сидели на длинных скамейках пожилые евреи, они разговаривали на идиш. Под большим навесом мужчины играли в шахматы. Здесь Абраша увидел дядю Соломона. Он сидел на странном стуле с колесами и наблюдал за игрой. Позади него стояла молодая белокурая женщина в легком голубом платье. Абраша подошел к ним. «Здравствуйте, дядя Соломон». «Куда ты пропал в прошлый раз?» «Я никуда не пропал, – ответил Абраша, –я просто проснулся. А, кстати, вам большой привет от Марика Шагала, он вас часто вспоминает». «Спасибо, спасибо, дорогой. А как он там, все рисует?» «Конечно, рисует, он сегодня сделал мой портрет, очень красивый, – гордо ответил Абраша». «Как же, видел, в музее современного искусства^ хороший портрет», –сказал Соломон. «Как вы могли его видеть, – удивился Абраша, – Марик его только утром закончил». «Ты не понимаешь, красавчик, здесь все по-другому, раньше, чем у вас», – важно ответил дядя Соломон. «Скажите, а как вообще здесь живется евреям», – спросил Абраша. «Ты понимаешь, – задумался дядя Соломон, – я доволен. Вообще, я думаю, это самое хорошее место для нас. Все сыты, у всех в животе по 100 грамм, галушки, да фаршированная рыба, есть пару копеек на черный день, хорошие квартиры с видом на море. Что еще человеку надо? Видишь, я даже передвигаюсь на польской тяге, – и, обернувшись к женщине сказал, – давай, Ядвига, поехали дальше». Абраша пошел рядом с дядей Соломоном. Пожилые люди приветливо здоровались с ними. «Так что же, – не унимался Абраша, – выходит на том свете лучше? Вы считаете, что надо поскорей умирать?» «Что ты говоришь, шлемазл, –рассердился дядя Соломон.–Типун тебе на язык, плюнь три раза. Немедленно!» Абраша начал плевать и здесь он сквозь сон услышал сердитый шепот Шагала: «Что ты плюешься, как ненормальный? Мне тоже не нравится, но я веду себя прилично». Последние слова потонули в буре оваций. «Бис, браво, слава Зевсу!» – скандировала публика. «А вот я совершенно согласен с молодым человеком, – обернулся к ним Александр Вертинский. – Конечно же это мерзость, иначе этот балаган не назовешь!»

Спускаясь по лестнице в толпе народа, Абраша услышал за спиной сердитый голос Панкрата: «И это называется культурное общество. Мне какая-то сволочь всю феску заплевала». «Так тебе и надо – отвечал голос Мандаринова, – тоже мне турок хренов, ты бы еще чалму одел».

Абраша на всякий случай не стал извиняться, а только опустил голову.

«Ох, какой позор», – думал он.

На улице было прохладно. Париж спал. Над Сеной клубился холодный туман.

Эйфелева башня, подсвеченная желтыми лампочками, слабо мерцала над темной громадой домов.

«Извини меня, пожалуйста, Марик, я заснул», – оправдывался Абраша. «А чего это ты вдруг расплевался во сне, как извозчик? – не унимался Шагал. – Панкрату всю феску заплевал. Стыд и позор». «Ты понимаешь, – продолжал Абраша, мне приснился дядя Соломон. Он мне сказал: плюнь три раза, и я плюнул». «Очень хорошо, – рассмеялся Марик, – теперь все будем валить на дядю Соломона. Хорошенькое дело. А если бы дядя Соломон тебе приказал наделать в штаны? Ты бы тоже последовал его совету? Да?» Марик уже перестал сердиться, и Абраша тоже засмеялся вместе с ним. «А если бы он тебе приказал дать Панкрату палкой по голове? А?» – Они смеялись всю дорогу.

В студии было темно, что-то случилось с электричеством. Пахло скипидаром и масляными красками. Марик зажег свечку и постелил постели. Они попили молока и легли. «Спокойной ночи», – сказал Шагал сонным голосом. «Не забудь, завтра с утра пойдем за нитками», – ответил ему Абраша. «Хорошо, хорошо», – засыпая, пробормотал Марик.

Абраша долго не мог заснуть, он думал про Гомель. Вспомнил родных, как там они поживают. Он представлял, как все обрадуются, когда он приедет, как мама сварит праздничный обед, как все будут смеяться, когда он расскажет им о своих приключениях в этом удивительном городе.

Перед глазами у него проплыли картинки прошедшего дня. Мясная туша в студии Сутина, его горящие лихорадочные глаза, Мандаринов в своем несуразном жилете, оплеванный Панкрат, казаки с кинжалами, дамы в мехах с драгоценными украшениями и Зевс в золотом лавровом венке и белой тунике с греческими узорами аккомпанировал этому пестрому балагану на золотой арфе Эола. Абраша заснул под утро, свернувшись калачиком и подложив руки под щеку. В этот раз ему ничего не приснилось, он просто провалился в темноту.

День четвертый

На этот раз Абраша проснулся сам. Его никто не будил. Он просто открыл глаза. Было еще очень рано. Марик спал на топчане у окна. Солнечный луч лежал на стене, увешанной рисунками и картинами, высвечивая Абрашин портрет, и от этого еще невысохшие краски горели удивительным ярким светом. Все образы на картине кружились в волшебном танце, и Абраше показалось, что он даже слышит музыку. Как-будто далеко-далеко, в другом мире играет оркестр. Он явно слышал мелодию вальса. В звуки труб вплеталась одинокая скрипка, то плача, то смеясь, она пела почти человеческим голосом. Мелодия звучала так отчетливо, что глядя на картину, Абраша начал тихонько подпевать. Сначала он просто мурлыкал, но потом даже сочинил слова. Он напевал о том, что скоро он купит нитки и поедет в Гомель, и все будут танцевать от радости, когда он вернется.

Но вдруг он услышал сердитый голос Шагала: «Ты что, шлемазл, совсем сошел с ума? Что ты распелся в такую рань?» «Извини, пожалуйста, Марик, – ответил Абраша и торжественно продолжил, – кто бы, чтобы ни говорил, но я должен тебе сообщить, что ты самый настоящий гений, самый что ни на есть. Я не знаю, как тебе это удается, но в твоих картинах даже звучит музыка!» «Ладно, можешь не подлизываться! – ответил Марик, – скоро пойдем за твоими нитками».

Они не спеша оделись, позавтракали и вышли в город.

Я не буду здесь описывать, как они шли по Парижу, как покупали нитки, а лучше приведу выдержку из Абрашиного дневника и вы увидите, как непросто оказалось купить нитки в Париже. Итак...

«Покупка – всегда дело нелегкое и я не буду утверждать, что гомельчане святые люди, нет. В Гомеле вас тоже могут обмануть за три копейки. Но таких мелочных врунов и негодяев, как французы, я в жизни не встречал. Все лавочники как будто сговорились, пытались всучить мне гнилые нитки. Они, наверное, думали, что если я из Гомеля, так я полный идиот. Но здесь они просчитались. Что-что, а нитки я знаю очень хорошо, и меня не проведешь. Они мне вымотали все нервы, пока дали хороший товар. Правда, это еще вопрос, кто кому вымотал.

А потом они заломили мне такую цену, что можно было подумать, что эти нитки из чистого золота. Спасибо дяде Соломону, царство ему небесное. Он научил меня торговаться. Я сражался за каждый сантим, даже Марику понравилось. Уходил ровно пять раз, и каждый раз лавочник ловил меня в дверях и снижал цену. Только на пятый раз, когда я ушел уже по-настоящему, он догнал меня через два квартала и дал настоящую цену. Честно сказать, я бы и сам вернулся, потому что дядя Соломон меня так учил: если пройдешь два квартала и тебя не догонят – возвращайся и покупай товар, а если тебя догоняют на пятый раз – больше не торгуйся, может быть совсем чуть-чуть, а то тебя просто выгонят в шею: любому терпению приходит конец. Благодаря этой науке я, наконец, купил нитки и совершил очень выгодную сделку – за три огромных ящика ниток я заплатил, вы не поверите, всего три червонца. Это почти вдвое дешевле, чем я рассчитывал. Теперь нам ниток должно хватить, по крайней мере, на два года, а может даже на два с половиной.

В этом Париже, надо сказать, все сплошной обман. Возьмите хотя бы эти «эклеры». Вы не подумайте, я не говорю, что они невкусные, они-таки да, очень даже вкусные, но там же нечего есть! Один сладкий воздух. Чтобы наесться эклерами, надо их кушать с хлебом или, по крайней мере, сразу слопать двадцать штук. Но кому это по карману, вы же понимаете, я не Ротшильд.

А это их шампанское? Что это такое? Один сплошной газ и кислая вода. Наливают полный стакан, но вы не спешите, сразу не пейте. Подождите пять минут, пока выйдет газ, а потом и посмотрим, сколько у вас останется. В лучшем случае полстакана кислятины. Про вино вообще не хочу говорить, а то начнется оскомина. «Отрава дней моих», – как говорил дядя Соломон, только по-другому поводу.

Теперь возьмем булки, это ведь даже смешно. Французы их, наверное, специально вытягивают, чтобы больше казались, тонкие, как карандаши. У нас в Гомеле на семью из восьми человек одного батона хватало. А здесь мне одному надо два таких, а стоит такой карандаш в два раза дороже нашей гомельской булки, не понятно на кого они рассчитывают. Хлеба черного вообще нету, только устрицы едят, прости Господи. Лучше не буду вспоминать, а то рвота начнется. Французы их лупят за милую душу и еще мерси говорят, хуже нищих.

У нас в Белоруссии крестьяне свиней кормят этими устрицами, а здесь их подают в ресторане, честное слово, сам видел.

Вообще с продуктами у них плохо, сыр продают весь порченный, совершенно очевидно, воняет ужасно. В сырном магазине как в общественном туалете, я даже нос заткнул. А этот продавец, наглый тип, сует мне эту вонючку, попробуйте, какая прелесть, издевается негодяй. Я еле добежал до дверей, чуть отдышался.

И так все у них, не как у людей. Представьте себе Елисейские поля, что это, по-вашему? Никогда не угадаете – обыкновенная улица! Да, широкая, но никаких полей, ни всходов, ни посевов, ничего. Один обман.

А Бульвар Инвалидов, что это, по-вашему? Клянусь, во все глаза смотрел. Нет ни одного инвалида не заметил. Шел один хромой, правда, с палочкой, и все. В Гомеле, на Крестьянской, возле базара особенно, инвалидов больше в 1000 раз, там и слепые тебе, и безногие есть. А Крестьянская называется потому, что по ней крестьяне ходят на базар. Здесь все правильно.

Эх, Париж-Париж хваленный, – «столица мира». Стыд и позор. Единственное – это промтовары хорошие, но дорогие. 200 франков как не было, все на подарки. Но главное, я доволен, нитки купил, могу ехать домой с чистой совестью».

Абраша с Шагалом возвращались домой на автомобиле, ящики с нитками были слишком тяжелые. Абраша ехал на машине впервые в жизни. Утопая в мягком кожаном сидении, он гордо смотрел по сторонам.

«Из окна машины все выглядит совершенно иначе, – говорил он. – Я понимаю, как чувствуют себя богачи, им на всех начхать». На обратном пути они остановились в большом универсальном магазине, и Абраша купил подарки родным и знакомым. Папе – замечательный несессер. В кожаной коробочке, поблескивая позолотой, лежал изящный бритвенный прибор, щетка для волос и ножницы для подстригания усов. Просто загляденье. Маме он купил невиданной красоты шаль из тончайшего бельгийского кружева. Братишке – желтые ботинки на кнопках, а сестрам – куклы и письменные принадлежности для школы. Он никого не забыл, даже соседям и слепым артельщикам он купил по коробочке монпансье знаменитой французской фирмы Бон-Бон.

Они вернулись в студию уже в четыре часа, голодные и усталые и с трудом дотащили вещи на верхний этаж. Здесь их ожидал сюрприз.

У дверей студии на лестнице сидел молодой человек с худым смуглым лицом и выразительными черными глазами. Это был

Сальвадор Дали. Он прождал Абрашу уже почти три часа. На плохом французском языке Сальвадор попытался объяснить цель своего визита. Выяснилось, что он всего неделю как из Барселоны, где он учился в Школе изящных искусств, и после посещения студии своего земляка Пабло Пикассо, где он услышал много лестных слов в адрес Абраши, он решил познакомиться с автором удивительного одеяла и, как он говорил, с человеком, который показал Пикассо новое направление в живописи. «Пожалуйста, я заплачу, – повторял Дали, – только умоляю, покажите мне тоже новое направление».

Он заикался, перевирал французские слова и, как потом рассказывал Абраша, был похож на сумасшедшего.

«Он умолял меня уделить ему хотя бы полчаса, смешно таращил глаза и икал. Можно было подумать, что для него это вопрос жизни и смерти».

Абраша очень устал, был голоден как черт, но Дали настаивал так жалобно, что Абраша не смог ему отказать. «Я не хотел вести его в студию потому, что у Марика очень разболелась голова, и когда Сальвадор вызвался накормить меня обедом, я согласился спуститься с ним в кафе. Марик наотрез отказался к нам присоединиться, и мы пошли вдвоем», – писал Абраша в своем дневнике.

Сидя за уютным столиком в тени каштана и уплетая булку с гусиным паштетом, Абраша не спеша рассматривал рисунки. Дали принес с собой целую папку.

«Рисунки были неплохие, некоторые мне даже понравились: «Женщина у окна», «Портрет отца», «Пейзаж с кипарисами» были выполнены в традиционной манере, но остальные были довольно странные и все в очень разных манерах, и я понял, что он-таки да, сбился с пути». Но когда он открыл рот и начал философствовать, мне стало просто нехорошо. Я запомнил всего пару фраз, послушайте: «Я хочу писать подсознательно, прикасаясь кистью нервных окончаний к обнаженному влагалищу Вселенной, обильно поливая картины спермой и вином». – А? Каков гусь? Или того лучше: «Натуру надо намазывать на холст как печенку мертвых гусей, удобряя краски кровью девственниц, игнорируя гнойную рану бытия». – Ну, что вы можете на это ответить. Я понял, что я влип, Сальвадор был действительно сумасшедший».

Абраша начал рассуждать так: «Вполне возможно, что у него в кармане бритва, запросто может полоснуть по горлу. Такие случаи бывали сколько угодно. Дядя Соломон всегда говорил: с ненормальными надо быть всегда начеку». На всякий случай, Абраша осторожно отодвинулся и подогнул ноги, чтобы в случае чего успеть резко отскочить.

«Я подумал, если он полезет в карман за бритвой, я успею убежать, но лучше его не беспокоить». .

«Великолепные работы, – сказал Абраша, дожевывая булку. У него сразу пропал аппетит, –даже лучше, чем я предполагал. Это даже не реализм, а гораздо лучше, это, можно сказать, сверхреализм. Вы на правильном пути, Сальвадор, так держать. Конечно, до Репина вам еще далеко, но вам это и не надо, – испугавшись, поправился Абраша. – У вас есть гораздо лучшие качества. – Представьте себе, он даже не знал кто такой Репин. Он не знал ни Шишкина, ни Левитана. – Хорошо, – продолжал Абраша, – ну кто у вас в Испании самый знаменитый и великий художник? Веласкес? Чудесно, учитесь у Веласкеса, только у него вы найдете ответы на вопросы. Следуйте Веласкесу и вы тоже станете великим».

Дали ловил каждое слово, он с благоговением смотрел Абраше в рот. Абраше было лестно такое внимание, и он разговорился: «Здесь в Париже публика обожает ненормальных. Я здесь три дня и только одних сумасшедших вижу, – и, спохватившись, добавил, – к вам это конечно не относится».

«А вы считаете, что мне тоже нужно притворятся сумасшедшим?!» – осторожно спросил Дали. «Ну что вы. Вам? Совсем не надо. Разве, что самую капельку. Например, в Гомеле был один ненормальный, так у него были усы как у таракана и, что вы думаете? Его все уважали и даже побаивались, кому охота бритвой получить по горлу. Сами понимаете. Я думаю, кстати, что вам бы очень пошли такие усы. Очень советую отпустить. Это бы сразу наводило на мысль».

«Так вы считаете, что мне надо следовать Веласкесу и отпустить усы», – задумался Дали.

«Конечно, конечно, – ответил Абраша, – хотя я думаю, что у вас лучше всего должны получаться черные квадраты».

Здесь Дали даже подпрыгнул. Он понял, что Абраша говорит иносказательно. Образ черного квадрата он расшифровал по-своему. «Черный квадрат – полное отсутствие мысли и идеи. Картины мертвеца, игра подсознания, полное выключение логики», – так Дали записал смысл Абрашиных слов в своем «Руководстве к действию». «Для начала надо попробовать рисовать во сне», – решил он.

Когда подошел официант, Абрашу ждало глубокое разочарование, – у Сальвадора не оказалось денег.

«Господи, Боже мой. Хорошо, что у меня завалялось в кармане 15 франков. А этот наглец предложил мне купить у него пару рисунков. Он сказал, что если я куплю у него два рисунка за 30 франков, то он сможет заплатить за мой бутерброд и сам сможет покушать, потому что он видите ли уже проголодался. Когда я сказал, что у меня осталось только пятнадцать, он даже расстроился».

Абраша купил у Дали один рисунок – голова, по которой ползают муравьи. «А что я мог поделать. Он сказал, что остальные рисунки не продаются. Я не хотел с ним спорить. Лучше так, чем лежать на улице, истекая кровью», – оправдывался Абраша.

Вас, дорогой читатель, наверное, интересует судьба этого рисунка, и я не буду вас мучить, а сразу расскажу. Этот великолепный рисунок уцелел, он пережил войну и времена застоя, он так и лежал между страницами в Абрашином дневнике до 1967 года. Когда я закончил школу и собрался поступать в художественное училище, Абраша принес мне маленький подарок. Между двух картонок лежал небольшой рисунок Сальвадора Дали с надписью на испанском языке на обратной стороне. Я перевел надпись гораздо позднее, уже в Америке: «Учителю и пророку Абрахаму из Гомеля в уплату за обед, который он сам съел». И подпись – Сальвадор Дали.

Я помню, как я был счастлив развернуть рисунок. Я просто не мог поверить своим глазам. Настоящий Дали!!!

Рисунок приехал в Америку вместе со мной, вклеенный под подкладку старого венгерского чемодана. Но, к сожалению, мне скоро пришлось с ним расстаться. Этот «великолепный образец раннего творчества Дали» приобрела национальная галерея за 150 тысяч долларов.

У меня, правда, осталась копия, я выполнил ее сам, скрупулезно перенеся все до последней детали, и она по праву висит в моей студии.

Я понимаю, продавать подарки – некрасиво, но я ничего не мог поделать, на этом настоял сам дядя Абраша, а я не мог ему отказать.

Он явился ко мне во сне. Стоя посреди какого-то бескрайнего поля, он улыбнулся грустно, как при жизни и громко сказал: «Шлемазл, срочно продай рисунок, а на вырученные деньги купи акции компании Микрософт!» Слово Майкрософт было тогда в 1989 году еще мне незнакомо, он повторил его несколько раз, и, только, когда он убедился, что я его запомнил, помахал мне на прощанье рукой и медленно ушел вдаль.

Я последовал совету моего любимого дяди и всем, что я имею на сегодняшний день я обязан ему. И яхта, и дом с колоннами на лесистом берегу реки Навесинк, и элегантная студия в Леонардо, любимом месте отдыха художников и поэтов, и квартира на Парк Авеню, все, абсолютно все возникло с легкой руки моего любимого волшебника дяди Абраши, царство ему небесное.

Но самое главное это то, что я теперь имею уйму свободного времени и могу распоряжаться им по своему усмотрению: писать истории и картины, принимать множество гостей, путешествовать и заниматься благотворительной деятельностью. Спасибо тебе за это, мой дорогой Абрашенька.

Простите меня за это невольное отступление, давайте поскорей вернемся в Париж 16 мая 1925 года.

Абраша возвращался в расстроенных чувствах. Сначала он хотел выбросить этот рисунок, но урны по дороге не было и к тому

же ему было жалко 15 франков. «Я мог вполне перекусить у Марика и деньги были бы целы, сейчас бы лежал себе на кровати и отдыхал, вот недотепа, – думал он, – два часа провести с умалишенным, «игнорируя гнойную рану бытия», – это надо же так завернуть. Хорошо, что еще жив остался».

Он медленно поднимался по лестнице в студию Шагала.

«Да этот Дали, видимо, далеко пойдет, даже Панкрат перед ним меркнет. Кровью девственниц он будет удобрять краски, черт его подери», – и Абраша открыл двери студии. То, что он увидел, было для него полной неожиданностью. Небольшая студия Шагала была забита людьми. Абраша увидел там и своих старых знакомых: Кислинга, Арона Фрида, Фуджиту. Там были и Хаим Сутин со своей подружкой Паулет и даже Пабло Пикассо. Все пришли проститься с Абрашей. Не обошлось, конечно, и без Панкрата, он появился позднее с Клеопатрой Белоликовой, уже сильно подшофе. «Шагал закатил настоящий бал по случаю моего отъезда, – рассказывал Абраша. – Я никогда не думал, что окажусь в Париже такой важной персоной. Там не хватало только президента Франции».

Вечеринка продолжалась до глубокой ночи. По случаю абрашиного отъезда Шагал где-то достал ящик полусладкого крымского вина Абрау Дюрсо. «Оно было просто великолепное, – говорил Абраша, – не то, что их французская кислятина». Абраша даже выпил на брудершафт с самим Пикассо. Клеопатра тут же прочла короткое стихотворение, которое сочинила на ходу. Абраша запомнил его целиком:

«В Пале-Рояль царит бедлам, В Париж приехал Абрахам.

Он много слов не говорил,

Но всех французов покорил И вместе с Пабло Пикассо Он пьет бокал Абрам Дюрсо».

Панкрат тоже несколько раз пытался что-то прочесть наизусть, но он был слишком пьян и кроме Хари-фари у него ничего не получалось.

Публика начала расходиться уже около часа ночи. Последним увели Панкрата, Кислинг и Фуджита с трудом дотащили его до дверей.

Абраша долго не мог заснуть, он боялся опоздать на поезд и задремал уже под утро.

Ему приснилось, что он дома. Все семья сидела за большим столом. Папа читал газету, а мама разливала суп по тарелкам. Сестры о чем-то шушукались. Было тихо-тихо, только ходики на стене мерно постукивали: тик-так, тик-так.

И вдруг появился дядя Соломон. Он вошел прямо через стенку и, подойдя к Абраше, прокричал ему в самое ухо: «Посмотри на часы... Или ты хочешь опоздать на поезд?»

Абраша вскочил на кровати, как ужаленный. В студии горел свет, было половина пятого, но Марик уже встал и успел заварить чай. Он стоял у стола и намазывал масло на булку. «Не хорошо уезжать на пустой желудок», – сказал он.

В пять часов пришел Хаим, он принес маленькую посылочку для тети Фиры. С его помощью они снесли вещи вниз, где их уже ждала машина. Это Кислинг вызвался отвезти Абрашу на вокзал на своем новом автомобиле.

Я не буду здесь описывать, как они прощались, проводы всегда довольно грустное дело. Даже Абраша немного загрустил.

Сидя у окна в плацкартном вагоне, он долго смотрел в окно и думал о своем путешествии. Потом он достал свой дневник, открыл его на новой странице и начал записывать подробно все свои приключения.

Несколько дней назад я передал дневник моего великого дяди, а также несколько его рисунков и личных вещей в музей Пикассо. И если вы будете в Париже и вам посчастливиться побывать в музее Пикассо, пожалуйста, поднимитесь на второй этаж, там уже в следующем году будет открыта великолепная экспозиция, посвященная Абраму Давидовичу Жердину, скромному труженику, человеку, который внес неоценимый вклад в искусство двадцатого века.

ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА-КОСМОНАВТ

Если я у вас спрошу, кто была первая женщина, побывавшая в космосе, вы, конечно, сразу ответите, – Валентина Терешкова, – и будете неправы. Но это потому, что вы были введены в заблуждение средствами массовой информации. Правда от вас скрывалась долгие годы и только если вы имели доступ к секретным дневникам академика Королева, которые до сих пор хранятся в архивах КГБ, вы могли знать об истинном положен™ вещей. Но я думаю, что у вас никогда не было возможности ознакомиться с дневниками Королева. Поэтому вы не могли знать правду. Ее знаю только я, да еще пара человек, которые живут в Гомеле на улице Кирова. Хотя они совсем старые и у них склероз, эту историю они помнят во всех деталях.

Я бы уже давно все рассказал, но я был связан честным словом, которое дал своей тете Любе – хранить секрет до ее смерти. А недавно моя тетя Люба умерла. У нее, кажется, был рак ноги. Хоронили ее без меня. А хоронят теперь так далеко от города, что мама даже не запомнила, как называется это место. Но ничего, как только я хоть немножко разбогатею, я обязательно поеду в Гомель, разыщу могилу тети Любы и поставлю ей памятник. Потому что я ее очень любил, и потому что она этого заслужила. На памятнике я золотом напишу: «Здесь лежит моя дорогая тетя Люба. Первая женщина, побывавшая в космосе!!!» Вы скажете, – не может быть, – и опять будете неправы. Расскажу вам все по порядку.

Это было примерно 30 лет назад. Я жил тогда в Гомеле на Кирова, а дядя Абраша, царство ему небесное, только что переехал с тетей Зиной в новую квартиру на Первомайскую. А тетя Люба еще жила с нами. Она работала тогда в гостинице «Октябрь» кастеляншей. По выходным она ходила на базар. В Гомеле был чудесный базар. С одной стороны там все было очень дорого, но с другой, там было очень весело, шумно и всегда можно было поговорить с людьми. А моя тетя Люба очень любила поговорить. Кроме того, на базаре было много цыган. Они пели, играли на гитарах, гадали по руке, на картах и даже устраивали беспроигрышные цыганские лотереи. Однажды тетя Люба решила испытать свое счастье и купила билетик за 50 копеек. Я должен сказать, что тетя Люба не была богатым человеком. Она получала на работе 60 рублей в месяц и 50 копеек были для нее солидной суммой.

Ты сошла с ума! – кричал на нее дядя Абраша. – Это же пять рублей на старые деньги!

Но тетя Люба была рисковым человеком и Бог наградил ее за смелость. Она выиграла билет в космос. Да, как ни трудно в это поверить, но это был настоящий билет. Сверху на нем было написано: «Подателю сего билета предоставляется право полета в космос на космическом корабле «Восток»». Справа стояла печать Министерства обороны, а внизу–чья-то размашистая подпись. Видимо, академика Королева. На обратной стороне, на красном фоне синими буквами было написано: «Вылет состоится с космодрома Байконур по прибытии подателя билета». Сомнений не было – билет был настоящий. Только дядя Абраша как всегда сомневался:

Нашла кому верить. Смотри как бы тебя не отправили куда-нибудь подальше!

Нет, – ответила тетя Люба. – Если я заплатила пять рублей на старые деньги, то я не собираюсь их выбрасывать на ветер. Если мне выпала такая удача, то я полечу в космос во что бы то ни стало!

И даже мамины доводы о больном сердце и хроническом бронхите не подействовали на тетю Любу. Она взяла отпуск за свой счет, сняла в сберкассе свои сбережения – 85 рублей, и через два дня у нее на руках был билет на поезд почти до самого Байконура.

Мы провожали ее всей семьей. Тетя Аня пожарила ей в дорогу курицу, мама сварила яиц. Мы стояли на перроне и немножко завидовали тете Любе, а она посылала нам воздушные поцелуи из окна плацкартного вагона.

Потом мы шли домой и всю дорогу молчали. Мы думали про тетю Любу, какая она все-таки смелая. А я представлял как она едет в вагоне и смотрит в окно и очень ей завидовал. Потом мы сидели у нас в комнате за большим столом и пили чай с коржиками. Мы решили на всякий случай никому пока ничего не рассказывать. «Поживем – увидим!» – сказал дядя Абраша. Ночью мне приснилась тетя Люба в огромном белом скафандре. Она плавала в невесомости в открытом космосе и махала мне рукой.

Прошла неделя. Я сидел в комнате за столом и читал роман Жюль Верна «800 тысяч лье под водой», когда в комнату влетела тетя Аня и сказала: «Скорей включите радио, передают правительственное сообщение». Мама прибежала с кухни и мы все прильнули к радиоприемнику. Диктор объявлял, что в космос полетела первая советская женщина Валентина Терешкова. Я чуть не заплакал. Да и все очень расстроились.

Как же так? Может, Люба опоздала к вылету? – спрашивала мама.

Мы слушали радио до позднего вечера, но ни слова не услышали про тетю Любу.

Хорошо еще, что мы никому не рассказали про нашу космонавтку, – сказал дядя Абраша. – А то бы все над нами посмеялись.

Прошло почти десять дней и мы очень волновались. И вот когда я играл в ножики с Толяном Даниленко, вдруг во двор заехала черная машина и из нее вышла тетя Люба с букетом цветов и чемоданом в руке. Ее провожал полковник в летной форме. Все соседи высунулись из окон, даже старик Мойсей, который спал на стуле у подъезда, проснулся.

Не буду вас долго мучить, а передам подробно тети Любину историю, которую она нам рассказала. Когда она приехала на Байконур, ее сначала приняли за шпионку и хотели посадить в тюрьму. Но когда Люба показала им билет в космос, они очень развеселились и позвали академика Королева. Он выслушал Любину историю, как она стояла в очереди за билетом, как она ехала на поезде почти пять дней, и тогда он пожалел ее и согласился взять дублером. Ее даже не стали тренировать на центрифуге, потому что у нее и так все время кружилась голова, да и времени на тренировки не было – полет был назначен на завтра.

Утром Любу привезли на космодром. Она одела новый скафандр с флажком СССР на плече, и все удивлялись, что она даже ни капельки не волновалась. А Терешкова, наоборот, очень нервничала и когда пришло время залазить в кабину, споткнулась и вывихнула ногу. Это была большая неожиданность.

Ну, что ж, – сказал Королев, – придется вам лететь, Любовь Давыдовна.

–Всегда готова! – сказала ему на это тетя Люба и отдала честь. Ее посадили в кабину, показали на какие кнопки не надо нажимать, пожелали счастливого приземления и задраили люк. Ракета взлетела в небо. Люба говорит, что она почти ничего не видела, потому что скафандр совершенно запотел и она не знала как его протереть изнутри.

Проснулась она от какого-то стука, ей сначала показалось, что она дома на диване и кто-то ломится в дверь.

Кто там стучит? – закричала Люба сквозь сон и только тогда поняла, что капсула проходит сквозь плотные слои атмосферы. Но она даже не успела испугаться, раздался удар и все стихло, а потом открылся люк и она увидела радостные лица людей.

Потом ее везли куда-то, но она ничего не видела, потому что в машине были черные стекла, и ничего не слышала, потому что уши были заложены от перегрузок. Потом ее осматривали врачи, и даже удивились, что у нее вроде все в порядке. А потом пришел академик Королев и у них с Любой был серьезный разговор.

Понимаете, Любовь Давыдовна, – сказал он. – Нам придется держать в секрете ваш полет в космос, потому что Никита Сергеевич, когда узнал об этом даже топал ногами и кричал на меня по телефону.

Люба догадалась, что Хрущеву не понравилось то, что первая женщина в космосе была еврейка, но она об этом не сказала академику Королеву, а во всем согласилась и даже подписала бумагу о неразглашении тайны. Но, надо сказать, что с ней обошлись хорошо, ей оплатили все расходы на дорогу, поезд, суточные и даже дали путевку в Цхалтубо в санаторий военно-воздушных сил. Там, кстати, она познакомилась со своим будущим мужем Левой, подполковником в отставке. А всю эту кинохронику, как Терешкова летела в космосе, они оказывается заранее сняли в павильоне. Мне только обидно, что все цветы и улыбки достались Валентине Терешковой, а моя тетя Люба так и умерла неизвестной.

ПОЧЕМУ Я ЛЮБЛЮ ЦЫГАН

На концертах меня часто просят спеть какую-нибудь цыганскую песню. И я всегда это делаю с удовольствием.

Но ни у кого не возникает вопрос, откуда интеллигентный еврей, уроженец города Гомеля, имеет такой обширный цыганский репертуар, и где вообще научился так хорошо петь и играть на гитаре. Это воспринимается как должное.

Вы, наверное, думаете, что я научился так красиво исполнять цыганские пени в Ла Скала, у самого великого Карузо. Да, у меня действительно редкий голос, необычный стиль. Я виртуозно играю на гитаре, но учился я не в Италии. Боже упаси.

Дело в том, что вся моя юность, можно сказать, прошла рядом с цыганами. Я даже почти два года прожил в таборе. Да, в совершенно настоящем цыганском таборе.

Но я начну все по порядку, потому что это очень интересная история, только наберитесь терпения.

Так вот: и постановке голоса и виртуозности исполнения я обязан одному человеку – скромному бухгалтеру гомельской фабрики бытовых услуг, заместителю секретаря парторганизации, оседлому цыгану Семену Семеновичу Батулову.

Я понимаю, вы несколько разочарованы, и, конечно, удивлены. Но не огорчайтесь. Дело в том, что Семен Батулов не всегда был партработником. До революции он был солистом цыганского таборного хора в Яре, в Москве, и среди поклонников его необыкновенного таланта были такие величины русской культуры, как Шаляпин, Иванов-Крамской и многие другие. О его ярком таланте писали все столичные газеты, особенно после его триумфальных гастролей по Европе.

Он прожил большую и интересную жизнь. В гражданскую храбро сражался в рядах конной армии Буденного, был ранен, некоторое время жил в Крыму. Потом присоединился к табору и пять лет скитался с цыганами. Был арестован при попытке перехода румынской границы. Отбывал срок на Магадане. В Отечественную «смывал свою вину кровью» на передовой, в составе штрафного батальона. Был многократно награжден, вступил в партию и вторично был тяжело ранен уже в конце войны при переправе через Вислу. Потерял слух и окончательно осел в Гомеле, где проходил лечение в военном госпитале. Слух к нему вернулся только частично, но на фабрике бытовых услуг он был на хорошем счету. Участвовал в художественной самодеятельности и был исполнительным работником и хорошим партийцем.

Когда в нашей семье встал вопрос о моем музыкальном образовании, тетя Зина выдвинула, в качестве учителя, кандидатуру Семена Батулова. Она знала его по работе и отзывалась о нем с восторгом: «Такого учителя музыки вы не найдете ни в какой консерватории».

Ходить в музыкальную школу я не хотел ни за что, и с удовольствием уцепился за ее предложение.

Но я должен признаться: я был очень разочарован при нашей первой встрече. Семен Семенович произвел на меня впечатление обычного заурядного служащего. Даже дома он ходил в нарукавниках и ни капельки не был похож на цыгана.

Я пришел к нему в его двухкомнатную квартиру на Крестьянской улице со своей семирублевой гитарой, подаренной мне тетей Любой. Гитара тогда, надо сказать, только входила в моду, и мне не давали спокойно спать лавры Мишки Василевицкого. В его репертуар входили такие шедевры, как «Журавли», «В одном из замков короля», «Если не попал в аспирантуру».

Когда Миша играл на пляже, вокруг него собирались огромные толпы народа, и я был уверен, что его исполнительское мастерство – это вершина, к которой я должен стремиться.

Но, когда я впервые услышал, как звучит гитара в руках Семена Батулова, мое представление о музыке изменилось на 180 градусов.

Семен Семенович брал гитару бережно, как грудного ребенка, поглаживал ее, как любимую женщину, нежно-нежно, и потом, склонив голову набок и глядя куда-то вдаль, задумчиво и отрешенно начинал ласкать струны. Да, именно, ласкать своими длинными холеными пальцами. Звуки вытекали из гитары как вода из лесного родника, упруго и плавно, все больше и больше набирая силу. Порой в них слышался плач ветра и перезвон бубенцов.

Цыган начинал петь всегда неожиданно, как будто проснувшись ото сна. Его нежный грудной баритон плавно вплетался в волшебный разговор гитары, то вторя, то отставая немного. И, хотя я не понимал слова, у меня в голове возникали удивительные картины – цыганские костры, кибитки, смуглые гордые люди и кони в свете луны.

Прошло много лет, но до сих пор я с трепетом вспоминаю свой первый урок и своего любимого учителя музыки.

Я проучился у Семена Семеновича три года, исправно выполняя домашние задания и не пропустив ни одного урока. Я перенял у него очень много. Он поставил мне голос, научил исполнять старинные цыганские песни и романсы. Он был первым человеком, кто познакомил меня с цыганской культурой и историей. Я всегда, пока жив, буду вспоминать Семена Батулова с глубочайшей признательностью.

Где ты сейчас мой любимый учитель, жив ли ты еще?

К сожалению, я это не знаю. Наши пути разошлись очень давно.

Дело в том, что в 1963 году Семен Семенович вышел на пенсию, а через полгода его посадили в тюрьму за конокрадство. Да, как это не странно. Видно не выдержала цыганская душа, взыграла кровь, вспомнилось о вольной жизни.

Подробности я узнал позднее. Один колхозник из Молдавии привез продавать в Гомель на базар вино, а конь у него был совершенно необыкновенный, кубанской породы, красавец, черный, как ночь. Когда Семен этого коня увидел, сразу решил украсть, потому что невозможно было удержаться. Даже раздумывать не стал, сразу начал выслеживать. Глаз не мог отвести от вороного, целый день за ним ходил, боялся потерять из вида.

Молдаванин остановился в доме колхозника, спать лег на телеге во дворе, а коня за уздечку привязал к ноге. Двойная экономия: и за койку не надо платить, и за конюшню – так многие колхозники делали.

Ночью Семен перелез через забор, бесшумно открыл ворота, отвязал уздечку, а молдаванин даже не почувствовал, пьяный в стельку был.

Тихонько вывел Семен коня на улицу, а потом вскочил на него и поминай, как звали, никто даже не проснулся. Чисто сработал.

А поймали Семена только через неделю в лесу под Барановичами, да и то по глупости. Вышел к реке, напоил коня, а там участковый на мотоцикле как назло проезжал. «Стой, – говорит, – кто такой будешь? Предъяви документы». Семен растерялся и дает ему сдуру партбилет. А участковый посмотрел и говорит: «Что же ты, товарищ, партийные взносы не платишь, аж с февраля месяца, некрасиво». Семен и вовсе присел: бе-ме, не знает, что сказать.

Одним словом, участковый отвез его в Барановичи в милицию, а там разобрались, и на «черном воронке» в Гомель доставили, прямо в КПЗ. Потом судили. Дали восемь лет, хотя Семен во всем чистосердечно признался. Видно в рецидивисты его зачислили, припомнили переход румынской границы.

Я, к своему стыду, должен признаться, на суде не был. Мама отправила меня на лето в пионерский лагерь. Все узнал только по возвращении. Ох, как жалел. Какого учителя потерял.

Правда, к тому времени я уже, можно сказать, почти что все хорошее перенял у Семена Семеновича, а в пении даже его превзошел. Он это сам признавал: «Мне, – говорит, – Борис, тебя больше вроде и учить-то нечему, быстро ты все хватаешь, как настоящий цыган. Молодец, далеко пойдешь». Но мне, правда, все не так легко уж давалось. После школы уроки сделаю и до полночи сижу с гитарой, репетирую. Бывало, засну, мама тихонько хочет гитару забрать, а у меня руки во сне аккорды еще перебирают.

Короче, достиг я очень высокого совершенства, но не зазнавался.

Соседи попросят спеть – никогда не отказывал. Тогда еще телевизоров в Гомеле не было, вот я и устраивал для соседей такие бесплатные концерты. Меня за это все очень любили, в шутку прозвали Гастролером. «А ну, Гастролер, порадуй душу». А я и рад стараться. Я зрителя люблю, мне приятно людям жизнь украшать.

В 1965 году в Гомель пришел очень большой цыганский табор с Северного Кавказа во главе с бароном Александром Петровичем Назаровым. Они разбили шатры прямо в парке над рекой и стали промышлять, чем могли. Кому нагадают любовь до гроба, у кого и кошелек срежут. А в одно воскресенье устроили концерт в парке возле Планетария. Хороший концерт, говорю, как специалист. У них был один певец, очень талантливый, я его сразу приметил, лет двадцати пяти, симпатичный. Потом я его по телевизору много раз видел, он в театре Ромэн работал, фамилия Сличенко.

А тогда его еще никто не знал, но все гомельчанки от него сходили с ума. Глаза, как угольки, а волосы черные-черные.

В общем, на цыганское представление собралось множество народа. И я подошел с ребятами.

Сначала они пели хором, а потом вышел Сличенко и запел свою знаменитую «Эх, зазнобило». Красиво пел, а голос такой тонкий, с дрожью. Очень всем понравилось, долго хлопали. Цыганка с шапкой пошла по кругу. И здесь выходит наш сосед дядя Леша и говорит: «Дайте, цыгане, нашему парнишке спеть», – а сам мне подмигивает. Цыгане смеются. Пусть поет, если хочет, думали это шутка. А народ подхватил: давай, Гастролер, выходи, не стесняйся, покажи класс. Мне что, я не гордый. Вышел в круг. «Можно, – говорю, – ребята, вашим инструментом попользоваться, не бойтесь, не сломаю».

Дали мне гитару. Я помолчал, пока стихнут, и как ударю по струнам и запел. Сначала «Чавела», потом «Чернобровая», «Эх, загулял», «Страдания», – все хорошие старые песни, что меня Семен Семенович научил. Цыгане рты открыли, даже барон вышел из шатра. Все слушают как заколдованные.

Наверное, больше часа я пел без перерыва. Народа набежало столько, что даже на деревьях не осталось места. А когда я закончил петь, все сперва молчали как в шоке, только электричество в воздухе собиралось, а потом, как прорвало: кричат, хлопают, деньги стали бросать. А барон вышел в круг, поклонился мне в пояс и, я готов поклясться, что у него по щеке прокатилась скупая мужская слеза.

Когда стихли овации и народ начал расходится, он пригласил меня к себе в шатер. Так я познакомился с Александром Назаровым, человеком, который сыграл немалую роль в моей судьбе.

Я не буду здесь подробно передавать наш разговор, только скажу главное: барон хотел, чтобы я присоединился к табору. Он обещал мне золотые горы, но, несмотря на это, я категорически отказался, и у меня для того были веские причины.

Дело в том, что я в то время очень серьезно был увлечен идеями иудаизма. По вечерам посещал подпольную ешиву Боруха Цадкина, серьезно изучал талмуд и скрупулезно соблюдал все праздники, а по субботам, вы не поверите, и вовсе не брал гитару в руки. Я отрастил пейсы, и несмотря на мамины протесты, даже в школу ходил в ермолке. Борух прочил мне судьбу великого кантора в Ленинградской, а может быть, даже в Московской синагоге.

Но Бог распорядился моей жизнью совершенно иначе и сейчас я вам об этом расскажу.

Получив мой сдержанный отказ и выслушав мои объяснения, барон почесал бороду и очень вежливо попросил представить его моей маме. «Я хочу увидеть женщину, которая воспитала такого талантливого праведника», – сказал он с уважением, но в последнем слове мне послышалась ирония. Я не посмел отказать в его скромной просьбе. Аудиенция была назначена на понедельник, 6 часов вечера.

Правда, когда я сообщил маме, что завтра к нам придут цыгане, она, несмотря на свой интернационализм, отнесла к тете Любе наши фамильные ценности: серебряную ложку, бабушкино золотое кольцо и сумку с довоенными облигациями.

Барон пришел минута в минуту, но мне не удалось присутствовать при разговоре. Я успел их только представить, очень спешил в ешиву.

Я догадывался, что они будут говорить обо мне, но я не мог и предположить, что это вечер сыграет поворотную роль в моей жизни. Дальнейшие события разворачивались молниеносно. Прочитав вечернюю молитву и попрощавшись с Борухом, я вышел на пустынную улицу и пошел в направлении дома. Было тепло, в небе светила луна, пахло яблоками.

Внезапно мне почудился за спиной какой-то странный шорох. Я резко обернулся, что-то мягкое ударило меня по голове, и я потерял сознание. Я не буду описывать, как я очнулся в трясущейся кибитке, связанный по рукам и ногам, и что я пережил, увидев рядом сидящего барона, который, как ни в чем не бывало, покуривал трубку. Я не буду также пересказывать, как я горько плакал и наивно угрожал барону, поняв, наконец, что произошло.

Меня выкрали цыгане.

Не обращая внимания на мои смешные угрозы и, дав мне вдоволь наплакаться, он некоторое время молчал, а потом, развязав мне затекшие руки, сказал очень спокойно: «Понимаешь, Боря, ты нам нужен до зарезу, а угрозы твои напрасные. Я уже свое отбоялся, и мне никакая милиция не страшна. Я о тебе же беспокоюсь, сам будешь меня скоро благодарить, – продолжал барон. – А мама твоя молодец, ты думаешь, посмел бы я тебя забрать без ее разрешения?» Я даже подпрыгнул: «Что? Не врите так нагло. Моя мама ни за что бы так не поступила». «А вот и неверно, Борис. Она очень обеспокоена за тебя и больше всего опасается, что ты станешь религиозным фанатиком, как твой дружок Ленька Зерницкий», – сказал он.

«Нет, не может быть, этого быть не может, – размышлял я про себя. Но как же барон, в таком случае, узнал про Леньку? «О том, что он свихнулся на религиозной почве, знали только я и мама, и в мою душу начали закрадываться сомнения. Неужели барон говорит правду? «Да вот она здесь и твои вещи собрала в дорогу и коржиков тебе напекла», – сказал он, как бы отвечая на мои мысли и указал на чемодан в другом конце кибитки.

Да, это был мамин чемодан. Мне стало очень горько на душе. Я стиснул зубы, чтобы опять не расплакаться. «Как она могла», – думал я, глядя на причудливые тени на стенах кибитки, отбрасываемые походной керосиновой лампой.

Я чувствовал себя Иосифом, которого братья продали в Египетское рабство.

Барон задремал, убаюканный поскрипыванием колес, а я еще долго лежал и молился. Я просил у Бога, чтобы он дал мне силы и помог смириться с судьбой. Заснул я только под утро.

Барон был прав. Человек привыкает ко всему, и через месяц мне даже начала нравиться моя бродячая жизнь. Я бы мог написать роман о времени, проведенном в таборе.

За два года мы исходили всю страну вдоль и поперек, от Львова до Камчатки. Посещали все ярмарки. Я всегда пользовался неизменным успехом у зрителей. В 1966 году я даже побывал в Бухаресте на конкурсе таборной песни. Александр Петрович сам оплатил поезд и гостиницу. Я вернулся не с пустыми руками – привез первый приз – золотого коня. Вы бы видели, как блестели глаза у цыган, когда я развернул одеяло, в котором была завернута моя награда–65 килограммов чистого червонного золота, работа знаменитого румынского скульптора Иона Макриану. Барон по такому случаю закатил настоящий банкет. Сколько в тот вечер было выпито шампанского...

Вот так проходили день за днем, весело и интересно, и я бы, наверное, так и остался с цыганами навсегда, если бы не случай, который снова повернул мою жизнь в новом направлении.

А произошло следующее.

Мне было уже почти 17 лет и я был довольно симпатичным юношей, правда я и сейчас ничего, но тогда все таборные девчонки были в меня влюблены, да это и так понятно, черные кудри, голубые таза, смуглая гладкая кожа. Мы стояли тогда под Майкопом, у баронабыл день рождения – исполнилось 65 лет. Конечно, я немного выпил. А природа там была просто неописуемая: река переливалась серебром, в небе сияла полная луна, костры горели, пахло полевыми цветами.

Я для Александра Петровича тогда спел его любимую песню «Холодные цепи», а потом веселье началось. Девушки вышли в круг плясать, просто загляденье. Но я сразу заметил, что дочка барона София Назарова на меня поглядывает. Ей тоща было 19 лет. Неописуемой красоты женщина, даже не знаю, с какой артисткой можно сравнить, чтобы вы представили. Пожалуй, даже нет никого. Может, Софи Лорен в молодости могла бы немного с ней сравниться.

В общем, вижу, она не отводит от меня глаз. А потом, когда все цыгане заснули, подошла и поцеловала меня в губы, как будто шутя, и побежала к реке. Я за ней. Догнал, обнял ее за талию, чувствую, вся дрожит как струна. И здесь у меня тоже закипела кровь. И прямо там, за сонной ежевикой, у тростникового плеса я впечатал ее смоляные косы в белый песок.

Об остальном, как мужчине, мне говорить не пристало. Я не буду повторять слова, которые она шептала мне.

Она ушла на рассвете, шурша атласными юбками и позвякивая монистами. Я долго смотрел ей вслед, а потом лежал, глядя в светлеющее небо, ошарашенный чувством безбрежного счастья.

София Назарова была моей первой женщиной. Мы встречались несколько раз, всегда тайком, и я безумно полюбил ее. Я даже собрался на ней жениться, и решил официально просить у барона руки его дочери. Но, как я был обескуражен, узнав, что София уже три года замужем. Ее супруг в это время сидел в тюрьме за ограбление сельпо.

Когда барон мне рассказал об этом, я был ранен в самое сердце. Я отказался с ней больше встречаться. Почему-то заскучал по Гомелю, ходил как сомнамбула, никого не замечая. Барон все сразу понял. Он купил мне билет на самолет и благословил в дорогу.

На прощанье Александр Петрович подарил мне маленький томик стихов Фредерика Гарсиа Лорки.

И только прочитав эту книгу, я по-настоящему понял душу цыган и полюбил их навсегда.

НОВОГОДНЯЯ ИСТОРИЯ

Решил я эту историю написать, потому что считаю, что она очень хорошая, праздничная. И на Хануку подходит; и на Рамадан, и на Рождество, и на Новый год. История, можно сказать, интернациональная, и в ней многому можно поучиться, если, конечно, правильно понимать. Только хочу заранее предупредить особо чувствительных читателей, чтобы побольше носовых платочков запасли, потому что здесь никак без слез не обойтись. Но не думайте, это хорошие будут слезы. По-древнегречески это катарсис называется. Это когда душа очищается слезами, отмывается от всего плохого.

Ну так вот. Началась эта история очень давно в моем городе Гомеле. Мой Гомель остался далеко-далеко, где-то в другом измерении. Все поразъехались. Кто в Америку, кто в Канаду, а кто в Израиль.

А раньше там очень весело было. Много молодежи, хорошие все ребята, в кино ходили, в парк на танцы, на пляж. Те, кто в центре жил, помнит Яшку Кацапа. Это кличка у него такая была, а фамилия у него по-настоящему Семенец. Красивый молодой парнишка, на год меня старше, в 24-й школе учился.

Отец–украинец, в Белице на мясокомбинате работал, а мама – еврейка Фира Григорьевна, добрейшая женщина, в артели глухонемых на Кирова бухгалтером была. А Яшку они в паспорте русским записали, чтобы ему легче было жить. Закончил Яшка школу и пошел к отцу на мясокомбинат убойщиком скота. Работа не подарок, нервная, по колено в крови. Уставал он с непривычки. С работы придет, помоется во дворе у колонки, сядет на скамейку, баян возьмет и начинает пиликать. Ему Ленька Поздняк покойный, любимец всеобщий, уроки давал. Да жалко, у Яшки слуха не было. А то иногда полочки из фанеры лобзиком по трафарету выпиливал, красивые такие, фигуристые, на них еще слоников ставили для домашнего уюта. Соседи его любили, улыбка открытая, глаза голубые, честные.

Конечно, приворовывали они с отцом, не без греха, но бескорыстные люди были, делились с соседями. Недаром, конечно, отдавали, но по-божески. Ножки говяжие на холодец или почки для рассольника. Сегодня попросите – завтра получите. Яшка, или сам отец занесет, принимайте Сара Борисовна, как заказывали. Уважали их за это соседи, но, конечно, немного завидовали. Гомельчане народ добрый, добрый, а за троячку зарежут. Ну, это я шучу, конечно.

Так жили мы – не тужили, а потом судьба нас разбросала. Я в Ленинград учиться уехал, а Яшку на флот забрали. Всего один раз еще встретились. Я на каникулы приезжал, а он как раз на побывку из Северодвинска прилетел. Крепко мы тоща выпили, за жизнь поговорили. Так я и запомнил его, на кухне у нас сидел, здоровый такой красавец в тельнике, румянец во все лицо, улыбка счастливая, глаза голубые-голубые, добрые такие и наколка на руке – якорек с ленточкой.

А потом все закрутилось, завертелось. Женился я в Ленинграде, дочка родилась, а потом перестройка, иммиграция...

Поселились мы с женой в Нью-Джерси, в маленьком городке на берегу океана. Прошло семь лет, все как-то постепенно у нас образовалось. Поехал я однажды в Бруклин по делам, а вообще ребят наших повидать, по рюмке выпить – соскучился по своим.

Водитель я, надо признаться, не особенный, трудно мне было в Бруклине ориентироваться. Где-то не там повернул, сбился с пути, не пойму, где нахожусь. Заблудился, одним словом. Запарковал я машину на Флатбуш-авеню. Дай, думаю, спрошу дорогу. Вижу – навстречу женщина идет молодая, смугловатая такая, очень симпатичная. Правда странно одета: в шароварах, халат восточного типа, косыночка газовая, и перед собой коляску инвалидную везет. В коляске мужчина сидит, без рук, без ног, в тельняшке, а рукава впереди узлом завязаны. Думаю – этот точно наш, жду, пока поближе подойдут.

Приближаются. И что-то мне начинает казаться, что лицо у этого инвалида знакомое «Экскьюз ми, – говорю, – вы, случайно, по-русски не говорите?» А он так странно улыбнулся: «Стыдно, – говорит, – Боря, своих не узнавать, я-то тебя сразу узнал, хоть и усы у тебя, как у Берии».

Я смотрю и глазам не верю: «Господи, – говорю, – Кацап, что это такое с тобой случилось? В Афганистане, что ли, побывал?»

Обнял я его, а сам не могу поверить, что от парня осталось, улыбка одна только, да глаза голубые. «Познакомься, – говорит, – Борька, это жена моя Зура. Пакистанка она, по-русски понимает неплохо. А это мой друг детства. Боря Жердин».

Пожал я ей руку, рука теплая, большая, глаза добрые. «Ладно, Борян, нечего нам здесь на улице толкаться. У нас дом за углом, «Абсолют» в холодильнике и закуска имеется. Там и поговорим».

Повернули мы за угол, вижу дом красивый, большой. Коляску по специальной дорожке закатили. Зура дверь открыла, а я Яшу на руки взял, как ребенка. «Заноси, – говорит, – прямо в гостиную». Посадил я его в кресло специальное у стола, оглядываюсь по сторонам: уютно, чистенько, телевизор на полстенки, стерео, мебель итальянская, чеканка на стене восточная.

Зура закуску собрала: рыбка, балычок, разносолы разные. Я водку разлил, а Зура села рядом с Яшей, подержала ему рюмочку, грибок наколола, подала. Так мы выпивали и закусывали.

«Вот, – говорит Яша, – моя правая и левая рука в прямом и переносном смысле». После еды Зура кальян принесла, как у наших узбеков. «Не могу, – говорит Яша, – сигареты больше курить, неудобно». Зажал он мундштучок в зубах и начал свою историю. Я постараюсь ее полностью передать, потому что здесь главная разгадка всего дела и заключается.

Яша приехал в Америку со стариками в 89-м году (руки, ноги еще целы были). Родители сразу пособие получили по старости, а Яшка мыкался-пыкался, туда-сюда... Наконец пошел в такси работать. Трудно было сначала, а потом ничего, стал зарабатывать неплохо, а через пару лет на лимузин пересел. Хорошая компания в Манхэттене, банкиров возил. С девушкой русской встречался. Одесситка, красавица, ноги от подбородка растут, по ресторанам водил, уже собирался предложение сделать. А она, стерва, за богатого замуж вышла и в Калифорнию уехала.

Яша долго горевал, весь в работу ушел. И тут второе несчастье. Вез он одну шишку важную в Рамсон и на Тюрнпайке трак огромный с прицепом так его и подмял. Водитель пьяный был. Авария страшная, восемь машин, четыре трупа.

Очнулся через неделю в больнице в Нью-Джерси, пошевелиться не может. Но руки и ноги еще на месте были. Месяц провалялся без движения, голова крючками к кровати пристегнута, чтобы не вертелся. А потом врачи ему приговорчик и выносят: не будешь, говорят, больше двигаться никогда – позвоночник в трех местах поврежден. Но внутренние органы, говорят, все нормально функционируют. Жить будешь, но ниже шеи ничего не действует – живой труп.

У как Яшка кричал, убивался... Две недели буйствовал. «Убейте меня, – кричал, – сволочи!» Есть отказывался, умереть хотел, но его уколами поддерживали, витамины разные вводили.

Как-то, дело под Рождество было, приставили к Яше психотерапевта, чтобы с ним разговаривала. Русская женщина Валя Рогуль, давно в Америке. Принесла она как-то Яшке заметку из «Нью-Йорк тайме» почитать. Не думай, говорит, что ты самый несчастный человек на земле, не жалей себя. В мире несчастье сплошь и рядом.

Открывает она статью, а там фотография девушки неописуемой красоты, но без рук и без ног. Такой вот уродилась. Эмигрантка из Пакистана, отец бедный человек, таксист. Всю жизнь мечтал в Америку приехать, думал заработать, чтобы дочке операцию сделали. Но операция такая полмиллиона стоит, никогда таких денег не заработать.

Задела эта статья Яшку за живое. Стыдно ему стало. Притих он и долго лежал потом, в потолок смотрел. А ночью ему приснился ангел с золотыми крыльями. На каком-то странном инструменте играл типа гитары, только не совсем, гриф длинный такой и звуки другие. Очень красиво ангел играл, а потом подошел к Яше и приложил ему руку к сердцу, да так нежно, что у Яши, как волна теплая по всему телу прошла. Проснулся он другим человеком.

Позавтракал с аппетитом и говорит: «Зовите главного врача, я буду официальное заявление делать». А тут как раз старики пришли горем убитые, отец маму под руку поддерживает. И здесь же главврач со свитой.

У Яшки глаза сияют, румянец выступил от возбуждения. «Слушайте, – говорит, – что я придумал, и не вздумайте меня отговаривать. Руки и ноги мои прошу пересадить этой девочке-пакистанке, что в «Нью-Йорк тайме». Там газета на тумбочке лежит». Родители – в слезы, мать чуть не упала. А главврач говорит: «Дорогая это очень операция получается, плюс еще проверил, надо вашу группу крови – подходите ли вы друг другу. Но решение твое, Яша, я ободряю».

Яша в то время как раз страховку получил 12 миллионов. Лойер, конечно, отстриг себе треть, но все равно четыре миллиона – деньги невиданные, поэтому врачи перед ним так и лебезили.

А Яшка и говорит: «Нечего здесь в палате толкаться, воздух портить, а идите лучше к операции готовьтесь, я все оплачиваю».

Врачи как про деньги услышали, обрадовались, побежали операционный стол накрывать. Медсестры пошли в газету звонить – ту девушку разыскивать. И дня не прошло, все было у них готово. Яшка зубами ручку взял и чек выписал врачу на полмиллиона за операцию.

Операция была очень тяжелая, 18 часов продолжалась, только крови 25 литров перелили.

Не шутка – руки, ноги по одной отрезать и другому человеку пришить, каждую косточку, каждую жилку присоединить. Полная больница тогда репортеров набилась, радио, телевидение.

В три часа вышел хирург весь потный и сказал, что все прошло успешно. Оба пациента в удовлетворительном состоянии. Все обрадовались: ура кричали, за здравствует американская медицина! Потом про них в газетах писали, приглашали на разные шоу. Ларри Кинг миллион предлагал Яшке.

Донахью – два с половиной. Но Яша ни за что: не жадный я, говорит, у меня свои миллионы девать некуда, солить их, что ли? Сказал – как отрезал.

Очнулся Яша на второй день. Скосил глаза, видит – девушка лежит рядом, на него смотрит, красавица. Как они взглядами встретились так и полюбили друг друга мгновенно. Познакомились, потом долго разговаривали. Девушка умная оказалась, начитанная. Глаза особенные, как у лани дымчатые, загадочные и добрая, добрая. Она ему про детство свое в Пакистане рассказывала, про обычаи их странные, истории всякие смешные. А он ей – про Гомель, город сердцу дорогой, про парк замечательный, про пляж, про двор наш на улице Кирова, про соседей.

Постепенно дело пошло на поправку. Ее родня приходила, папа, мама, брат старший. Чеканку восточную подарили Яше. Отец веселый такой, небольшого роста, на Микояна похож. Шакур зовут.

Яшины старики часто навещали, посидят, помолчат, головами покачают и уходят.

А потом Зура сама ему предложение сделала: понимала, что он никогда не решится. Яшка даже заплакал от счастья.

Но когда дело до свадьбы дошло, ее родители – ни в какую. Нет, говорят, и все тут. Тогда Яшка схитрил. «Я, – говорит, – Шакур Шакурыч, – когда мы поженимся, тебе “гросери” куплю. Будет у тебя бизнес семейный, всей родне дело найдется». Тут родители устоять не смогли, дали свое благословение.

Весь обряд они дома сделали. Яшка к тому времени уже дом купил на Флатбуш-авеню. Два священника были, мулла ихний весь в белом и наш раввин Якубовский. Все по всем законам справили. Никого не звали: родня, да пару друзей.

Отгуляли свадьбу и зажили потихоньку, собаку завели. Зура на сиртане выучилась играть, это их национальный инструмент с одной струной, с детства у нее эта мечта была.

Сидят они вечерами у камина, Зура струну перебирает, песни поет заунывные, на цыганские похожи. Ребята наши, гомельские, иногда навещают.

Здесь Яша и закончил рассказ.

Потом мы еще долго сидели, старые годы вспоминали, ребят наших. Зура пока со стола убирала, а я смотрел на руки ее большие с наколкой – голубым якорьком с ленточкой.

Тут бы любой писатель поставил точку, только это еще не все. После того раза я у них часто бываю. Они все отмечают: и Хануку, и Рамадан, и Рождество, и Новый год, и так круглый год.

И тут я еще одно дополнение сделать должен. Когда в прошлом году Кашпировский приезжал, Зура Яшу на сеанс возила. Кашпировский дал Яше установку на выздоровление позвоночника, и чудо такое случилось: зажил у него позвоночник, упражнения даже стал делать. Недавно лойера нанял, будет тех врачей судить, что его в заблуждение ввели.

Лойер-американец, сволочь порядочная, но дело, говорит, выигрышное: я здесь явные 10 миллионов вижу. На эти деньги Яша решил себе руки-ноги склонировать. Уже на очередь записался в Голландию куда-то, в клинику подпольную.

Мы в этот Новый год к Яше с женой были приглашены. У них большая радость намечается: прибавление семейства, девочку ждут.

И я там, конечно, поднял бокал за всех людей, у кого судьба нелегко сложилась и кто выстоял несмотря на все невзгоды и трудности, с Божьей помощью, конечно.

МОИ ВЕНЕЦИАЛИИ

Сегодня, когда средства массовой информаций мгновенно доносят до нас последние сведения о победах наших атлетов на всевозможных соревнованиях, когда фотографии спортсменов украшают обложки газет и журналов, а рекорды Гиннеса ставятся прямо на глазах изумленных телезрителей, когда вы без труда можете выяснить, кто победил на соревнованиях по сбору бананов на островах Зеленого мыса, а фотографии чемпиона по плевкам в длину обошли все газеты мира, мне становится особенно грустно. Почему так несправедливо? Меня, человека, который является абсолютным чемпионом мира, награжден множеством почетных правительственных наград, включая Орден Золотого Руна,

Алмазный Щит и Меч Давида и даже орден Трудового Красного Знамени, не знает никто. Да, никто, или почти что никто, даже собственная супруга не догадывается о моих блистательных победах, не говоря уже о вас, уважаемый читатель.

А между тем, несмотря на то, что в этом году мне исполниться

50 лет, я снова, уже в четвертый раз, победил в конкурсе Казановы, или как его теперь называют, Ебиеаналий Любви. В четвертый раз! Такое в истории этого конкурса случилось впервые.

Единственный человек, который продержался в звании чемпиона в течении тридцати лет, был испанский поэт и писатель Рамон дель Валья Инклан. Но учтите, в девятнадцатом веке не было такой сумасшедшей конкуренции, как сейчас и поэтому моя победа особенно почетна.

Только пусть вас не смущает, что раньше вы ничего не слышали об этом конкурсе. Ебиеаналий Любви всегда был окутан покровом тайны и проводился при закрытых дверях в Венеции, во дворце маркиза де Ла Сторце на острове Святого Марка, и информация о нем не выходила дальше узкого круга королевских фамилий, а в двадцатом веке – голливудских звезд, селебритис, как их называют американцы, и правителей мира сего.

Это условие записано в «Манифесте Казановы», единственный экземпляр которого храниться в библиотеке Королевского общества любовников на том же острове Святого Марка. При очень большом желании вы можете его получить, только не пытайтесь сразу привалить на своей гондоле к главному входу во дворец – количество посетителей строго лимитировано, а процесс получения пропуска в библиотеку порой занимает несколько лет, так что наберитесь терпения.

Я не буду вам объяснять, почему этот конкурс скрывают в такой тайне, не освещают в печати и не транслируют по телевизору – это понятно и так – конкурс для избранных.

Единственное сообщение о нем появилось в газете «Фигаро» в 1929 году и принадлежало перу известного в то время публициста Жака Роше. Статья называлась «Честь Франции не посрамлена». В ней Роше описывал победу своего соотечественника графа де Контэ, праправнука великого Маркиза де Сада в каком-то конкурсе любовников. Она была написана невнятно и блекло, со множеством намеков и оговорок и, казалось, никто не обратил на нее внимания, но ее появление в печати повлекло за собой большие неприятности для Жака Роше – он умер при загадочных обстоятельствах в своем загородном доме в пригороде Парижа, и эта история быстро была предана забвению.

Однако Роше погорячился, назвав свою злополучную статью так громко. Он действительно присутствовал на конкурсе, незаконно проникнув в замок, где проходили состязания и, прячась за портьерой, наблюдал окончание финального поединка, в котором победил его соотечественник. Но бедняга Роше так и не узнал главного: граф де Контэ был дисквалифицирован. Во время вручения награды у него выпал костяной бандаж, которым он поддерживал свой детородный орган в стоячем положении.

Роше не мог об этом знать, потому что был пойман охраной перед самой церемонией награждения и был попросту выброшен из окна замка в Гранканал. Он с трудом доплыл до берега, но этот урок не пошел ему на пользу.

Теперь вы понимаете, какой смертельной опасностью я подвергаю себя, публикуя эту информацию, но у меня нет другого выхода.

Первый раз я оказался на конкурсе Казановы в 1969 году, и моя триумфальная победа запомнилась истинным ценителям искусства любви.

Много лет позднее, сидя в камере предварительного заключения таганской тюрьмы в ожидании приговора, я отчетливо, до мельчайших деталей, вспомнил события, которые повлекли за собой мое восхождение на Олимп победителей.

Я жил в Гомеле, работал в портретном цехе и мне едва исполнилось восемнадцать лет, когда на базарной площади московский цирк «Шапито» разбил пестрый лагерь. В волшебном полосатом шатре творились невероятные чудеса. Непревзойденный фокусник и маг с романтическим именем Игорь Кио пилил живых женщин-близнецов. У гомельчан вырывались крики ужаса, когда обыкновенной пилой, безжалостно улыбаясь, он расчленял их на куски.

Его жертвы, похожие на экзотических птиц, высокие статные блондинки в эротических нарядах с перьями, оживали снова и снова, неподвластные смерти. Овации потрясали базарную площадь, их можно было услышать в другом конце города.

На следующие представления все билеты были проданы, но жадная к зрелищам толпа продолжала штурмовать кассы. Каково же было негодование публики, когда на следующем представлении Игорь Кио не вышел со своим номером. Зрители не знали, что ему некого было пилить: очаровательные близнецы исчезли. Публика наотрез отказалась покидать шатер; они свистели и топали ногами. Пожарные брандспойтами с трудом разогнали недовольных. Следующие представления пришлось отменить.

Девочек обнаружили на следующий день, когда наряд милиции взломал двери в номере люкс гостиницы «Октябрь». К счастью, они были в полном здравии, правда, выглядели немного уставшими. Я оставил их там всего за полчаса до прихода милиции. Возможно, если бы они не признались в том, что произошло, моя жизнь бы повернулась иначе, но, в сущности, я ни о чем не жалею.

Я познакомился с ними в Гомельском парке, вечером, где они присели отдохнуть после представления, а мы с Ленькой Зерницким, непревзойденным предводителем кабздохов, прогуливались в поисках легкой добычи.

После короткого совещания мы решили посадить девочек на контейнер (так назывался старый прием съемки или знакомства), которому научил меня дядя Абраша.

Присев на скамейку и как бы не замечая красоток, мы начали диалог. «Только вчера получили контейнер с кожаными плащами, – с досадой в голосе начал я, – а они уже все расхватали, осталось всего два». «Да я бы взял, – перебил меня Ленька, – но у меня еще не проданы бельгийские кофточки, с прошлого раза».

Девочки на другом конце скамейки прекратили щебетание. Краем глаза я следил, как у них вытягиваются уши. Мы уже готовы были праздновать победу, когда близнецы неожиданно рассмеялись. «Кого вы мальчики хотите посадить на контейнер, этот номер хорошо работал до потопа, – сказала красотка, беззлобно скаля белоснежные зубки». Посрамленные мы собрались уходить, но они сжалились над нами.

«Вы хорошие мальчики, – сказала вторая, – не хотите ли выпить вина?»

Так мы с Ленькой оказались в номере гостиницы «Октябрь» в обществе ослепительных близнецов. Они не обманули наши ожидания.

Ленька утром ушел на работу, оглушенный своей победой, слегка покачиваясь и распространяя на версту аромат французских духов. Я остался с двумя красавицами.

В неизвестном пространстве, закрученном в бесконечную спираль, среди пузырьков шампанского, в облаках любовной истомы, я был неутомим. Казалось, я существую сразу в нескольких измерениях одновременно.

Тайна магических чисел поразила меня своей простотой. Философский камень оказался детской игрушкой. На меня снизошло ОЗАРЕНИЕ.

Позднее, прочитав «Учение Дона Хуана» я нашел объяснение этого состояния и научился входить в него посредством дыхательных упражнений, медитации и гашиша.

Тогда же мы просто потеряли счет времени, провалившись в волшебную воронку.

Очнувшись на третий день, истощенный, но полный энергии, я покинул своих возлюбленных в большой двуспальной кровати потрясенных и обессиленных, за полчаса до того, как наряд милиции с понятыми вошли в номер.

Разразился небывалый скандал. Игорь Кио плакал как мальчишка и принимал валидол. За срыв гастролей ему влепили выговор и лишили тринадцатой зарплаты.

По Москве поползли слухи об удивительном еврейском юноше из Гомеля, и эта история дошла до Кремля.

Меня взяли по дороге на работу, и я был доставлен в Москву в наручниках, как рецидивист, под усиленной охраной.

Дрожа как осиновый лист и абсолютно потеряв дар речи, я оказался в кабинете Суслова.

«Да, слышали мы, Борис о твоих “подвигах”», – строго сказал он, разглядывая меня поверх очков. И когда охрана удалилась, спросил недоверчиво: «Неужели? 64 палки! Это же уму непостижимо!»

Я предпочел благоразумно промолчать: во-первых, я не считал, а во-вторых, в данном случае я защищал честь женщин, к тому же я был уверен, что меня посадят. Но все обернулось совершенно иначе.

Оказывается, советское правительство было давно информировано о существовании конкурса Казановы и впервые получило официальное предложение выставить своего кандидата. Они решили провести отборочные соревнования, конечно же, в полной тайне, а Суслов был назначен ответственным за это мероприятие.

Партию и правительство привлекал приз двадцать пять миллионов долларов, такой куш они не могли упустить.

Я здесь не буду описывать, как проходил отбор, это была сплошная мерзость: приходилось трахать каких-то знатных доярок, передовиц производства, но о финале я не могу промолчать. Он проходил в кабинете Брежнева, на кожаных стеганых диванах, при полном составе политбюро.

Мой соперник, любовник Фурцевой, простой литовский паренек из Паневежиса Валюс Баублис, испытывал технические трудности, он нервничал под взглядами членов правительства и от этого его гигантский, похожий на докторскую колбасу член, едва-едва наливался силой. И когда Суслов, глядя на хронометр, взмахнул платком. Валюс оказался не готов и потерял драгоценные минуты.

Моей партнершей была депутат Верховного Совета, ивановская ткачиха Галя Чебухта, довольно аппетитная, крепкая, невысокая брюнетка с карими пустыми глазами и высокой прической.

Без платья она выглядела довольно сносно, и хотя вначале очень стеснялась, краснела и закатывала глаза, я все-таки разжег в ней потаенную страсть. Она отдавалась самозабвенно, подбрасывая меня и ржа, как крепкая калмыцкая лошадка. Я работал не за страх, а за совесть, даже не заметив, как Валюс сошел с дистанции, как Суслов махал платком, стараясь остановить меня. Я не слышал даже аплодисментов и очнулся только тогда, когда Леонид Ильич, отечески похлопывая меня по плечу и широко улыбаясь, громко сказал: «Хватит на сегодня, сынок. Вынимай!»

Он тепло пожал мне руку, поздравляя с победой, и торжественно добавил: «Будешь в Венеции защищать честь страны!»

***

Глядя через затемненные стекла правительственного ЗИМа, на мелькающие березки и заснеженные крыши дач, я думал о Венеции. Я представлял каналы, дома и дворцы, которые до этого видел только на картинках. Я еще не верил своему счастью.

Машина остановилась перед высокими воротами, и часовой подошел к водителю проверить документы. Меня привезли в закрытый санаторий для высших партийных чиновников, чтобы я набрался сил перед ответственным конкурсом в Венеции. Потом я ездил туда много раз, но первое впечатление было просто потрясающим. Это был бесплатный бордель с усиленным питанием. Меня кормили икрой, осетриной. Там я впервые попробовал суп из черепахи и жареного угря, тушенного в сметане. Именно там я узнал толк в еде и стал настоящим гурманом.

Весь обслуживающий персонал санатория состоял из очаровательных молодых мед-сестричек, готовых уступить мне по первому знаку и в любое время. «Держись в спортивной форме, – повторял Суслов, – побольше тренируйся, а главное хорошо кушай». И я твердо следовал его наставлениям.

Три месяца пролетели как одна минута. Я прожил их в раю, менял порой по двадцать любовниц в день, а иногда, остановившись на одной, увлекался каким-то ее особым талантом, чувствовал себя немного влюбленным, впадал в состояние полного самозабвения. И даже те два часа в день, которые я должен был проводить на уроке по теории, я не терял впустую.

Профессор сексологии Лев Владимирович Зац был не просто талантливым педагогом, его знание предмета и блестящее мастерство оратора открыли мне самые потаенные уголки философии секса. Меня потрясла его эрудиция. Он наизусть пересказывал главы из «Маркиза де Сада» и «Луки Мудищева», виртуозно трактуя самые ключевые детали. Это от него я впервые услышал загадочную кабалистическую легенду о таинственном острове, на котором жили хвостатые бляди. С его уроков я возвращался всегда в приподнятом настроении, готовый к бою.

Только политзанятия наводили на меня смертную тоску. Их проводила Валентина Железняк, строгая высокая женщина лет 35, с короткой стрижкой и глазами уссурийского тигра. Двубортный серый пиджак и черная юбка уродовали ее фигуру. Это было выше моих сил.

На третьем уроке не выдержав ее плотоядного взгляда, я закрыл историю партии, распластав Валентину на письменном столе. Она отдалась сосредоточенно, с большой сноровкой и знанием дела. Потом я с большим удовольствием штудировал ее предмет, и до сих пор с нежностью вспоминаю ее округлые ляжки, затянутые черными подвязками.

***

25 апреля 1969 года специальный самолет компании Аэрофлот произвел посадку в Венеции, и уже через час моторный катер с лакированным верхом причалил к служебному входу отеля Метрополь на Гранканале.

Прикрывая лица воротниками черных плащей, в отель без лишнего шума вошли шесть незнакомцев. Среди них был министр иностранных дел СССР, член политбюро Громыко и охрана из четырех человек. Шестым незнакомцем был скромный автор этих строк, ваш покорный слуга.

Он выглядел тогда гораздо моложе и свежее, хотя его лицо было закрыто черной маской согласно условиям конкурса. В его движениях чувствовалась уверенность и сила, он был неотразим.

Я был действительно в великолепной спортивной форме и рвался в бой, как арабский жеребец, но в эту ночь я долго не сомкнул глаз, любуясь отблесками луны на крышах дворцов и соборов, слушая песни гондольеров, и задремал только под утро, обессиленный игрой собственного воображения.

В 10 часов утра 26 апреля черная гондола с флагом Советского Союза причалила к парадным воротам фамильного замка маркиза Де Ла Сторце, обветшалые стены которого скорее напоминали старую гомельскую тюрьму.

По традиции конкурс проходил в Мавританском зале. Мой восполненный мозг сразу нарисовал картину невиданной роскоши: золотые канделябры, хрустальные люстры, экзотические цветы в огромных восточных вазах, резные кровати, покрытые красным шелком, и, конечно, изысканных куртизанок, источающих загадочные ароматы.

Так вот. Ничего подобного там не было.

Участников состязаний долго вели по узкому темному коридору, пока мы не оказались в раздевалке. Пьяный лакей в черном засаленном сюртуке с пожелтевшими кружевными манжетами на какой-то невообразимой смеси языков и жестов предложил нам снять одежду, оставшись лишь в черных масках.

Стоя босиком на холодном каменном полу в ожидании медосмотра, я ревниво оглядывал участников конкурса. Это зрелище меня не вдохновило. За исключением масок все напоминало очередь в военкомате.

Врач, скрупулезно осмотрев меня с ног до головы, поставил печать в моем пропуске, и черной несмываемой краской вывел мне между лопатками номер 38.

Мавританский зал поразил меня своей казарменной простотой. Он скорее напоминал лазарет времен первой мировой войны, только на нарах, которые стояли в четыре ряда между узкими проходами, лежали не раненые.

Зал был хорошо освещен софитами. Ослепленный ярким светом, я вначале не заметил лож со зрителями, которые находились в тени под самым потолком, и огромного ветхого гобелена с изображением черных мавров, который закрывал покрытую плесенью каменную стену.

Но больше всего меня разочаровали женщины. Даже издали можно было заметить их не аристократическое происхождение. Это были обыкновенные уличные шлюхи, причем самого низкого класса. Они встретили наше появление грязным улюлюканьем.

Первый этап назывался марафон любви. В течение минуты нужно было выбрать партнершу, по знаку судьи вступить в бой и сражаться без остановки до последнего патрона.

Я немного замешкался у входа, ища глазами ложу советской делегации, и одним из последних подбежал к нарам. Почти все девушки были уже разобраны, и я взял то, что осталось. О, господи! Стараясь вызвать эрекцию, я стал придирчиво разглядывать свою партнершу, отмечая ее положительные качества, как учил меня Лев Владимирович Зац на уроках теории. Я нашел в ней много соблазнительных деталей, даже выбитый передний зуб ее не сильно уродовал, и когда раздался свисток судьи, я был готов к сражению.

Она лежала как бревно на грязном полосатом матрасе, раздвинув худые ляжки и поглядывая на меня прищуренным глазом, слегка посапывала в такт. Понимая, что таким образом я долго не продержусь, я включил свое воображение на полную мощность, и, о чудо!

Передо мной, утопая в шелке белоснежных простыней, лежала изнеженная и посрамленная женщина моей мечты, непревзойденная Беата Тышкевич. Через год на московском кинофестивале я был ей представлен, и, рассказав незатейливую историю моей первой победы в Венеции, покорил ее сердце. Что это была за женщина! Царица! Богиня!

Я не мог поверить своему счастью. Она была ослепительна. Не в силах смотреть на нее, я поднял голову и заметил, как в затененной ложе наша делегация ободрительно размахивает красными флажками.

Почувствовав поддержку товарищей, я закрыл глаза и полностью предался воображению. Мое сознание, приняв форму спрута, проникло мелкими щупальцами в самые сокровенные уголки несбыточного. Я плыл по удивительной реке любви, вдыхая целительный воздух, пропитанный ароматами моей царицы. Потеряв счет времени, ни на секунду не задумываясь, куда причалит моя волшебная гондола.

Я очнулся от звуков трубы. Горнисты играли отбой. Стараясь не смотреть на Беату, я встал и огляделся по сторонам. Ряды участников сильно поредели. Во второй тур вступили всего 14 человек.

Я не буду описывать, как проходил второй и третий туры, все было довольно однообразно. Скажу только, что, несмотря на то, что финал проходил в огромном аквариуме, наполненном прохладной голубой водой и золотыми рыбками, мне пришлось изрядно попотеть.

Моим соперником был Хулио Санчес, высокий метис с Доминиканской Республики, великолепный пловец и ныряльщик.

Я никогда не трахался в воде, а мои познания в подводном плавании сводились к фильму «Человек Амфибия», и только полным напряжением сил мне удалось овладеть стройной ныряльщицей, сорвав с нее акваланг. Хулио допустил ошибку, попытавшись трахаться под водой. Он переоценил свои силы. И пока водолазы вынимали его из аквариума и делали искусственное дыхание, я, загнав свою партнершу в угол и держась руками за края, отпраздновал свою безусловную победу, наполнив голубую воду аквариума маленькими белыми медузами, которых с жадностью поедали золотые рыбки.

Леонид Ильич Брежнев долго пожимал мне руку, вручая орден Трудового Красного Знамени, а позже, на банкете в Кремле, преподнес мне свой портрет и, немного растрогавшись, со свойственной ему непосредственностью, написал в нижнем правом углу: «Борису Жердину, выдающемуся члену нашего общества!» – и подпись: Леонид Ильич Брежнев.

ДЕРЕВЯННАЯ ПТИЦА

Недавно мы с женой ходили в Метрополитен-оперу и получили огромное эстетическое удовольствие, особенно когда встретили Евгения Евтушенко. Вначале я даже не узнал его, постарел Поэт, но глаза! Глаза выдали, цепкий такой взгляд, как рентген – все насквозь видит. Обнялись мы, и такое сразу нахлынуло, даже голова закружилась.

Жена пошла второй акт смотреть, а мы сели в буфете, заказали бутылочку Хеннеси, лимонов и так и просидели до закрытия. Он мне стихи читал новые, великолепные стихи, без преувеличения скажу, он очень вырос в поэтическом смысле. Я, правда, не все полностью понял – разучился малость немому языку, практики недостаточно.

Так и сидели мы за столиком в буфете, я смотрел на него, на морщинки под глазами, седые волосы, на тонкие музыкальные пальцы и завидовал белой завистью. Что этот человек в своей жизни только ни повидал, где он только ни был. Целая, можно сказать, энциклопедия и граф Монтекристо, вместе взятые.

Мы с Поэтом очень давно знакомы, еще по Синдору (это лагерь такой строгого режима в Коми АССР). Он тогда молодой был, красивый, песни пел. А какие стихи сочинял чудесные, «Бармалей запорол осьминога», «Журавли», «Не плачь, старушка», «Гоп-стоп» – это все принадлежит его перу. Одним словом, неописуемый талант. Ребята его за это очень любили, да и щипач он был великолепный. Сгорел по глупости – молодой был, неопытный еще.

Когда мы с мамой откинулись, он мне птицу деревянную подарил, я ее до сих пор храню – бесценная реликвия. С собой в Америку привез. За миллион не продам. Поэт нас и потом навещал, когда отмотал свою шестерку, на гастроли приезжал в Гомель на пару дней. Мне тогда, кажется, лет 10 было, я очень интеллигентно выглядел – мама учительница всё-таки. Он меня за это пару раз на дело взял. Потому что на пропуль обязательно нужен интеллигент, а еще лучше беременная женщина, но где ее взять с бухты-барахты. Хороший пропуль – это залог успеха, любой карманник вам это подтвердит.

Придем мы с Поэтом на автобусную остановку, я с чехлом от скрипки, мне Гарик Чаусский, царство ему небесное, одалживал, и стоим себе, смотрим по сторонам, друг друга не знаем вроде. А когда садильник начинается, он в толкучке покупает лопатник у фраера и мне пропуливает. Я его в чехол от скрипки и выхожу себе спокойно на следующей остановке. Он мне всегда честно половину отдавал, никогда не жадничал, а я маме тихонько в кошелек деньги подкладывал, понемножку, чтобы не заметила. Трудное было время, она из сил выбивалась копейку зарабатывать, я это прекрасно понимал, себе только на конфеты да на курево оставлял немного. А мама-то как удивлялась, никак не могла понять, как нам удается на 450 рублей в месяц протянуть.

Если кто думает, что у вора работа легкая – пусть сам пойдет и попробует, только я не советую. Если вы техники не знаете, лучше в это дело не соваться, да и инструмента у вас нет подходящего, его нигде не купишь, заказывать надо.

Карманнику, конечно, попроще, ему только цапли нужны – это щипцы такие длинные, их на резинке в рукаве подвешивают, можно, конечно, медицинские использовать, но цапли годятся, в основном, для сумок, в карман лезть особое искусство надо. Надо всегда смотреть по обстановке и правильное решение принимать. Это только кажется, что просто письмом карман распороть, так все дилетанты думают. Мой дядя Соломон однажды в очереди соседа увидел – дай, думает, напугаю. Полез в карман, захватил лопатник и тащит тихонько, а тот почувствовал, оборачивается и хрясь по морде, только очки разлетелись. Никакой это не сосед оказался, ошибочка вышла. Иди потом в гадовке объясняться. Он, правда, условно отделался, но кому это надо, такие глупые эксперименты. Я начинающим всегда советую – на жене сперва потренируйтесь, у тещи попробуйте мойкой сумочку исполосовать, а потом и подумайте, стоит ли овчинка выделки. А цапли, кстати, надо на резинке в рукав подвешивать, только крепко резинку не пришивайте, а то, если шухер начнется, их надо мгновенно оторвать и сбросить незаметно, а то погорите.

А чтобы цепочки с шеи срезать – простое дело, кажется, но специальные кусачки нужны, тоже не продаются в магазинах, плюс тут еще есть пару секретов – кончики надо изолентой обмотать, чтобы кожу не холодили. Все не так просто, как вам кажется.

Домушникам еще труднее: у них целый набор должен быть инструментов, немалых денег стоит, а без них как без рук, лучше на дело и не ходите. Фомич, конечно, можно использовать обычный, он в каждом хардверсторе продается, а отжимку, чтобы двери отжимать и мордоворот, чтобы цугалики в замках выворачивать, вы днем с огнем не найдете, надо заказывать специалисту.

Но это еще не самое сложное дело, вначале надо ознакомиться с обстановкой, если вы, конечно, решили в городе якорь бросить. Первым делом надо узнать, когда у ментов получка, тогда все шмекера собираются в кассе. Садитесь на скамейку и читайте себе газету, а главное, смотрите во все глаза и запоминайте всех ментов и шмекеров, кто входит и выходит. Это вам пригодится, когда когти придется рвать, да и чтобы на работе вы сразу узнали знакомые лица и успели соскочить с паровоза. Если на садильнике видите шмекеров – сразу отрывайтесь, лучше переждать, чем нарваться на неприятности. Это элементарная техника безопасности, чтобы потом не каяться. Но это еще не наука, это только намеки. Я бы мог молодым людям дать много полезных советов, может, книгу когда напишу. Только учтите, ребята, – поначалу обязательно проколетесь. Работа у вора опасная, почти как у минера. Надо знать, на что идете, а решились, выбрали дорогу – идите, не сворачивайте. Евгений меня этому с детства научил, я, хотя и смелый человек, но не решился, правильно оценил свои силы. С меня и первого срока хватило. Очень важно принять верное решение. И еще добавлю: нельзя по ходу дела менять специальности. Если карман так карман, совершенствуйтесь, оттачивайте мастерство, не лезьте в домушники или в медвежатники. Это отдельные серьезные профессии, требующие специальной подготовки и беспрерывных тренировок. Поэт по молодости эту ошибку совершил и за это поплатился.

Выследил он одного клиента, присмотрел квартирку, казалось, просто как дважды два – надо клепки у фраера выкупить, это значит, ключи выкрасть, и иди себе спокойно на дело с чистой совестью. Провел он клиента по городу, в столовой выкупил клепки, зашел в туалет, открыл портсигарчик с пластилином, слепки сделал, как положено, ключи фраеру обратно в пальто подбросил. Все нормально, как положено, кажется, но одного не рассчитал – положил портсигар в брюки – грубейшая ошибка, роковая, можно сказать. Пластилин на бедре разогрелся и, когда ключи точили, неточность маленькая получилась, но ему она 6 лет строгача стоила. Ключ застрял в замке, туда-сюда, никак не вынуть, 15 минут провозился, а соседка ментов вызвала. Вот вам и пример, как в этом деле все мелочи имеют значение.

Поэт после того раза дал зарок никогда не менять профессию. Всю жизнь сознательную простоял на кармане. Его за это безмерно уважали, последовательный, честный вор, аристократ, можно сказать.

Всего один раз горел после того, во время московской олимпиады в 80 году. Он тогда на скачках работал. Купил хороший лопатник, передал пропулю и пошел себе домой отдыхать, расслабился и не заметил шмекеров. Не успел слинять, они его повязали, но ничего не нашли, долго пытали, а потом к политическим бросили в камеру, гады. Это хуже нет, когда вора – к политическим. Поэт к ним с открытой душой, стихи читал, песни пел, а они его избили и язык отрезали, сволочи, чтобы и не пел больше.

Я их тоже могу понять, его пение никто больше трех минут выносить не мог. Голос хороший, но без слуха оно как-то не работает, утомительно слушать. Так и остался Евгений Самойлович без языка, но стихи еще больше полюбил, все свободное время поэзии посвятил, достиг большого совершенства. А в мастерстве карманника и вовсе стал недосягаем. В 1985 году в Большом театре он произвел полный фурор – у Миттерана (французский премьер, кажется), купил лопатник и ксиво. Никто не знает, как ему это удалось. Театр был нашпигован ментами, КГБ, охрана, правительство. Как он к Миттерану подобрался – никто не знает, кто на пропуле был, тоже тайной окутано. Но факт остается фактом. Я сам Миттеранов паспорт держал в руках, когда навещал в Москве Евгения Самойловича.

Он тогда за один заход себе всю дальнейшую судьбу устроил: без малого 60 тысяч франков и чистое ксиво, хоть завтра линяй за кордон. Что еще надо интеллигентному человеку? Но он не спешил, отлежался с годик на хате у одной бухгалтерши, не шиковал, спокойно отдохнул, стихи хорошие написал. «Маруха», «Я гадаю на фраерских лопатниках» – все эти шедевры принадлежат именно тому периоду его жизни.

Потом спокойно работал, не зарывался, с достоинством, а в 1988 году и выехал спокойно по документам Миттерана с одним евреем в качестве переводчика, только карточку в паспорте переклеил.

Пограничники его даже не шмонали, вошли в положение. Переводчик им объяснил – неофициальный визит, мол, потрахаться к любовнице ездил, даже чемоданы открывать не стали.

Вот какая судьба у человека, граф Монтекристо, как я и говорил.

Здесь Поэт работает по специальности в Тадж-Махале в Алтантик-Сити, там много алчных лохов пасется, а когда в Нью-Йорк приезжает, сразу идет в театр или в оперу по старой памяти. Есть у него заветная мечта – кошелек у Клинтона тиснуть, но, видно, не судьба. Клинтон уже почти что свой срок отмотал, скоро откинется, на почетный отдых пойдет.

Так мы с Поэтом разговорами и не заметили, как опера кончилась. Поцеловались на прощание и, клянусь, честное слово, я даже не почувствовал, как он у меня лопатник выкупил.

Потом мы долго с женой смеялись в лимузине, пока домой ехали. Я представлял ей, как Поэт домой возвращается довольный, посмеивается, открывает мой толстый бумажник, газетой нашинкованный, а сверху записка: «Спасибо тебе, друг мой любимый, за науку и особенно за птицу деревянную, которую ты мне в детстве подарил. Будь здоров и счастлив. Удачи.

Твой друг Боря».

Борису Ж. Жердину

Уже не помню в какой тюрьме –

В Минске■■■*, а может – в Казани

Родился мальчик – сын Жана Маре –

Темноволосый с голубыми глазами.

С раннего детства он обладал

Невероятной целебною силою,

И Беату Тышкевич он называл ■■■*

девочкой и своею милою.

Вот он вырос и начал лечить людей,

Не нуждаясь в ■■■* и комплиментах,

Клинтон, Кашпировский и сотни других ■■■*

Сегодня в списке его пациентов!

Вчера в Белом Доме, сегодня – в ■■■*

Величайший целитель двадцатого века!

Отведите, отведите меня к ■■■*

Я хочу ■■■* этого человека!

Е. Евтушенко № 784987654Б/У

■■■* Вымарано лагерной цензурой.

СМЕРТЬ КАЗАКА

Зашел я как-то в «Олив Три», маленький ресторанчик в Гринвич-Вилладже. Я очень люблю это место за хорошую недорогую еду, приятную атмосферу, а особенно за Чарли Чаплина. Там его старые фильмы крутят без остановки с утра до вечера.

Сел я за столик, народа было немного. Рюмку выпил, поел борща. Фильм шел чудесный, там все на водах происходило, бегают, щипаются, толкают друг друга. На меня такой смех напал – не могу остановиться. Хохочу во весь голос, уже официантка оборачивается, тоже улыбается, а я смеюсь, даже слезы текут. И здесь ко мне подходит какой-то пожилой господин и говорит по-английски: «Извините, пожалуйста, за беспокойство, молодой человек. Не позволите ли вы мне пересесть за ваш столик, уж больно вы заразительно смеетесь, давайте посмеемся вместе».

Я про себя еще подумал – наверное, голубой, уж очень он выглядел интеллигентно, но настроение у меня было очень хорошее. «Садитесь», – говорю. Сел он напротив, заказал вина и мне предлагает. «Нет, – говорю, – спасибо, мешать не хочу».

Мы познакомились и, представьте себе, оказались земляками, перешли на русский, очень приятно.

Он родом из Речицы, зовут Айзик, а перед войной жил в Гомеле на Рогачевской. Иммигрировал из Москвы, работал там инженером. Сейчас на пенсии. А в Америке уже давно, жена умерла от рака, сын в Калифорнии, программист, хорошо устроен.

Я должен вам сказать, что я настоящий шпион. Если человека внимательно слушать и глупых вопросов не задавать, можно очень много полезного узнать. Я таким способом у Айзика вытянул одну очень занятную историю. Слушайте.

Во время войны Айзик был в концлагере, Аушвиц называется. Чудом выжил, светлые волосы, за русского себя выдавал. Когда лагерь ликвидировали, неделю пролежал под полом в бараке. Чуть не умер. Но дело не в этом.

Там в лагере был один казак Семен Батыра, невысокий, крепкий, старшим истопником работал в крематории. Кулаки, как из стали, чуть что – по зубам. Но не окончательный изверг как Васька Глыба. Сам не расстреливал, а только трупы сжигал, такая работа была.

В лагере еще много казаков служило, держались особняком. Немцы им доверяли, на самой грязной работе держали.

«Вы не думайте, Борис, что я к казакам плохо отношусь. Нет, я историю хорошо знаю, много читал. Я можно сказать казаков люблю, дух вольности в них есть, всегда были аполитичны, сами по себе. Их ценности простые: борщ, водка, галушки, да кусок земли. Работящие люди, самостоятельные, всегда легко меняли подданство и по-настоящему верны были только сами себе.

Но дело не в том. Я хочу вернуться к Семену Батыре, тому истопнику из Аушвица. Представьте себе, я его здесь встретил, уже в Америке. История эта давнишняя, почти двадцать лет прошло. Я подрабатывал на кеш у одного ортодоксального еврея, мой далекий родственник Абрам Штейн. У него была небольшая лавочка на Деленси: мед, капуста квашеная, огурцы соленые с чесноком. Я помогал ему по хозяйству, иногда за стойкой стоял. Смотрю, заходит как-то Семен, я его сразу узнал, постарел, но мало изменился. Он привез мед продавать евреям, у него уже тогда пасека была в Лейквуде. Но я не стал признаваться, не о чем говорить, воспоминания малоприятные. Хозяин попробовал мед. Хороший, настоящий, без обмана. Поторговались. Хозяин отсчитал деньги.

Семен уже, было, собрался уходить, но остановился в дверях. «Присылай, Абраша, – говорит, – работника своего ко мне на пасеку. Буду дешевле отдавать, а то мне некогда мотаться туда-сюда».

Карточку дал свою – Лейквуд, Нью-Джерси.

Я его историю уже позднее узнал. Он попал в плен под Минском, кавалеристом служил у генерала Доватора, немцы их в болото загнали, а потом минометами выкуривали. Сперва с хлопцами, кто уцелел, в лагере для военнопленных сидел, а потом пошли на службу к немцу. Жить-то как-то надо было. Так он в Аушвице и оказался. И Семен и Витька Гошкодеря и Васька Глыба и Степан Есаулов и Ванька Деменюк – все довоенные дружки-приятели.

После войны в Германии помыкались, потом подсобрали денег и в Америку подались. Вначале батрачили, а потом часть осела в Лейквуде, в казацкой станице. Рова фарм называется. Семен купил хозяйство, обзавелся пасекой, экономный был, да и золотишко у него было припрятано. Дела неплохо пошли, женился на казачке, на вид здоровая, работящая была, а умерла при родах вместе с ребенком. Десять лет Семен прожил бобылем, трудно было одному, большое хозяйство.

И было ему уже под 60, как познакомился он с заезжей артисткой. Галина Волгина, известная певица, казацкие песни пела, на баяне играла красиво. Я ее в молодости знал, красивая, крупная женщина, на Зыкину похожа немного, колоратурное сопрано. Не везло ей в Америке, на сцену не брали, в основном, на вечеринках пела, больше за еду. Трудный был у нее кусок хлеба. Сошлась она с Семеном. Свадьбу сыграли в самой станице. На площади у реки накрыли столы, нагнали самогона. Много выпили. «За кого выходишь, Галя», – кричали казаки.

«За Семена Ивановича», – отвечает. «Не так говоришь, Галина, – атаман поправил. – За станичника выходишь, не забывай никогда».

Очень весело прошла у них свадьба. Галя пела старые казацкие песни, на аккордеоне играла, казаки подпевали на голоса. Семен сидел помолодевший, счастливый, очень гордился.

Наступили будни. Галина справно работала на пасеке, за домашней птицей смотрела. Семен уже стал подумывать, не пора ли кабанчика завести. Весь дом сиял чистотой и достатком.

Бизнес очень пошел вверх, много приезжало закупщиков из Нью-Йорка. Галя очень хорошо умела торговаться, даже цены на мед немного подняла.

По вечерам на аккордеоне играла, песни пела. Семен не мог нарадоваться: красивая, статная, работящая, что еще казаку надо.

А уж как он ее баловал: брошку золотую подарил, и гребешок черепаховый. Все для нее; еще с лагеря хранил. Расцвела Галина, разрумянилась. Я тогда к Семену за медом приезжал, с трудом ее узнал. До того на Брайтоне встречал один раз, уставшая была женщина, а теперь отъелась, посвежела, болтала без умолку. Одним словом–жили они, как голубки, любо-дорого посмотреть.

Только в какой-то момент замечает Семен, что казаки как-то неприветливо его встречают: смотрят странно, шушукаются, когда в церковь идет. Не подходят больше прежние дружки. Степка Есаулов, вообще руку не подал, сволочь эдакая, а Семен его много раз выручал и в лагере еще, и потом, деньги одалживал. Семену совсем непонятно было такое свинское поведение. «Завидует, гад, путы плетет», – думал Семен.

А жили они с Галей по-прежнему хорошо. Она вечерами все песни пела. Но Семену уже как-то не по себе стало. Что-то было не так, но он не мог понять, в чем дело.

И вот однажды Галя в город уехала, а Семен стал в шкафу бумаги разбирать и случайно натолкнулся на пакет. Небольшой такой, перевязан голубой ленточкой. А на пакете надпись: Гомель, 1939 год, а в нем карточки Галины, еще довоенные.

Она еще молодая, папа, мама, бабушка, вся семья какая-то семитская. А на одной фотографии молодой еврей лопоухий в очках и надпись: «На долгую память Гале Ривкиной от Цалика Вольфсона», и стишки пошлые: «Люби меня, как я тебя...»

Не знал казак, что Галина – жена его любимая – была еврейка. Волгина–ее сценический псевдоним, а настоящая фамилия – Ривкина, наша землячка из Гомеля. Я их семью еще по Гомелю знал, отец коммуняка, глупый человек, от еврейства нашего в стороне держались.

Долго сидел Семен, машинально перебирал карточки как во сне, не мог поверить своим глазам. Понял он, почему казаки на него так странно смотрели.

Ох, как стыдно стало Семену. «Как же я теперь пройду по станице, как казакам посмею в глаза смотреть. Ах, ты же, горе какое!»

Как будто пружина сломалась у него внутри, опустились плечи, за минуту постарел на двадцать лет. Он замкнулся, ушел на чердак, и с этого дня никого больше к себе не подпускал. Галя догадалась, в чем дело, когда карточки на кровати увидела, но она не знала, что сказать Семену, как оправдаться.

А Семен сидел на чердаке, на стуле и тупо думал. Он вдруг понял, что и раньше у него были подозрения. Она очень странно карпа варила, все кости мягкими были, а потом галушки тоже какие-то не такие. Галина, между прочим, их лепила из мацы, покупала в кошерном отделе. Семену они нравились, за раз дюжину съедал. Но странные, неправильные галушки, – это Семен только сейчас понял.

Одним словом, сидел он на чердаке, небритый, нечесаный, у дверей положил саблю, это знак такой у казаков, мол, не переступай, а то зарублю.

В стенку уставился, начал худеть, впал в прострацию.

Галя чувствовала себя в чем-то виноватой, принесет наверх еду, постоит, помолчит, не знает, что сказать. Борщ, рыба фаршированная, каша с мясом – все в гарбич на второй день выносила.

Семен, может быть, и убил бы ее, но не мог, любил очень, да и хлопцы все равно бы не простили. Сутками сидел на стуле, начал сохнуть.

Я так думаю, Борис, у него началось раздвоение личности.

Так и помер казак Семен Батыра от полного непонимания ситуации, сидя на стуле, как на коне.

Там и нашла его Галина, на чердаке, сидящим. Не упал, только лицо почернело. Сабля на полу и тарелка с фаршированной рыбой нетронутая, вся покрытая зелеными мухами.

Она похоронила Семена на казацком кладбище в самом конце, у леса. Никто из станицы на похороны не пришел. Пожила она еще с месяц в пустом доме, а потом нашла покупателя через агентство, продала дом и во Флориду уехала. Говорят, еще жива, только совсем стала старая, больше не поет».

Айзик задумался, глядя в сторону, и как бы про себя произнес: «Это была месть евреев».

Я поблагодарил его за рассказ, а он сделал мне комплимент: «Вы замечательный слушатель, Борис, –и извиняясь, добавил, –душу отвел, один живу, поговорить не с кем».

Мы попрощались. Я помог одеть ему пальто, а с экранов, умноженных зеркалами, виновато улыбался Чарли, наш любимый гений. Начинался фильм «Огни большого города».

Журналисту Вадиму М. не нравилось, как стоит его письменный стол. Они с женой недавно перебрались на новую квартиру и еще не успели распаковать все чемоданы. Но в рабочем кабинете все было, как положено. Книги и рукописи стояли на полках в алфавитном порядке, компьютер был уже подключен, фотографии в рамках заняли свои места на стенках и только письменный стол стоял как-то не так.

Вадим писал для русских газет, и они платили совсем немного. Чтобы как-то свести концы с концами, ему приходилось писать по две, а то и три статьи в день. Он только что закончил работу над большой статьей «Горячий пар и ледяная водка» – заметки о русских банях в Нью-Йорке – и собирался начать следующую. Но письменный стол стоял как-то неудобно, и это обстоятельство не давало ему сосредоточиться.

Сначала Вадим хотел передвинуть стол сам, но стол был тяжелый, и он решил подождать, пока Лора придет с работы. Стоя у окна и почесывая за ухом, он разглядывал угол дома напротив, улицу Gravesandnack Road, утопающую в жаркой дымке с бесконечной вереницей запаркованных машин, бакалейную лавку и одинокого прохожего в черном лапсердаке и шляпе, несмотря на стоградусную жару. «Любавичский, – отметил он про себя и задумчиво погладил кондиционер, который мерно заполнял комнату живительной прохладой. – Конечно, район здесь неплохой, по вечерам можно будет спокойно гулять с собакой, магазин на углу, да и досабвэя всего пару кварталов. Жить можно; конечно, не то, что наша квартира в Одессе».

Квартира на Дерибасовской была у них действительно великолепная, второй этаж, лоджия, пять комнат. Дело в том, что до переезда в Америку Вадим был преуспевающим писателем, членом правления Союза писателей, да и фамилия у него была другая, не та, что сейчас, и все называли его Дмитрий Павлович. Одними из первых его произведений, известными широкой публике, были «Рассказы о передовиках», «Черное море», «Урок доброты», позже была пьеса «Друзья и враги», и окончательное признание ему принесла книга «Осень Арафата» – роман в стихах, переведенный на 65 языков народов СССР. За этот роман он получил звание героя социалистического труда, медаль славы палестинского сопротивления и эту чудесную квартиру на Дерибасовской.

Вадим женился рано, он встретил еврейскую красавицу. Ее звали Лора, и ее глаза обещали так много, что у него закипела кровь. Кроме того, Лора была умница и хорошая портниха. У них родился сын Женя. Все у них шло как по маслу, пока однажды все это не кончилось.

Вадим увлекся восточной философией и спиритизмом. Он начал вызывать духов древних китайских философов-просветителей. Он начал искать смысл жизни. Его кумиром стал Лоу Шу, также известный под именем сенсей Гаэчи и Разбойник из провинции Сянь. Лоу Шу прожил большую жизнь, он был матросом, содержателем публичного дома, писателем, философом и разбойником, и во всем, что он ни делал, он достигал совершенства. Возвращаясь после спиритических сеансов, Вадим, несмотря на смертельную усталость, садился за письменный стол и записывал все, что ему удавалось узнать. Через полгода он составил серьезный труд. В 160-ти страницах содержались основные положения философии Лоу Шу. Главная идея Лоу Шу заключалась в том, что художник, достигнув вершины, должен все бросить, изменить имя и начать все сначала на новом поприще.

«Добравшись до вершины, – говорил Лоу Шу, – остановитесь, не старайтесь залезть на небо, вы можете упасть вниз и разбиться. Но, оставаясь на вершине и пожиная плоды своего таланта, вы уподобитесь свинье, которая не может оторваться от помойного корыта. Спуститесь вниз, –говорил Лоу Шу, попробуйте взобраться на вершину по другому склону; таким образом, вы избавитесь от однообразия жизни».

Он сравнивал художника с алмазом. «Шлифуя разные грани, вы постепенно превратитесь в бриллиант. Шлифовке поддается любой минерал. Не поддается шлифовке только дерьмо». Эта мысль Лоу Шу поразила Дмитрия, и он решил изменить свою жизнь на 180 градусов. Он решил начать все сначала. «Лора, собирай чемоданы, мы уезжаем в Америку». – «Мишугинер гой», – сказала Лора, но начала собираться в дорогу. Так они оказались в Нью-Йорке. Они сменили фамилию по совету Лоу Шу, и Вадим выбрал своим новым поприщем издательское дело. Прочитав несколько пособий «Советы начинающему издателю» Джона Фартмана и «Как издавать журнал» Билла Крейси, он с жаром взялся за дело. Вадим решил издавать газету и после долгих размышлений выбрал оригинальное название «Русский журналист». «Простенько и со вкусом», – похвалила его Лора.

Газета начала выходить 3 июня 1996 года и, несмотря на жару, в киосках стояли очереди. Вначале августа газету невозможно было достать. Вадиму пришлось увеличить тираж до двух миллионов, а в сентябре тираж составлял круглую цифру десять миллионов экземпляров. Газету читали не только русские, но и американцы, которые не знали русского языка. Даже неграмотные люди покупали газету в надежде, что им кто-нибудь ее все-таки прочитает. Я помню, когда в Вашингтон-сквере, сидя на скамейке и читая «Русского журналиста», я был окружен толпой черных американцев. Они умоляли почитать им вслух. Настолько была велика слава этой газеты. В это время «Нью-Йорк тайме» уволили 250 печатников и закрыли типографию в Нью-Джерси, они не выдерживали конкуренцию.

Но когда я увидел индуса, читающего «Русский журналист» со словарем, я понял, что Вадим достиг своей вершины. В это время мы уже сдружились с Вадимом, и как-то за чашкой чая я спросил у него: «Почему бы тебе не издавать газету на всех языках мира и сделать ее всемирной?» Вадим ответил мне словами Лоу Шу: «Не старайтесь влезть на небо, вы можете упасть и разбиться, спуститесь и начните все сначала».

Через два дня я узнал, что Вадим ликвидировал газету; да, именно, не продал, а ликвидировал. На этот раз Лора категорически отказалась менять фамилию. После долгих споров они сошлись на том, чтобы переехать на новую квартиру, где их никто не знал, и Вадим начал новую карьеру, он решил стать журналистом. Так они оказались на Gravesandnack Road, что в переводе на русский означает – шейная дорога могильного песка. То место, где мы и начали свое повествование.

Вадим отошел от окна и решительно сел за компьютер. На мониторе появилось название новой статьи «Проституция на Борнэо». Надо сказать, что Вадим никогда не был на Борнэо, но он многое слышал об этом острове от своего друга Бориса, который проводил там большую часть своего досуга. Статья явно не шла, слова получались вялые, безвольные, Вадиму явно не хватало вдохновения. Он промучился за компьютером два часа, но все, что он сумел выдавать из себя было: «За последние годы проституция на Борнэо достигла угрожающих масштабов...» Он посидел еще полчаса, разглядывая картинки из журнала «Пентхаус», и на самом интересно месте Лора пришла с работы. В этот самый момент Вадиму пришло озарение. Он выскочил из кабинета в прихожую навстречу жене. Лора только собралась снять туфли, чтобы одеть домашние тапочки. «Не смей, – закричал Вадим, – ты все испортишь. Раздевайся!» – строго сказал он жене. «Ты что, белены объелся», – спросила Лора с недоумением в голосе. Вадим обхватил жену за талию и, поглаживая ее рукой по крутым бедрам, заискивающе попросил: «Солнышко, куколка, пожалуйста, раздевайся. Так надо». – «Кому надо, мишугенер гой, я устала, не мылась. Даже и не подумаю». – «Ну, пожалуйста, Лорочка, я тебе дам двадцать долларов», – попросил Вадим жалобным голосом. «Давай, гони двадцатку, деньги вперед». Вадим достал из карману смятые десятку и две пятерки и протянул жене. Лора аккуратно положила деньги в бумажник и начала раздеваться. «Подожди, я сейчас включу музыку», – попросил Вадим. Он поставил свою любимую кассету «Deep Forest», которая по его мнению наиболее подходила к атмосфере острова Борнэо.

Лора раздевалась медленно, под музыку плавно покачивая бедрами, и, наконец, осталась только в черных чулках с подвязками и туфлях на шпильках. У Вадима засветились глаза, он ощутил себя в джунглях Борнэо. Стройная мулатка извивалась перед ним под звуки тамтамов. Страсть обхватила его, и он овладел Лорой, не приходя в сознание. Мулатка отдавалась страстно и жарко, и через пять минут все было кончено.

«Что это с тобой сегодня? – спросила Лора, одевая халат. – Опять, небось, насмотрелся порнографии».

Лежа на диване в прострации, Вадим глубоко дышал. Чувство реальности постепенно возвращалось к нему. «Лорочка, отдай двадцать долларов», – попросил он без надежды в голосе.

«Фига тебе», – коротко ответила Лора и ушла на кухню готовить ужин. Немного полежав на диване, Вадим вернулся в кабинет. С кухни доносился звон посуды. Лора накрывала на стол.

Вадим, не отрывая глаз от монитора, уверенно перебирал клавишами компьютера. Слова ложились ровно и уверенно. У него перед глазами проплывала душная тропическая ночь, переплетенная тонкими телами экзотических креолок и волшебными звуками джунглей.

Он закончил статью так: «Одним словом, вам не придется сожалеть о своих двадцати долларах».

В кабинет просочился тонкий аромат жареного мяса. Вадим поставил точку и откинулся в кресле, предвкушая хороший ужин и безопасную прогулку с собакой по улице со странным названием.

МЕЧТА

Уважаемые дамы и господа!

Позвольте вам сказать, что я не из богатой семьи, но все мои родственники очень умные люди.

Они знали, сколько им нужно денег для счастья. Они знали это и на старые деньги, и на новые, а я знаю это даже на доллары.

Я пошел дальше всех, потому что имею мечту и готов поделиться ей с теми, у кого такой мечты нет.

Ну так сколько же мне надо денег для счастья, спросите вы. Только не смейтесь заранее, потому что как бы вам не пришлось плакать, когда услышите все до конца. Во-первых, я счастлив и так, без денег, а во-вторых, если я когда-нибудь случайно разбогатею, я открою дом инвалидов и поселю туда всех своих друзей, которых я очень люблю.

Я расскажу вам все по порядку.

Представьте себе, где-то в Латинской Америке, на берегу океана есть небольшой рыбацкий городок. Там живут скромные и красивые люди, а на берегу, на самом берегу океана, на скале, вернее даже не на скале, а на возвышенности, стоит старый обветшалый дом. В нем давно никто не живет. В этом доме множество комнат с кафельными полами и белыми стенами. Там есть и маленький внутренний дворик, весь заросший зеленым плющом. Каменистая тропинка сбегает в небольшую бухту, там есть разбитый причал и пляж, весь покрытый мелкой галькой. Там тихо и пустынно.

Прохладный ветер бродит по длинным коридорам. Крыша из красной черепицы немного течет, но это – не беда, я все равно покупаю этот дом, потому что этот дом ЖДЕТ МЕНЯ.

Я покупаю его и первым делом привожу немножко в порядок, а на входе я вешаю вывеску на русском языке: «Дом Инвалидов». В этом доме я соберу всех своих друзей. Они, наверное, будут уже пожилые к тому времени, потому что в ближайшее время у меня никаких миллионов не ожидается.

Мои друзья приедут не сразу, но останутся там навсегда, потому что это место, лучше которого нет на земле. Я сделаю все, чтобы мои друзья не чувствовали себя приживалами. Для всех найдется полезное и любимое занятие: Саша Круглый, например, будет ходить на базар со служанками. Он очень хороший бизнесмен и собеседник. Несмотря на то, что он в душе поэт, он умеет считать деньги и торгуется как московский таксист. Они будут возвращаться по пыльной дорожке с тачкой, нагруженной рыбой, овощами и вином. И Саша будет рассказывать служанкам истории из своей жизни. А те будут ахать и восхищаться, потому что у Саши была такая жизнь.

Мой любимый Ося откроет в городе небольшую антикварную лавочку. Там будут продаваться обломки каравелл, испанские луидоры, покрытые плесенью веков и рыбацкие принадлежности.

Лева будет писать стихи и играть на старом расстроенном рояле, а Ира будет давать бесплатные уроки всем желающим.

Дима с Лорой будут издавать стенгазету Дома Инвалидов.

Исидор, когда захочет, будет мыть окна и флиртовать со служанками.

Алекс будет с утра до вечера ловить рыбу, потому что это его самое любимое занятие.

Я не буду здесь перечислять всех своих друзей – получится очень длинный список. Но не сомневайтесь, что я никого не забуду, всем найдется комнатка с видом на море и любимое занятие.

Одним словом – все будут довольны.

Я буду писать «картины», рассказы и готовить обеды.

Обедать мы будем все вместе за большим столом, рассказывать веселые истории и хохотать. А вечером служанки будут взбивать подушки, шлепать босиком по кафельным полам из комнаты в комнату и улыбаться, потому что они тоже будут счастливы.

И моя жена, наконец, сможет спокойно загорать на пляже, а в свободное от загара время она будет выращивать орхидеи в маленькой оранжерее, и все будут восхищаться удивительными маленькими цветами.

Мы все будем часто смотреть на море, и у нас глаза станут голубыми-голубыми, и все мы будем очень добрыми и забудем про болезни, потому что у нас не будет времени болеть. А по вечерам все мужчины будут одевать белые холщовые костюмы, а женщины белые крепдешиновые платья, и мы будем спускаться в город в маленькую таверну.

Там мы будем пить дешевое красное вино из стеклянных графинчиков и танцевать под аккордеон удивительное аргентинское танго. И на моих картинах как на фотобумаге проступит синее море, солнце, пальмы, загорелые счастливые лица, рыба, ракушки, выгоревшие под солнцем черепичные крыши, рыбацкие сети, черная тропическая ночь и люди, танцующие под аккордеон удивительное аргентинское танго.

А когда наступит зима и подует холодный ветер, мы будем собираться у камина, и пусть тогда бушует непогода–из дома все равно будет слышен звон гитары и женский смех, и звяканье бутылок...

Вы наверное уже хотите спросить, где же находится этот чудесный дом, в какой стране, в каком городе. Так вот, я вам это пока не скажу, потому что я боюсь, что какой-нибудь богач узнает адрес и купит этот дом, а так как у богатых особенно не много фантазии, он скорее всего сделает там дорогой отель или просто купит его, чтобы потом перепродать подороже и еще больше заработать денег, чтобы потом купить еще один пентхауз на Пятой авеню и до конца жизни ходить на золотой унитаз.

Только ради Бога, мои дорогие богачи, не подумайте, что я вам завидую. Совсем наоборот – ведь когда у вас нестерпимо заболит с левой стороны и вся жизнь начнет мелькать перед глазами, мы с Алексом будем стоять на берегу в Атлантик Хайланде и можете не сомневаться, что на ужин у нас будет несколько камбал и мы будем пить недорогое вино и петь песни. И мой домик будет полон людей и все будут хохотать и целоваться. И мы будем танцевать аргентинское танго, несмотря на то, что у меня нет ни одного миллиона, а только долги и, скорей всего, я никогда не разбогатею.

Зато у меня есть мечта.

А если мне все же когда-нибудь повезет, и я хоть немножко разбогатею, то вы не удивляйтесь, если во время вашего отпуска в далеком тропическом городке, вы увидите вывеску на русском языке. Вы знаете, о чем я говорю. Не стесняйтесь, заходите, я обещаю вам миску хорошего холодного борща и пару стаканов домашнего вина. И если вы нам понравитесь, вас никто не будет выгонять. Оставайтесь – места хватит для всех.

С любовью Боря Жердин

ВО ИМЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Среди эмигрантов существует такое мнение, что все гомельские – аферисты.

В этом, конечно, есть доля правды, но только очень небольшая. Из Гомеля вышло много хороших и порядочных людей, но, чтобы быть объективным, я сначала должен рассказать о теневых фактах.

Недавно я был приглашен в ресторан «Националы) на Фирин день рождения.

Сижу, выпиваю, закусываю. Смотрю – за соседним столиком Аркашка Домчин сидит, как на фотокарточке: костюм от Армани (шелковый), цепь золотая, в палец толщиной, «Ролекс» на руке. Весь холенный, прямо лоснится, живот в стол упер и осетра, нашпигованного крабами, кушает.

Я подошел. «Аркашенька, здравствуй, дорогой», – говорю. А он мне так вяло руку пожал и продолжает закусывать. Я вижу–не хочет он со мной говорить, но неудобно как-то, не могу сразу отойти.

Как живешь? – продолжаю. – Чем занимаешься?

Хорошо живу, по специальности. – И кусок рыбы в рот запихнул, отстань, мол.

Противно мне стало, повернулся я и ушел.

Что с человеком, думаю, запад делает! Господи, помилуй!

Аркашка, правда, всегда был зазнайкой, учителем работал в Гомеле, ботанику преподавал в младших классах. А когда летом Борька Фурункул приезжал, он мне и рассказал про Аркашкину ботанику.

Вот как дело произошло.

Аркадий приехал в Америку в конце семидесятых, поселился на Брайтоне и вот, что придумал, змей. Стал он ходить по праджектам, где много русских живет и с пенсионерами знакомиться.

Подойдет к старикам, присядет на скамейку, здоровьем поинтересуется. Вежливый, обходительный такой.

Как вы себя чувствуете, Роза Семеновна, хорошо ли спалось, как поясница?

Ой, и не спрашивайте лучше. Чтоб мои враги так себя чувствовали. Пройду три шага и уже задыхаюсь как рыба. Голова болит, поясницу ломит.

Аркадий сочувственно вздыхает: «Ох, нехорошо это, нехорошо, Роза Семеновна».

И стал он такой слух распускать среди наших пенсионеров, что собирается он, мол, бизнес открывать. Есть, говорит, такое удивительное растение, если в доме держишь, очень улучшает самочувствие, жизненный тонус укрепляет, потому как хорошее биополе имеет.

Стоит себе дома в горшке, есть не просит, а больные выздоравливают. Очень целительное это растение, по латыни Метрополиус синтессий называется – чудодейственный, одним словом, цветок.

Сейчас, говорит, семена выписываю с острова Борнео, очень дорогие – сто долларов просят за штуку. Как прорастут, буду саженцы своим людям в рент давать по 5 долларов в месяц. А если кому не поможет, значит пролетел я. Очень рискую, на три тысячи семян заказал. Буду, говорит, раз в месяц заходить: подстригать, пересаживать. Вы только почаще поливайте.

Через пару недель он разнес штук тридцать горшочков по домам, денег вперед не просил. «Не хочу, –говорит, –заранее брать, надо сперва убедиться, не обманули ли».

Пенсионеры и рады.

Аркадий им часто стал звонить – как цветок, не чахнет ли, если ли какие изменения в самочувствии.

Нет, пока особых перемен нет. Не хотят старики деньги платить, но Аркашка и не настаивал.

Через месяц разрослись цветочки. Он сам приехал. Обошел всех, растения в большие горшки пересадил, досыпал удобрение. Будем ждать, говорит.

И здесь начались чудеса. У Сары Борисовны ноги перестали болеть, а у Цалика Фридмана эрекция появилась, а ему ведь уже почти девяносто лет. Цалик веселый стал, ходит, всем рассказывает, даже жениться собрался.

Наши старики тогда очень воспрянули духом. А Аркадий говорит, не то еще будет, это только начало. Надо, мол, зеленую среду увеличивать. Кому по два горшка поставил, кому три.

Каждый месяц по два раза приходит, удобряет почву, листики да цветочки подстригает, все чистенько-аккуратненько.

«Если, – говорит, – кому не помогут растения, заберу. Очень большие убытки несу». Забеспокоились наши старички, не хотят отдавать растения, стали рент платить – некуда деваться.

Так Аркадий постепенно свой бизнес и наладил. Взял пару работников из наших гомельских. Целую сеть в Бруклине организовал.

Приходят, срезают листочки, собирают рент.

Но основной доход у Аркашки, конечно же, не эти копейки стариковские. Он эти листочки не выбрасывал, а в специальной печке сушил и на черном рынке продавал по сто пятьдесят долларов за унцию. В месяц по двести тысяч делал, а когда и побольше.

Марихуана это была первоклассная.

За пару лет стал миллионером, дом купил в Мальборо, Мерседес. А потом закрыл бизнес, хитрый был, не зарывался, вовремя соскочил. В один день все листики посрезал, а в горшки какой-то химии налил.

«Заболели ваши растения, – говорит, – буду банкротство объявлять, прогорел, что поделаешь».

Но надо вам сказать, что многим пенсионерам помогли растения. Аркадия до сих пор добрым словом вспоминают старики.

Так что выходит не такой уж он плохой человек.

Зазнался только чересчур.

Или вот еще. Сидели как-то наши ребята в гастрономе «Москва» на Бордвоке.

Лет двадцать назад было дело, еще до пожара.

Братья Марголины, Яшка Штык, Адик Финкелыптейн и Марик Гельфер. Закусывали, в домино играли.

Прибегает Сеня Соловей: «Хватит, – говорит, – прохлаждаться. Будем муку продавать. Моя идея, мне половина, вам остальное». Никто с Сенькой не стал спорить. Он аферист известный, да и по зубам можно запросто получить. Короче, послал он Марика за мукой. «Возьми, – говорит, – один пудовый мешок и небольшой пакет на полфунта». А сам весы маленькие из кармана достал и на стол поставил.

В то время, надо сказать, еще много иностранцев по Бордвоку гуляли – черные, да латинос разные.

Приносит Марик муку.

Сеня большой мешок поставил в углу, а из маленького пакета немного на столе высыпал, где весы стояли, а Яшку Штыка на стреме у дверей поставил. «Как иностранцев увидишь, – говорит, – снимай шляпу». Всем ребятам трубочки раздал, через которые кока-колу пьют.

«Как иностранцы мимо пойдут, начинайте муку через трубки носом вдыхать». Ребята сидят, приготовились. Видят, Яшка шляпу снял. Идут иностранцы. Начали хлопцы муку нюхать, у всех носы белые. Иностранцы остановились, посмотрели, но мимо прошли. Расстроились ребята, что поделаешь. Но здесь Яшка снова начал шапкой махать – возвращаются.

Остановились они у дверей, трое черных, а один посветлей, в берете и с бородой вокруг рта, золотой крест на шее на полпудика потянет, все пальцы в кольцах.

А Сеня подходит к дверям. Он, надо сказать, тогда очень представительным был. Это потом, уже после тюрьмы усохся. Стал на пути, не пускает их внутрь.

Который с крестом, спрашивает:

Почем товар продаешь?

В розницу не торгую, резона нет. Мука у меня первосортная, – говорит Сеня.

Ребята сзади сидят, стараются, нюхают. Марик отвешивает на весах из маленького пакета. Этот с крестом посмотрел через плечо: «А сколько у тебя еще есть?» Сенька подошел, поднял мешок, похлопал по бокам. «Вот, – говорит, – здесь 16 килограммов первосортнейшей муки (на последнем слове ударение делает)». «За все 250 тысяч хочу, но, думаю, вы опоздали, чистый товар, не подмешанный. Вон у меня купцы из Флориды прилетели, свои ребята, наверняка будут брать».

Черные видят, такое дело: «Подожди, – говорят, – мы сейчас домой сбегаем за деньгами».

Двое побежали, а бородатый стоит у дверей с ноги на ногу переминается, видно очень хочет приобрести муку. А Сеня подошел к столу, нагнулся и из кармана маленький пакет незаметно достал, взял ложку и всыпал на нее из пакета белый порошок, а сам сделал вид, что из мешка муку зачерпнул и к бородатому подходит. «Давай разговейся, – говорит, – чтобы не скучно было». Тут как раз двое с деньгами прибежали, даже вспотели, бедные.

А этот смуглый говорит: «Хороший товар, я уже понюхал».

Здесь Эдик Марголин подал голос: «Сколько еще вдыхать надо, у меня уже весь нос забился, домой пора, имей совесть, Сеня!»

А тот даже, как будто обрадовался. «Все, –говорит черным, –вы ребята опоздали. Флоридские забирают, извините за беспокойство».

А те только в раж вошли: по карманам посмотрели, набрали, что было. «Отдай, – просят, – здесь еще 325 долларов, мы переплатим, не обижай,» – говорят.

«Хорошо, ребята, ваше счастье, что я на очень маленький процент работаю, для меня каждая копейка дорога, четверо детей, жена в больнице».

Посчитал он деньги. «Ровно, – говорит, – 250 тысяч 325 долларов». Пожали руки. Черный мешок на спину взвалил и они пошли потихоньку, чтобы подозрения не вызывать.

А Сеня бегом к телефону, позвонил в полицию. Мол, ограбили, ироды, последний мешок муки забрали.

Черные только до второго Брайтона успели дойти, там их уже полицейский ждал. «Стой», – говорит. А они бежать, мешок бросили и – врассыпную. Полицейский палить начал из нагана, но к счастью, ни в кого не попал.

Так что они убежали, легко отделались.

Ребята все потом поделили, как и уговаривались. Все остались очень довольны. Только у Адика потом начался гайморит: очень крепко муку нюхал, всю носовую полость засорил, операцию делали.

Хлопцы хотели на эти деньги открыть ресторан на паях, но к сожалению ничего не вышло, потому что деньги фальшивые оказались, только 325 долларов были настоящие, их Сенька себе забрал, но они ему тоже счастья не принесли. Семь лет отсидел, но это уже по другому делу.

Вот такая история. Но я считаю, что это все – исключения из правил. Среди гомельчан непропорционально большое количество порядочных и интеллигентных людей. Возьмите хотя бы Леньку Зерницкого. Ортодоксом стал, бороду не бреет, субботу соблюдает, сала не ест. Тфилин лакированный купил из чистой кожи, подушечку золотыми буквами по-еврейски вышитую. Троих детей усыновил. Такие хорошие дети – два китайца и один индус. Всем обрезание сделал, по-еврейски читать научил. На Пасху сидят за столом, мацу кушают – любо-дорого.

А Гришу Рабиновича возьмите. Программист, светлая голова, интеллигент, можно сказать. Вы от него матерного слова не услышите, хотя деньги в долг дает, без процентов. Хороший человек, никому не отказывает. К нему очередь по записи на два года вперед. 65 тысяч получает, а сам в однобедренной живет в плохом районе. Едва концы с концами сводит, на работу на метро ездит.

А Борька Фурункул, мой друг, – золотой человек, кристальной честности, можно сказать. Бензином торгует, дела ведет – комар носа не подточит, иногда даже себе в убыток продает, так клиента любит. Прямо извращенец какой-то...

А Яшу!!! Яшу!! Яшу Семенца вспомните. Герой, девушке пакистанке руки-ноги свои отдал. Вот если бы все были такие, как они, мы бы уже давно жили, как когда-то в Гомеле, где каждый был другому друг, товарищ и брат... если, конечно, не считать этих...

А вы говорите.

Content

Жердин Борис Ничего кроме правды